Вера, Надежда, Любовь

Посвящается Розе Буданцевой

«От одних только заклинаний «Ложь! Ложь!» религия не исчезает. Ложь паразитирует на истине». Так, выражая мысль автора, говорит один из героев этой книги.

«Вера, Надежда, Любовь» — второе издание романа Николая Ершова. Первая его книга, «В лесном поселке», вышла в издательстве «Молодая гвардия» в 1958 году. Уже тогда критика отметила самостоятельный поиск и оригинальность молодого прозаика.

Биография Николая Михайловича Ершова не совсем обычна. Он родился в 1925 году в селе Одоевщина Рязанской (теперь Липецкой) области, а вырос в Севастополе, где его застала Отечественная война. Школьником старших классов и затем токарем Николай Ершов принимал участие в героической обороне Севастополя и в комсомольском подполье в годы гитлеровской оккупации. Образование он получил в Москве — сначала в Институте кинематографии, а затем в Литературном институте имени Горького, который окончил в 1955 году. В поисках своей темы и своих героев Николай Ершов жил и на севере — в Архангельской области, и на юге — в Одессе, сменив несколько профессий. Он был лесорубом, педагогом, матросом и журналистом.

В романе «Вера, Надежда, Любовь» есть творческая попытка автора по-своему подойти к вопросам религиозной совести и атеизма.

Относясь с уважением к личности и к религиозному чувству верующего человека, автор стремится понять и частные и общесоциальные причины его добровольных заблуждений. Почему даже сейчас, в космический век, вновь и вновь оживает религия? При каких жизненных условиях она угасает и отвергается нашими современниками?

Эти и некоторые другие актуальные вопросы интересно поставлены в книге благодаря тому, что автору удалось сделать их основой увлекательного повествования, где сюжетом служит движение мысли и развитие характеров.

Остальное сама за себя доскажет книга, получившая в первом издании одобрение критики и читателей.

I. ЗЕМЛЯ, НЕБО, ЗЕМЛЯ

1

В сумерках шли самосвалы, шли с натужным ревом. Они несли тяжкий груз, и несли его в гору. В их движении было длинное упорство, труд до ярости, до семи потов.

У обочины стояла женщина. Она стояла давно: невозможно было перейти дорогу.

Самосвалы шли без конца. В закатных сумерках не видно было ни головы, ни хвоста колонны. Можно было подумать, что где-то там, за границей дня, машины делают вечный круг. Женщина терпеливо ждала, глядя на пугающие вблизи колеса машин. Левой стороной грузовики попадали в выбоину. Вот-вот не этот, так следующий должен был забуксовать и бессильно осесть в этой весенней хляби, на крутой дороге, вблизи ночи. Ничуть не бывало! Машины шли, как на параде.

Женщина все ждала. Было ей не больше тридцати, но взгляд ее недвижно стыл — без живости и без мысли.

Самосвалы прошли. За дорогой открылись закатное небо, огни карьера и неуютный пустырь с ветром, грозный, весь в проталинах.

Женщина еще стояла у дороги. Она так долго ждала, что могла и вовсе забыть, куда и зачем шла.

Часом позже (было уже темно) ее видели на той стороне реки. Женщина шла вдоль причала, мимо зимующих барж, склонив голову от ветра и при этом чуть боком, плечом вперед. Затем она поднялась вдоль Сараевской улицы и свернула в Коммунальный проезд.

Здесь она постучала в окно.

Странно немо, как из аквариума, прильнула к стеклу Люба, младшая сестра.

— Ой, Вера! — уже в сенях удивилась она.

— В дом не пойду, — оказала гостья. — Выйди-ка в чулан.

В холодном чулане Люба зажгла свечку. Она внутренне ахнула, увидев сестру. Перед ней на пустом ящике, сгорбившись и уронив руки, сидела старуха. В сентябре, в последний свой приход, Вера была не такая. Конечно, со временем люди не молодеют, но так безобразно не старятся даже в монастыре.

— Одеяло тебе принесу, — сказала Люба, украдкой взглянув на сестру еще раз. — Холодно…

Вера покачала головой:

— Не надо… Как тут дома?

Люба обрадовалась вопросу.

— Все так же. Скажи лучше про себя. Ты стала совсем другая…

Вера долго смотрела в одну точку.

— Катюшу видишь?

— Редко. Дети у нее болеют… Плохо тебе там?

Но у Веры была мысль другая.

— Дети… — сказала она. Она посветлела при этом, но совсем немного и только на миг. — Надежда как?

— Замуж вышла… Может, ты больна?

Из щелей дуло. Пламя свечи металось, качались на стенах и тени сестер. Старый чулан был полон рухляди, сваленной здесь давно, и полон неясной тревоги. Мысль Веры долго ходила где-то в полутьме, в полусвете и вдруг объявилась в самом нечаянном месте.

— Что это? — указала она.

— Ой, да сода это! Стиральная… — Люба встала, прикрыла поплотнее дверь и вернулась. — Ты б ушла оттуда.

— Я ушла.

— Вот и хорошо! — обрадовалась Люба. — Иссохла вся. Что ж ты себя не жалеешь? Сердце-то есть в тебе?

— Все вынуто.

Вдруг Вера спросила без всякой связи:

— Какой день нынче?

Люба глянула на нее с надеждой.

— Вторник. Одиннадцатое апреля.

Дверь отошла опять: потянул сквозняк. Пламя свечи изо всей мочи силилось удержаться на фитиле, но не удержалось, и стало черно. Далеко где-то лаяли собаки, далеко-далеко. За стенами чулана та же угадывалась глушь и тьма, ночь на тысячи верст.

2

Утром, едва началась смена, по всей стройке неожиданно включили радио. Уличный репродуктор, установленный на перекрытии восьмого этажа, затрещал, зашипел, захрипел и вдруг прорезался чистым, серебряной чеканки звуком: позывные Москвы. Из местной студии объявили, что просят оставить работу, где это возможно, что митинг состоится через пятнадцать минут у конторы СМУ-6. Монтажники, бетонщики, сварщики и все другие, кто был на перекрытии, разом кинулись вниз по гулким от каблуков трапам-времянкам.

А Надежда замешкалась. Куда-то запропастилась ее фуфайка.

«Широка страна моя родная», — шли позывные. Размеренно повторяющаяся музыкальная фраза захватывала внимание. Какая весть последует за этими звуками? И хотя известно было, что беды не будет, Надежда забеспокоилась. Шестнадцать лет назад так же, помнится, шли волна за волной эти позывные. Был День Победы. Такая же кругом была радость, люди плакали от счастья и целовались. А к вечеру им принесли весть об отце — похоронную.

Отыскав фуфайку, Надежда не побежала тотчас за всеми, а прежде глянула с балкона вниз. Внизу у конторы быстро росла толпа. Отсюда, с высоты, хорошо видно было строительство. Завод ли строят, город ли — не поймешь сразу. Беспорядочные нагромождения плит, кирпича, песка и леса, земля разворочена и распахана вокруг. Кажется, люди должны бы и сами не знать, как с этим хаосом справиться. Никого это не занимало. Очертания разумного плана проступали уже теперь. Уже поднялся белый и четкий, как на ватмане, главный корпус комбината. Несколько десятков жилых корпусов, поставленных словно бы кое-как, выстраивались в кварталы. Дорога, утонувшая в грязи и иссеченная гусеницами бульдозеров, уже виднелась как проспект. Одним концом проспект уходил в холмы, где темнели леса, а другим упирался в речку. Через речку по наплавному мосту дорога шла к песчаному карьеру и дальше — по улицам старенького, забытого городка.

Утро двенадцатого апреля было еще холодным. Но весна уже раздвинула его вширь, сделала просторней и звонче. Стало солнечно, далеко видно кругом и слышно.

— Говорит Москва. Работают все радиостанции Советского Союза. Передаем сообщение ТАСС…

Люба бежала обочиной дороги, опережая вереницу самосвалов. Слезы текли по ее лицу. Отчаяние, что понуждало ее бежать, утомило душу, притупилось и стало как бы автоматическим. Все видимое виделось ей как в угаре. Вот штабеля кирпича, вот бруствер какой-то траншеи, вот лесовоз, увязший в глине. Какие-то пошли стены. Кажется, бетонные панели. Надписи какие-то на панелях — мелом: «Мир — миру», «Вовка — дурак».

Все слышное слышалось ей как из-под воды.

— Двенадцатого апреля тысяча девятьсот шестьдесят первого года в Советском Союзе выведен на орбиту вокруг Земли космический корабль-спутник «Восток» с человеком на борту…

Люба пробежала мимо голых бетонных плоскостей. Вдруг, как ливень хлынул, ее охватила толпа. Махали платками, бросали кверху фуражки. Топот, крики, свист, смех, пыль. Люба не дала себя увлечь. Движимая своим отчаянием, она выбралась и побежала дальше — не со всеми, а против потока, обегая толпу стороной.

Сама того не желая, она с ненужной, с неуместной, с изнуряющей дотошностью запоминала все. Вот дренажная канава. Вот битый кирпич под ногами. Грузчики оставили работу. Мальчишки бросили свой футбол. Дети забыли про песочные терема и тоже подняли носы к репродуктору.

У растворного узла поперек дороги стоял вагон с цементом. Любе пришлось его обходить по рельсам, потом взбираться на отвал какого-то котлована. С высоты, на которую она поднялась, открылось то же: остановилась колонна самосвалов, крановщики спускались вниз по трапам, тракторист бросил на полдороге бульдозер. Бежали отовсюду люди.

Где-то уже вблизи цели Люба упала, споткнувшись о брус. Человек, который помог ей подняться, оказался Степаном, мужем ее сестры.

— Люба! — удивился он.

— Найди мне Надежду. Ой, да где же она?

Только сейчас Степан понял: беда! Он взял Любу за плечи и тряхнул сильно, почти грубо.

— Люба!

— Вера отравилась.

Они сели на брус — тот самый, о который споткнулась Люба. Степан провел рукой по лицу.

— Ты даже не понимаешь, что случилось. Хотя почему же? Ты понимаешь… Да, да…

Люба заплакала.

— Да, да… — растерянно закивал Степан. — Что же теперь нам делать?

У прорабской какой-то человек, встрепанный, расстегнутый и без шапки, бил наотмашь болтом по рельсу, подвешенному на столбе, — как на пожаре. Какой-то человек в брезентовой робе выбежал из прорабской, разворачивая на ходу знамя. Откуда-то явился аккордеон. Парня с аккордеоном тотчас окружили. Он взял инструмент на ремни и повел за собой целый хвост. Неожиданно в этой веселой свите Степан увидел жену.

— Надя! — крикнул он. — На-дя!

Но в этот момент по проходу между портальным краном и складом бетонных плит хлынул опять поток — на митинг.

Разделенные людской рекой, они долго еще стояли. Надежда через толпу что-то кричала сестре. Люба плакала.

3

Бам-м! Бам-м! — ударил колокол.

Плывущий звук его слышался далеко. С высоты колокольни виден был весь городок. Он столпился у речки серыми бревенчатыми домами на кирпичных цоколях — вид старой провинции.

Щепные крыши, поросшие мохом, хранили под собой дух оседлости, будничный запах керосинок и квашеной капусты. Крыши казались чугунными. Дома глядели окнами исподлобья, а не прямо перед собой, как на той стороне реки. Да и все тут было по-другому — не так, как на той стороне.

Со стройки из-за реки доносился грохот ссыпаемого гравия, рев самосвалов и радио.

— …беспримерный полет демонстрирует всему человечеству творческий гений свободного советского народа.

Бам-м! Бам-м! — ложился на это густой и вязкий звук.

Но радио упорно возникало опять. Речь диктора временами слышалась совсем отчетливо. Диктор говорил о славе разума, о светозарном будущем, которое уже началось. Но всякий раз, как этот голос становился слышней, тотчас ударял колокол.

Надежда стояла у церкви, пережидая траурный ритуал. Отпевание затянулось. По церковным порядкам самоубийцу не отпевают, исключение только для сумасшедших. Но какой же человек в здравом рассудке лишит себя жизни? За это нехитрое рассужденьице мать ухватилась цепко, и ничем нельзя было ее обернуть к правде лицом. Ложь и ложь — хоть плачь от отчаяния. А кроме того, Надежда измучилась от бессонницы, от тоски и от долгого ожидания. Прислонясь к забору, она бездумно глядела перед собой. Она видела позеленевшие от вечности и усиженные птицами колокола, видела звонаря, скучного старика. Звонарь дергал веревку, прикрепленную к языку большого колокола. Затем чуть ниже она видела скорбный лик Христа над папертью и мутную от чада свечей позолоту иконостаса в распахнутых дверях церкви.

Вон что ждало ее в этот день! Недаром сердце ее тогда замерло от тревоги. Было вдвойне тяжелей еще оттого, что все нелепо, все нелепо! Третий день длился праздник — встречали космонавта. И все эти дни заливались пасхальные колокола, из окрестных деревень в церковь шли принаряженные старухи: «Христос воскрес!» — «Воистину воскрес!»

Скорей бы уж это кончалось!

Вынесли гроб наконец. Лицо покойницы было торжественно.

— Упокой, господи, душу рабы твоея!

Священник покадил несколько раз в сторону иконостаса и вышел из церкви. Процессия двинулась к кладбищу.

Шаг за шагом, шаг за шагом… Бумажные цветы в гробу шевелил ветер. Бумажные. А ведь можно было достать в оранжерее живых цветов, и бесплатно. Мать настояла на бумажных. И тут виделась Надежде ложь, от которой (думалось ей) она очистилась, уйдя из семьи. Иллюзия! Ложь никогда не оставит вас вполне, если она хоть где-нибудь, пусть далеко, но есть.

Мать покойницы — Иваниху — вели под руки две старухи. Под руки вели ее лишь для формы. Иваниха шла прямо. В глазах ее и в осанке было какое-то исступленное вдохновение, как будто Иваниха гордилась тем, что несет дочь в могилу.

Шаг за шагом, шаг за шагом…

— Бывалыча, в наши-то времена все больше топли. Не то петлей давились. А ноне содой какой-то. Каустической…

— Наука, матушка! Эко, господи!

Говорок, говорок… Свинская трезвость, никакого уважения к смерти. Надежда пропустила мимо себя старух.

Бам-м! — дергал за веревку звонарь.

Должно быть, оттуда, с колокольни, сиротливо выглядела процессия — маленькая кучка людей.

Гроб поставили у открытой могилы. Иваниха оттолкнула от себя старух.

— Господи! — глухо сказала она. — Опусти на меня карающий меч твой. Снесу все испытания, но прости дочь. Не обойди милостью.

Иваниха с силой подняла правую с кривым указательным пальцем руку. В этом ее жесте, в лице с седыми прядями по щекам была и мольба и угроза богу.

Толпа примолкла.

Рядом, прямая, вся в мать, стояла Надежда. Можно было подумать, что горе не коснулось только их двоих — матери и Надежды. Жертвенность, взгляд прямо судьбе в глаза — это мать. Протест — это Надежда. Они стояли друг против друга, а между ними была пропасть — могила.

Мерно ударял колокол. По-осеннему качались голые верхушки берез. Разве это весна? Холодно, сыро, осень…

Иваниха стала на колени. Тут только она заплакала — тихонько заплакала, скупо. И в этой скупости стала видна на момент вся глубина ее горя.

— Держи, держи! — суматошно размахивал руками какой-то рыжий человек, весь растрепанный и потный. — Теперь опускаем. Поманеньку, поманеньку!..

Черный зев могилы обступили сапоги, боты, галоши и башмаки.

— Как высоко над нами наше небо! — отчетливо донеслось с того берега.

Посыпалась земля.

II. ЖИТЬЕ-БЫТЬЕ

1

После похорон Иваниха долго болела. Люба читала ей библию — каждый день понемногу и медленно, с длинными паузами, от стиха к стиху. Так требовала мать.

— «Бог создал человека для нетления и сделал его образом вечного бытия своего, — читала Люба. — Но завистью диавола вошла в мир смерть. И испытают ее принадлежащие к уделу его».

Люба сидела у окна. Она видела скучную улицу, мощенную булыжником. Улица называлась Коммунальный проезд. Дома тут были на старинный манер — с резными наличниками и карнизами, но украшения давно потеряли ценность: резьбу, как и сами дома, жилуправление выкрасило суриком — в цвет тоски.

Дома все стояли одинаково коммунальные, и только дом, где жили Ивановы, был не как все. Глядеть со стороны — странный был дом. Одна его половина серебрилась новой цинковой кровлей, стены были добротной тесовой отделки, наличники крашены не суриком, а натуральной киноварью. А другая половина едва стояла: крыша прогнила, труба наполовину развалилась, окна скосились, нижние венцы сруба выперло наружу.

— «Какую пользу принесло вам высокомерие? И что доставило вам богатство с тщеславием? — читала Люба. — Все это прошло как тень и как молва быстротечная».

Она читала, а перед глазами у нее стояла Вера. Как странно указала она тогда на пакет с содой: «Что это?» С каким-то жутким предчувствием. А Люба не поняла… Чтобы оттеснить от себя боль, Люба смотрела в окно. Если сесть чуть сбоку, можно заглянуть за крашеный забор благополучной половины дома.

За рядами яблонь на солнечной стороне блестели парниковые рамы. Стоял еще апрель, а у соседа были уже свежие огурцы. Кроме того, сосед разводил кроликов. Непонятно, откуда он их брал. Таких кроликов будто и не бывает: каждый чуть ли не с дворнягу. Любе видно было, как у клетки с кроликами присела женщина. Затем, торопливо дожевывая, вышел сам хозяин, округлый человек с удивленным лицом. Какая-то там у них перебранка… Люба вздохнула и перевернула страницу.

— «Надежда нечестивого исчезает, как прах, уносимый ветром, как тонкий иней, разносимый бурею, и как дым, рассеиваемый ветром… как память об однодневном госте. А праведники живут вовеки. Награда их — в господе, и попечение о них — у вышнего. Посему они получат царство славы и венец красоты от руки господа. Ибо он покроет их десницею и защитит их мышцею».

Мать лежала под лоскутным одеялом на высокой от перин деревянной кровати с подзором у самого пола. Даже в этом ее простом лежании было ритуальное что-то. На белой подушке отчетливо рисовалось скуластое, точной лепки лицо. Она слушала.

— «Он даровал мне неложное познание существующего, чтобы познать устройство мира и действие стихий. Начало, конец и средину времен. Круги годов и положение звезд. Природу животных и свойства зверей. Стремления ветров и мысли людей. Различие растений и силы корней…»

За окном проехал, громыхая, старый «Москвич». Это Костя Ряхов повез белье в прачечную. Костя — шофер в районной больнице. Ездит он больше по своим делам: возит на рынок торговок с мешками, пассажиров к поезду и с вокзала. Дом себе строит. Каждый вечер возит откуда-то кирпичи — по десятку, по два. Ворует, конечно.

Иваниха приподнялась на постели.

— Не нашей породы была. Господи, прости, не судят покойных. Не из того теста девка получилась. Бесхребетная…

Иваниха видела: дочь не согласна. Настаивать у нее не было сил, и она упала в подушки.

«Значит, и мать не тверда, — отметила Люба. — Значит, и в ней нет опоры». Сердце у Любы зашлось, как при падении с высоты. Но это длилось лишь миг. Если нет опоры ни в ком, пусть она будет в ней самой, в Любе!

— «Познал я все — и сокровенное и явное, ибо научала меня Премудрость, художница всего, — прочла Люба, воодушевляясь высоким слогом. — Она прекраснее солнца и превосходнее сонма звезд. В сравнении со светом она выше. Ибо свет сменяется ночью, а Премудрости не превозможет злоба».

В приоткрытую дверь видно было, как Дарья и Алевтина, одна черней другой, хлопотали у керогаза. Люба и не помнила, откуда явились в доме эти старухи. Приблудились, что ли?.. Старухи что-то не поделили. Ощерившись друг на друга и подняв усохшие кулачки, они затеяли короткую ссору, после чего одна из них, побежденная, мирно села и как ни в чем не бывало принялась за вязание.

Такая жизнь…

Но Люба делает еще усилие, и к сердцу ее подступает знакомая радость. Радость эта ни от чего. Люба много думала и вот придумала для себя эту радость. Ничего, что так тяжело, это не навсегда. Вот Люба кончит школу, пойдет работать, может, в институт удастся поступить. Замуж выйдет… Радость поднимается, поднимается, тихонько касается души и вдруг озаряет собой все. И не в том дело даже, что замуж выйдет. Совсем не в том дело! Радость существует сама по себе, просто так. Ведь есть же весна, птицы, песни. Что же вы думаете — это не имеет в себе никакой причины? Как бы не так! Это все от радости!

— Мама, Александр Григорьевич к нам!

Иваниха легла прямо, как на одре, выложила на одеяло костистые руки.

— Ты, дочка, оставь нас.

2

На крыльце они встретились — отец Александр и Люба.

— Здравствуйте, Александр Григорьевич. Мы ждем вас с утра.

— Я пришел с утра. Доброе утро!

Вошел в дом…

Люба села на перила крыльца. Всякий раз при такой встрече у нее внутри происходило непонятное. Будто захлебываешься ветром: хочется выдохнуть, а никак нельзя. Люба прислушалась: как сообразуется это с радостью, которую она вызвала в себе до того? Сообразуется. Радость осталась. «Я пришел с утра. Доброе утро!» Ничего же ведь не сказал особенного. Но сказать так может только один он.

В переулок, разгоняя гусей, въехал грузовик. Батюшки, да это же к ним! Грузовик остановился у калитки на минуту — высадить Надежду и Лешку. Надежда — платок на боку — ворвалась как шквал.

— Любка! Ну, как вы тут?

— Мы квартиру получили! — подоспел Лешка, боясь, что его опередят с новостью.

Люба просияла.

— Правда?

— Тетя Надя говорит: хлопот на сто двадцать четыре свадьбы. Так, теть Надь?

— Погоди! — отмахнулась Надежда. — Мать-то как?

— Думала, время пройдет — легче будет. А все тяжелей. Ох, Вера, Вера!

— Дура была! — выпалила Надежда. Но такое объяснение показалось неубедительным даже ей самой. Она вздохнула и переменила разговор. — Пирог вам принесла. Подгорел немного…

Тут на лице у нее изобразилось недоумение. Люба обернулась, чтобы посмотреть туда же, куда и сестра, и увидела отца Александра. «До свидания» он не сказал. Может, его оскорбили? Люба догнала священника у калитки.

— Любка! — настиг ее окрик сестры.

Люба присела, будто ожидая удара, затем покорно вернулась назад.

— Стыд-то какой! — сокрушалась Надежда. — Живем при царе Горохе. Грехи замаливаем, горе лечим враньем. В горе правда нужна, а они тут ладан курят, разводят гниль! Это вот власти нет у меня. А то бы я сбросила к чертям собачьим все эти колокола! Как Петр Первый…

Священник стоял за штакетной оградой — не подслушивал, нет. Он откровенно слушал и откровенно смотрел. Гнев Надежды был царствен. Он внушал и улыбку и восхищение вместе.

— Я бы этих долгогривых пинком в зад, чтобы не путались! — Надежда с силой опустила вниз замок-«молнию» на куртке (так легче дышать), тряхнула волосами. — Черти въедливые! Зануды! Вот гады, а?

И вдруг увидела священника. Тот смотрел на нее с восторгом. Желая скрыть смущение, Надежда обрушилась на сестру.

— Чего ты стоишь тут? — Она сделала обычный свой жест рукой — короткий, четкий и ладонью вверх, как на египетской фреске. — Ну скажи: чего ты стоишь?

Люба возмутилась:

— Ты как фельдфебель! За что только Степан тебя любит!

Люба тряхнула волосами — точно так, как сестра, — и вошла в дом. Надежда, идя за ней, не выдержала, оглянулась в дверях.

Священник еще стоял у ограды.

— Малахольный, — пожала плечами Надежда.

В доме она принялась швырять на постель Любины вещи — наугад, что попало.

— Я тебя, дуру неумную, вытащу из этого смрада. Смрад, прямо смрад! Это ж надо, до чего дожили — попы на дом ходят! И пенсия, и мои деньги… Кстати, вот деньги, — Надежда положила на стол несколько бумажек. — Все уплывает во храм! А сами голодают!

Она толкнула дверь в сени, спугнула старух.

Священника уже не было.

В сенях старухи черными галками шарахнулись от нее. Надежда глянула на них сбоку и сверху, как на дворняг, подняла крышку обливного чугуна.

— Точно! Опять требуху варят! Дожили: у побирушек на иждивении. Собирайся! — гаркнула она на Любу.

Иваниха опустила босые ноги на пол.

— Лежи да лежи! Их, докторов-то, слушать — скорей помрешь.

Иваниха открыла шкаф и достала оттуда узел. Деньги, которые положила Надежда, Иваниха аккуратно отодвинула на край стола.

— Денег твоих не надоть. Авось у самих руки не крюки. Дарья! Алевтина! Неча под дверью подслушивать! Работать!

Старухи мигом явились и сели за стол — прилежно, без суеты, каждая на свое место. Иваниха развернула узел с цветными лоскутами. Из лоскутов в этом доме изготовляли цветы.

Надежда шумно вздохнула.

— Мам, ну, в самом-то деле! Пусть Любка переселяется к нам! Зачем ей жить, как ты?

Иваниха глянула на нее поверх очков.

— Я свой век прожила по чести, — спокойно возразила она. — В войну половину дома продала, купила на те деньги двадцать семь полушубков и все снесла солдатам. А сама-то без полушубка ходила в мороз. Беременная… Бывалыча, тебя и Верку в охапку да по селам. Скликала народ на антихриста Гитлера. Не за ради славы-корысти живу и теперь… Лепесточки-то потесней, покучней. Слышь, что ль, Алевтина, тебе говорю. А отец? Погиб в бою, не на гульбище…

Люба притихла, понимая справедливость этих слов.

Надежда разминала в руке папиросу. Наверное, понимала и она.

— Не нравится, как мы живем, — продолжала Иваниха, глядя на эту ее папиросу. — А мне не нравится, как ты… Но я тебя не корю. Я одно тебе толкую: есть у тебя правда — неся ее высоко. Христос нес свою правду высоко. Его распяли за это, а он воскрес…

Мать сидела не горбясь. Легко и ладно работали ее руки, хорошо складывалась ее речь. Вот такой была она когда-то. Люба смутно помнила: мать ее была молода…

3

Лешка, наблюдая за кроликами в заборную щель, проявил смекалку. Он раздобыл палку с гвоздем, просунул ее на соседскую территорию и, формально не нарушая границы, учинил диверсию: открыл все клетки. Кролики, не будь дураки, тотчас воспользовались свободой. Они разбежались по двору, некоторые выбежали даже на улицу. Лешка был в восторге. Восторг его и погубил: он потерял бдительность.

Увидя содеянное, хозяйка ужаснулась, но про себя. Она мирно вышла на улицу, мирно вошла затем в калитку соседей и бросилась на Лешку сзади. Только после этого согласно ее тактике можно было поднимать крик. Так она и сделала.

Когда подоспела Надежда, у забора уже собрались люди. Заступаясь за Лешку, они отчаянно кричали тоже. Лешка поплатился дважды: ему досталось от кроликовой хозяйки и от Надежды. Отвесив ему порядочную затрещину, Надежда взяла его за руку и увела.

Радость, которую Люба вызвала в себе до того, ушла. Люба сделала усилие удержать радость. Нет! Ушла совсем.

Мать стояла на коленях перед иконой.

Люба долго глядела в окно, где опять уже не было ничего, кроме мокрого забора.

— Ложись, — сказала она матери. — Я за тебя помолюсь.

Иваниха подняла глаза на дочь. Глаза ее были доверчивы, как когда-то давно, когда Люба была маленькая, а мать — молодая.

Мать легла, и дочь укрыла ее одеялом. Затем Люба сама опустилась на колени перед иконой.

— Господи! — сказала Люба иконе.

Она обратилась к богу. И хотя до того Люба часто бывала в церкви, хотя ее считали религиозной, к богу она обратилась впервые.

Не поворачивая головы, мать скосила взгляд на Любу. Ни гордости за дочь, ни нежности, даже сочувствия не было в этом взгляде, а только одно удивление.

Старухи воззрились на Любу, разинув рты.

— Господи! — повторила Люба чуть тише.

Больше она не сказала ничего, все остальное Люба подумала. Она подумала, что хорошо бы, Вера была жива, мать была бы здорова, Надя жила бы с ними и все они вчетвером ходили бы окучивать картошку на своем огороде. Невозможно? Что же из того, что невозможно? Когда обращаешься к богу, можно об этом не думать.

А есть и возможное: школу окончить, в институт поступить. Полюбила бы она какого-нибудь хорошего человека, и он бы ее полюбил… Господи, почему она такая несчастная? От жалости к самой себе и еще оттого, что она высказала ее справедливому богу, Люба почувствовала, как опять в душе у нее что-то потеплело и тронулось. Прежняя радость, казалось бесследно исчезнувшая, была жива. Так зерно, безнадежно затерянное в земле, ждет тепла, чтобы обнаружить себя цветком и злаком. Есть, оказывается, еще один способ вызвать в себе радость и это чувство высоты, которое было необходимо Любе, чтобы жить. Она повторила: «Господи!» И опыт опять удался. Люба всем сердцем отозвалась на радость. С этим уже озаренным сердцем она повернулась к матери, надеясь опять увидеть ее удивление и доверчивость. Но взгляд Иванихи был прям и строг.

— В пустыне живем, — сказала она. — Все чужие.

У Любы в душе рухнуло.

III. ПРОДОЛЖЕНИЕ ЖИТЬЯ-БЫТЬЯ

1

Будто случился обвал. Какая-то лавина неотвратимо настигала Любу, и негде было укрыться. Это чувство сопровождало ее всю дорогу, пока она, обхватив старый, без ручки портфель, спешила в школу.

Проехал Костя Ряхов на своем захлюстанном «Москвиче»; машина оседала на один бок. Люба стала усиленно думать, что какой же он, Костя Ряхов, все-таки проходимец — ворует кирпичи и цемент. Но мысли эти, как она ни старалась, не заглушили бедствия. «Чужие! Чужие! Боже мой, неужели мать права?»

На площади перед школой ребята гоняли консервную байку. Было пестро и крикливо, как всегда. Люба остановилась, будто перед прыжком в воду. Может, не надо идти в школу? Она не пойдет. Разве что-нибудь хорошее ждет ее там? В школе смеются над нею, и друзей у нее нет совсем… Консервная банка подкатилась ей под ноги. Люба с силой отшвырнула банку ногой, и этот ее решительный жест помог ей осилить робость. Она смело пересекла площадь.

— Был бы гол законный! Это Богородица помешала!

Так дразнили Любу. Лешка догнал ее и забежал наперед.

— Не бойся! Я уже дал одному в ухо.

— Иди уж! — отвернулась Люба.

Однако Лешка такой суровости не заслуживал, и Люба смягчилась.

— Я их не боюсь, — сказала она. — Ты зря думаешь…

Ей не такой защитник был нужен. А кроме того, у нее башмак готов был вот-вот развалиться. Она бы не хотела, чтоб Лешка это заметил.

Лешка башмак все же заметил. Но в словах Любы и в тоне он усмотрел благодарность. Большего Лешка и не желал. Он вернулся к обидчикам.

— Хочешь получить в ухо? Нет, говори, ты в ухо получить хочешь?

— Полундра! Очкастая идет!

Драка не состоялась: шла учительница литературы и языка Вера Владимировна Заостровцева. Походка у нее была очень принципиальная.

Звенел звонок. Через вестибюль, кишащий горластой ребятней, по пыльному от беготни коридору, по лестнице, залитой чернилами, сторонкой-сторонкой спешила Люба. На лестничной площадке ее перехватила Сима.

— Ой, Любка! Не выдавай! Поручили к тебе сходить по линии товарищеской помощи. А у меня, как назло, то драмкружок, то велосипедные гонки.

— Хорошо, — спокойно ответила Люба. — Я не буду тебя выдавать.

Сима моргнула несколько раз: тон подруги ее озадачил.

— Ага… — запоздало кивнула она. — Значит, так. По химии — теория электролитической диссоциации. По литературе — сочинение «Любимый литературный герой». Что было! Все выбрали Корчагина. Каждый год Корчагин, можно скатать из старой тетради. Литераторша страшно разозлилась, стала всем назначать любимых героев, половине класса назначила, и герои кончились. Разделила по полгероя. А что делать? Нам с тобой Спартак…

Лестница была уже пуста, и коридор тоже опустел. Сима Пулемет (так прозвали ее) махнула рукой:

— Опоздаем!

В классе у карты митинговали. Спор был горяч до того, что поначалу нельзя было понять, о чем он и почему у карты. Искали Дивногорск. Города этого на школьной карте не значилось. Если бы Люба прислушалась, она поняла бы, какие случились перемены в классе и какая ждет ее новизна. Но она была далека. К ней подошел очень упитанный ученик в очках и хромовой куртке. Он сказал:

— Решили ехать после десятилетки на передовой рубеж. Всем классом. Имеются два предложения: с одной стороны — целина, с другой — Енисей.

У Любы отлегло.

— С одной и с другой стороны чего? — спросила она.

Ученик этот был староста. В сущности, он был хороший малый, как многие, и Люба была несправедлива к нему. Ее иронии он даже не уловил. Он заглянул ей в глаза. Будь Люба повнимательней, от нее не укрылась бы его нежность. Но она отвернулась и села за свою парту в крайнем ряду у окна.

Перед окном во дворе стоял клен. За ним сквозь голые ветви видна была река с наплавным мостом и новый город на той стороне. Любе нравилось ее место. Во время скучного урока сидеть на таком месте было лучше всего. Можно было не слушать учителя, а глядеть, как идут облака. Люба стала глядеть…

А староста между тем поскучал-поскучал для виду и опять подошел. Он был добрый парень.

— Иванова! — нарочито холодно сказал он. — Когда кончится твой индивидуализм? Пропускаешь занятия. Причин не объясняешь…

Люба сделала очень вежливое лицо.

— Ты знаешь, Генка, я все эти дни работала над собой. Я перевоспитывалась.

— Замечательно! — обрадовался руководящий Генка и тут только уловил насмешку. — Иванова! А ты не врешь?

Шум в классе не утихал. Проблема «целина — Енисей» решалась по способу Новгородского веча: кто кого перекричит. Любе мешали думать. За окном не было облаков. Небо висело тяжелое, дождь косо ударял в стекло. Хоть немножко бы солнца, хоть самую малость… Хорошо бы, Вера была жива, мать была бы здорова, Надя жила бы с ними. И все они вчетвером ходили бы окучивать картошку. Невозможно? Так для чего же тогда память хранит все? Даже мелочи, даже самые ничтожные черточки. Ах, Вера, Вера!

— Вера идет! — крикнул дозорный, который стоял в дверях.

— Граждане, кончай хурал! Литераторша идет!

— Вера Владимировна!

У Любы внутри как-то упало все. Совпадение: Заостровцеву, эту очкастую женщину, тоже зовут Верой. Конечно, чему же тут удивляться? Это известно давно. Но все-таки как странно!

— Вера идет!

— Вера идет!

Люба прежде времени встала за партой. На момент ей и впрямь показалось, что в класс вошла Вера — живая, не мертвая. Нарядная и румяная, она бросила на стол перчатки.

«Новость: свадьбы не будет. Я иду в монастырь…»

У Любы расширились глаза. С грохотом встал и сел класс.

— Иванова, почему ты стоишь?

Люба села и отвернулась к окну.

2

Глядя в окно, она стала думать о весне, которая скоро наступит, о персидской сирени. Сирень они посадили с Верой… Эх, Вера, Вера! Что ты наделала!

И опять Люба не видела класса, а видела свой дом. Помнится, она и Надежда стирали в тот день. Обе выпрямились над корытом, не понимая, как это можно: свадьбы не будет. И при чем тут монастырь?

«Ты, конечно, обязательно должна сморозить какую-нибудь чушь, — сказала Надежда. — Это известно. Может, скажешь что поумней? Ты откуда?»

«Я была на свидании…»

Помнится, Вера сказала это с таким выражением, будто свидание было тайное. Так сказала бы женщина озорная, неверная и прекрасная, как сто грехов.

«Ну?» — спросила Надежда.

Вера не ответила. Она подсела к Любе на кропать.

«Люба, ты мне скажи: я красивая?»

Были дни, когда Люба дивилась: неправдоподобно, чтобы в одном человеке было столько совершенств. Может, из привязанности к сестре Люба преувеличивала? Может быть. Только разве что-нибудь это объясняет? У Веры были красивые ноги. И руки ее были «белы рученьки», как в песне. А какой голос у нее был чудный! В нем всегда слышалась Любе радость. Была в Вере еще одна радость — тайная. «Запретная!» — со сладкой жутью думала иногда Люба, глядя в потемневшие ее глаза. Полюбить Веру должен был только очень сильный и очень умный человек — так хотела Люба. Иначе быть не могло.

«Ты красавица», — сказала Люба сестре.

Вера с грустью покачала головой.

«А он меня бросил. Из-за того, что в церковь хожу».

Надежда с размаху бросила в корыто ком белья.

«И правильно! А ты что думала — он любоваться будет? Ему же стыдно с тобой: невеста-богомолка! Мне вот и то стыдно бывает, честное слово. У всех сестры как сестры, а ты, гляди-ка, красивая ворона какая. Белая! Белых ворон не бывает!»

Люба махнула на нее рукой:

«Не кричи, пожалуйста!»

«Да? А я, может, не могу об этом шепотом! Что говорила, то и скажу: дичь собачья эта ваша вера. И откуда такая напасть? Ну, мать водила в церковь с детства. И меня водила. Были глупые. Дети. Но теперь-то взрослые, все понимаем. Неужели самая умная из семьи — это я оказалась?»

«Ты не самая умная», — сказала Вера.

«Тогда ты меня просвети. Что ты там хорошего видишь, в церкви-то? Может, я по глупости не разглядела чего?»

Вера промолчала. Люба посмотрела на Надежду с осуждением: какая она все-таки нечуткая — спорить в такую минуту. Да если б ей Вера и объяснила, чем ее привлекает церковь, Надежда все равно ничего не поняла бы. Они очень разные — Вера и Надя, никогда не поймут друг друга. А вот она, Люба, понимает их обеих. Вера любила обряд, ритуал. Это была как бы игра. В церкви она видела детство человечества — так говорила Вера. Ей удивительно было, как все это прошло через века и живет.

С женихом своим Вера познакомилась в заочном институте. Она была студенткой второго курса, а он учился на последнем. Диплом, который он должен был защитить скоро, давал ему надежду продвинуться.

«И как же теперь все будет?» — спросила Люба.

«Бросил, и все. Другую найдет…»

«А говорил — любит…»

«Он и сегодня говорил. Но, видишь ли, есть у него цель жизни, и ради этой цели… Я сначала не поняла, о чем он говорит. Мне хотелось, чтобы он меня обнял. А он все говорил о чистоте убеждений. Одним словом, бросил по идейным мотивам. Не то что банальщина какая-нибудь — не сошлись характерами…»

«Господи! — вырвалось у Любы. — До чего ж узенькие люди бывают!»

«Ты это ей скажи, про ее рабов божьих! — опять сорвалась Надежда. — Они-то как раз такие!»

Она с размаху шлепнула ком белья в эмалированный таз, ловко подхватила таз на руки.

«А вообще-то, что ж, — добавила она, — высокую должность займет, дурак! Хотя дурак-то он вряд ли. Он шкурник, он трус, кто угодно, только не дурак. Помяни мое слово, он своего добьется. И плюнь на него, плюнь!»

С этими словами она вышла во двор — полоскать белье.

Люба подумала: Надежда права. Вот уж правду говорят: любовь слепа. И что только Вера в нем нашла? Разве он достоин Веры? Она вся как заря, она милая до слез, может, она одна такая в целом свете. А он что такое? Красавчик с конфетной коробки. Витринный манекен.

Люба бережно прикоснулась к ее руке:

«Правда, ты плюнь на него. А?»

Вера заплакала.

«У меня от него ребенок будет…»

А потом что-то непонятное стало делаться с Верой: забросила занятия в институте. В райсобесе, где она работала счетоводом, про нее стали говорить открыто: ненормальная. Она стала чураться даже Любы, дурнеть стала день ото дня. Только мать умела к ней подойти, все ей что-то шептала.

Однажды Вера пропала. Только через неделю мать сказала, где она: ушла в монастырь. Церковь, иконы, обряды, бог — то, в чем Вера видела игру, — все это теперь протянуло к ней щупальца и привлекло к себе. Скандал в доме был очень большой. Тогда-то Надежда и ушла из дому. Она переселилась в общежитие, на той стороне реки.

Вера приходила два раза тайком. А в ночь на двенадцатое апреля она из монастыря сбежала…

3

— Иванова!

Любу толкнули в спину. Она пришла в себя и увидела притихший класс.

— Ты приготовила план сочинения?

— Нет.

— Выйди к доске и объясни классу почему.

Люба вспомнила про свой размокший башмак: хорошо бы не выходить. Как не выйдешь!

— Какая у тебя тема?

Люба молчала. Она думала: какой у нее, у Веры Владимировны, четкий голос! Как она уверена в справедливости каждого слова! Она уверена, что Любе надо стоять в своих размокших башмаках перед целым классом — это справедливо. Какая у нее тема? Ой, да леший с ней, с темой!

— Спартак, — шепнула Сима. Люба упорно молчала.

— Иванова, объясни классу, о чем ты думаешь на уроках.

Никакого ответа не последовало.

— О боге! — шепнул кто-то, но так, что услышали все.

Коротко прошумел смешок. Люба подняла голову. Насмешка не сразила ее, как можно было бы ожидать. Все чувства в ней возмутились. «Чужие!» — вспомнилось ей опять.

— Так. Темы своей ты не знаешь. Похвально! — продолжала учительница, не догадываясь еще, какая сила была перед ней. — Скажи по крайней мере, кто твой любимый литературный герой.

Люба глянула на учительницу в упор и с презрением.

— Иисус Христос, — сказала она.

IV. ИЗ-ЗА ЭТОЙ ДЕВЧОНКИ…

1

Уже кончилась большая перемена, опустели коридоры, а в учительской шел спор. Из дверей классов высовывались дотошные физиономии: «Может, не будет урока?» Уборщица тетя Нюра загоняла эти физиономии назад. Загоняя их посредством щетки, тетя Нюра, однако, и сама не могла ничего понять.

— О боже ж ты мой! — оглядывалась она на учительскую. — Да что они там, посказились, что ли?

Историк Карякин смеялся.

Вера Владимировна Заостровцева глядела на него с растерянностью, даже очки протерла. Наконец она поняла, что ей надо делать, — ей надо обидеться.

— Что значит ваш смех? У меня в классе позорный случай. Но я не скрываю его, а смело выношу на суд учительского коллектива.

Она сверкнула очками и даже слегка хлопнула ладонью по столу — до того доблестным представился ей самой ее поступок.

— Что же тут смешного?

— Вот именно! — присоединился директор школы Иван Спиридонович Тарутин.

У директора был потерянный вид человека, лишившегося опоры. Это был тот самый округлый человек, Любин сосед, который понимал толк в кроликах.

— Вот именно! — повторил он. — Что тут смешного?

Карякин неожиданно сделался тихим, как отрок.

— Ничего смешного нет.

Но Вера Владимировна была не из тех, кого можно было взять на такую уду.

— Не хитрите! — погрозила она. — Я очень хорошо изучила эту вашу тактику: недомолвки, экивоки, усмешки со стороны. Дешево стоит, Владимир Сергеевич!

— Дешево, Владимир Сергеевич! — эхом повторил директор и оглядел присутствующих: как они?

— Признаю! — поднял руки Карякин. — Смело признаю. Я хотел только сказать Вере Владимировне, что не надо сердиться.

— Не надо сердиться, Вера Владимировна, — поспешил согласиться директор. — Сердиться нехорошо.

Карякин развел руками.

— Ну что за беда? Девочка отнесла Христа к литературным героям. Образ Христа создан религиозной и художественной фантазией народов на тот же манер, что Прометей или Микула Селянинович. Значит, он герой литературный. В известном смысле…

Тарутин вздохнул.

— Но ведь не о том спор, Владимир Сергеевич. Не просто герой. Любимый герой — вот ведь что! — Он глянул на союзницу: как она?

Вера Владимировна напряженно улыбалась. Сама она, по-видимому, об этом не знала. В нужный момент она не успела эту улыбку убрать с лица и теперь про нее забыла. Странно улыбаясь, она сказала:

— Не будем перебивать, Иван Спиридонович. Прекрасные речи слышу из уст коммуниста. Продолжайте.

Маневр был рассчитан на испуг. Но Карякин сделал вид, будто никакого маневра не заметил. На разрешение продолжать он сказал:

— С удовольствием! Для несведущих поясню: образ этот возник в среде угнетенного люда. Он был оригинален, глубок, исполнен силы. Он был обаятелен и потому овладел сердцами.

— Это все? — спросила Вера Владимировна.

Так спрашивают, когда возражение наготове. Но по растерянности в глазах, по напряженной улыбке этой женщины Карякин видел: мысли у нее нет. Спрашивает она для того только, чтобы сохранить боевую форму и, авось получится, напугать этой формой противника.

Карякин сделал паузу, как бы принимая за чистую монету этот вопрос.

— Не все, конечно. Но зачем тащить в наш спор двухтысячелетнюю историю? Хотя добавлю для вескости: великие художники на протяжении веков неизменно обращались к образу Христа. Они делали это не только потому, что была такая традиция. И уж совсем не потому, что их к этому вынуждали, как нам иногда популярно объясняют.

— Вон как!

— Именно так. Образ Христа привлекал их по причине своей подлинной, а не мнимой ценности. На этой истине церковь паразитирует до сих пор.

Шум, поднявшийся опять, был реакцией на эту последнюю мысль — непривычную, а значит, и непотребную, будь она даже верна.

— Христианство давно выродилось, мы это знаем. Но если в эпоху космических полетов люди еще ходят в церковь, то среди причин тут где-то и образ Христа. В глазах многих людей он не утратил обаяния до сих пор. Вот в чем бы нам с вами разобраться, Вера Владимировна. Вместо того чтоб сердиться.

Карякин взял свою папку. Вера Владимировна заметно растерялась, однако не настолько, чтобы просто так, за здорово живешь, отпустить Карякина победителем.

— Что же вы предлагаете мне? — спросила она.

— Я сказал бы девочке: «Хорошо, девочка, напиши сочинение про Христа».

Вера Владимировна лишилась дара речи. Для нее оставались одни жесты. Взывая о помощи, она повернулась к директору, повернулась к остальным.

Карякин, в свою очередь, оглядел всех: что же нехорошего в его словах?

— Это было бы интересное сочинение! — сказал он Вере Владимировне в тоне ее отчаяния. — Оказалось бы, что Христос тут ни при чем. Просто девочка жаждет добра, красоты, подвига — обычная вещь. Потом из этой путаницы педагог незаметно вынимает Христа, а благородство, талант, волю оставляет и закрепляет в человеке. Вот и все!

— Благородство и волю мы воспитываем на других примерах!

— Вера Владимировна! — взмолился Карякин. — Я же не предлагаю ввести это все в программу. Но раз уж произошел в классе такой случай…

— Мой молодой друг! Я не ношу партийного билета. Несмотря на это, я отлично усвоила: церковь в нашей стране отделена от государства. И школа — от церкви.

Карякин сделал движение возразить, но Вера Владимировна не дала ему раскрыть рта.

— Восхваление евангельских басен не самое достойное занятие для коммуниста. Коммунисту более к лицу атеизм.

В искусстве владения полемической дубинкой такой артикул должен был называться «с размаху между глаз». Попробуй-ка устоять! Карякин не устоял.

— Это все? — спросил он, понимая нелепость вопроса.

— Это все! Случай с Ивановой должен стать предметом самого широкого обсуждения. И самого сурового осуждения. Я настаиваю.

С этим она вышла.

2

Карякин сел на диван и сидел долго, пока учительская не опустела. Выбитый из седла, он по слабости человеческой отыскивал, на кого бы сложить вину за свое поражение. Усмотреть причину в себе Карякин не мог: если виноват ты сам, то в чем же тогда утешение? Винить ли Заостровцеву, Тарутина, всех остальных? Нет, все, конечно, из-за девчонки этой. Черт бы ее побрал вместе с ее Христом! Осуждать ее не велит истина, соглашаться же с Заостровцевой не велит здравый смысл…

Тарутин смотрел на Карякина с состраданием. Он был в положении таком же, если исключить соображение насчет истины. Тарутин оставил свои бумаги и подсел к Карякину.

— Владимир Сергеевич, дорогой! Она же теперь разблаговестит, дойдет до гороно. Поди объясняйся потом. Надо извиниться.

Карякин молчал. Он даже позы не переменил.

Тарутин тоже долго молчал, отыскивая индивидуальный подход. Он был добрейший человек. Святая святых для него были мир и согласие. Умел он ценить в людях ум и закрывать глаза на их глупость. Он способен был даже воодушевляться, как это едва не случилось с ним во время спора.

— Евангелие, в котором усматривают опыт веков, между прочим, гласит: «Не мечи бисера перед свиньями». В переводе на наше наречие это означает — держись подальше… от некоторых, так сказать, людей.

Карякин усмехнулся.

— Интересное наречие! «Не мечи бисера» переводится «мечи бисер» — все наоборот. Отделение школы от церкви понимается самым идиотским образом. И я должен все это разделять да еще извиняться! В чем извиняться-то?

Еще на одну ступеньку снижаясь к откровенности, Тарутин прищурил глаз:

— А если и ни в чем? На смысл вашего спора ей плевать. Ей важно, как она при этом выглядит. Так доставьте ей радость, будьте великодушны!

Карякин вспылил:

— Уступки! Компромиссы! Улыбки с наклонением головы!

— Владимир Сергеевич, милый! Из этого состоит жизнь. Ну, вот у вас собственные убеждения…

Карякин неожиданно сгреб со стола свою папку и, ни слова не говоря, пошел к двери.

— Я вижу, вы меня не поняли, — растерялся Тарутин.

— Нет, почему же? Я понял. Вы хотите сказать, что собственные убеждения — это бессмысленная роскошь. Подтяжки с бриллиантами. Рагу из соловьиных языков.

— Этого я не говорил! — поспешно отмежевался Тарутин.

Он взял Карякина за руку и чуть ли не силой усадил его опять на диван.

— Послушайте, Владимир Сергеевич, вы откровенный человек?

— Был. Когда-то.

— Вы на себя клевещете.

— Добро бы так! Только прежде чем возразить кому-либо, я все чаще задумываюсь: а каков его чин? Человека то есть, с коим я не согласен.

Тарутин озадаченно заморгал. Не зная, что лучше в этом случае: утешать или отчитывать, он для верности остановился на втором.

— Ай-яй-яй! — иронически ужаснулся он. — Какое бедствие! Раздвоение личности! А между тем, мой любезный, хорошо бы поменьше болтать да побольше работать.

Карякин встал — на этот раз тяжело, с усилием.

— Побольше работать — это что, «поменьше думать», что ли? Каяться я не буду. Ваш чин, Иван Спиридонович, для этого, извините, маловат.

На вешалке Карякин рванул свое пальто, с размаху нахлобучил фуражку и ахнул дверью так, что задребезжали стекла. Тетя Нюра в окно долго глядела, как, не разбирая дороги, Карякин шагал по лужам прямиком.

Он шагал и думал о том, что какая же это железобетонная твердыня — человеческая посредственность. Расшиби об нее лоб, сойди с ума, погуби самого себя от отчаяния — она будет все так же стоять монументально и торжествующе.

И вот еще что. Мужчине тридцать восемь. Семейный. Достиг человек зрелости. Но вот поди ты — нет-нет да и занесет его не туда. Нет-нет да взыграет в нем бес, и попрет человек сдуру напропалую фронтально, в лоб на эту самую твердыню. Рецидивы мальчишества. Значит, мудрость еще не пришла.

Карякин замедлил шаг. Потом он застегнул пальто и поправил фуражку — незачем обращать на себя внимание прохожих… Чего он добьется? Кончится тем, что девчонку эту вынудят бросить школу.

Карякин постоял с минуту и пошел назад. Теперь он уже не махал по лужам напропалую, но интеллигентно и здраво обходил каждую, обнаруживая при этом хорошую маневренность.

Да, это так. Глупо лезть на рожон. Не мудрее ли действовать косвенно, окольно, с флангов? Есть также много способов позиционной войны. Есть стратегия, разработанная до нас. Не будь дураком, и спокойствие, спокойствие.

«Да, это справедливо, — думал Карякин. — Но все-таки почему, черт возьми, жизнь устроена так, что ум и живость вынуждены употреблять сами себя на то, чтобы изыскать способ обойти тупость? Это очень оскорбительно. Очень!»

«Да, это так. Это так!» — думал Карякин, против воли убыстряя шаг, все реже обходя лужи и все чаще шлепая прямо по ним. Подходя к школе, он снова оказался уже в том состоянии, в котором был до того. Еще раз ахнула дверь, так что задребезжали стекла. И тетя Нюра, вздрогнув еще раз, проследила за сердитым учителем.

Тарутин поднял голову над столом и не поверил: вернулся!

— А говорите: чин маловат, — съязвил он.

Карякин невозмутимо уселся на диван, где сидел до того.

— Я вернулся, помня о цели, — сказал он. — Устроить показательную проработку Любе Ивановой вам не удастся. Будете иметь в моем лице противника.

— Почту за честь иметь такого гордого противника.

Карякин вздохнул и провел рукой по лицу.

— Понимаю ваш юмор, — усмехнулся он. — Картонный гордец! Этакий принципиальный гидальго, который украдкой штопает единственные штаны. Но тут юмор кончается, начинаются неудобства. Избавиться от меня нелегко. Могу вам предсказать заранее: с этой девушкой у вас ничего не выйдет.

— И да сбудется изреченное пророком! — обрадовался Тарутин. — Вы мне вот что лучше скажите: ваша очередь на квартиру не подошла?

— Это к делу не относится!

— Ай-яй-яй! Вот видите: еще не подошла!

Тарутин пододвинул к себе настольный календарь и сделал запись. Он имел связи и пользовался ими разумно, редко. Если он черкнул карандашом на листке, то это что-нибудь значило. Тарутин мельком глянул на Карякина: понял ли? Будто бы понял…

— Послушайте, Владимир Сергеевич! Неужели вы думаете, что я идиот? Подымать шум за три месяца до выпускных экзаменов! Разгорятся страсти. Воспитательную кампанию выиграем, а экзаменационную провалим — вот так изюм! Да по шеям вашего покорного слугу. За головотяпство… Вот если бы в начале учебного года — дело другое!

Было бы разумней не возражать. Любе Ивановой, из-за которой все эти волнения, ничего не грозило. Самому ему, Карякину, могло бы повезти с квартирой. Надежда эта была не пустая. Но Карякину тошно стало. Скукой пахнуло на него, длинной-длинной тоской. Вот так живем… Не портим отношений, сосуществуем на основе взаимной выгоды. Но серенькое житьишко-то! Ни высоты, ни страсти, ни праздника. Сплошной осенний понедельник. Подумав так, Карякин зевнул и сказал:

— По шеям-то вам не за это бы надо.

— За что же? — игриво спросил Тарутин, ожидая обычную в таких случаях слегка замаскированную лесть.

— Скучный вы человек, Иван Спиридонович, — вот за что. За то, что вы жестокий человек. Равнодушные люди — они ведь жестокие при всей их видимой доброте. Девушку вы щадите. Но случись это все в октябре, вы бы раздули на ней нашу воспитательную кампанию. Вы бы спокойно отдали девчонку на съедение этим фарисеям, всем этим пресноводным, которым нравится слыть борцами за чистоту убеждений.

Тарутин поднялся. Тут уже не было для соглашения никакой основы.

— Так, следовательно… — сказал он. — С Заостровцевой вы не поладили, со мной не поладили. Может, поищете местечко, где вас поймут? Поживите-ка с мое, поработайте. А потом поглядим на ваши убеждения.

— Вот это разумно, — согласился Карякин. — Я зайду как-нибудь. Лет через десять… Поговорим.

— Милости прошу вместе с вашей гордостью! Между прочим, мысль у меня: гордость, она тоже зиждется на некой базе. Вы как считаете?

С этими словами Тарутин перечеркнул запись в календаре.

Карякин покачал головой.

— Базу эту надо соорудить честно, с помощью том же гордости. Тогда она база, а не корыто. Такая диалектика вам, конечно, непонятна. Гордость, Иван Спиридонович, бывает не от коммунальных благ. До свидания…

Карякин ни о чем не жалел. Он шагал по улице и думал, что он молодец. Он еще гусар, черт возьми!

3

На этот раз тетя Нюра наблюдала Карякина из окна второго этажа. Сломал веточку. Помахивает веточкой-то, помахивает… Значит, опять схлестнулся с кем-нибудь. Голубь ты, голубь! Не сносить тебе головы.

Подумав так, тетя Нюра вернулась к своим заботам.

— Ну-к что ж? — вслух рассуждала она. — Отцов пиджак перелицевать — Витьке штаны. Туфли Нинке… Вовке шапка мала стала. Эхе-хе…

Она долго стояла, опершись на щетку и предоставив мыслям брести куда вздумается. Мысли пошли вкось, вразброд, и все случайные, неизвестно, откуда они и к чему.

— Калифорния… — произнесла тетя Нюра с печалью.

Потом она вошла в пионерскую комнату.

— Грязи навозили, идолы! Мыть надоть… — и вдруг уронила щетку. — Он!

В углу между двумя гербариями сидела Люба. Портфель она положила на барабан.

— Ах ты, батюшки! Так и оборвалось все. Ты чего сидишь-то, на урок не идешь?

— Я, тетя Нюра, домой пойду.

Тетя Нюра не удивилась. Раз клюют девку — куда же ей идти, как не домой?

Тетя Нюра села за стол, подперев щеку ладонью. Она никак не могла додумать мысль о Витькиных штанах и о Вовкиной шапке. Она думала, а сама глядела на Любу. Вон, гляди-ко, и у этой обувка никуда. Тетя Нюра хотела было высказать суждение о Любиной обуви, но воздержалась.

«Отцов пиджак перелицевать — Витьке штаны», — напряженно отыскивала она какую-то не эту уже, другую мысль. А сама все смотрела на Любины башмаки. Эхе-хе!

С этим вздохом тетя Нюра вышла в коридор. Здесь она открыла потайное местечко — шкаф с пожарным рукавом и достала оттуда туфли.

— Ну-кось, примерь, — сказала она, вернувшись.

Она сама сняла с Любы размокшие башмаки и некоторое время рассматривала их, как бы надеясь — авось сгодятся. Но башмаки были слишком плохи, тетя Нюра бросила их в мусорное ведро. Затем она надела Любе на ноги принесенные туфли.

— Дней десять, как оставил кто-то на вешалке. Не спрашивают, значит, не нужны. Думала, Нинке своей.

— Нет, нет! — спохватилась Люба. — Я не возьму!

Она сняла туфли и стыдливо поджала ноги.

Тетя Нюра покачала головой.

— Гляди-ка, совсем затравили девку. Змея-то очкова все под тебя роет. Позор, говорит, для школы. А в чем позор-то? Господи, в чем позор? Это же надо, люди какие пошли! Гляди-ка, исключат еще!

— Пусть исключают! — сказала Люба.

Тетя Нюра посмотрела на нее с догадкой.

— Небось на стройку? Много ты там заработаешь! Нынче на все учение надоть.

Люба эту догадку не подтвердила и не рассеяла. Для чего ей рассказывать, что она решила, сидя здесь? Об этом не надо никому говорить, пусть это будет тайной. Она умрет, как Вера. И пусть выносят ее гроб. Она будет лежать в нем, как живая. И пусть тогда все плачут. Пусть вспоминают, как они плохо к ней относились, особенно эта очкастая литераторша. Люба наперед видит, как эта противная Вера Владимировна будет рыдать. Но поздно, милая! Люба умрет навсегда…

— Не возьмешь туфли-то? — спросила тетя Нюра.

Люба отрицательно покачала головой.

— Ну, дело твое.

Тете Нюре в этом случае оставалось только вздохнуть и приняться опять за дела. Но она все сидела, подперев ладонью щеку. Любин отказ навел ее на размышления. «Гнушается, видишь ли», — примерно так могла складываться ее мысль. Вот и Нинка ее такая же. И Вовка. Но потом, когда Нинка с Вовкой вырастут, будут большими и умными, тогда-то ведь никто не спросит: откуда взялись туфли, которые они носили в такой-то год? Никто не спросит! Тетя Нюра подошла к Любе и поцеловала ее, как свою Нинку — такую же вот глупую еще. Затем, ни слова не говоря, она опять надела ей туфли, которые кто-то бросил на вешалке дней десять назад.

Люба не противилась. Что-то сдвинулось в ее душе. Будто теплым ветром подуло, тронулся первый ручей. Ожесточенность, которую она усердно накапливала, заметно подтаяла в ней и не казалась уже такой бесспорной. Люба заплакала.

— Эко, грязи навозили, идолы!

Тетя Нюра громыхнула ведром, громыхнула стулом. Сердитость ее была ненатуральная. В другой какой момент конфузно бы стало за тетю Нюру. Но Люба была ей благодарна.

V. ВЕСНА НА ЗАРЕЧНЫХ УЛИЦАХ

1

Какой-то нетерпеливый человек первый на груженом самосвале проехал к растворному узлу напрямик. По этому дерзкому следу и пролегла дорога. От места она вела круто в гору — лихо, без суетных петель, без трезвых объездов, без всяческого благоразумия.

Машины несли свой груз с натужным ревом. В их движении было длинное упорство, труд до ярости, до семи потов. Левыми колесами машины попадали в выбоины. По законам механики грузовик должен был тут застрять. Не первый, так второй. Не второй, так третий. Ничуть не бывало! Тут действовали какие-то другие законы.

Лешка, ранец на одном плече, стоял у дороги.

— Э-ха! Э-ха! — восхищался он всякий раз, когда грузовик проходил яму.

Весна кругом стояла на диво. Жирная грязь отливала на солнце лавой. Солнце блестело на стеклах машин, на лоснящихся их боках. Дул тугой ветер и разносил запах талой земли, талой воды, сытный вкус весны. В конце дороги на перекрытии сепараторного цеха висел кумачовый стяг: «Бригада коммунистического труда». Алое пятно появлялось перед глазами, как пламя, и от алого что-то безотчетно подымалось в сердце — как в праздник.

— Лешка! — кричал из кабины шофер.

Он был чуть больше Лешки, верткий, худой и такой черный, будто недавно вылез из печной трубы. Он свистел и махал Лешке рукой. Тот с готовностью прыгнул на подножку грузовика, открыл дверцу, перелез через колени шофера и сел. Рядом были двое мальчишек: видны одни носы и кепки.

Черного шофера звали Сашка Грек, он был Лешке под пару. Подобно Лешке, он тоже как удивился однажды, так до сей поры от этого удивления не освободился. Год-полтора назад на этом берегу стоял лес. С той стороны, с дебаркадера, не раз видели, как стадо лосей спускалось к берегу на водопой. Волки выли. Ночами в стужу они переходили реку по льду и рыскали прямо вблизи жилья. А теперь? Эге, братец ты мой! Лесохимический комбинат — это шутки? Не какая-нибудь лесхозовская смолокурня. Скоро жизнь сама пойдет на иной манер. Правда, говорят, рыба в речке вся передохнет от химии. Жалко, конечно. Может, неправду говорят? Жалко токовищ, которые в этих местах были. По весне тут тетеревов было — туча! Но и тут беды особой нет. Тетерева перекочуют в другое место, не велики господа. Главное, жизнь пошла веселая — вот что!

— Лешк, бросал бы школу-то. Ну ее к хренам! Иди ко мне на самосвал. Шофером будешь.

— Хорошо тебе говорить, — покосился Лешка. — Тебе девятнадцать. А мне Степан как всыпет ремня.

— Как там Люба ваша? До чего хороша девушка! Жениться б на такой, а?

Лешка пожал плечами. Такая странная мысль ему в голову не приходила.

Самосвалы с ревом шли один за другим — в гору, к цели, напрямик. А навстречу им по дощатому тротуару спускались к мосту девушки. Смеясь, они придерживали юбки от ветра.

— Девки! Ветерок, ветерок! — орал во все горло Сашка Грек. — Гляди, надует!..

Сашка подмигивал Лешке. Тот хохотал.

2

У цеха вакуумных установок Лешка спрыгнул. Строго говоря, цеха не было. Этими значительными словами называлось место, где по плану цех должен был явиться к маю. Стоял один каркас. Сейчас в первозданной наготе цех был насквозь просвечен солнцем и продут ветром — эскиз, смелый набросок, мысль, еще не скованная ничем. На всем протяжении — внизу и у перекрытий — шла электросварка.

Лешка нашел Надежду у поперечного пролета. Она сидела верхом на швеллере.

— Я пришел, — объявил ей Лешка.

Надежда отняла от лица щиток.

— Батюшки, какой растрепа. Ученик называется!

Она поправила Лешке фуражку и застегнула пальто. Тот не увертывался. Лешка относился к этому снисходительно: «Женщины!»

— Теть Надь, у Любки туфли вдрызг!

Лешке нравилось слово «вдрызг», нравились собственная его свобода и праздничность. Но у Надежды было иное настроение.

— Подожди меня тут.

Лешка приличненько сел. Когда Надежда скрылась, он покосился на оставленный ею инструмент. Соблазн был велик. Но и нахлобучка в случае чего тоже должна быть немалая, — так он предполагал. Однако, что же это — трус он, что ли? Великие ученые, Ломоносов или еще кто, они разве боялись! Ни капельки не боялись они. Молния трах-тарарах! А он, Франклин, например, стоит и хоть бы хны. Лешка воровски огляделся, взял державку с электродом и прикоснулся к швеллеру. Вспышка ослепила его. Он с испугом отшвырнул инструмент, но электрод попал на огарок другого электрода, и пламя вспыхнуло с новой силой.

Сварщики кинулись к месту происшествия. Лешка втянул голову в плечи: ну все! Он пропал! Бригадир дядя Ваня подоспел первым. Он схватил Лешку за плечи и повернул к себе лицом. Глаза были целы, ожогов не видно. У дяди Вани отлегло. Подбежавшие накинулись на Лешку. Дядя Ваня махнул рукой.

— Перестаньте вы!.. Испугался? Ну ничего. Без щитка, брат, нельзя. Ты вот как: щиток в левую руку, державку в правую… Ну-ка, бери! И вдоль шва…

Лешка коснулся несколько раз электродом и пришел в восторг.

— Здорово! А, дядя Вань?

— Где ж здорово? Шов должен быть сплошной — вот тогда будет здорово. — Дядя Ваня повернул ему фуражку козырьком назад. — Ну-ка, давай еще раз!

Окружающие успокоились.

— Лешк, а ничего! Ей-богу, хорошо!

— Двойку по географии исправил?

Вопросов Лешка не слышал. Он был до того удивлен своим умением, что все другое шло мимо него.

— Ну вот. Это дело другое, — сказал дядя Ваня. — Сейчас я малость подправлю…

Он малость подправил шов, отключил аппарат и вместе с другими вернулся к своей работе. Когда Надежда пришла, Лешка кинулся к ней.

— Теть Надь! Я шов сварил!

Ну хоть бы капельку она удивилась — так нет же! Вместо того чтоб выразить свой восторг, она со скучным видом повернула Лешке фуражку козырьком вперед.

— Пойди поищи Степана. Я его не нашла. На подстанции его нет, сказали: у котлована. Да постой же! Ты возьми у Степана двадцать пять рублей. И вот что: отнеси их Любе, я тебя прошу. Пожалуйста, Леша.

3

Котлован был далеко. Отдаленность ничего не значила для Лешки. Если она и могла что значить, так только то, что это прекрасно. Пусть бы котлован был еще дальше. И пусть бы границы Лешкиных владений простирались как можно шире — до Горелой Засеки, за реку, и даже, если хотите, до самых Бугров, где Лешка сам еще никогда не бывал. Глаза у него были завидущие и руки загребущие. Этой землей и этой стройкой Лешка владел с непринужденностью миллиардера.

Котлован был не слишком обширен, но глубок. Целый этаж будущего корпуса со всеми машинами должен был расположиться под землей. Лешка был горд за людей, решившихся так дерзко разворотить землю. Недавно тут случилась авария: прорвались грунтовые воды. Двое суток без перерыва работали все насосы и все пожарные помпы, которые только нашлись на стройке и в городе. Из котлована, как из преисподней, вылезали смертельно усталые люди все в липкой глине от сапог до касок. Наконец прорыв залили жидким стеклом и бетоном. Лешка два дня не ходил в школу и тоже почти не спал. Он был тут. Степан и Надежда даже не пытались его прогонять.

Авария, которая случилась сейчас, была так себе, никакого сравнения. Лешка еще издали это понял. Под стрелой экскаватора бессильно болталось несколько тросов. Тяговый барабан был вскрыт. Степан и двое слесарей разбирали шестерни. Лешка поднялся на гусеницу экскаватора и прошел по тракам вперед к лебедке. Ого! Как тут все изменилось. Сверху фигурки людей в котловане виднелись уже маленькими. Котлован был еще не дорыт, а в другом его конце уже поднялись арматурные решетки. Позавчера, когда Лешка был тут, он этих решеток не видел. Значит, скоро пойдет бетон. Вон уже от растворного узла и дорогу ведут.

Все это Лешка увидел, едва только глянул с высоты, и все учел. Конечно, он не забыл и про поручение. Он сказал брату, что пришел взять у него двадцать пять рублей, чтобы отнести их Любе — все в точности. Правда, Степан денег ему не дал, но то уж его дело, ему видней.

Степан вытер руки ветошью и прыгнул с гусеницы вниз.

— Пойдем! — сказал он Лешке.

Лешка прыгнул тоже. Пожалуйста, это даже лучше. Лешка шел сюда мимо главного корпуса, а Степан, конечно, махнет напрямик через территорию подстанции, откуда Лешку недавно турнул прораб и куда он один ходить опасался. Побывать на подстанции Лешке было необходимо. Ему надо было поглядеть — подвесили на мачтах высоковольтные изоляторы или нет?

Оказалось, не подвесили. Изоляторы, эти красивые и дорогие вещи, лежали тут же, полузанесенные снегом с грязью. Лешка проникся к прорабу презрением. Ругаться да палкой гонять — это он умеет. Прораб называется: до сих пор изоляторы в снегу.

— Степан, я шов сварил, — неожиданно вспомнил Лешка.

Он забежал вперед, чтобы видеть, как Степан удивится. Степан тактично удивился:

— Да ну?

— Я сначала не умел. А дядя Ваня показал…

Узкоколейный паровозик-кукушка обогнал их. На хвостовой вагонетке, пользуясь даровым транспортом, стояло человек восемь.

— Здоров, космонавт! — махнули Лешке.

— Дядя Гриша, я шов сварил!

— Сварил? Ну и ешь на здоровье!

На вагонетке смеялись, но это было совсем не обидно, потому что весна-то кругом, весна какая! Влез бы куда-нибудь повыше и принялся бы орать — так просто, абракадабру какую-нибудь, без всякого смысла. Ручьи уже пробивали пути среди битого кирпича и всяческого строительного мусора. Маленькие проталины уже являлись вблизи железных балок, вокруг случайной скобы или гайки, оброненной в снегу. А на пригорках с солнечной стороны земля уже чуть парила. Людей вокруг было не больше, чем во всякий иной день, но отчего-то казалось, будто их больше. И будто бы всем им надоело строить этот лесохимический комбинат. Они как бы сказали себе: «Ну его, этот комбинат!» И все, как один человек, ударились в легкомыслие.

Одному Степану было не до весны. На парткоме Степан высказал идею начать бетонные работы, не дожидаясь окончания земляных. Начали. И, конечно же, на четвертый день должен был выйти из строя самый большой экскаватор. Раньше он выйти из строя не мог. Черт бы его побрал совсем, этот экскаватор вместе с теми, кто его делал. А бетонщики — им что? Знай прут. Через неделю начнут наступать на пятки.

— Ты знаешь, бетонщики прут, — сказал Степан жене. — Скоро начнут наступать на пятки.

Надежда отрицательно покачала головой, как бы спрашивая: «Ничего не выходит?» Степан сделал жест: «Ничего не выходит».

— Две шестерни полетели, — добавил он. — Взять негде.

— Ну все. Теперь ты пропал! — поддакнула она нарочито.

Надежде хотелось добавить, что так, мол, ему, Степану, и надо. Наперед будет осторожнее. «Предложил этот свой непрерывный цикл и сам же его провалил», — вот что ему теперь скажут.

— Теперь ты пропал, — повторила Надежда с удовлетворением, будто в этом была ее цель. Улыбалась она очень тихо.

У Степана колыхнулось внутри, и он услышал, как остро пахнет талой водой, как радостно воскликнул где-то поблизости паровоз. День сиял.

Перед тем как поцеловать жену, Степан предусмотрительно оглянулся.

Лешка стоял рядом и все понимал.

— Вместо себя ты его к Любе не посылай, — сказал Степан. — Не надо. Сама сходи.

Лешка великодушно отвернулся.

А Степан подумал с невольным стыдом, что на всех его не хватает. Про Лешку он забывает, про Любу он забывает… «Нехорошо», — подумал Степан. Этой самокритичной мыслью он себя успокоил.

От поцелуя Надежда тихонько ахнула. И опять Степан признался, что нужна ему только она одна. Как же другие-то люди — видят ее каждый день, и ничего… Что же они, слепые? Не может этого быть!

VI. ВИД С ОБРЫВА

1

У постели Иванихи сидел отец Александр. Тканная золотом епитрахиль была на нем поверх рясы, рядом, на столе, лежали крест и евангелие.

— А еще, батюшка, утаила я деньги, что накопила для пожертвования. Дров хотела купить. Хоть потом и отдала я деньги-то… До копеечки отдала все, устыдясь перед господом. А все же грех тяжелит.

Священник кивал, как бы отмечая в памяти каждый грех или ведя им счет. Он глядел в окно. То ли было у него ожидание какое, то ли тут, в доме, не на что было глядеть… Изредка, когда он поднимал глаза, Иваниха успевала заметить в них тайную звездочку: горечь и боль ума.

— Возноси молитвы, и простятся тебе прегрешения. Сколько денег-то? Кому отдала?

— Сидору — как же! Тридцать пять рублей…

— Пьяница он, Сидор. Может пропить. Что еще?

— Божьи деньги пропить?

Иваниха приподнялась, но силы изменили ей. Священник терпеливо дождался, пока она отдышится.

— Что еще? — повторил он, рассматривая щели в полу.

— Надумала, батюшка, пешком иттить — в Лавру. Вот как поправлюсь. Любу с собой возьму…

Священник глянул в окно, никого не увидел там и прикрыл глаза.

— Деньги в церковь больше не носи. Дров купи.

— Так, так… — с готовностью закивала Иваниха. — Как же так — «не носи»?

— Я за тебя помолюсь, бог простит. А дров купи.

Он знал: будет так, как он скажет. От власти своей было ему скучно. Власть скучна бывает — это знают многие.

— Старшая дочь — она что же, совсем редко приходит?

— Отрезанный ломоть!

— Редко, значит… Ну, а Люба в Лавру пойдет ли?

— Поведу!

Священник глянул на Иваниху строго.

— Пусть дети живут, как сами хотят.

— Батюшка! — спохватилась Иваниха. — Да нешто я их неволю?

Хлопнула калитка. Священник быстро встал и только после того глянул в окно. Оказалось, пришла из школы Люба — только и всего.

Сесть опять отец Александр счел для себя ненужным. Он наспех перекрестил Иваниху, сказав про ее грехи непременное «прощаю и отпускаю». Затем без суеты, но поспешно, однако, он снял епитрахиль, свернул и положил ее в саквояж — все спешно. Поддавшись невольно этому внезапному беспокойству, Иваниха сама, без подношения, торопливо поцеловала крест, евангелие и, как бы помогая священнику, положила святые предметы туда же — в его саквояж.

— Спасибо, батюшка, что пришли. Дай вам бог…

Они опять встретились на крыльце — отец Александр и Люба.

— Сплавную будку знаешь? За огородами. Приходи туда. Сейчас приходи.

И ушел.

«Что же это такое? — думала Люба. — Он ее зовет…» Вдруг, как ее ветер подхватил, Люба влетела в комнату.

— Мама! Платье в горошек! А-а, вот оно!

— Ты куда? — спросила мать.

Люба не ответила. Переменив платье, она схватила пальто в охапку, и в ту же минуту хлопнула дверь. Иваниха приподнялась глянуть в окно — что стало с дочерью? Мать ее не увидела. Только еще хлопала, никак не могла успокоиться, калитка.

2

Дощатая будка с железной бочкой, приспособленной под печь, стояла на крутом обрыве к реке. Будкой пользовались во время лесосплава — здесь был наблюдательный пост. С высоты открывался вид на излучину реки (гибельное место для сплавщиков), на новый город в Заречье и на дальние леса.

Отец Александр сидел у самого обрыва на стопке кирпичей. Люба увидела его еще издали. Ее несло сюда торжество: «На свидание! На свидание!» До чего же все переменчиво — еще час назад Люба хотела умереть. «На свидание! На свидание!» Первый раз. Неужели правда это — наступила ее пора?

В миг один она пересекла пустырь и остановилась за будкой. Надо было прийти в себя. Кто же является на свидание в таком распахнутом виде? Никто не является…

Со стройки доносилось радио:

«О, если б навеки так было!»

Люба постучала по будке и выглянула.

— Можно войти? — неожиданно пошутила она.

Александр обернулся к ней с готовностью, очень живо.

— Шаляпин! — кивнул он за реку. — А?

Затем он подвинулся, чтоб дать ей место рядом.

Шаляпин пел: «Кубок мой полн. Я вкушаю с вином и радость, и бодрость, и силу». И опять потом этот вздох: «О, если б навеки так было!»

Долго они так сидели рядом и слушали, пока голос не отнесло ветром. Угасло… Не слышно стало совсем.

— Песню вроде этой пел Соломон…

Люба притихла. Сейчас будут сказаны слова, ради которых ходят на свидания. Она поглядела на него с замиранием и сделала отрицательный жест: «Не знаю». Откуда ей было знать, пел Соломон или не пел.

— Я уверен! Прислушайся, то же чувство: «Пленила ты сердце мое, сестра моя, невеста! Пленила ты сердце мое одним взглядом очей твоих».

Так оно и случилось! Вчера только Люба читала «Песнь песней». Только вчера она подумала, что хорошо бы эти слова сказал кто-нибудь ей. Они ей сказаны. Как удивительно! Люба ждала поцелуя.

— А какая песня твоя? — спросил Александр.

Люба нетерпеливо мотнула головой:

— Не знаю. Никакая… — Она ждала поцелуя.

Александр закурил. Люба подумала: он оскорбился. Желая проверить свое опасение, она спросила:

— Ходите сюда каждый день?

— Ну, не каждый… Хороший вид!

Не оскорбился.

Благодарная за такое великодушие, Люба оглядела вид. Ничего нового в этом виде не было для нее. Леса и леса. И стройка эта за рекой тоже навеки. Всю жизнь, наверное, будут идти через мост самосвалы. Другое важно было сейчас — ее свидание.

— Песен я мало знаю, — сказала Люба очень нчино — так, по ее представлению, полагалось говорить на свиданиях. — Мы как-то без песен живем.

Ей казалось — она хорошо сказала, как надо. Но Александр посмотрел на нее с состраданием. В профиль она похожа была на Надежду.

— Без песен… — кивнул он.

Любе это не понравилось: жалеет ее. Калека она, что ли? Чтобы он ее не жалел, Люба сказала:

— Одну песню я очень люблю — мама пела. Она тогда молодая была. Мы отца с войны ждали, а он не пришел…

— Так ты отца и не видела?

— Нет. Никогда…

Опасаясь, как бы он все же не принялся ее жалеть, Люба преодолела неловкость и спела немного из песни. Голосок у нее был неуверенный. От неуверенности она сбилась с мотива.

Александр этого не заметил.

— Да, да… — кивал он сам себе. — Мама была молодая…

Ему представилась Иваниха молодая. Она похожа была на Надежду. Русская женщина так вот, как они сейчас, сидела лицом к простору. Ничего ей на свете не надо было. Ей бы только увидеть его одного. А он с войны не вернулся…

— Да, да… И песня мне нравится тоже. Очень хорошая песня.

Он говорил искренне, и Любу это ободрило.

Ничего мне на свете не надо,

Только видеть тебя, милый мой.

Только видеть тебя бесконечно,

Любоваться твоей красотой.

Солнце уже коснулось земли. От его прикосновения кромка лесов на горизонте вот-вот должна была полыхнуть огнем. Цементная пыль над стройкой сделалась алой и стояла как зарево. Алым пламенем загорелась прибрежная полоса реки. Жарко вспыхнули окна какого-то барака, как будто в бараке случился пожар. А небо в той стороне стало зеленым…

Любе удивительно было, как преобразился надоевший ей вид. Праздник будто бы.

Только б видеть тебя бесконечно,

Любоваться твоей красотой.

Но увы, коротки наши встречи,

Ты спешишь на свиданье с другой.

Александр слушал. Как много в памяти поднялось! Была тут любовь и боль. И верность, и ревность, и нежность. Все, чем жил, было время, и он, вернулось из прошлого, как на зов, от простенькой песенки. Явилось, чтобы уйти.

— Сейчас уйдет, — сказал Александр.

Люба не поняла.

— Я говорю, солнце сейчас скроется. Интересно уловить момент, когда оно скроется. Смотри… Ну вот! Опять прозевал!

Солнце ушло. Тотчас вечерние тени покрыли землю. Стало серо. Очень далеко в небе длинно и плоско растянулась оранжевая полоса — остаток зари. Она тихо гасла. День кончился. Как бы отмечая это, на строительстве вспыхнули огни, погасли, опять вспыхнули и остались гореть. Люба и Александр молчали. Над головами у них прошумели птицы. Ветер донес из Заречья вальс, грохот ссыпаемого гравия, рев самосвалов. Там был другой мир.

— Ситко! — отчетливо верст на двадцать кругом донеслось из служебного репродуктора. — У нас тут на высоте нет ни у кого спичек. Привяжи к балке коробок.

— Вира!

Послышался электрический зуд лебедки.

— Ситко!

— Ну шо?

— Застегни ширинку!

Смех. Вальс. Грохот щебня.

— Ты веришь в бога? — спросил отец Александр.

Люба ответила не задумываясь:

— Да!

При этом она повернулась к нему, чтобы он мог видеть ее честные глаза. Она не кривила душой. А кроме того, ей нравился он сам. Она не скрывала. Зачем?

— В прежние времена ходили в Лавру. Пешком — на моленье. Ты бы пошла?

— Да! — не задумываясь, ответила Люба.

Отец Александр посмотрел на нее с интересом.

— Что-нибудь случилось в школе…

— Откуда вы знаете?

Замечание его было неожиданно, как и сам он весь был такой же. Но как ни случайно было его замечание, Люба догадалась: за этим он ее и позвал. Он будет сейчас ее воспитывать, как Вера Владимировна. Все они заодно! Вспомнилась Вера: «Мне все хотелось, чтобы он меня обнял. А он…»

3

Вдруг на реке возле моста произошло какое-то движение. Побежали люди — одни к реке, другие по льду к берегу. Кричали что-то женщине с салазками.

Как видно, женщина задумалась, шла да шла. И не подозревала, какая беда ее ожидала. Внезапно реку перечеркнули углем. Черные трещины легли от берега к берегу вкось, затем вдоль берегов ломаной линией. Не слишком резкий, скрытый как бы, но оттого еще более жуткий треск отчетливо слышен был и тут, на обрыве.

Люба и Александр вскочили. Они подошли к самому краю. Отсюда яснее, чем вблизи, видно было бедственное положение женщины.

Сообразив, наконец, в чем дело, она кинулась назад к берегу. Но в это время прямо под ногами у нее прочеркнулась еще одна трещина, и женщина оказалась на углу большой льдины. Даже сюда, далеко, донеслись ее вскрик и крики толпы на берегу. Женщина быстро отбежала назад. Льдина, качнувшись под ее тяжестью, медленно погрузилась. Черная вода успела захватить ее ноги. Спастись еще можно было. Для этого женщина должна была бросить свои салазки и быстро, пока льдины еще крупны и трещины не разошлись широко, добежать до берега. Но она держалась за салазки — от растерянности, от страха или потому, что груз на салазках был ей дорог.

Александр и Люба переглянулись: что могли сделать они? Счет времени шел на секунды. То же мучительное бессилие переживали и люди на берегу. Они размахивали руками, кричали, но только вредили этим: женщина растерялась вконец. Лед между тем стал трескаться в других местах — ниже и выше по течению на очень обширном пространстве. Льдины заметно тронулись, черные трещины между ними ширились на глазах.

В эту минуту отчаяния какой-то парень снял шапку и неизвестно зачем ахнул ее оземь, как это, наверное, делают только русские люди. Затем он скинул пальто и ринулся на лед в новеньком черном костюме нараспашку. Толпа на берегу разом ахнула. Кричали, что он безумный. Кричали, чтоб взял палку. Откуда-то явилась длинная палка — не то оглобля, не то багор. Парень обернулся на окрик. Ветер вздул его шевелюру, рванул его красный с синим галстук. Лицо у парня было свирепое. Он хищно схватил на лету брошенный ему шест и пошел, держа его поперек.

Он танцевал. Он приседал, выжидая момент, стремительно перебегал, как бы играя с кем-то невидимым, балансировал канатоходцем, выделывая уморительные штуки ногами и всем телом. В толпе не дышали.

Парень сделал, наконец, последний прыжок и стал перед женщиной. Последовала короткая перепалка и будто борьба какая-то. «Дура!» — отчетливо донеслось даже сюда, к сплавной будке. Парень толкнул ногой салазки, и они юркнули в полынью. Видно было, как веревка черным ужом поползла по льду и тоже скрылась в воде.

Затем парень поступил непонятно. Он стал на одно колено, как оперный рыцарь, и приник к бедру женщины. Вдруг четко видно стало белое — нижняя сорочка женщины. Парень разорвал ей юбку, от подола к бедру. Узка юбка — вон оно что! Для широты шага.

Их обратный путь был удивителен.

Они шли рядом. Шест, который они держали перед собой, разделял их и он же их соединял. Был ли тут опыт или вышло само собой по наитию — шест этот оказался нужен. Даже если бы они провалились, можно было спастись, потому что широкие разводья еще не образовались. Женщина и парень шли, как един человек.

Льдины двигались и ломались. Всякую секунду положение парня и женщины менялось так неожиданно и круто, что не могло уже быть заранее никакого расчета. Чувство общности влекло их друг к другу. Женщина дважды перехватила шест влево, но парень заорал на нее хрипло: «Не подходи!» Она опасно качнулась на своей льдине, но парень ее удержал. Оба замерли. Но уже в следующий миг, не сговариваясь даже взглядом, они побежали вперед с такой неожиданной легкостью и свободой, словно то было парное катание на коньках. Они вбежали на льдину большую и прочную. Соблазн остановиться не овладел ими. Они как бы и не заметили этой твердой опоры, словно не безопасность была им важна, а этот их вольный бег. Толпа на берегу, и Александр, и Люба — все забыли самих себя. Казалось, смертельный номер был срепетирован, отработан до совершенства. Так в минуту опасности люди, бывает, находят друг друга по строю, по ритму, по тону души.

Зрители ахнули: парень и женщина оказались в воде. Никто не уследил, когда и как это случилось. Но опасность уже миновала: беглецы стояли на твердом грунте, вода в этом месте была им по грудь. Парень навалился плечом на льдину, оттолкнул ее, и оба вышли на берег, все еще держась за шест.

В толпе снимали с себя полушубки, кричали и спорили. Потом остановился проходивший мимо грузовик и увез почти всех.

Александр сказал Любе:

— Пойдем, мой друг.

Но Люба все стояла. Страх за женщину и за этого парня на реке сблизил их, словно вместе они прожили долгий год.

— Все-таки что у тебя в школе? — спросил он, желая вернуть ее к прежнему.

— Так… Ничего особенного. Спросили, кто мой любимый герой. Христос, говорю…

Они прошли через пустырь и вышли на улицу, где им разумней было расстаться.

— Христос… — запоздало и неопределенно как-то отозвался отец Александр. — Может быть, ты не всех героев знаешь? Каин, скажем, Люцифер… Я к тому, что, может быть, выбора у тебя нет?

— У меня есть выбор, — возразила Люба.

Не уступила! Отец Александр молча кивнул — оценил ее твердость. Но больше он ничего не сказал. Он только сказал «до свидания», и они разошлись.

Люба домой не пошла. Вначале она должна была решить, что же вышло из ее свидания. Хорошо оно было или нет? И было ли это свидание?

Двое на реке испортили всю ее музыку. Она и сейчас еще не могла не думать о них. Жила на свете Вера и умерла — как просто! И как страшно… Шла себе женщина по льду, везла салазки. Вдруг миг один, и ее могло бы не быть! Навсегда. Ничем не объяснишь, ничем не поправишь, только руками разведешь: «Жизнь!»

Улица вела круто вниз. В конце ее уже за крышами спустившихся под гору домов опять открывалась река. Она шевелилась и горбилась. Перед мостом образовался первый затор. Деревянные сваи едва сдерживали натиск. Даже отсюда, издалека, заметно было, как дрожал мост. Колонна самосвалов остановилась перед мостом: ехать было опасно. Люди бежали к реке — смотреть ледоход.

Не люблю ледоход. Знаю, что силу полагается любить, но всякий раз в эту пору весны я избегаю реки. Меня пугает стихия. При виде буйства воды полагается испытывать бодрость: «Эй, круши-ломай! Весна идет!» А к сердцу с другого хода крадется мысль о бессилии. Ведь это, на разливы рек глядя, люди придумали легенду о том, как бог обрушил на них потоп.

После большой воды будет пора другая. Запоет жаворонок, пойдут в рост хлеба, на земле сделается чудо как хорошо! Сколько ни было весен и сколько бы их ни пришло наперед, никогда не устанешь дивиться. Вон ведь что делается! Холод был. На буграх с наветренной стороны земля промерзала на метр. А сейчас тут цветет донник. Вы знаете донник? Незаметный цветок. Запах его западает в душу навеки. Это тихая мудрость тепла родила такую силу чувств в придорожном цветке. Может, он один стоит всего ледохода.

Но весна начинается с ледохода.

VII. ИСТОРИЯ ОТЦА АЛЕКСАНДРА

1

Отец Александр не последнее лицо в нашем рассказе. Следовало бы сообщить, кто он и откуда.

Необыкновенная женщина по имени Фаина вошла в его жизнь, едва и сам-то он успел в свою жизнь войти. Ему было восемнадцать, а ей двадцать пять. Это была очень красивая и очень лукавая женщина. Волосы у нее были цвета пожара. Он ее любил.

Она называла его «мое открытие», потому что сама его разыскала для себя и открыла. Да и не только для себя — для него самого тоже.

Саша Дягилев был парнишка не как все. Он и сам об этом догадывался и очень страдал. Он знал точно: в жизни ему не везет.

Помнится, однажды, решая задачу с прямоугольным треугольником, он обнаружил что-то до крайности странное. Оказалось, что, если без конца увеличивать один из его острых углов, можно как угодно близко подвести его величину к прямому, но прямым он быть никогда не может. Оказалось, как следствие, что отношение прилегающего катета к гипотенузе будет при этом как угодно близко подходить к нулевому значению, но никогда не может обратиться в нуль.

Мысль его ошеломила. Как это так — никогда? Даже горный хребет можно разобрать по песчинке, можно из капель создать океан. То, что это не под силу да и не нужно, значения не имеет. Допустить это можно, такая мысль не противоречит разуму. А с этим проклятым углом какая-то чушь. Увеличить его до прямого невозможно в принципе. Теоретически невозможно — вот что самое нелепое!

Он принялся раскладывать треугольник так и эдак. Оказалось, что скучная геометрическая фигура содержит в себе столько же ума, сколько и безумия. И Саша Дягилев, ученик шестого класса, решил: математика совсем не то, что о ней говорят. Вранье, будто она непогрешима, он может это доказать. С такими мыслями, озадаченный и возмущенный, он явился к учителю.

Учитель выслушал и долго молчал: не всякий день задают такие вопросы. Было ясно, что мальчик самостоятельно перешагнул учебную программу и остановился в растерянности перед тем, что явилось ему за этой чертой. Учитель был добросовестный человек. Он искренне полагал, что суть педагогики в том, чтобы оберегать умственный и душевный покой воспитуемых. Поэтому он скрыл правду. Педагог утаил, что он, Саша Дягилев, открыл основы тригонометрии и угадал категорию бесконечности в математике. Учитель лишил его радости победы, которая необходима всякому исследователю, а маленькому исследователю — тем более. Учитель сказал, что не следует быть таким нетерпеливым и забегать вперед. Открытие Саши элементарно настолько, что может вызвать только улыбку. Все это много веков назад открыто до него и предусмотрено программой на будущий учебный год. Когда они будут проходить этот материал (он так и сказал: «проходить материал»), вот тогда будет отрадно, если Саша проявит активность на уроке.

Начинающий Пифагор вернулся домой маленький и пристыженный. Он думал: какой умный и великодушный человек учитель, что обошелся с ним прилично, а не высмеял его, как того заслуживает всякий болван и выскочка, проявляющий активность, когда его не спрашивают. «А все-таки жалко, — думал он, — что тригонометрию уже изобрели. Много веков назад… Хоть бы в прошлом году, что ли. Не так бы было обидно».

На будущий год, когда стали проходить материал, Саша Дягилев не проявил никакой активности. Он возненавидел математику, зачастил пропускать уроки и перестал стыдиться двоек. Учитель терялся в догадках. Он не мог понять такой перемены. Ведь тогда-то, судя по всему, Саша сам признал, что забегать вперед не надо. Непонятно! Загадка педагогики… К счастью, в школе был хорошо организован поход за максимальный процент успеваемости. На Сашу двинулись в поход, он вынужден был свою успеваемость повысить, и все остались довольны. Сам он тоже в конце концов доволен был своим благоразумием.

Но бес, сидевший в нем, не вышел, а лишь притаился. Однажды — было это года через два или три, осенью — сосед, промышлявший спекуляцией, принес кусок хромовой кожи, с тем чтобы Саша, как человек грамотный, определил, сколько в нем квадратных дециметров. Сосед боялся продешевить. Удивившись, что это нельзя сделать тут же, сосед оставил кожу до завтра. Но и назавтра и через два дня задача не была решена. Конечно, для цели, какую преследовал сосед, не составляло труда определить с большим или меньшим приближением количество этих дециметров. Но такая кустарщина была бы не по чести нашему герою, она была бы несовместима с его научной добросовестностью. Сосед, сделав мину: «Чему вас только учат», понес кожу более опытному математику — сапожнику.

А Саша Дягилев сел за работу. Определить площадь неправильной криволинейной фигуры непосильно для школьника. Но отступиться от задачи он уже не мог. Он бился над нею две недели. Когда решение пришло, Саша не слишком удивился: если на то пошло, не было еще задачи, которую бы он не решил. Удивление пришло потом, когда он догадался, что изобретенный им математический аппарат годится не только для этой задачи. Он, по-видимому, имел какое-то более общее значение.

К учителю он на этот раз не пошел. Он пошел к одному полузнакомому инженеру, который работал на заводе в конструкторском бюро.

Визит был некстати: инженер только что поругался с женой. Тем не менее он выслушал гостя, слушая, впрочем, не столько его, сколько жену. Она в это время плакала в соседней комнате и собирала вещи, чтобы в очередной раз уйти из этого дома навсегда в некий дом иной.

— Прекрасно! Пре-вос-ходно! — гаркнул инженер с каким-то неестественным торжеством, когда за женой хлопнула дверь. — У вас что ко мне? Я вас Слушаю.

Парнишка сообразил, что рассказанное им было пропущено мимо внимания. Надо ли повторять сначала, когда человеку не до него? Саша принялся извиняться. Но инженер его не отпустил. В такую минуту ему было бы одному нехорошо. Он долго читал тетрадку гостя и, пока читал, успокоился. Саша глядел на него с надеждой. Инженер сопел. Наконец он отложил тетрадь, как вещь, которая оказалась совсем не такой, какую он ждал.

— Намудрили, молодой человек. Вообще, я гляжу, развелось мудрецов делать проблемы из ничего. Почему-то надо менять квартиру на большую с доплатой. А потом менять снова на меньшую. Да еще истерика… А не умнее ли попросту жить в законной квартире и ни на что ее не менять? Вот это, мой дорогой, что вы мне представили, то же самое. Называется правой рукой чесать левое ухо. Задача эта не так решается. Подайте-ка мне карандаш.

Он привычно и быстро сделал вычисление на листке. Саша ничего не понял. Он сказал:

— Этот материал мы еще не проходили.

— Не проходили? — повторил хозяин. — Ну да. Вы, как я понимаю…

Он привык иметь дело с равными себе. До него не сразу дошло, что гость не инженер и даже не студент. Просто парень был рослый и говорил басом. Инженер оглядел его еще раз — внимательнее, чем до того. Гость был юношески нескладен и даже нелеп. Школьник…

Инженер потер лоб и взял опять тетрадь. Он сказал, что вообще-то… («Как бы это объяснить?» — потирал он лоб.) Вообще-то Саша задачу решил. В вычислении есть идея предела. Величина, которую мы получаем посредством суммирования и перехода к пределу, называется в математике интегралом. Произведя действие обратного порядка, будем иметь дифференциал… Объяснение, видимо, было не совсем ясно гостю, но других, более понятных слов у инженера не нашлось.

— Если этого вы не знали… — оживился он. — В сущности, вы изобрели дифференциальное и интегральное исчисления. Пусть только в зародыше. Надо думать, эта идея поначалу родилась в зародыше и у самого Ньютона. Вам это имя знакомо?

Оно было знакомо. Еще бы! С Ньютоном у Саши были давнишние отношения. Саша, например, считал, что в принципе движения ракеты есть расхождение с механикой Ньютона. В отличие от учителя, который от таких вопросов нервничал, инженер уважительно отнесся к сомнениям парня. Он без труда отыскал ошибку в рассуждении и сердечно, как третейский судья, помирил Сашу с Ньютоном.

Потом они пили чай и спорили о Ботвиннике. Ученическая тетрадка все больше влекла к себе инженера. Он все поглядывал на нее, все косил глазом. Наконец он взял ее в руки и снова перелистал. Инженер никак не мог решить для себя: нужно ли в этом случае удивляться или не нужно?

— Конечно, задним числом мы все умны, — сказал он. — Но, в сущности, анализ бесконечно малых — такая же необходимая и простая вещь, как таблица умножения. Идея носилась в воздухе, наверное, с самой древности. Независимо от Ньютона ее открыл Лейбниц — это говорит о том же. А теперь вот независимо от Ньютона и Лейбница…

Инженер дружески взъерошил Сашину шевелюру.

2

Этот день был Сашин праздник. Однако в лучах радости гордыня не гибнет, но расцветает.

Лейбниц… Кто такой? И почему это так: о чем бы ни подумал и что бы ни сделал, непременно был или есть человек, который это же подумал или сделал до тебя? Неужели в жизни уже нет ничего, что можно увидеть первым? Даже Америка и та открыта была до Колумба. Эта мысль и потом тревожила его не раз. Но разве всякое новое не начинается с сомнений? Он стал сомневаться во всем. Дошло до того, что он подверг сомнению основы основ — аксиомы. Дважды два — четыре? Неизвестно. Это еще надо доказать.

Обнаружилось, что и на этом поприще у него есть великий предшественник — русский человек Николай Иванович Лобачевский. Но Лобачевский создал новую геометрию, а наш герой достиг лишь того, что у него стала образовываться усталость, как от бессмысленного бега по кругу.

Однажды был культпоход в театр, где он услышал такие слова: «Все только кажется. Мы не существуем. Это только кажется, что мы существуем. Но не все ли равно!» Играли что-то чеховское. Слова эти говорил какой-то врач — разучившийся, разуверившийся и, сверх того, пьяный. Актер играл хорошо. Публика очень смеялась.

Сашу эти слова обожгли. Он перестал следить за пьесой. Потом он ушел.

Он ходил по улицам до вечера. «Нет улиц, нет людей, ничего нет, — лихорадочно думал он. — Все только кажется». В этой мысли была сладострастная жуть, как в ходьбе над пропастью. Не существует ничего. Все только кажется мне. Это же так увлекательно! Правда, здесь таилась какая-то нелепость. Но наш философ не спешил эту мысль покидать. Разве не безумие предположить, что параллельные линии пересекаются? А между тем они пересекаются в бесконечности. Почему бы в таком случае не предположить и что угодно другое?

Помнится, было сыро и холодно. Еще не совсем стемнело, но зажглись фонари. Свет дня был уже слаб, свет ночи был еще робок. Вместе это создавало чувство неустойчивости, неустроенности и какого-то тайного беспокойства. Саша прислонился плечом к столбу и стал ждать автобуса. Он продрог на ветру, устал и был голодный. Автобус все не шел.

У тротуара остановилось такси. Саша видел, как женщина с заднего сиденья подала деньги. Она подала их как бы не шоферу, а куда-то в пространство. Шофер же, со своей стороны, тоже принял плату, не взглянув на пассажира. Женщина, выйдя, хлопнула дверцей. Она слабо хлопнула, дверца не закрылась. Женщина видела это, но все же не потрудилась повторить усилие — до того безразличен был ей таксист и машина, на которой она ехала. Это же испытывал и шофер. Ему высочайше начхать было на всех пассажиров, которых он возил изо дня в день, а заодно и на машину. Ведь машина принадлежит не ему. Он тронулся и поехал дальше. Так с громыхавшей дверцей он и скрылся.

Саша подумал: женщина и таксист существуют. Каждый из них про себя скажет, конечно, что он живет. Но это только кажется, потому что на необитаемых островах, где они поселились, невозможно жить в истинном значении этого слова. Не это ли имел в виду разучившийся и разуверившийся чеховский врач? И не это ли есть та истина, которую тщился добыть и он, наш философ?

«Да, это так, человечество существует, но человек одинок. Человек космически одинок!»

Э, куда махнул! Простим ему. Он был молод, много размышлял, но мало видел. И потому он не мог еще знать, что думать так — несправедливо. Простим ему.

Нужно принять во внимание и то, что все эти построения возникали в его голове не от одной только страсти к умствованию. Ему плохо жилось, а он хотел бы жить получше. Кругом было множество радостей: футбольный мяч, рыбалка с ночными кострами, разбойничьи рейды по дачным садам, пионерские лагеря. Ничего такого ему на долю не выпало.

Родителей у Саши не было, жил он с двумя тетками — сестрами покойной матери. Тетки имели на две семьи один дом — предмет постоянных раздоров. Одна из теток когда-то давно (Саше было тогда три года), рискуя жизнью, вынесла его из пожара, из того самого, в котором погибла мать. Когда тетка стала больна, Саша за ней ухаживал. Он кормил ее, возил в коляске, выслушивал ее стоны изо дня в день подряд пять лет.

Ухаживание за собой тетка принимала как должное. Сделав некогда добро, она теперь обратила это свое благодеяние в пожизненную ренту.

Хуже всего было то, что тетка требовала любви. Эта мелкотравчатая старуха всерьез думала, что любовь можно приобрести раз и навсегда, как кашемировую шаль; купила, положила в сундук, когда требуется, вынула и надела на себя, предварительно стряхнув нафталин.

Изредка, на час-другой, ему удавалось вырваться. Но радость его была недолга. В футбол и в набеги по садам его не принимали. Да и самого-то это занятие уже не привлекало. Его сторонились. Вдумчивый его взгляд иных смущал: кто его знает, о чем он все думает? В лучшем случае его жалели, как жалеют чахлый цветок. А он был силен и здоров.

Ему плохо жилось, он хотел бы жить получше. Для этого надо было приспособиться, нужно было придумать для себя некую защитную философию. Вот почему слова чеховского врача произвели на него такое действие. Они были зерном, упавшим на готовую почву.

Но его и тут постигла неудача. Он узнал очень скоро, что придуманная им философия давным-давно придумана до него. Люди глубокие и остроумные оснастили ее аргументами и так со всех сторон ее оградили, что она выглядела неуязвимой и единственно истинной. Но потом были другие люди — более глубокие и более остроумные. Они сняли живописные одежды с этой философии и показали всем, что под одеждами пустота.

Саша опять опоздал. И намного опоздал — лет на триста.

3

В этой части повествования пора бы уже сказать: «Все ясно!» Молодой человек, пусть и не по собственной вине, но все же оторвался от жизни. Беспочвенные теории с уклоном в идеализм, а идеализм — дорога к поповщине. На это нечего возразить.

Но как быть автору? Если бы он предпринял рассказ для того только, чтобы иллюстрировать бесспорные истины, то ведь и цена такому рассказу была бы очень маленькая.

Логика подсказывает, чтобы герой наш, оторвавшись от жизни, направился прямым ходом в попы. Но случилась неувязка: он отправился в Заполярье.

Если, послав к чертям тетку и собственные философские искания, можно укатить в Заполярье, значит, жизнь не так уж плоха. И не то что в Заполярье нет теток и философских исканий, но единственно потому, что если даже и не там, то где-нибудь в иных краях непременно найдется много дел и много людей, которым нужен ты сам, твой ум, твои руки. А если так, то да здравствует такая жизнь! Здравствуй, ветер дорог, ширь земли, высь небес! Да здравствуют горизонты Родины, которая такая большая и которая вся твоя! Жить не так уж плохо. Просто-таки превосходное занятие — жить на свете. А если к тому же начать все сначала, то это же счастье — вот что это такое!

Саша тайком собрал пожитки в мешок и отправился на пункт оргнабора, где накануне он уже побывал. День был пасмурный, будничный. Трамвай, в котором он ехал половину пути, был пуст, как всегда в это время дня, и, как всегда, оглушительно грохотал. Этот трамвай был ему мил: ведь он с ним расставался. И со всем городом своим Саша расставался. Он скучноватый, сероватый, городишко этот, как многие на севере России. Но, может быть, этим-то он и мил. Прощай, старина! Спасибо тебе за все!

Пункт оргнабора помещался возле рынка. Вербовщик, веселый человек, положил Сашин паспорт в свой портфель, выдал ему сто рублей в счет подъемных и велел дожидаться двенадцати часов, когда все отъезжающие соберутся. Такое деловое обращение Саше очень понравилось. Удачно оказалось и то, что не было митинга. Из города часто уезжали на стройки, на митингах играл оркестр и говорилось много хвалебных слов. Слушать их Саше было бы совестно. Ведь он-то, чего греха таить, ехал в Заполярье не столько по зову души и велению сердца, сколько затем, чтоб сбежать от тетки.

На рынке было шумно и ярко, несмотря на пасмурный день. Посреди площади стоял большой щит, на котором был изображен вдохновенный юноша со взором, устремленным вдаль. Юноша призывал активно включаться в мероприятия по сбору старых кастрюль, тряпья и макулатуры, поскольку это увеличивает сырьевые ресурсы. Саша обстоятельно разглядел щит, охотно простил светозарному юноше его глупость и пошел по рынку с чувством свободы, которое испытываешь всякий раз в ожидании хороших перемен.

4

Тут-то он и встретил Фаину. Роковая женщина покупала редьку.

Саша никогда не видел таких волос, разве только в цирке. Они волнисто стекали к плечам, как что-то густое, наподобие меда, но были вместе с тем и подвижны. Волосы были матовые, хотя блестели на сгибах. На голове и на плечах они были легки, как и сама женщина, хотя, если смотреть только на них, казались литыми, тяжелыми. Удивительнее всего был, однако, их цвет. Волосы не были ни золотыми, ни пепельными, ни соломенно-солнечными, что само по себе тоже редкостно. Они были цвета расплавленной меди. Женщина не носила шляпы. Зеленый шарф, который служил ей платком, спустился ей на плечи. Она никак не могла его поправить — были заняты руки.

Из овощного ряда в мясной, затем в молочный, опять в овощной — все за ней, все следом. Интерес у него был сугубо ротозейный, ведь он слонялся без дела. Платок у женщины сполз окончательно. Она остановилась, соображая, куда бы поставить сумки. Вдруг Саша оказался рядом неожиданно для себя самого.

— Я вам помогу.

Она отдала ему обе сумки тотчас, не задумываясь и даже с некоторой досадой: где же он раньше-то был? Затем женщина повязала шарф и заговорила обо всем сразу.

Грибы и картошку она купила для соседки Берты Аркадьевны. Картошка, откровенно говоря, неважная, но другой не было. Очень удачно, что, когда уже нет сил таскать эти проклятые сумки, в самый такой момент — пожалуйста вам любезный молодой человек. Большое спасибо, большое спасибо. Купила вот еще рыбы и чесноку для Анны Макаровны. Теперь пропахнет чесноком вся квартира. Что поделаешь? Надо терпеть. Редька? Редька для Тимофея Гавриловича. У него больная печень, а редька, говорят, помогает. Правда ли, нет ли — она не знает. Вот у нее муж был фельдшер, так он однажды говорил… Ай, господи! Какой уж там фельдшер! Сам к старухе какой-то ходил лечить свои бесконечные фурункулы. Берте Аркадьевне картошка определенно не понравится. Тогда пусть сама ходит на рынок и таскает сумки. Спасибо, большое спасибо за любезность. Ее зовут Фаина. А как зовут его? Александр, Саша, значит. Очень хорошо. И как назло, эта гадкая погода. Скорей бы уж зима. Если Саша такой любезный человек, то не поможет ли он дотащить эти сумки до автобуса? А еще лучше — до такси. Если же такси не окажется, она прямо не знает, что делать. Но ей придется зайти еще в бакалею купить подсолнечного масла. Редька хороша с подсолнечным маслом…

Комната, которую она занимала в коммунальной квартире, показалась Саше пустой. Пуста она была как-то по-особому, не от бедности. Нарочно сделано, чтобы казалась пустой, хотя все необходимое в этой комнате было.

Разговор состоялся обыкновенный. Как обычно: «Извините, не прибрано». Как обычно: «Что вы, что вы! Не беспокойтесь». Потом хозяйка предложила чай. Гость долго ломался, а пока ломался, чай, слава богу, был готов и стоял перед ним на столе.

Говорила по-прежнему одна она и по-прежнему обо всем сразу. На рынке издалека она показалась ему жар-птицей. А обнаружилось, что это милая, но довольно-таки пустопорожняя болтушка. Саша окончательно в таком мнении утвердился. Он даже успел за этот час-полтора привыкнуть к ней так, словно они были знакомы с детства. Все это было забавно и совершенно в духе того веселого лоботрясничанья, в котором герой наш вынужденно пребывал. После пятой чашки он заметно осмелел и уместился на тахте в позе, благоприятствующей пищеварению. С тахты, кроме того, был виден будильник: Саша боялся опоздать.

Вдруг она перестала болтать и заинтересовалась гостем. Это было очень некстати. Это создавало досадное неудобство для него, так хорошо устроившегося после пяти чашек чая с пирогом. Хозяйка, видимо, сообразила, что пора, мол, перестать трещать о пустяках и для приличия хотя бы поинтересоваться гостем. Само по себе это делало ей честь. Но хорошо бы она проявила догадливость еще большую — не донимала бы человека расспросами. Саша решил, что порядка ради он сообщит ей свои анкетные данные, и прерванное блаженство возобновится.

Вышло все не так. Он рассказал ей о себе все важное, включая сто рублей в счет подъемных. Он сделал это охотно — к удивлению самого же себя. Уже потом, через много лет, он записал свое наблюдение: никогда — ни до, ни после этого — он не встречал человека, который мог бы слушать людей так, как слушала эта женщина. Новое качество было в ней так же неожиданно, как и сама ее болтливость. Ведь болтливые люди не бывают внимательны. Для этого они слишком поверхностны и непостоянны либо заняты только собой. Умение слушать — признак врожденного благородства. В этой способности нагляднее, нежели в чем ином, обнаруживается глубина души человека, зоркость его ума и непременная при этом доброта.

Позже он узнал, что именно такова была эта женщина с волосами из жестокого романса. А пока, дивясь новой перемене в ней, он рассказал, кто он таков, а она слушала, как умела слушать только она одна. Здесь не одно только было внимание. Живую мысль она схватывала на лету. Но многое ей не нравилось, она опускала глаза. Она простодушно радовалась Сашиным удачам, хотя чаще его жалела. Тетку его она возненавидела — это видно было. А над глупостью она посмеивалась тайно, про себя. Людей, про которых рассказывалось, она видела по-своему и отчетливо настолько, что их физиономии каким-то непостижимым образом отпечатывались на ее лице. Она их как бы изображала, сама того не желая. И при этом — ни слова. Живость лица и молчание. Это тоже странно было немного и немного беспокойно. Хотелось, чтобы она уже высказалась наконец. Желая вызвать ее на это, он рассказывал все больше, все подробней. А она молчала.

Наконец она сказала без всякой связи:

— Если вы философ, вы должны разбираться в часах.

Философ? А если и так, то почему он должен разбираться в часах?

— Почему? — спросил он.

— Спиноза был часовщик.

Странная женщина! Во-первых, Спиноза был не часовщик, он шлифовал оптические стекла. А во-вторых… Вот логика!

Но она засмеялась, и Саша понял, что это была шутка. Тем не менее будильник она переставила с этажерки на стол — все-таки о часах она заговорила не зря. Этот будильник у нее совсем испортился. Он звонит не тогда, когда нужно ей, а когда это вздумается ему самому, будильнику. Из-за этого она опаздывает на службу. Может, Саша попытается что-нибудь сделать? Она очень его просит. Ей сейчас нужно сходить — тут недалеко, а он за это время сделает для нее доброе дело.

Саша долго смотрел на закрывшуюся дверь. Черт знает что! Да она просто его эксплуатирует! То до автобуса ей помоги, то до дома. Теперь чини ей этот дурацкий будильник. Он встал, чтобы тоже уйти, но подумал, как бы из этого не вышло чего нехорошего. Вдруг она аферистка какая-нибудь? Скажет, что обворовали квартиру. Поди потом доказывай!

Он сел к столу и принялся разбирать будильник перочинным ножом. В будильнике Саша ничего не понял. Он возился долго, но достиг лишь того, что часы и вовсе остановились. Тогда чувство исследователя овладело им, он стал анализировать. Вот от пружины, причины движения, энергия передается на шестерню, на другие шестерни. В чем состоит гармония механизма и где тут может быть нарушение? Сосредоточенное и долгое усилие привело его в знакомое состояние, когда он мог бы вот так просидеть сутки.

Вдруг он вспомнил, что стрелка остановилась на восьми минутах одиннадцатого. Сколько времени прошло после того? Может, час, может, больше. Фаины все не было. Саша схватил свой мешок и, оставив на столе распотрошенный будильник, вышел в коридор. Разом, как по команде, приотворились двери соседей: здесь держали ухо востро. Повозившись с замком, Саша вышел на лестницу и сбежал вниз. Ему посчастливилось вскочить на ходу в трамвай.

На сборный пункт он не опоздал. Случилось другое, худшее. Вербовщик, веселый человек, сказал, что Саша не поедет. Минут двадцать назад тут была его сестра, женщина красивая, но рыжая… Дело едва не дошло до скандала. Она стала упрекать контору оргнабора в том, что тут совращают неопытных, вырывают из семьи ребят, положила на стол сотню, выданную Саше в счет подъемных, и потребовала назад его паспорт. По-человечески разговаривать с нею было невозможно. Пришлось уступить.

Саша пришел в бешенство. Так вон что она задумала! Ну нет, голубушка! Даром тебе это не пройдет!

Он застал ее дома. На стук Фаина отворила сама: знала, что он придет. Саша опять протопал по полутемному коридору, и опять разом, как по команде, приоткрылись двери соседей. В ее комнату он вошел с решимостью человека, намеренного сию же минуту разнести ко всем чертям сами эти стены, испепелить все вместе с будильником, пирогом и с ее медными волосами.

Фаина сделала шаг назад, как бы ожидая удара, опрокинула стул и попятилась дальше, пока не прижалась к стене. Вид ее выражал мольбу. Саша почувствовал, как внутри у него шевельнулась неуместная, непозволительная жалость. Разъяренный не столько уже на Фаину, сколько на себя самого за эту жалость, он заорал что было сил. Он кричал, что она его предала. Это подлость — так бесцеремонно распоряжаться чужой судьбой. Почему она присвоила себе это право? Кто она такая?

— Отдай паспорт! — гаркнул он.

Фаина положила паспорт на стол и отступила назад к стене. Паспорт она держала на груди за лифом. Серая книжечка была тепла и уже пахла ее духами. Внутри у него опять все колыхнулось. Но это была не жалость, а чувство другое, до того ему не знакомое. Оно охватывало разом, как жар. Вместе с жалостью к этой испуганной и такой перед ним виноватой женщине новое чувство составляло какое-то сумасшествие. Это было так ново и так сильно, что Саша испугался. Он сел и закрыл лицо руками.

Фаина поняла это как отчаяние. Она стала его просить, стала умолять, чтобы он не отчаивался так сильно, потому что она не может на это смотреть. Конечно, ее вина немалая. Но она должна была поступить только так. Не надо ездить в Заполярье. Рассказывают, как один человек там погиб. Зимой, полярной ночью, он вышел в пургу и заблудился тут же, в десяти шагах от дома. Конечно, несчастье может постигнуть и в тропиках, нельзя угадать, где тебя ждет беда. Но все же это страшнее всего — заблудиться во тьме. Это самое жуткое. Ну, что бы не переждать немного? Будет набор в какое-нибудь другое место, и тогда можно поехать. Ведь много всяких наборов…

Он встал и прошелся из угла в угол, чтобы подавить в себе бурю. Желая его утешить, Фаина подошла и (глупая женщина!) обняла его. На минуту близко от себя, гибельно близко он почувствовал ее грудь, ее живот и эти медные волосы, которые так удивили его утром. Он ее оттолкнул.

— Глупости бабские! Мне девятнадцатый год, я не мальчик! А на вид мне дают двадцать пять! Я трубы гну об коленку. Могу бочку огурцов прикатить на шестой этаж. Я в гнилой колодезь лазал, на кладбище ночевал. А вы хотите нагнать на меня страху! Разводите тут свои сопливые нежности!

По совести говоря, бочку он выдумал тут же на ходу. Почему с огурцами? И для чего ее катить на шестой этаж? С кладбищем тоже было не совсем так. Но ему очень важно было убедить себя в силе и мужской независимости, чтобы она не думала, будто он лишен всякой власти над собой и потому с ним можно делать что вздумается.

Но она и не думала так — вот ведь что! Она хотела верить и верила, что он действительно мужественный человек. Саша понимал, что ломится в открытую дверь. Но другого пути не находилось. Остановиться он уже не мог. Он кричал:

— Какая добрая тетя — пожалела сиротку! А не подумала, где я буду дожидаться этого другого набора? И что я буду есть? — Он бросил ей сторублевку вместо той, которую она отдала вербовщику. — Или, по-вашему, назад к тетке?

— Мы что-нибудь придумаем, — уверяла она. — Мы что-нибудь придумаем.

Потом она ушла на дежурство во вторую смену, Саша остался один. Чтобы убить время и успокоиться, он опять принялся за будильник. Работа не шла на ум. Он думал о том, как всполошатся его домашние, когда узнают, что он сбежал, какими проклятиями будет осыпать его тетка. Заявят в милицию, сообщат приметы: рост высокий, широкоплеч, глаза серые, одет в полушубок. Будут искать, как вора. А в школе что! Сбежал десятиклассник, невероятный конфуз. Весь наработанный процент успеваемости летит ко всем чертям в свете позорного факта. Дела! И что самому-то ему делать в свете того факта, что его обмишурила эта рыжая?

Но едва мысль касалась Фаины, он чувствовал снова ее самое, запах ее духов, и на него с прежней силой налетала та же сумасшедшая буря. Тогда он ложился на тахту лицом вниз и принуждал себя думать о трезвом, о нужном — о деле. Может, как-нибудь попытаться догнать партию? Вряд ли… Как догонишь поезд? А может, уехать в область? Там ведь тоже есть наборы. Тем более здесь на улицу лучше не показывайся — зацапают и отведут домой. Значит, нужно сейчас же, не теряя времени, уходить. Но странно: чем большая необходимость во всем этом виделась, тем меньше решимости он в себе чувствовал. Причина открылась только ночью, когда вернулась Фаина. Оказывается, он ее ждал — втайне от себя самого.

5

Так началась их любовь.

«Любовь, любовь! — воскликнул этот почтенный сановник, поглядев мне во след. — Когда же ты заключишь союз с благоразумием?»

Давно, едва ли не в детстве, Саша прочел эти слова в старинной книге про кавалера де Грие. В книге он мало что понял. Да и в самих словах этих он толком не разобрался. Ему нравился их строй, в котором не было ничего от правды, зато было изящество. Особенно ему нравилось «воскликнул этот почтенный сановник». Тут все было чеканно. Даже слово «этот», которое будто бы было не обязательно, было тем не менее обязательно здесь и прекрасно. И то, что сказано было не «в след», а «во след», ему нравилось тоже. С тех пор всякий раз, когда кто-нибудь говорил «любовь», он мысленно добавлял: «воскликнул этот почтенный сановник».

Он любил ее страшно — именно так. Если бы эту любовь у него отняли, он не смог бы жить. Дивясь счастью, которое на него свалилось, он страшился дня, когда Фаина разлюбит его, или он разлюбит ее, или им придется расстаться поневоле, и тогда все кончится. Кончиться это должно было. Счастье было слишком ослепительно, чтобы длиться долго. Так он думал.

Фаина была для него все. Прежде всего она была ему друг. Она разделяла его фантазии, лазила с ним на крышу ставить антенну, играла с ним в шахматы. Один раз они ходили на охоту, и она подстрелила бекаса. А варили еду и мыли посуду они по очереди, как мужчины. В их дружбе было много мужского: бескорыстность, прямота, верность и равноправие.

Однажды такой друг у него был, но он переехал с родителями в Казань. Но то был парень, а это женщина. Саша не забывал об этом ни на минуту. Даже если он вовсе об этом не думал, то и тогда помнил, потому что память эта была не мысль, а чувство. Оно возводило их дружбу в степень, когда уже нет покоя, а есть только восторг или страдание и при этом нечто еще сходное по тону с жаждой. Это была жажда друг друга, а попросту говоря — любовь. Вечная, бесконечная, петая-перепетая, вдоль-поперек известная, но всякий раз новая и удивительная.

Она была хороша, эта женщина, всякий сказал бы. Но и сейчас известно только ему одному, как была она хороша. Она была прекрасна. Он знал ее в минуты счастья, когда она была нежна и покорна. Покорна ему — как странно! В этой нежданной слабости была такая власть над ним, такое могущество, что сам по себе он как бы перестал существовать. Его страсть и его воля были лишь продолжением ее власти над ним.

В любви она была искренна до бесстыдства и при этом всякий раз иная. Он любил ее глаза, ее плечи, ноги и всю ее. Но часто ему казалось: это прекрасное тело составляет не ее, Фаину, а какую-то другую женщину. Случалось, такая чертовщина приходила ему на ум дважды и трижды за каких-нибудь несколько часов. Непостоянство этой женщины его пугало. Он знал: у нее было много почитателей и сама она была ой как не безгрешна! К сердцу его подступала страшная, недобрая ревность. Не умея объяснить такую многоликость, он приписывал это ее неверности. Всем сердцем, таким слепым и таким вместе с тем прозорливым от ревности, он чувствовал, почти знал наверное, что она, будучи с ним в этом самом сокровенном из таинств, мысленно делит счастье с другими — с теми, кто был до него. Так ли это было или не так, в любом случае все шло от ее богатства. Она была неистощима и переменчива, как стихия. Как река в половодье. Как небо перед закатом.

А то она была ему как бы матерью: гладила по голове и целовала в лоб. Она следила, чтобы он мыл руки перед едой, журила за оторванную пуговицу, учила приличиям, уважению к старшим и всяческому добру — точно так, как делают это все матери и в тех же выражениях: «Нехорошо ходить неряхой. Надо быть аккуратным». Он не сердился. Даже прописи были в ее устах хороши. Она склоняла голову набок и, сидя в такой позе, смотрела на него с улыбкой, в которой была нерешительность и вина. «Конечно, все это пресно и плоско. Наверное, об этом можно сказать как-то иначе. Но я не знаю как — ты меня прости». Он не выдерживал и принимался ее целовать. Потому что удержаться было нельзя. Потому что так хотела она сама — он это знал. Потому, наконец, что и в самом деле, черт подери, ходить с пришитыми пуговицами куда лучше, чем ходить без пуговиц. Это же факт!

Иногда ему казалось, что она понимает его не во всем. Это было и в самом деле так, но длилось не дольше, чем требуется, чтобы понять. Однажды он рассказывал ей про теорию относительности. Помнится, о ней он и сам узнал из брошюры, которую принесла ему она же, Фаина. Он был захвачен, был удивлен, восхищен и хотел, чтобы то же испытала она. Он употребил много изобретательности и много жара, чтобы популярную брошюру пересказать еще более популярно — для нее. Но она поняла из этого только одно: «Ты мое открытие». Цели он не достиг. Система отсчета, зависимость массы, времени и пространства от скорости движения — все это осталось для нее китайской грамотой. Он охладел. Листок, на котором он чертил, был скомкан. Но она молча его подняла и расправила на столе.

— Повтори еще раз. Я пойму.

Смягчившись, он подумал, что глупо, конечно, сердиться. Разве она виновата? Повторять он все же не стал. Если на то пошло, все относительно. У одного человека нет достаточных знаний, у другого они есть. Ну и что? Все это одинаково мизерно: и знание одного и незнание другого. Перед лицом настоящей науки оба они — невежды.

— Ты мое открытие, — повторила она в ответ.

Саша пропустил это мимо ушей.

В эти дни с ним делалось что-то такое, чего он и сам хорошенько понять не мог. Он стал взрослым мужчиной. Есть счастливцы, которые этого в себе не замечают. Они до преклонных лет коллекционируют спичечные коробки, повышают культурный уровень и являются друзьями птиц. За это их очень хвалит журнал «Огонек». Другие же входят в жизнь, как ледокол во льды. Они не сочиняют кроссвордов, отлынивают от коллективных походов в театр. Зато из них выходят хорошие слесари, водолазы, бетонщики. Лермонтовы и Эйнштейны получаются из них же.

Саша отдал анкету и фотокарточки в вагоноремонтное депо. Шутка ли: в понедельник ему велели приходить на работу! Перед тем он побывал в цехе несколько раз. Черт его дернул, он в тот же день придумал способ, как быстрее и лучше растачивать колесные пары. Он об этом сказал мастеру. Тот на него покосился. Можно было понять этого человека. Саша его понимал. Мальчишка-сопляк, не нюхал работы, а уже суется учить. Но что же делать, если все-таки он придумал?

Теперь у него жена. Неразведенная. Прыщеватый фельдшер ни за что не даст Фаине развода, он мстительный человек. Ребенок будет. Незаконный. В графе «отец» ребенку поставят прочерк. А тетка? Она будет преследовать его до конца дней своих, можно не сомневаться.

Говорят, счастье в борьбе. Вот не говорят только, о какой борьбе речь. Если силы идут на то, чтобы увертываться от плевков, то в этом не может быть счастья. Это несчастье — такая борьба.

Конечно, есть немало людей, которым еще труднее, но они сохраняют бодрость. Понимал он и это. Но стихийное убеждение, что жизнь должна быть разумной сама по себе, без усилий — такое детское убеждение еще жило в нем. Жалко было с ним расставаться — вот почему он злился. От физической теории относительности он, не заботясь, перешел к относительности всего и вся. Сердитый человек, он искал, за что бы ему ухватиться, чтобы дать волю словам.

— Принцип относительности? Эге, милая! Очень неудобная вещь. Все зыбко, все шатко, все перепутано. Посмотри-ка прямо — что это такое? Это правда? А зайди в профиль — окажется, что это ложь. Человек прожил жизнь незаметно, умер незаметно, а потом оказалось, что ему надо ставить памятник. Добро? Это с какой стороны подойти. Добро многолико. Одно из его лиц называется зло. Какой высоты телеграфный столб, который виден из окна? Шесть метров. А если смотреть из окна идущего трамвая, он длиннее. Пусть на миллионную долю микрона, а все же длиннее. И это не кажется. Это действительно так в природе. Ну что это такое? Непорядок. Человек привык, чтобы все было устойчиво. Внизу земля, наверху небо. Дважды два — четыре. Параллельные не пересекаются. Сумма углов треугольника равна двум прямым. Человеку нужна определенность. То-то и то-то есть истина. Ударять ближнего тяжелыми предметами по затылку нехорошо. Все ясно. И человек доволен. На кой черт ему относительность? Опасная штука.

Фаина засмеялась.

— Для дураков. Ты это хочешь сказать? Милый мой, да ты сам далеко ли от них ушел? Нелепо требовать от дураков, чтобы их стало меньше. Об этом должны позаботиться умные. Хотя, сказать откровенно, по мне, и это ни к чему. Зачем? С дураками очень весело жить!

Она сказала это с задором, будто нарочно, чтобы пожалеть вскоре и чтобы ошибка была как можно более жестокой.

6

Понятно само собой, что отношения Фаины с явившимся неизвестно откуда парнем были замечены тотчас же. Но разговоры пошли не сразу, тут была нужна основательность. Замеченное явление нужно сначала квалифицировать, подвести под статью морального кодекса, на что требуется время. Затем надо как следует возмутиться. Надо, чтобы ваша порядочность была должным образом оскорблена. Это тоже приходит не сразу. (Подумать только — на все нужно время и время. А жизнь человека — миг!) Когда в груди у вас воспылает пламень, вы проникнетесь принципиальностью и сознанием собственной высоты — только после этого надо пускать в оборот добытые вами сведения. Вот как надо, если вы хотите, конечно, чтобы это была не какая-нибудь пустая болтовня, а нравственная проблема.

Началось с того, что Анна Макаровна, любительница рыбы с чесноком, обратилась к Фаине с открытым письмом. Она могла бы обратиться и обычным способом, постучавшись в дверь или встретившись с ней на кухне. Но в этом случае не было бы общественного резонанса. Вот почему к соседке по квартире Анна Макаровна обратилась через печать.

У нее был уже опыт. Однажды она написала в газету про одного человека, который пил. Заметка была напечатана. В приписке от редакции Анну Макаровну похвалили, сказали, что затронутая ею проблема (пить нехорошо) очень актуальна. Правда, человек этот после публикации стал пить еще больше. Но это уже неважно. Важно, что проблема была затронута.

Окрыленная успехом, Анна Макаровна решила и впредь затрагивать различные проблемы. Она долго искала тему, и вот — повезет же так! — материал оказался под боком.

В письме — оно было напечатано — Анна Макаровна выступила обеспокоенным доброжелателем: она очень любит Фаину, единственно поэтому и взялась за перо. Она призывала Фаину сойти с пути порока, ибо так и никак иначе следует назвать эту ее более чем странную связь. У Фаины есть муж. То, что она с ним не живет, ничего не значит. Не дает развода — и это ничего не значит. Нравственность вещь серьезная. Для чего же тогда существует законность? Да и с кем связь? Он моложе ее. Очень стыдно! Надо исправить положение — таков ее, Анны Макаровны, был сердечный совет. Подробность: в заметке Анна Макаровна назвала адрес — для пущей документальности.

Зачастили гости. То участковый милиционер насчет прописки сожителя гражданки Фаины М. (так она была названа в письме), то дворничиха, то управдом, то из уличного комитета. Приходила посыльная от тетки. Еще не войдя, тут же с порога, она принялась Сашу стыдить. Тут же с порога он ее и прогнал. Потом пришел из школы классный руководитель, учитель химии. Было воскресенье. Учитель сказал, что он спешит в театр, но почел для себя обязанностью зайти побеседовать о его, Сашином, поступке. Саша вежливо подал учителю шляпу: спектакль скоро начинается, есть риск опоздать. Тем более что он, Саша Дягилев, бывший его ученик, тоже спешит. Он уходит с женой в цирк. (Цирка и городе не было.)

Визиты эти были, однако, пустяки в сравнении с письмами. Фаине носили их пачками. Это были отклики читателей. В каждом письме ее ставили к позорному столбу, как развратительницу. Фаина подурнела, осунулась, потеряла прежнюю веселость, хотя и старалась держаться. Однажды, придя с работы (Саша уже работал), он застал Фаину на коленях перед иконой. Икона осталась от матери и лежала на дне комода. Думалось ли, что когда-нибудь она понадобится? Это была еще одна, на сей раз глубоко скрытая черта ее натуры. Она плакала. Саша тоже стал на колени, но не перед иконой, а перед нею самой и принялся ее целовать, принялся ее утешать. Скоро она уснула.

Он долго на нее смотрел. Она и на этот раз показалась ему новой. Ему показалось, что они давно живут вместе, лет пятьдесят. Позади остались ночи любви, зори в лугах, ревность, буйство черемухи, соловьи на рассвете, горе, жизнь. А он по-прежнему ее любит. И даже больше прежнего, потому что теперь это не вспышки, не взрывы души, а ровное горенье. «Спи спокойно, моя милая. Мы, как всегда, вместе. Все поправится, все будет хорошо». Так, глядя на нее, он мысленно ей говорил. В последний раз.

Дело было так.

Когда Саша на другой день вернулся с работы, его встретил растерянный и перепуганный насмерть Тимофей Гаврилович. Из его завываний и шамканья можно было разобрать следующее. Утром к Фаине приходила какая-то незнакомая женщина с чемоданчиком. Они заперлись. Что они делали — неизвестно, только Тимофей Гаврилович слышал стоны. Он очень испугался. Он сказал об этом Берте Аркадьевне, но та испугалась еще больше и заперлась в своей комнате. Только женщина ушла, Фаина в своей комнате страшно закричала. Тимофей Гаврилович вошел, но Фаина закричала и на него: пусть-де он убирается. Тогда он пошел заявлять в милицию. Там долго писали что-то и долго спорили, кому идти на место происшествия. А когда пришли, догадались, что тут не милиция нужна, а «Скорая помощь». Пошли звонить. Пока звонили да пока карета приехала, тоже порядочно времени прошло…

Сообразив, в чем дело, Саша махнул рукой на Тимофея Гавриловича и кинулся в больницу. Было уже поздно.

Она умерла от аборта — вот что случилось. В тот год аборты были еще запрещены. Считалось, что таким способом поощряется рост народонаселения. Как будто родиться человеку или не родиться определяется одним только законодательным установлением.

Несколько дней кряду Саша не ел и не спал. Он носил в себе боль. Боль эту, чтобы понять, ни с чем сравнить было нельзя — такого ему еще не приходилось переживать. Она была и тупа и остра в одно время, была горька и терпка, жгла огнем и саднила, утолить ее было немыслимо. К ней можно было только притерпеться.

Все же лучше, что боль эта в нем была. Она избавила его от неизбежности думать. Примись обдумывать свое несчастье, он лишился бы рассудка. Он не думал ни о чем. Он занят был только тем, что носил в себе полную чашу боли — бережно носил, чтобы не толкнуть, не плеснуть и не усилить этим страдание. Со стороны это выглядело помешательством. Можно было подумать, что человек взял на себя какую-то глубокомысленную роль и старательно ее разыгрывает.

Когда боль ослабла и он стал размышлять, ему представилось, что за эти несколько дней горизонт жизни перед ним далеко расширился. Но расширился один только видимый горизонт. Знания его о жизни не увеличились. За чертой горизонта есть другой горизонт, и третий, и несчетное число. Кажется, там, за синей далью, и жизнь должна быть непременно синяя, сиреневая какая-нибудь, оранжевая или алая. А подойдешь — такая же серая, как вблизи. Радость — не пламень, нет! Это только самой ей так кажется, будто она пламень. Радость, даже самая большая — это крохотный светлячок. Их много, но и гибнет их много. Они — падающие звезды. Вот одна такая оторвалась от темной сферы, стремительно понеслась и погасла. Погасла, говорим мы, только и всего. А ведь это неслыханная энергия, дерзостный полет, тысячеградусный жар, самосожжение безумца. Разве что-нибудь меняется оттого, что сотни таких катастроф происходят ежечасно?

Вот и его звезда погасла. Несравненная. Единственная. Его Фаина. Упала, как камень в волны: в ту же секунду океан сомкнулся над нею, и краткий миг ее жизни был забыт. Как это она говорила перед смертью — с дураками весело жить? О! Совсем не весело.

Так он думал. Это было то необходимое и верное, но — вот беда! — единственное знание, которое он вновь приобрел.

Приходили какие-то люди — наследники. Трясли платья, еще пахнущие ее духами. Каждую вещь записывали. Саша сидел и молчал. Попалась икона, человек в резиновых сапогах долго вертел ее так и сяк.

Саша вырвал у него икону из рук и спрятал под пиджаком.

Испокон веков влюбленных разделяли рвы: социальные, расовые, религиозные, сословные — каких только не было рвов! Но любовь имела дерзость существовать не только рядом со смертью, но даже с нею в обнимку. «Любовь, любовь! Когда же ты заключишь союз с благоразумием?» Разве что-нибудь неблагоразумное было в любви Фаины и Саши? А может, рвы есть и сейчас? Не все еще засыпаны?

Я в растерянности: не могу объяснить своего же героя. Нелепость какая — стал попом! Наверное, я недостаточно глубоко вторгаюсь в жизнь. Может, я боюсь ее? В самом деле, как жить?

Я смотрю в туманное пространство, куда уходит дорога моей судьбы. Я выхожу на свою дорогу и вижу впереди звезды. Предчувствие радости легонько толкнуло меня изнутри. Это ожидание побед, которые обязательно будут. Но как обширно пространство, если оглядеть его разом! Было бы жутко даже, если бы не звезды, которые горят впереди и зовут. «В путь!» — зовут они, и я делаю первый шаг. Теперь бы только не сбиться, только бы не заблудиться, только бы одолеть. Одолеть, говорю я себе, ибо по дороге жизни не ходят, пританцовывая под наигрыш прописного оптимизма. Здравствуй, жизнь! Я очень люблю тебя. Я боюсь тебя. Я навек твой почтительный ученик.

VIII. НОЧНЫЕ ТЕНИ

1

Люминесценция!

Люминал.

Люкс.

Люмпен-пролетариат…

Слова «Люцифер» в словаре не было. Люба отложила книгу.

Ночь была полна тревоги. В комнату проникал посторонний свет. Он шел издалека — с той стороны реки. Большая, прожекторной силы лампа двигалась там то вверх, то вниз, то еще как-то вбок. Люба долго не могла догадаться, что это такое. Наконец она успокоилась, остановившись на том, что кто-то, видимо, укрепил лампу на стреле экскаватора.

Здесь, в комнате, свет этой лампы производил странное действие. Тени домов, деревьев и тень забора стремительно возносились к потолку, сползали куда-то в сторону и пропадали. Затем следовала минута кромешной тьмы, после чего одним махом взлетали на потолок какие-то другие деревья, соседская голубятня, чья-то труба с флюгером. Тюлевая занавеска не спасала. От теней этих кругом шла голова.

Сильно и четко постучали в окно. Люба встала. В темноте ничего не разглядеть.

— Кто там?

— Это я, Надя.

— Что тебе?

— Открой — вот что!

Тихонько, чтобы не разбудить мать, Люба вышла в сени и отодвинула засов.

— Ты зачем пришла?

— Молчи!

В комнате Любы она разделась не спеша, как у себя дома. Все-таки здесь она была уже не дома. Люба молча наблюдала за ней.

— Дверь получше закрой, — сказала Надежда.

Люба не шевельнулась. Тогда Надежда притворила дверь сама, зажгла свет и выставила на стол новенькие туфли.

— Нравятся?

Люба промолчала.

— Хотела с Лешкой прислать, да уж нет, думаю.

— Я тебя ни в чем не попрекаю.

— Тогда возьми и носи. Мы со Степаном решили тебя одеть. Красивая девушка, а ходишь как не знаю кто. Вот кладу тебе еще в сумку десятку. Матери смотри не болтни, а то в церковь снесет.

Отказалась Люба мягко, без вызова. Она только отрицательно покачала головой. Упорство ее было тем упорнее, чем тише. Надежда вот-вот готова была взорваться. Но Люба не давала ей повода и тем держала инициативу. Делать нечего, Надежда соглашалась. Она сидела такая кроткая-кроткая. Сила против силы — вот что тут было. А наружно глядеть — согласие.

— Давай-ка, Любушка, кончай дурить. Ты гордая. Это хорошо, никто не говорит. Но все-таки нельзя так. Уперлась лбом в стену. На вот, дескать, возьми меня. А это не гордость, а глупость. Надевай-ка туфли, платье свое в горошек. Пойдем к нам на новоселье. Нас ждут. Ложиться спать в девятом часу со старухами! В субботу!

Люба отказалась — так же, как и перед тем.

Пряча вздох, Надежда отвернулась к столу. На случайном листке среди рожиц и завитушек она прочла: «Кто такой Люцифер? Кто такой?» Надежда глянула на сестру и вздохнула еще раз: черт знает чем забита голова!

— Ну что ж! Ты, конечно, сама себе госпожа. Что скрывать — я хотела тебя увлечь как-нибудь, перетянуть к себе. Чтобы и ты жила по-моему. С уверенностью, с ясной головой. И с бодростью.

— Оставь, пожалуйста! — сказала Люба в окно, в темноту. — Что это такое — уверенно жить? Уверенно ходить по головам? И бодрость — тоже… Попросту это наглость — бодрость твоя. Вот и все.

— Ты еще ясность не расшифровала, — мрачно напомнила Надежда.

Люба живо обернулась к ней.

— Ясность? Когда в голове ничего нет, такая голова тоже считается ясной.

Надежда усмехнулась: востра!

— Может, в этом и есть какая-то правда, — сказала она. — Но только какая-то, слышишь? Не вся. Смотри не ошибись.

Люба стояла у окна и глядела в темноту. По тому, как она стояла, Надежда поняла: уговаривать ее — пользы не будет. Она положила туфли в коробку.

— Ну что ж, новоселье не работа, не школа. Можно и не ходить.

Затем коробку с туфлями она поставила на этажерку и надела пальто. Что можно сделать еще? Все, что могла, она сделала.

— Я и в школу больше не пойду, — сказала Люба.

— Это еще почему?

— Так. Кончилась моя школа.

— Как это кончилась? — оторопела Надежда. Вдруг ее прорвало: — Говори толком — что ты еще натворила? Что же это такое? Ну, ты можешь человеческим языком объяснить?

— Не пойду — вот и все. Чужая она мне.

— Чужая! — всплеснула руками Надежда. — Я ей чужая. Школа ей чужая. Кто ж тебе свой-то? Не поп ли твой длинноногий?

Люба резко обернулась и стала перед сестрой — лицом к лицу.

— Он! Он! Он в тысячу раз лучше вас всех! Он умнее вас! Он благороднее вас!

Надежда вдруг засмеялась.

— Ой, да ты влюбилась в него! Ей-богу, влюбилась!

Люба задохнулась от этих слов.

— Уходи! — приказала она.

— Ты на меня не кричи! Ты соплива еще на меня кричать. Я уйду, конечно. Но я тебе личность известная. Школу подыму. Нужно будет — весь город подыму. Я из тебя эту дурь выбью!

Надежда стремительно прошла в сени.

— Где тут задвижка-то? А-а, черт!

Хлопнула дверь.

— Кто там? — проснулась Иваниха.

— Спи, мама. Спи.

Люба вернулась в свою комнату и присела к столу с неясным вздохом — точно так, как это сделала до того Надежда.

За окном остервенело залаял соседский пес.

Надежда стучала в калитку соседа.

В благополучной половине дома поднялась тревога. В окнах разом погас свет. Правда, тут же он зажегся опять: глупо делать вид, будто все спят, когда окна с улицы хорошо видны. Было видно, как там, за окнами, всполошились обитатели. Случилось чрезвычайное: поздно вечером, когда порядочные люди готовятся спать, кто-то требовательно стучит в калитку. Слышно было, как забеспокоились кролики в клетках, петух проснулся и закукарекал сдуру, злобно лаял пес.

Только минут через пять хозяин — пальто внакидку — вышел на крыльцо.

— Кто там?

— Соседка ваша, Иван Спиридонович. Надо поговорить с вами. О Любе…

— Пожалуйте в школу.

— Не могу я никак днем, Иван Спиридонович!

— Рабочий день кончился. По-вашему, я не имею права на отдых в собственном доме? Пожалуйте в урочные часы.

Тарутин скрылся за дверью.

Надежда постояла-постояла… На самом-то деле, прилично разве ломиться в дом ночью? Не терпится? Другим-то людям какое дело, что ты такая нетерпеливая? Так мысленно Надежда себя отчитывала. Она имела добрую привычку искать причины своих неудач сначала в себе самой и только следом за тем — в прочих. Но все-таки как она себя ни увещевала, ей не удалось смириться.

Прежде всего ей хотелось поскорее уйти отсюда на тот берег, к себе. Она ненавидела эти кривые улицы, переулки и тупики. Если бы ей сказали, что с такой-то минуты ей ни разу не придется увидеть дом, где она родилась и выросла, палисадник у окна, колодезь со скрипучим журавлем и все другое, что обычно мило памяти, — если бы ей так предсказали, она не пожалела бы ни о чем. «Вот и хорошо, — сказала бы она. — Вот и прекрасно, что не увижу. Для чего это нужно — дорожить мышиными норами, привязываться сердцем к вонючим керосинкам, умиляться кособокой развалюхе? Дикость! Будто родина — это только угол, где ты родилась». Надежде пришлась по душе стройка, где все крупно, вот ее родина. Тут если грязь, так невпроворот, если чисто, так ни пылинки. Тут если нет жилья, так ютись в бараке на нарах. Но зато уж коли дождались, так это жилище царское — вот оно что! А в этом трухлявом муравейнике одна тоска да мелочность.

У него, у бегемота у этого, кончился рабочий день. Он его отбарабанил, жирный гиппопотам! И теперь у него право на отдых. Это только устойчивый дармоед может так сказать — право на отдых в собственном доме. Он всегда был таким, горбатого могила исправит. Помнится, в войну Тарутин считался инвалидом. Около года он ковал победу в какой-то продовольственной базе. А потом купил у их матери полдома.

Отец написал с фронта, чтобы продать. Чтобы в другой половине ремонт сделать, купить детям что надо на зиму. Мать так и сделала — продала. В эти дни Москва была на волоске. Рядом на постое военные были — ребята совсем еще. Их под Москву отправляли. Шинелишки на них были так себе, а морозы стояли известно какие. Мать возьми да и купи им всем по овчинному полушубку — вместо ремонта-то. Покупала она полушубки опять же через него, через нового своего соседа. Откуда, рассудить здраво, могли быть у него двадцать семь полушубков? Ясное дело, сам же Тарутин их и своровал. Так что полдома эти ему задаром достались: денежки его вернулись к нему. А теперь у него право на отдых, у подлеца! Вращается в системе просвещения. И будет, как дерьмо в проруби, вращаться там до закатных дней. Попробуй-ка вышиби!

Из Коммунального проезда Надежда свернула вниз по Сараевской и спустилась к реке. В темноте не видно было идущего льда, но все кругом было полно им одним. Весна, наконец, пришла и сюда, на север. Апрель наверстывал упущенные недели. Слышно было шуршание льдин одна о другую, о берег, о баржи, о сваи моста. Время от времени треск, хруст или всплеск доносились как восклицания. Похоже было: толпа людей идет во тьме крадучись. Явственно было настороженное шарканье, толкотня, шепот команды, горячечное дыхание опасности. Слышны были даже отдельные голоса — будто бы ругань. За излучиной со стороны низовья ухали взрывы. Там у створа плотины воевали с заторами льда. А здесь в тылу обходным маневром шли полки резерва. Раскачивался одинокий фонарь на столбе у дровяного склада. Фонарь был слишком тускл, чтобы достать до реки и обнаружить тайное продвижение. Ветер дул очень сильный. Надежда шла на ветер, склонив голову и чуть боком, одним плечом вперед — точно так, как этим же путем шла в последний раз Вера.

Надежда шла скоро. Это ей помогало думать о Тарутине с энергией. Но когда, наконец, собственную обиду Надежда достаточно взрастила в себе, она вспомнила опять про Любу. «Влюбилась в попа!» Надежду жаром обдало всю. Она остановилась. Это невозможно. Это нельзя так оставить ни на час.

Вдруг она повернулась и пошла назад. Ветер ее подтолкнул.

IX. НОВОСЕЛЬЕ

1

Двухкомнатная квартира с комфортом — это ли не радость? Еда, одежда, крыша над головой… Три кита. Не стыдясь высокопарности, скажем так: благословенна будь часть мира, ограниченная стенами, полом и потолком! Не будь этого, чем был бы для нас весь мир?

Но и без высоких отвлечений квартира — вещь прекрасная. Поглядите на окна, на самые их размеры. Если окно вашей комнаты уподобить окну в жизнь, то какое же это высокое и какое широкое окно! Чувствуешь себя человеком.

И что за хитроумный народ архитекторы! Откуда они могли узнать, что в квартире этой будете жить вы, которому как раз удобно, чтобы одна комната была чуть меньше, а другая чуть больше, и при этом ровно на столько, сколько требуется, а не как-нибудь?

Уподобим вашу квартиру хорошей картине. Или уподобим ее книге, к которой хочется вернуться вновь и вновь. При всяком возвращении здесь отыскиваешь для себя что-то новое. Может быть, только через месяц вы обратите внимание на полочки между кухней и ванной. Вы будете долго ломать голову, что они такое. Окажется, что полочки для того устроены, чтобы вы свои чемоданы не держали под кроватью по привычке, воспитанной в вас общежитиями. Не удивительно ли?

А вот маленькая ниша между смежной стеной и дверью, может быть, останется для вас загадкой надолго. Потом когда-нибудь, через год вы, раскошелясь, купите электрический полотер. Случайно вы поставите его в эту нишу, и с той поры он будет стоять тут всегда, потому что для полотера она, оказывается, и предназначалась. Разве это не открытие?

Что же до кухни с ванной, то тут нужен слог оды. Берусь понять устройство мироздания, а поднатужась, способен даже познать самого себя. Но кухня с ванной! Минута, и чайник кипит. Сколько бы ни было у вас гостей и сколько бы посуды они ни нагрязнили, она вся будет чиста и суха в одну минуту. Наконец, каким бы чумазым лешим ни вернулись с работы вы сами, ничего не останется от этого вашего облика, разве лишь воспоминание. А ванна, белизну которой всякий раз опасаешься осквернить, будет все так же стоять ослепительной и пахнуть хвоей. Вот ведь чудо какое!

Конечно, потом мы привыкнем и к этому ко всему и будем даже ворчать. Вот, дескать, трещинка. Вот рассохшийся паркет. Но останьтесь на высоте! Когда вы войдете в ваш новый дом, сделайте вид, что паркет хорош. Будьте великодушны. Спору нет, вздуть бракоделов не грех бы. Но удержитесь. Паркет вам все равно не перестелют ни за какие коврижки. Не сердитесь и сделайте это своими руками или за свои деньги. Подтяните водопроводные муфты, дабы из-под них не текло, подгоните ловко замки и двери, укрепите стекла — тогда они не будут дребезжать. Сделайте это с добрым чувством, без жертвенности на лице. Тогда дом ваш будет еще теплей. На новоселье провозгласите тост за добрых людей, построивших для вас этот прекрасный дом — прекрасный, что бы там ни говорили. А бракоделы — они получат свое, будьте уверены. Им, шельмам, всыплют. И если при вас их будут стыдить ли, ставить ли на вид, заносить выговор в личное дело или даже увольнять за нерадивость, вы в этом случае им не сочувствуйте. Храните в лице печаль и помалкивайте. В этом случае надо притвориться, будто житье на плохом паркете для вас хуже житья на битом стекле. Песню же, что не утихает в вашей душе («Новая квартира! Моя квартира!»), — вы в себе эту песню притушите. Пусть она будет тайная, ваша только и ничья более. Это так хорошо! А бракоделам ничего не говорите. Шельмы они, бракоделы-то, вот и все…

К девяти часам гости собрались, а Надежды все не было. Пиршественный стол красовался, изобилен в ярок. Стол был дарен в складчину, скатерть также была дарена и сияла чрезвычайно. Два ряда стульев по обеим сторонам стояли очень торжественно. Все это ожидало хозяйку.

Степан слонялся по квартире и мрачно шутил. Гости успокаивали Степана, говоря: «Ничего, ничего». А что, собственно, ничего? У Степана было одно соображение: Надежда придет с Любой. Люба увидит нарядных людей, которые терпеливо ее дожидались. По Степанову замыслу, это должно было произвести на Любу впечатление. Может, после этого она перестала бы дичиться.

В прихожей танцевали под радиолу, которую крутил Лешка. Потом явился Сашка Грек, принес подарок — картину «Опять двойка». Он ее повесил над Лешкиной постелью. Лешка усмотрел намек, обиделся, и все принялись Лешку утешать. Потом нашлось еще занятие: одна девушка угодила каблуком-гвоздиком в паркетную щель, и мужчины по очереди занялись каблуком. Надежда все не шла. После починки каблука раздался звонок. Но вместо Надежды явился Карякин, которого ждали лишь после одиннадцати, поскольку у него были уроки в вечерней школе. Карякин тоже пришел с подарком. Он принес кухонный табурет и нечто в свертке.

— Адрес какой? — спросил Карякин. Степан не понял. — Я спрашиваю: адрес твой какой — улица, дом, квартира?

— По-моему, улица Вокзальная, — неуверенно сказал Степан. — А что, нет?

— Запомни свой адрес: Шестая Вокзальная, 14б, корпус 3, подъезд 8, квартира 24. Запомнил? Прошу извинить.

Карякин поставил табурет, положил на табурет сверток и вышел на лестничную площадку счищать глину с ног. Он явился сердитый: добрый час ему пришлось блуждать в полутьме, перепрыгивать через газопроводные траншеи и обходить лужи.

— Прошу извинить, — повторил он, входя опять. — Хотя нет никакой моей вины, скорее наоборот. Вхожу, понимаете ли, в десятый класс, сидят четверо вместо двадцати. Ну что же, милостивые государи, начнем урок здесь.

Из компании возразили:

— Погодите, Владимир Сергеевич! Скоро ваше новоселье будем справлять. Поглядим тогда на вашу аккуратность.

Все запели хором, что новоселье, мол, день веселья, песни слышатся кругом… Карякин погрозил им:

— Я вот напишу доклад в облоно: «Посещаемость вечерних школ снизилась. Причина: катастрофическое количество новоселий».

Шутку одобрили, стало опять шумно, Лешка запустил радиолу.

— Ну, показывай хоромы, — сказал Карякин Степану. — Но прежде я должен поклониться хозяйке дома.

— Нет ее, понимаешь! — развел руками Степан.

— Браво! — обрадовался Карякин. — Уверен, что она заблудилась. Шесть Вокзальных, столбец цифр и половина алфавита. Можно подумать — квартира конспиративная. Почему Вокзальная? Тут что, вокзал будет?

Степан пожал плечами.

— Неужели шесть Вокзальных? Не знал! Ну, это Семин, наш предрай. Скучный человек…

— Зануда! — подтвердил басом Пашка Фомин.

— Слушайте, граждане! — воскликнул Карякин. — Новые улицы надо называть не так. Надо их весело называть. Или торжественно. Вообще как угодно, лишь бы не скучно. И уж, конечно, ни в каком случае не глупо. В одном городке на Двине — забыл в каком — есть Интернациональный тупик. Каково? Более идиотского названия не выдумать, даже если поставить цель. А вот в Москве есть улица Матросская тишина. Начинаешь гадать, фантазия ходит вокруг чего-то загадочно прекрасного… Или вот я, когда учился, снимал комнату в Мамонтовке. На улице знаете какой? Ленточка называлась. Где вы живете? Ленточка, 33.

Карякин стоял у стены в случайной позе. Так, помнится, стоял он в институтском коридоре между лекциями или в курилке Ленинской библиотеки. Нечаянное воспоминание… Там его слушали.

С недавней поры ему стало полегче — с того времени, как он стал преподавать по совместительству в вечерней школе. Тут были рабочие люди, думающий, зрелый народ. Жаль, что они редко спорили с ним, только слушали. «Пока», — надеялся он.

Многие оставили танцы и тоже стали в прихожей у стены. Добрая волна его подняла.

— Я бы давал улицам имена цветов и птиц, имена далеких стран. Соловьиная улица. Площадь Утренней зари. Улица Доброй Надежды. Улица Куба, Гренада, Ангола. Или пусть будет Проталинка, например. И к черту казенную вывеску с детского сада номер такой-то, дробь такая-то. «Кошкин дом»! Слушайте, говорят в Москве названиями ведает бюро мер и весов. Каково? А надо, чтобы ведали мы. Вот так: права назвать новую улицу добиваемся, как чести. И вот лучший каменщик называет ее именем своей невесты. И мы все с серьезным видом, вздев очки, пишем на конвертах имя этой девчонки, которая свела с ума такого хорошего парня. Плохо ли? Даже насмешливый ум может жить в названиях. Накажи меня бог, я какой-нибудь переулок назвал бы переулком Законной гордости. Или тупиком Имеющихся недостатков. А что? Названия — это так… К слову пришлось. Сказать-то я хотел и другое что-нибудь. Например, я хотел бы сказать…

Погас свет. Лешка, вертя радиолу, что-то натворил.

В первую минуту никто ничего не сказал. Но и во вторую минуту и в третью никто ничего не сказал. Его слушали. Его слушали здесь лучше даже, чем там тогда…

Экскаватор с фонарем на стреле работал близко где-то. Явились и тут тени, они были крупней и явственней, чем на том берегу. Увеличенный до непомерности оконный переплет внезапно возникал на пустой стене, освещая ребят и Карякина. Затем медленно, вверх и в сторону переплет сползал, перекашиваясь, будто плохо сбитый в швах, переламывался на потолке и пропадал. Трижды повторилось, пока Карякин говорил:

— Новая эпоха уже на пороге — вот что! Скоро почувствуем, как мало нам прежних знаний. Всяческих: о себе самих, об обществе, в котором живем, о деле, которое делаем. Мы увидим очень скоро, ребята, как многое до того истинное окажется недостаточным или ложным. Предрассудки — в пыль, в крошку, ко всем чертям! При новом свете далеко станет видно! А пока нам надо вернуть хотя бы тот свет, который был. По-моему, перегорели пробки. Нет ли у кого ножа?

Карякин разрезал ножом шпагат и достал из свертка старинный бронзовый канделябр с пятью свечами. Когда свечи зажгли, Степан сказал:

— Факир. Иллюзионист.

— Сам удивляюсь! — засмеялся Карякин. — Шел и думал: идиотский подарок. Оказался кстати…

Долго шарили по стенам, ища пробки. Они оказались в лестничном пролете на общем щитке. Принялись каждую пробку вывертывать, чтобы найти горелую. Из соседних квартир стали выбегать: что за блажь — вывертывать пробки? Карякин извинялся, выпрашивал кусочек проволоки, ходил назад-вперед со своим канделябром, как мажордом. А думал он все о своем.

«Ай, какой хороший говорун! — думал он о себе. — Все меня слушают. Как не слушать — соловей! Не успел войти, тут же у двери произнес речь». Он много раз давал себе зарок, и все зря. От случайного замечания, от песни, от вида картины или от простого гвоздя, на котором эта картина висит, наконец, вовсе без всякой причины в нем иногда высекалась искра какая-то и тут же на глазах вырастала и пожар. Любопытное зрелище — пожар. Никто не откажется поглядеть. А ему потом собирать головешки. Всякий раз после таких монологов Карякину было стыдно. Он чувствовал пустоту, как при тяжком похмелье или после запретной любви. И стоял перед ним всегдашний укор: мысль тогда мысль, когда она деяние, трепачом быть — доблесть невелика.

И на этот раз будет все так же. Он примется думать: что же это, дескать, отчего бы не деяние и его мысль? Он учитель, его профессия — речь. Это его не утешит.

Но что большее мог бы он сделать — бог весть. Сменить профессию? Поздно! Во время собирания головешек он будет завидовать Тарутину, Заостровцевой и всем остальным. В конце концов и они учителя, и он учитель. Кто-то получше, кто-то похуже — как всегда. Но они живут спокойно, а он все мечется, все куда-то он рвется. К черту! Если об этом только и думать, можно свихнуться. Не лучше ли плюнуть? И потушить свои дурацкие свечи, ведь свет давно горит.

— Хо-хо! — воскликнул Карякин, увидя стол.

Сашка Грек тоже оглядел стол и сказал:

— Ждать больше нельзя. Надо пить.

У Пашки же Фомина было мнение другое.

— Ты пришел сюда не пить, — сказал он.

— Вот это да! — опешил Грек. — Я пришел не пить!

В мгновение ока Сашка собрал со стола рюмки. Все заранее ахнули, ожидая, что сейчас от парадного хрусталя останутся только осколки. Но Сашка злодейства не замышлял. Он рассовал рюмки всем в руки, и, не дав никому прийти в себя, разлил по рюмкам водку.

— За новоселье! — провозгласил Сашка в полном соответствии с рекомендацией предыдущего оратора. — За новоселье. Гоп-ля! И пол-литра нет!

Все разом выпили и разом кинулись к столу — схватить на закуску что придется. Зачин был сделан, сигнал был дан. Через минуту все сидели за столом. Даже Пашка Фомин, который пришел не пить, — он же наполнял рюмки.

— А теперь вот что, — сказал он, легко покрывая всех басом. — Спросим у хозяина дома, что присудили нам позавчера.

— Алименты! — догадался кто-то.

Грохнул смех.

— Степан, что тебе присудили? — спросил Карякин.

Откупоривая бутылку, Степан оглянулся на собрание, махнул рукой и отвернулся опять. Пашка, подойдя, тронул его за плечо.

— Слушай, ты знаешь что?

Степан и его не удостоил ответом. Пашка вынужден был обратиться за сочувствием к коллективу:

— Два дня, как мы бригада коммунистического труда. А тот меланхолик молчит. И за эту пресную личность я голосовал на выборах! Опускал бюллетень! — Пашка изобразил, как чинно он опускал бюллетень за Степана.

Компания зашумела.

— А я что? — взмолился Степан. — Я ничего! Повод достойный, и давайте по этому поводу… (Чок рюмки. Чок-чок-чок!) Вот так. Закусим как следует. Не стесняйтесь. Люди мы все ужас какие хорошие, работнички что надо. Угробил самый большой экскаватор, а нам — звание!

— Да не наша же вина! — взревел Пашка. — Комиссия установила заводской брак. Рекламацию предъявили заводу. Зачем же говоришь?

— Не шуми! — остановил его Степан. — Ты не шуми. Вот я скажу, что думаю, а потом ты исполнишь свою арию Варяжского гостя. Отнеслись бы повнимательнее к машине, заметили бы раньше, что подшипники перегреваются, что диаметр вала нестандартный, расточили бы его сами. Дело-то пустяковое. А теперь и вал полетел, и подшипник, и шестерни. Оправдание у нас, конечно, есть, попробуй подкопаться. А душа не принимает — вот хоть режь. Чтобы поспеть за бетонщиками, ввели круглосуточную работу. Кое-кому нравится: во, романтика! А на самом деле обыкновенная запарка. Освещения путного нет. Установили прожектор на стреле. Нелепица, техническая же безграмотность! Только пугаем людей по ночам этим прожектором. Теперь лед пошел, переломило сваю. Часа два назад техинспекция закрыла грузовое движение через мост. Сазонов мне кричит по телефону: «Красота! Теперь бетонщики будут стоять, а мы продвинемся!» Вот вам рассуждение: бетонщики будут стоять, а мы продвинемся!

Карякин положил вилку и отодвинулся вместе со стулом: он опять уже был «взведен».

— Да! Вот я и говорю: звание нам… — продолжал Степан. — Плохого ничего нет. Можно даже еще раз выпить. Налей-ка, Паша. Звание мы заслужили, чему следуют пункты, загибай пальцы. План перевыполняем. Правда, в этом месяце можем завалить, но это будет уже после присвоения звания. Второе: все мы учимся. Неважно как, но факт есть факт. Далее, повышаем культурный уровень, клуб посещаем не иначе, как гуртом, не хамим женщинам, ходим друг к другу в гости чай пить. И так, с пунктика на пунктик переступая, идем себе да идем. Приходим прямехонько в коммунизм. Пришли и сели. Жарко! А добрались-таки! Теперь бетонщики, слава богу, будут стоять, а мы продвинемся еще дальше.

Сашка Грек хохотнул коротко, как бы для пробы, потом захохотал вовсю и ушел в кухню к Лешке.

Разговор пошел в остроту. Говорили, что правильно, мол, высказывается Степан насчет экскаватора. Угробили машину, а всю вину валим на завод. Очень неблагородно! Да и вообще… Что-то уж больно торопятся присвоить им это звание. Не спущена ли разнарядка?

Другие, напротив, считали, что Степан слишком строг. Если так рассуждать, то что же выходит? Ни одной бригаде никогда этого звания не добиться. А между тем звание не для того введено, чтобы быть недосягаемой звездой. Звание хоть и высокое, но вполне земное. И незачем тут, понимаете ли, посмеиваться над разнарядками. Бывают и разнарядки вполне хорошие.

Всяк, кто что полагал, высказывал это громко, без дипломатий. Господствовал бас Пашки Фомина.

— Нарисована такая картина, что от стыда хоть сгинуть. Выходит, что в коммунизм придут одни только чистенькие? Остальных-то ты куда прикажешь деть?

— Ты мне брось! — гаркнул Степан. — Дешевкой этой меня не проймешь, я знаю, что говорю. Одного хочу: уж если звание такое высокое, так чтоб душа спокойна, чтоб совесть была чиста. А тут еще вот что. Сестра моей жены погибла — знаете это. Теперь вторая, Люба, — дело клонится туда же. Так вот. Пока она в этом болоте сидит, совестно мне, ребята… Ну что ты на меня так смотришь?

Карякин смотрел на Степана, не мигая. Какой уж тут случайный повод! Тут была для Карякина прямая причина встать и говорить. Он так и сделал.

X. КУДА ХОДИЛА И С ЧЕМ ВЕРНУЛАСЬ НАДЕЖДА

1

«Влюбилась в попа! Ну нет, голубчики, не на такую напали!»

Надежда постучала. Через минуту за дверью громыхнуло пустое ведро.

— Тут живет отец Александр? — в наступательном тоне спросила Надежда, прекрасно зная, что отец Александр живет именно тут.

Дверь отворилась. В темноте не разглядеть было, кто отворил.

— Это я. Милости прошу.

Надежда задела ногой то же ведро.

— Ничего, ничего. Проходите.

Затем отворилась еще одна дверь — из тьмы в свет, и Надежда переступила еще один порог.

Комната плохо была обжита. Книги — главное, что тут было, — не составляли уюта. Они лежали в беспорядке на самодельных полках, на кровати, на подоконнике. Неразвязанные стопы книг лежали даже на полу. Стоял тут еще стол с кипой бумаг. Под настольной лампой дымилась в пепельнице сигарета.

Отец Александр освободил от книг стул и пододвинул гостье.

— Милости прошу, — повторил он.

Надежда, помедлив, села.

— Вы меня знаете, — начала она в том же своем тоне.

— Здравствуйте, Надежда Федоровна. Конечно, я вас знаю. Рад, что вы пришли.

— Ну, уж это положим…

Она подняла глаза. Заурядный парень стоял перед нею. В мятых штанах, в клетчатой рубахе, рукава завернуты до локтей. Поп? Скорее электромонтер. Такое впечатление было неожиданно для Надежды и нежелательно.

— В общем, так! — сказала Надежда, боясь потерять тот напор, с которым она явилась. — Прошу, чтобы вы не встречались с моей сестрой. — Помолчав, она добавила: — Хватит с нас одной Веры.

— К смерти Веры я не причастен. Я ее даже не видел при жизни. Причастна ли церковь — выяснять долго. Обещаю вам не встречаться с Любой.

Надежда встала, ничего другого ей не оставалось. Не поверить ему? Чтобы сказать об этом, нужно было хоть какое-нибудь основание.

— До свидания, — сказала она не слишком решительно.

Хозяин тотчас шагнул следом за нею, как бы желая ее удержать.

— Рад бы сделать для вас что-нибудь большее. Не могу придумать…

Надежда, обезоруженная, стояла в дверях. Она никак не ждала, что разговор будет таким коротким.

— Я ведь тревожусь как-никак… — сказала она, лишь бы что-то сказать. — Знаете, какая она у нас, Люба-то! Глупая. За ней глаз да глаз…

— Люба — глубокая душа. Таким внимание нужней, чем прочим. Я согласен.

Надежду это кольнуло. Его мнение о Любе выше ее мнения — он это давал понять. Но говорил «согласен». Надежде неловко стало. Уйти она не могла.

— Что ни день, то новость! — добавила она так бодро, как только могла. — Теперь ей втемяшился какой-то Люцифер.

— Люцифер — князь тьмы…

Он хотел сказать, что этот новый Любин интерес его волнует мало. Но Надежда ахнула.

— Вот видите! Этого еще не хватало!

Александр засмеялся. От удовольствия он засмеялся. Надежда улыбнулась тоже, хотя и вынужденно.

— Скажите: вот вы работаете там… Вам не трудно?

— Как вам сказать? Привыкла…

— Ну да… Я понимаю. Я хотел спросить не о том.

Он быстро отошел и сел у стола, глядя не на нее, а в угол. Можно было понять это так: разговор не продолжится, надо уходить. Но как раз поэтому Надежда уйти не могла.

— Пойду… — сказала она.

— Я хотел спросить не об этом, — повторил Александр. — Может, вы останетесь? На полчаса. На десять минут. Сядьте, пожалуйста, я вас прошу.

Чуть отошла дверь, и Надежда успела увидеть, что в комнату кто-то заглянул. Вон что! Здесь подслушивают и следят. Так провалитесь вы!

Александр ее опередил. Он распахнул дверь.

— Анна Матвеевна, войдите сюда!

С руками под фартуком вошла румяная старушка, тихая и виноватая. Надежда знала ее.

— Хозяйка моя, — представил ее Александр. — Имеет страсть закармливать… Ну, что там у вас?

Румяная старушка достала из-под фартука тарелку с теплыми пирожками. Поставив тарелку на стол, она вышла, не глядя ни на кого, пристыженная, будто тарелку эту она украла, а ее схватили за руку.

— Вы хотели что-то спросить, — напомнила гостья. — Спрашивайте, а то я пойду.

Она сердилась на старушонку за то, что та оказалась безобидная, а ее, Надеждин, гнев оказался напрасен. Она сердилась на себя — за то, что куда ни повернись, все как-то выходит, будто виновата она, Надежда.

— Электросварку считают делом не женским. Это вам не мешает? Я не о людском мнении. Что чувствуете вы сами — работа помогает вам быть прекрасной?

— Труд возвышает человека, — изрекла Надежда. И покраснела.

Чтобы выйти из положения, она шутливо кивнула: вот, дескать, вам и ответ. Не угодно ли?

Александр глядел на нее будто бы со скорбью в лице. Многие так выражают свое восхищение. Был он и сентиментален, как все, кто от жизни на отдалении. На минуту он поглупел.

— Я, Надежда Федоровна, слесарем был. В вагоноремонтном депо. Слесарем…

Будто слесарем быть так же редкостно, как быть английской королевой. А он был! Он боялся — ему не поверят.

— Я работал хорошо. Это правда, Надежда Федоровна, — труд возвышает…

Он не хвастал, нет! И нельзя сказать, что гордился он не по праву. Только гордость эта была запоздалая. Эмигрант, уехавший на чужбину, гордится, что и он соотносится как-то с великой своей родиной: родился там, ходил по той земле. Или как словно бы проспал человек лет двадцать пять: избитых слов он не стыдится, они для него остаются свежи.

Надежде не хотелось видеть маленьким этого странного попа. Видеть человека маленьким всегда обидно как-то. Желая вернуть его в прежнее качество, Надежда спросила:

— Ну, а этот, как его… Люцифер? Он не опасный? Я имею в виду — для Любы?

— Чепуха! Полезен, если хотите. Люцифер — небесный революционер…

Надежде такая рекомендация показалась забавной. Она ойкнула от неожиданности и засмеялась.

— Ну как же, Надежда Федоровна, как же! На небе — как на земле. Люцифер был ангел — светоносец, правая рука бога. Оказался оппозиционером, задумал свергнуть монарха и угодил в ссылку — в преисподнюю в качестве князя тьмы. Ничего божественного, обычная земная история. Так что Любе ничто не грозит. Я бы и вам посоветовал.

Он оглядел книги, увидел, что искал, и встал на спинку кровати, чтобы дотянуться до верхней полки. «Нормальный человек», — дивилась Надежда.

— Я дам вам книжку одну, — спрыгнул он. — Берите, берите! Это не жития святых. И вообще не думайте, пожалуйста, что я хочу привлечь вас к церкви. Можете не приносить. Оставьте в городской библиотеке у Анны Михайловны.

Надежда помедлила-помедлила и взяла.

— Спасибо, — растерянно сказала она.

Нет, все же надо было уходить. Уходить и уходить!

— Погодите! Еще минуту одну, не больше. Может, и не стоило бы, ну да ладно!

Отец Александр подал ей листок.

— Сломало сваю у моста — льдом. Будут, наверное, забивать новую. Но сваи там не надо. Достаточно двух распорок под углом — ничего особенного. Тут чертеж и расчет прочности. Азбучное дело, но может не прийти никому на ум. Кто-нибудь из ваших друзей мог бы предложить от своего имени… Непременно от своего.

2

Дома Надежда как вошла, так и села в передней. Она никак не могла выбрать тон — рассказать ли о попе уважительно или, как всегда, с усмешкой. Остановилась она на втором, привычном.

— Ну, хитры, черти! Вот и дивись, почему в него девки влюбляются, почему в церковь ходят. Он же меня околдовал!

Листок с чертежом Карякин рассмотрел, ничего не сказал и передал другим. Другие поступили так же.

— Гляди-ка, Байрон! «Мистерия Каин».

Пошла по рукам и книга.

— Надо мне было спросить, почему он поп, — спохватилась Надежда.

— И почему он не женат, — подсказал кто-то. — Попу холостому быть не положено.

— Тебе, Надежда, его сюда позвать бы — вот что. Мы бы его тут раздели!

Надежда пожалела:

— А ведь пришел бы! Ей-богу, пришел бы.

— Упущение! — согласился Карякин.

— Ну да ладно! Не идти же к нему второй раз! Что тут у нас? Как гости?

Компания, заметно скисшая за эти часы, опять воспрянула духом: в доме явилась хозяйка. Надежда отворила дверь на балкон. В комнату вошел бодрый дух талой воды, а табачный дым шевельнулся и медленно пополз наружу. Затем Надежда кликнула женщин. В две минуты были убраны грязные тарелки, окурки и всякий сор. Стол преобразился, сам воздух переменился, стало опять празднично. Мужчины перестали допытываться друг у друга: «Ты меня уважаешь? Нет, скажи, ты меня уважаешь?» Лешка завел радиолу. Все разом вспомнили про женщин, и пошли танцы. Только Степан с Пашкой все еще стояли в углу. Пашка держал Степана за пуговицу.

— Ну хорошо, — говорил он. — Тянуть из болота. А как? Если, скажем, бульдозер в болото сел — тут все ясно. Ты меня уважаешь, да? Ну, вот тогда скажи.

— Черт его знает! — разводил руками Степан. — Сам не знаю. Понимаешь — нет? Хоть подумать, что ли, как веселей жить. Зайдешь в Дом культуры: танцы — кино, кино — танцы. Хулиганье… Верно я говорю? Нет, ты скажи, верно я говорю?

Карякин отправился за Надеждой следом на кухню — помогать.

— Сейчас будет пирог, — пообещала Надежда. — Подайте мне банку с вареньем. Ну, как вам наша квартира? Это не варенье. Это мука. Спасибо. Минуточку не уходите, вы мне будете нужны. Бедные мои гости! Что бы с вами было, если бы я не пришла? Владимир Сергеевич, можете петь арию мельника: вы весь в муке. А пирог опять подгорел…

Карякин равнодушно кивнул. У него из головы не выходил священник. Думая о нем, Карякин погладил кафельную стену, повертел краны. Холодная вода, горячая вода.

— Красота! — отвлекся он. — Роскошная жизнь.

— Скоро и вам дадут.

— Слышу об этом второй раз. Может, вы что знаете?

— Степан знает, — шепнула Надежда.

— Да? — Карякин выглянул из кухни.

Степан и Пашка все еще стояли в углу, держа друг друга за пуговицы.

— И все-таки я вам скажу, этот поп… Ай, ну его! Из головы не идет. Я лучше о другом…

— О другом, о другом! — подхватил Карякин и мотнул головой так, как если бы там тоже сидел поп и Карякин хотел его вытряхнуть.

— Нынче у меня разговор один был. С Тарутиным. Мне показалось, что я плохо его знаю. А я училась у него, он наш сосед. По-вашему, он какой человек?

Карякин вздохнул.

— «Не стоит слов. Взгляни и — мимо!» Он мне надоел. Это единственно, что я могу сказать определенно. А какой он человек… Никакой. В меру умен, в меру хитер. Труслив…

— Скажите-ка!

— Трус, каких свет не видал. Кажется, нас зовут. Как я понял, этот богатырский пирог…

— Ну, вы такой понятливый! — засмеялась Надежда.

Карякин взял пирог и понес его к столу. Надежда взяла кипящий чайник и понесла туда же. Гости встретили их общим восклицанием «О!», что всегда есть восторг. Было начало весны, новоселье, суббота. Вечер был очень хорош. О попе никто не вспомнил.

Злое память не держит.

Мы любим эту сентенцию, она рисует добрыми нас самих. Благодарение природе, человеческое сердце устроено очень разумно. Если бы в нас задерживались все обиды, укоры, унижения и собственная наша злая воля, редкий человек доживал бы до десяти лет и человечество сплошь состояло бы из детворы. А так как по понятной причине такого быть не может, то не было бы самого человечества. Эта логическая фигура, как думается, хорошо доказывает, что сентенция о всепрощающем сердце правдива. Была бы она правдива еще более, если добавить «в конце концов»: в конце концов помнится только доброе. Но пока конец всех концов не явился, все происходит вопреки мудрости. Мы помним злое и забываем доброе.

Про Тарутина Надежда не могла забыть: он ее обидел. Едва приходило на память, как она стояла перед глухими воротами просительницей, все в ней закипало. Теперь всякое слово о нем было Надежде важно. Карякин никогда бы не мог предположить, что его случайное замечание о Тарутине может иметь последствие.

«Трус? — думала Надежда. — Ну погоди же!» В понедельник она отпросилась с обеденного перерыва. Дома она надела все лучшее, что было в гардеробе, накрасила губы и явилась в школу.

Был звонок, когда она вошла. По коридору бежали последние опоздавшие. Тетя Нюра возила тряпкой на палке по кафельному полу вестибюля.

— Здравствуйте, тетя Нюра! Ну, узнавайте скорей. Не узнали… Ну, Надя Иванова, Любы Ивановой сестра. Неужто забыли?

— Батюшки, Надя! Эко, царица какая! Право слово, царица!

— Я к директору. Тут он?

Тетя Нюра подмигнула: минуточку погоди.

В коридоре было пусто и гулко. Через дверь, которую тетя Нюра неплотно за собой притворила, слышен был ее шепот и бабий тенорок директора.

— Иванова? Ивановых миллион. Ах, эта! Скажите — меня нет. Ушел на урок. На заседание в гороно. К черту на рога.

Надежда решительно открыла дверь.

— Здравствуйте, Иван Спиридонович, — сказала она, пересекая комнату. — Я слышала, вас нет?

Тарутин опешил.

— Совершенно справедливо, — пробормотал он. — Я иду на урок.

— Неправда. У вас нет урока, я видела расписание. И заседания у вас нет, и в гороно вам незачем. Разве вот только к черту на рога. Но туда вы еще успеете.

Говоря это, Надежда улыбалась. Улыбка никак не вязалась с ее словами. Это сбивало Тарутина с толку.

— Чем могу служить?

— Нехорошо, Иван Спиридонович! — шутливо упрекнула его Надежда. — Ведь я бывшая ваша ученица, соседка. Правда, теперь я не Иванова. Я теперь Воронина. Слыхали, может быть?

Еще бы он не слыхал! Воронин Илья Степанович, главный инженер строительства, член бюро горкома, первый человек! И это его жену он вчера турнул от ворот. Скандал! Может, какая-нибудь другая Воронина?

Надежда удобно села в кресло и достала папиросу.

— Мой муж не знает, что я у вас.

— Это будет наша с вами тайна, — сказал Тарутин игриво. Ему самому понравилось, как хорошо, как светски он пошутил.

— Мы по-разному с ним воспитаны, — продолжала Надежда. — Я, вы знаете, человек простой. А у него один брат работник союзной прокуратуры, другой помощник министра, третий кандидат наук, жена второго брата журналистка, а дядя по линии отца член ЦК.

По мере перечисления от чина к чину Тарутин медленно опускался в кресло, пока не сел совсем. Когда он сел, Надежда сказала:

— Ах, это неважно! У вас можно курить?

Тарутин с готовностью пододвинул ей пепельницу.

Закуривая, Надежда наклонилась, чтобы спрятать улыбку. Новая ее фамилия была действительно Воронина. И действительно, некоторые Степановы двоюродные, не то троюродные родичи были какие-то важные люди. А главное, озорство это пришло Надежде на ум только сейчас. Идя сюда, она готовилась к другому разговору.

— Моя сестра Люба Иванова собирается бросить школу.

— Как так? — удивился Тарутин.

— Этот же вопрос я хотела задать вам. Она заявляет, что школа ей чужая. Что это значит? Я понимаю так: если из двухсот учеников хотя бы одному школа чужая — это серьезный показатель. Муж хотел звонить в гороно, но я его отговорила. Люба склонна к религии — вы знаете. Мы с мужем изо всех сил боремся с этим злом, а школа нам не помогает. Как же так?

— Что вы! — пришел в ужас Тарутин. — Что вы, Надежда… Простите, запамятовал…

— Федоровна.

— Дорогая Надежда Федоровна! Люба примерная ученица. Она, знаете ли, удивляет нас. Кругозором… Вот недавно назвала Христа образом, так сказать, литературы. Вроде Микулы Селяниновича. Что же, пожалуйста! То есть не совсем, правда, по учебникам. Но, однако, должен вам сказать… Хвалят ее, понимаете… Весь учительский персонал в один голос: хорошая ученица. Не может быть того, что школа ей чужая. Что же касаемо антирелигиозной работы, просто ваш муж, извините, не в курсе.

Надежда положила окурок в пепельницу.

— Рада, если так. Я-то сама была в этом уверена. Извините. Я все передам мужу.

Тарутин сам открыл ей дверь.

— Заходите с мужем как-нибудь на досуге. Все-таки бывшие соседи…

Надежда не обернулась.

Вернувшись, Тарутин упал в кресло. Папироса в пепельнице еще дымила. С золотым мундштуком… Этой женщине пальца в рот не клади! Она улыбается, но она не ангел. Отнюдь!

Вошел Карякин.

— Виноват, Иван Спиридонович. Я за классным журналом.

— Сядьте! — повелел директор.

Вошла тетя Нюра с ведром и щеткой.

— Сядьте! — приказал директор и ей.

Сидя на диване, Карякин и тетя Нюра переглянулись.

В Тарутине проснулся стратег. Свет истины осветил ему перспективу: проработочной кампании не миновать. Но прорабатывать будут его, а не девчонку эту, не Любу! Дела! Было еще не поздно сделать встречный ход — признать ошибки. Но не сейчас, конечно, не в эту минуту, поспешностью можно напортить. Надо сделать это при всех, чтобы был резонанс.

Тарутин скосил глаз на пепельницу. Затем он сделал движение погасить дымящий окурок, но лишь переставил пепельницу в другой край стола. Карякин и тетя Нюра, сидевшие с немым вопросом, никакого ответа не получили.

— Ничего, ничего, — сказал Тарутин. — Это я так…

XI. ПЕСНЯ ИЗ-ЗА РЕКИ

1

«Голубушка милая, что сделалось с твоим сердцем?» Люба теперь и сама не могла бы уже сказать, с которой поры этот вопрос ей слышался. Казалось, человек, о каком она думала, заглядывал ей в лицо. Взгляд его был внимателен и глубок. В словах его был не вопрос, а только нежность одна и одно удивление: «Что за свет в тебе?»

«Ты не такая, как прежде! — слышался Любе шепот. — Ты совсем иная. Ты новая!» И тотчас же следом являлся на память томительный вздох певца: «О, если б навеки так было!»

Так было в мыслях у Любы. Она все придумала. Сердце ее было исполнено ожидания, вот она и придумала…

«Голубушка милая, — скажем Любе и мы, раз уж никто ей такого не говорил. — Что сделалось с твоим сердцем? Широкое зарево освещает тебя. Этот свет делает тебя не такой, какой ты была до того. Ручеек, катясь с горы, бурлил, петлял, срывался с уступов и разбивался в брызги. Теперь он достиг долины — области жизни, где происходит слияние вод. Ты совсем иная, ты новая. Поток двинулся вширь. Напор половодья — вот что в нем. О, если б навеки так было!»

Люба долго не могла уснуть в ту ночь.

«Ты влюбилась в него!»

Еще тогда она внутренне ахнула вместе с Надеждой: неужто правда?

Надежда сказала нехорошо: она как бы уличила Любу. «Да, да! да! Он лучше! Он умнее, он благороднее!» Любе не надо было кричать, стыдно, что она кричала. Как будто на нетерпимость сестры можно было ответить лишь тем же.

Худо ли, хорошо ли, важный разговор состоялся. Чувству нужно себя назвать, чтобы оформиться.

Тридцатого апреля в воскресенье Люба проснулась от неясного толчка изнутри. Солнце ударило ей в глаза. Праздничное радио отчетливо слышно было из-за реки. Гомонили птицы. Люба глянула в окно: ну и ну! Молоденькая березка под окном вот-вот готова была распустить почки.

Березку эту посадила Вера. Сестра пришла на память без тоски, боль улеглась. Еще вчера эта боль мучила Любу, а нынче она улеглась, будто не ночь прошла, а прошел год. С радостным ожиданием Люба подумала: «Что-то случилось». Она не стала напрягать память, чтобы понять, что же произошло. Она знала: придет само.

Люба весело застелила постель, умылась и причесала волосы. Не находилась никак новая лента в косу. Где только Люба ни искала эту ленту — нет и нет. Наверное, в коробке с пуговицами. Люба открыла сундук и, как всегда это делала, уперлась головой в крышку, чтобы крышка не падала. Вдруг волна захлестнула ее всю. «Влюбилась!» — вспомнила она. Вон что, оказывается, произошло!

Люба замерла, чтобы переждать волну. Но последовала вторая, последовала третья, еще несколько волн подряд, и все без убыли, все с нарастанием. Так, застигнутая этим приливом, Люба долго стояла в неудобной и странной позе, упершись головой в сундук.

Прилив оставил после себя чистоту утра, свет и простор. Хотелось не петь, нет. И не лететь на крыльях. Хотелось поесть как следует. Молока ли с хлебом, щей ли — что найдется. Люба так и сделала.

Матери дома не было, старух не было тоже. Они могли уйти в церковь. Но Иванихина шаль с бахромой висела в шкафу. «На огород пошли», — догадалась Люба. Без всякой вчерашней гордости Люба примерила новые туфли, которые оставила Надежда. Туфли были очень ловки на ноге и как раз впору Любе. Затем она надела платье в горошек и отправилась к матери на огород.

Грязи уже не было. Тротуары высохли и были чисто выметены к празднику. Было совсем тепло. Люба шла легко в новых туфлях на венском каблуке, с новой лентой в косе и в лучшем своем платье в горошек. Она шла по весенней улице и несла в себе полное сердце радости. А на плече она несла лопату…

Ей сказали: «Что ты! Что ты! Разве можно в новых туфлях и в новом платье копать огород!» Она послушалась, согласилась, что это действительно неразумно. Люба взяла лопату и двинулась в обратный путь по тем же празднично выметенным тротуарам, с тем же высоким покоем и с сердцем, полным радости.

Сознание богатства не оставляло ее весь день. В этот день Люба делала уборку в чулане, стирала, переделала уйму дел. Потом к восьми часам она пошла на праздничный вечер в школу. Она не стыдилась старенького пальто. Богачи таких пустяков не стыдятся.

Любе было на вечере хорошо. Вера Владимировна делала доклад о Первом мая. Люба с большим вниманием отнеслась к росту поголовья рогатого скота в сравнении с 1913 годом, к прогрессирующей добыче угля в единицах условного топлива, а также к производству тракторов в пересчете на пятнадцатисильные. Потом показывали постановку «Ревизор». Люба и к этому отнеслась благосклонно. Она охотно аплодировала даже Симе, которая играла Марью Антоновну очень ненатурально и поминутно забывала текст. Во время танцев под радиолу один гость из шефской воинской части пригласил Любу на танец липси. Она очень легко поняла этот танец, танцевала совсем не плохо, а когда танец кончился, гость из шефской части поцеловал ей руку, как даме. Люба и бровью не повела.

На другой день мать со старухами опять пошла на огород. Люба включила репродуктор на полную громкость и взялась за дело. Она слушала Москву — как там на Красной площади шли войска, гремела музыка, как шумела людская река, а сама в это время повторяла химию. Глубоко в ней самой покоилось что-то другое, главное. Время от времени оно как бы поднимало голову. У Любы замирало в груди, как на качелях при сильном взмахе. Люба закрывала глаза и делала усилие помещать этому покоящемуся в ней большому существу встать во весь рост. Существо покорно укладывалось. Оно лежало смирно, но присутствие его не забывалось.

Второго мая был такой же ясный и теплый денек. Верина березка перед окном стояла уже зеленая. Люба сидела на крыльце уравновешенная и простая. По улицам ходила гармонь. Любиного всеприятия хватало на все — и на бесстыдство целовавшихся тут же на улице и на вдумчивое целомудрие других, которые томились и никак на такой шаг не могли решиться. Иные скверно ругались и горланили «Шумел камыш». А иные шли и молчали, усталые, с кепками набекрень, с мыслями набекрень. Здесь, на кривых улицах старого городка, оглашенное петухами и собаками, ходило похмелье второго дня мая, когда нет уже голоса петь, а душа все рвется.

Над похмельем стояла прохладная синева небес. За сараями и заборами — стоило только выйти к реке — открывались пространства земли, которую только чувство и только высокое чувство могло охватить всю — так земля была велика.

Не это ли высокое чувство и есть то большое и доброе существо, что живет в каждом русском? Оно живет в нас и ничем себя не обнаруживает до поры. Мы и водку пьем, и обижаем друг друга, и показываем кому-то кузькину мать. Но вдруг повеет однажды чувством Родины, и прочь мелочность, вон из души! Как будто солнце поднимется заново. И станет удивительно как просторно, удивительно как высоко! О Россия!

После первых дней мая Люба принесла с собой в школу покой. Было замечено, что в церковь Люба не ходила. На педсовете Вера Владимировна светилась от внутреннего торжества. Все же она дождалась, когда явится Карякин, и только после того сообщила об успехе не его, Карякина, либерализма, а ее, Веры Владимировны, твердых принципов. Карякин, который впадал то в мальчишество, то в мудрость, как раз переживал в это время период мудрости — он молчал. Он строил шалаш из спичек, а Вера Владимировна тем временем развивала мысль. Она призывала искоренить отдельные имеющиеся недостатки. Вера Владимировна говорила о высокой требовательности, о жесткости, о непримиримости и о чем-то еще таком же важном. На Любу опять было указано как на позитивный пример. Была религиозная девочка Люба Иванова. Но вот проявили педагогическую твердость. И что же? Девочка неузнаваема, в церковь ходить перестала. А если бы плюс к тому еще лекцию организовать? Религию и вовсе можно бы было изжить…

Все дружно поддержали Веру Владимировну, стали говорить, что да, лекция — очень ценное предложение. Следует как можно скорей на это откликнуться. И опять, как на позитивный пример, указали на Любу.

А она между тем Веру Владимировну подвела. На второй день учительница пения видела Любу выходящей из церкви. Учительница не сказала об этом, дабы не разрушать стройной теории Веры Владимировны и не вводить ее в конфуз. Но на следующий день Люба опять была в церкви. И опять, когда она вышла оттуда, как на грех проходила мимо учительница пения — на этот раз вместе с самой Верой Владимировной.

Люба и на четвертый день ходила в церковь.

На паперти стояли нищие, Дарья с Алевтиной стояли тоже. Люба прошла мимо них, остановилась в притворе и попыталась глянуть поверх голов, поднявшись на носки. Службу вел отец Кирилл. На нем были парчовая риза и шитая золотом епитрахиль. Цыганская шевелюра его казалась еще более дикой, зычный голос усиливался сводом храма и исходил как бы не от него самого, а сверху.

Люба вышла назад, на паперть. Подумав, она вошла затем в церковный двор. Тут она встала на широкий карниз, дотянулась до решетчатого окна и заглянула в алтарь. Там тоже горели свечи, блестела позолота, слышен был хор. Но никого не было.

— А вот тебе!

Кто-то ударил ее ладонью по ягодицам. Люба мгновенно обернулась и ловко, со всего маха, влепила в ответ пощечину. Оказалось, чести сей удостоился дьячок Филька, с большим кадыком, губастый и носатый верзила. Помедлив не больше секунды, чтобы только понять, кто перед ней, Люба развернулась и влепила ему еще одну такую же увесистую — слева. После этого она спрыгнула вниз.

— Мне нужен Александр Григорьевич.

Дьячок ошалело моргал. Вышел он на минутку по надобности. С Любой он хотел пошутить, да и только. Пошути вот с такой!

— Дура, вот дура! — зашлепал губами дьячок. — Нету его. Дома он. Дерется, а? Ты чего дерешься?

Забыв про надобность, он ушел. Люба на него не взглянула.

2

Дома он…

Домой к отцу Александру Люба пойти не могла. Не скажет же она, что пришла на него посмотреть. Всего несколько дней назад Люба была так покойна! «Увижу его — хорошо. Не увижу — что за беда? Знать бы только, что он есть». Так могла она рассудить еще в понедельник. Сегодня был четверг.

Не осталось уже никакого покоя. Люба вспоминала, когда она видела его последний раз. Она высчитывала дни, часы и была в этих расчетах мелочна, как маленькая обиженная женщина. Вспоминая подробности встречи, она возводила в степень всякую подробность. Всякую мелочь она увеличивала до значительности и была крупна в этом, как ваятель.

В пятницу Люба пошла в школу не обычным путем, через двор горкомхоза, а в обход по Чкаловской, чтобы пройти таким образом мимо дома, где он жил. Сердце ее бешено колотилось, будто Люба шла этот дом сжечь. Если они встретятся, она скажет ему что-нибудь веселое. Или лучше сказать безразличное что-нибудь! А вдруг он пройдет мимо?

Случилось ни так и ни этак: отец Александр не встретился. Проходя мимо, Люба увидела его в окне. Он стоял посреди комнаты, а перед ним вполоборота к окну стояла женщина. Отец Александр говорил что-то, и что-то изображал при этом, и еще как бы декламировал, не то пел. Женщину Люба не разглядела. Она запомнила только красную сумку на подоконнике — вот и все.

Идти в школу было уже бессмысленно: просидела бы все уроки, глядя в окно. Люба пошла домой.

Что за напасть — сомнение! Да и в чем сомнение? Ну, пусть женщина. Что же из этого должно следовать? Но Люба не могла успокоиться. Красная сумка… У кого есть такая? Люба не помнила. Разузнать как-нибудь, решила она.

Но пока Люба шла, четыре женщины встретились ей с такими сумками. Она не знала, что эти сумки «выбросили». Продавали бы их обыкновенным образом, задача была бы легче. Но поскольку партию красных сумок «выбросили», все женщины в городе ходили с красными сумками.

3

В школу Люба не пошла и на другой день, в субботу. К вечеру явилась Сима Пулемет.

Дарья, увидя ее в окно, перестала считать медяки.

Она кинулась ссыпать их в чулок, да уронила суматохе, полезла под лавку собирать. Алевтина варила на керогазе требуху. Старуха хотела убавить огонь, да не убавила, а сделала еще жарче. Требуха дружно вскипела и поднялась.

— Здравствуйте, — сказала Сима, войдя. — Люба дома?

Еще стоя на четвереньках, Дарья заулыбалась, сделав вид, что начхать, мол, ей на рассыпанные медяки. Алевтина заулыбалась тоже. Она предоставила требухе свободно изливаться через край, а сама поспешила из сеней в комнату.

Иваниха и та всполошилась. Она свернула узел с лоскутами, положила его не в шкаф, как надо было, а суматошно пихнула под кровать.

— Проходи, дочка. Алевтина! Схлопочи-ка чайку!

Люба только глянула на подругу. В другой момент она встала бы навстречу, как делает всякий, когда вошел гость. Но ей стыдно было за мать, за ее жалкую суматоху. И Люба удержалась, чтобы хоть этим как-нибудь исправить положение.

Сима нерешительно прошла и села у стола боком.

— Я к тебе по поручению класса, — сказала она неожиданно сиплым басом.

Лучше было бы выйти с подругой на улицу. Но Люба и от этого удержалась. Не нравится, как живет Люба? Что же делать? Пусть терпит, раз пришла. За то хотя бы, что притворяется, будто не замечает ничего. За то, что и притвориться-то не умеет как следует. По поручению класса… Что же, Люба уделит внимание Симе, которая пришла к ней с поручением.

Чашка, которую поднесла Алевтина, была с отбитой ручкой. Старуха держала ее так, что указательный палец с чернотой под ногтем окунулся в чай.

— Поручили узнать, почему не была в школе, — сказала Сима, глядя во все глаза на этот старухин палец. — Может, выйдем?

Люба хотела возразить: отчего же, мол, выйдем? Пей на здоровье чай. Но долго выдержать эту суровость она не могла.

Когда вышли на крыльцо, Сима перестала смиренничать и принялась палить из пулемета.

— Любка, ты исправилась или нет? Я ничего не понимаю. У меня драмкружок, фото, шефство над пятым «А». А теперь вот шефство над тобой. Ты давай не дури. Целую неделю в школе не была, и вот тебе, пожалуйста, — разговоры. Я на вечер сегодня иду в «Строитель». Пойдем. Парень там за мной один ухлестывает — блеск парень! Я хочу ему показать безразличие. Лекция будет, слушай! Про религию. Пойдем, а? Скажут: Иванова на лекции была, значит, опять исправляется. Шут с ним, с богом твоим, верь в него сколько хочешь, лишь бы не цеплялись. А? Пойдем. А то вот видишь, шефство у меня над тобой…

Люба вынужденно улыбнулась. Все же Сима была неплохая девушка. В очень давние времена, когда Вера была жива и красива, когда Надежда жила еще тут, а сама Люба не знала сомнений и этой трудной любви, — тогда они с Симой ходили обнявшись. Любе вспомнилось это время, и ей стало жалко себя за то, что теперь она такая чересчур уж взрослая. И Симу ей стало жалко тоже. За то, что она, Сима, с той поры ни капельки не повзрослела.

— Хорошо, — кивнула Люба.

Сима моргнула несколько раз. Верить ли? Слишком легка победа…

— Хорошо, — повторила Люба. — Пойдем на вечер.

И кое-как улыбнулась.

XII. ОСТАНОВКА

1

У афиши Надежда и Степан вели супружеский разговор.

— Я же не прошу на коньяк. Ты хоть на пиво дай. Русским же языком написано: бу-фет.

Дом культуры «Строитель».

Вечер отдыха молодежи.

Программа: 1. Кинозал: «Любовь с первого взгляда» — худфильм.

2. Лекционный зал: «Есть ли бог?» — антирелигиозный доклад сделает И. С. Тарутин.

3. Фойе — танцы, аттракционы, лотерея. Работает буфет.

Администрация

Надежда вздохнула с видом мученицы и достала трешку.

На такую доброту Степан не рассчитывал.

— Ну, мать моя, ты щедра! Положено за такое дело…

— Вот еще! — отмахнулась Надежда. — Будем при народе целоваться.

Степан не упорствовал: передумает, чего доброго, и возьмет трешку назад.

— Не оскудеет рука дающего, — пошутил он. — Кстати, вон он!

Надежда тотчас обернулась, зная, о ком речь:

— Где?

Отец Александр вышел из библиотеки и стал у автобусной остановки. Еще несколько человек стали за ним. Очередь со священником во главе сделалась очень стройной. Это была образцовая очередь. Всяк, подходя, вежливо осведомлялся, кто последний, становился в рядок и воспитанно молчал. Так в присутствии чужого делаются смирными дети. Так взрослые люди становятся чинными при виде бог весть откуда явившегося иностранца.

Отец Александр понимал все. Понимание приносило ему покой. Если механизм на ладони и понятно, как от пружины — причины движения — энергия передается на шестерни, понятно, как путаница колес приводит к простому обращению стрелок, — тогда человек покоен.

Но недолог покой философский. Живое сердце увлечет вас прочь с холодных высот на теплую землю. И полетят ко всем чертям рациональные построения. Высокое с низким, истина с ложью — все перепутается. Вы не раз поймаете себя на том, что вам и не хочется разбираться. Пусть лучше останется все как есть — перепутанное.

Солнце ушло. Перед началом ночи с реки потянуло сыростью. У Дома культуры зажглись фонари. Они висели желтыми пятнами и никуда ни на что не светили. В сумерках стало все нечетко. Свет дня был уже слаб, свет ночи был еще робок. Вместе это создавало чувство неустойчивости, неустроенности и какого-то тайного беспокойства. Отец Александр прислонился плечом к столбу: автобус все не шел. Вдруг ему подумалось, что когда-то с кем-то было уже такое: человек стоит на автобусной остановке, а в уме у него зреет мысль. «Человечество существует, но человек одинок. Человек космически одинок». Из дальних далей вернулась к нему эта мысль — та, что увела его от людей. Он стал чужаком, иностранцем. Оставалось жить в этой роли умышленно. Вот уже несколько лет кряду он занят был суетной задачей: научиться видеть себя со стороны. «Старайся, чтобы тебя не заметили. Замечен — не беги. Будь центром внимания, средоточием мнений, вершиной композиции. Во многих случаях это единственный способ заставить себя уважать».

Но если видимость так важна, для чего носить рясу? По нынешним временам это не обязательно, можно носить плащ. Скрываться? Скрываться он не желал.

Человек носит мундир, ярко украшенный нашивками, и гордится своей одеждой. Человек гордится, что он офицер, милиционер, почтальон, летчик. Даже начальник железнодорожной станции носит свою в общем-то юмористическую красную фуражку без тени юмора. Начальником станции быть полезно. Если убежден, что занятие твое почтенно, ты скрываться не будешь.

Отец Александр был честен. «Пока», — добавлял он для пущей честности. Но стоило допустить эту оговорочку «пока», и мысль катилась дальше, подобно лавине, и все вниз, в пропасть, в тартарары! «Честен? Игра! Уговоры совести! Быть честным или казаться честным?» Как всегда, эта мысль больно уязвила отца Александра — привыкнуть к ней было нельзя. Он даже хлопнул себя книгой по бедру.

В очереди тотчас заметили этот жест: батюшка нервничает.

— Да и то сказать: ждешь-ждешь этого автобуса, никакого терпения не хватает.

— В исполком написать! Шарашкина артель какая-то. Расписание повесили, интервалы движения! Как у порядочных…

Еще более смерилось. С реки подул ветер. И отцу Александру показалось опять, что когда-то с кем-то было уже такое: человек стоит на ветру, очень встревожен. Человек этот удивлен и подавлен тем, что видимое ему другим видится иначе. «Все кажется. Все нам только кажется…» Из очень далекой дали вернулась к нему эта мысль. Та, что увела его от людей…

Делай вид, что тебе хорошо. Ты удовлетворен, ты свободен, ты облечен властью над собой, исполнен покоя. Отец Александр умел держаться. Он ни разу не выдал своего напряжения. Другому не хватило бы выдержки. Иной пустился бы в разговоры, тривиально похвалив какого-нибудь ребенка в угоду маме. Показывая ребенку «козу», он напустил бы на себя шутливую строгость, а маме бы искательно улыбался. Но мама и все другие вокруг увидели бы только одну неустойчивость: «Так себе попик-то. Виноватенький». Иной стоял бы, не оборачиваясь, усиленно храня гордую исключительность. А ребенкина мама, как и все другие вокруг, подумала бы про себя: «Гляди-ка, надулся, как мышь на крупу. Известное дело — поп!»

Отец Александр не делал ни этого, ни того. Он стоял естествен, будто в рясе родился, будто ряса — одежда всех. В очереди отметили эту свободу. «Гляди-ка, поп! Такой же, оказывается, человек!»

Сам отец Александр да бог один знали, чего стоила такая свобода. Что там по сравнению с отцом Александром был актер, который играл того же чеховского врача? Дилетант он был, тот актер. Он приходил в урочный час играть свою роль. Ему помогали: автор, режиссер, директор, вся труппа, зрители наконец. Если, несмотря на это, он играл плохо, к нему оставались холодны. Зато при удаче слава его была завидна. Отец Александр играл свою роль всегда. Никто ему не помогал. Напротив, все ему мешало, сама жизнь мешала ему играть свою роль. При удаче он мог рассчитывать только на то, что его оставят в покое. При неудаче… Неудач у него еще не было.

2

Вдруг он увидел Надежду. Она все еще стояла у парадного входа перед Домом культуры, но уже не со Степаном одним, а в группе ребят, его товарищей. Подробностей он не рассмотрел: подошел автобус.

Вдруг, будто кто схватил его за полу, Александр почувствовал: уехать нельзя. Он пропустил очередь вперед себя. Шофер поглядел на попа в боковое зеркало, пожал плечами и тронулся.

Александр недолго оставался один. Подкатил Костя Ряхов на своем захлюстанном «Москвиче».

— Батюшка, подвезем?

— Подвезем. Постой-ка только минутку. Мне надо кое-кого подождать. Как жизнь?

— Чего?

— Я спрашиваю: как жизнь? Что нового?

— Да что же тут может быть нового? Все как-то по-старому…

Костя сидел за рулем вальяжным тузом. Разговаривая, священник вынужден был наклоняться. Со стороны он выглядел перед Костей просителем. Надо было эту видимость изменить.

— Выйди из машины, — нежненько приказал ему отец Александр.

Костя не понял.

— Я сказал: выйди из машины.

Костя повиновался, но вид у него был ошалелый.

— Теперь стой и рассказывай. Как жизнь, как дела. Вообще что-нибудь рассказывай.

Что-то учуял Костя в попе. Но Костя был трус, поэтому ослушаться он не мог.

— Да ить что же она, жизнь? — начал он, и тон у него стал заискивающий. — Кошка с собакой живут — тоже называется жизнь.

Александр оглядел площадь. Возле Дома культуры слонялись завсегдатаи танцулек и пивных, ребята в одинаковых кепках с куцыми козырьками. Ходили назад-вперед двое ребят с красными повязками — патруль народной дружины. Патрульные косились на куцые кепки, хотя у самих у патрульных кепки были такие же. Надежда с компанией все еще стояла. По всем признакам разговор у них шел о нем, о священнике.

— Одним словом, живем — хлеб жуем, — продолжал Костя.

— С маслом? — спросил Александр, дабы поддержать разговор. — С маслом хлеб-то жуешь?

Костя долго лупал глазами, прежде чем ирония до него дошла.

— Да оно что же, грех, что ли? Бывает и с маслом. Иначе как же? Оно и загнуться недолго. Ить жизнь-то, она бьет ключом. Да норовит по голове…

Так, сохраняя видимость беседы, Александру было удобнее наблюдать. Однако Костя скоро умолк — он искал сочувствия.

— В кузове у тебя, сын мой, тяжелое что-то. Не попался еще?

Этот вопрос оказался удачнее. Костя распетушился, что вот, дескать, все считают его таким-сяким, а между тем он честнейший человек. Костина оправдательная речь длилась достаточно долго. Отец Александр успел кое-что рассмотреть.

У газетного киоска, где стояла Надежда в окружении ребят, не смеялись, как можно было ожидать. Спор шел всерьез. Несколько раз Надежда делала попытку возразить. Она порывалась каким-то коротким и странно четким движением. Все в ней было вперед в этот миг: и взмах головы, и взгляд, и жест руки тоже очень четкий и почему-то ладонью вверх, как на египетской фреске. Не завладев вниманием, она совершенно уже по-рязански отмахивалась этой же рукой и поворачивалась к собеседникам боком: «Ай, что вы понимаете!» Оглянулась на Александра: уехал он или нет? Вдруг еще один раз она сделала жест по-египетски, затем по-рязански, повернулась к компании не боком, а спиной и пошла напрямик через площадь к нему, к Александру.

Он растерялся, обрадовался и удивился — все вместе. И забыл подумать, как он при этом выглядит. Он оставил Костю на полуслове и, сам еще не ведая для чего, пошел навстречу.

Костя, который к этому моменту оправдался и успел даже закинуть удочку на счет хорошего местечка при церкви, был оскорблен. Он подъехал к этому попу, как к порядочному… Может, вернется еще? Нет, не вернется. Ушел…

— Думала, вы сейчас уедете. Извините меня. У нас тут спор был. Одним словом, скажите, пожалуйста: могли бы вы, если захотели, пойти с нами на вечер молодежи? Или вам нельзя?

Священник подумал немного, а пока думал, они подошли к киоску.

— Это вот муж мой, Степан. Познакомьтесь, пожалуйста.

Надежда смутилась. Она покраснела, опустила глаза, прикрыла ладонью одну щеку и сделалась какая-то милая очень. Смутилась. Как будто стыдиться надо было, что у тебя муж — так, что ли? Она и сама поняла, что вышло нелепо. Но от этого она потерялась еще более, еще более покраснела и стала еще милей.

— А это вот Паша Фомин. Это Коля Стрельников. Володя Терехин, Митя Горохов…

Каждому он пожимал руку и каждому смотрел прямо в глаза с расположением и приветом. Любому из них он мог посвятить всего себя — так казалось. И тут уж ничего нельзя было сказать. Только то можно было сказать, что это черт знает какая несусветица: настоящий вроде бы человек, а поп…

3

Парень, который за Симой «ухлестывал», был Сашка Грек. Ничуть он за ней не ухлестывал. Просто Сима говорила о том, чего бы она очень хотела. Как мы знаем уже, Сима решила приворожить Сашку посредством безразличия. Замысел состоял в том, «то пусть Сашка танцует с Любой. А Сима пусть будет для него недоступна. Но Сашка с радостью танцевал с доступной Любой, а недоступная Сима была ему ни к чему. Счастливый Сашка Грек транжирил деньги на угощенья, Сима злилась. А безразличной была только Люба. В фойе у окна, где они ели мороженое, было шумно от буфетной очереди, от радиолы, от смеха из комнаты смеха и от говора. Вдруг стало почти тихо. Люба повернула голову вместе со всеми и — ахнула: вошел отец Александр.

Можно было подумать — вошла лошадь. Таким неожиданным и таким странным был человек в рясе тут, где танцуют. Только минуту спустя, оправившись от удивления, Люба увидела рядом с ним Надежду.

Надежда не знала, куда себя деть. Если бы час назад кто-нибудь ей сказал, что она приведет в Дом культуры попа, она сочла бы этого человека помешанным. Отец Александр сказал бы про этого человека то же. Тем не менее и он и Надежда были здесь, и с этим нельзя уже было ничего поделать. Так началась труднейшая из ролей, какие ему приходилось играть.

Пока он с ней справлялся. Посреди смущенных и удивленных он один казался невозмутимым. Разговаривал он больше с Надеждой, понимая, что это ей помогает. Любу он не заметил, хотя прошел от нее в двух шагах. Лучше бы ему заметить: чтобы вести роль, были нужны партнеры. Он бы обрадовался, увидя ее здесь.

Но Люба думала по-другому. «Прошел мимо! Теперь-то уж ясно было, что Надежда задумала. Вон как она зла! Пообещала разрушить их дружбу, пообещала весь город поднять, и что же? От слов до дела недалеко. Нужно быть очень злой, чтобы вот так терпеливо, шаг за шагом вершить дело. Но он-то, он-то! Боже, до чего глупы мужчины, даже умные. Чем умней, тем глупей. Прошел мимо… Что она ему там наговорила? И что она задумала сейчас, какой спектакль? «Но что бы ты ни задумала, дорогая сестрица, спектакль будет без меня». Люба оставила Сашку и Симу безуговорно, глухая ко всем их мольбам.

У Дома культуры было уже движение: «А что такое? Что такое?» Люба прошла мимо куцых козырьков, как мимо черни. «Развлечение — смотреть попа, — подумала она. — Дураки безмозглые». Встретился ей Карякин — из вечерней школы.

— Люба! Иванова! — окликнул он. — Что там? — Он указал на подъезд. — Случилось что-нибудь?

Люба помолчала немного, глядя на носки своих новых туфель, затем подняла глаза.

— Не знаю, Владимир Сергеевич. Я там не была…

Возмущение против Надежды нарастало в ней, ей трудно было дышать. За поворотом у лесопилки Люба остановилась и подумала, что оставить это так невозможно. Уклонение — это не дело. И не потому, что вообще пассивным быть хуже. Просто Люба не могла бы в этом случае ни спать, ни есть, ни лежать, ни сидеть. Она повернула назад. Если ей причинят боль, она ответит тем же. Она сумеет…

XIII. «ИДИТЕ К НАМ!»

1

Тарутин был скромный человек, цицероновых лавров он не искал. В обществе по распространению знаний он состоял рядовым членом. Тарутин читал лекции о злокачественных опухолях, о квадратно-гнездовом севе, о кислородном дутье и о творчестве Шостаковича. А теперь вот еще о религии. Иван Спиридонович очень хорошо читал: громко, отчетливо. В популярной брошюре, которая перед ним лежала, было шестьдесят страниц. Восемь он уже прочел, осталось пятьдесят две. Это труд, если понимать хоть сколько-нибудь в таком деле. Но «где, когда, какой великий выбирал путь, чтобы протоптанней и легче»? А? Я вас спрашиваю. Вот именно…

Аудитория чувствовала себя хорошо: лектор никому не мешал. Сидели какие-то двое надувшиеся, а третий между ними выразительно жестикулировал: он убеждал надувшихся помириться. Две некрасивые девушки сидели в пустом ряду. Их не приглашали танцевать, поэтому, блюдя гордость, они ушли. Девушки беседовали о том, что главное в человеке не красота его физиономии, а красота души. На другом краю зала двое резались в очко, а пятеро вокруг них были болельщики. В укромном местечке за кинобудкой целовались.

— От обособленных стад питекантропов и синантропов, насчитывающих по десятку обезьянолюдей, до родовых общин неандертальцев, до патриархальных общин кроманьонцев, гримадийцев и союзов племен…

Перед самой кафедрой сидел какой-то чистенький старичок — из тех, которые всю жизнь учатся и при каждом шаге ставят галочку у себя в душе: вот и такая-то тема пройдена и о таком-то предмете имеется уже представление… Старичок клевал носом. Проснувшись, он украдкой оглядывался — не видел ли кто? — делал умное лицо, а затем спустя минуту засыпал вновь.

— Первобытные люди научились добывать огонь, делать орудия из камня, а из шкур шить себе одежду. Но они не понимали, отчего бывает гром…

Отец Александр, Надежда со Степаном и вся компания вошли в зал. Тихонечко ступая на носки и пригибаясь, они прошли в середину зала, поместились в одном ряду и стали сидеть смирные-смирные. Но остаться незамеченным было никак нельзя.

На лекцию «Есть ли бог?» пришел поп. Ну и ну! Танцы оставили, «Арабское танго» играли зря. Даже очередь в буфете поредела до того, что можно было подходить и пить пиво сколько вздумается.

Когда вернулась Люба, свободных мест уже не было. Что-то ненужное назревало здесь — она видела. Это заметно было по тому, как скоро улеглось и утихло в зале и как смешался Тарутин: полный зал, тишина. Тишина обязывала.

— Мышление первобытных людей было не развито. Обобщение в понятиях конкретных единичных представлений о действительности возможно лишь в процессе отвлечения. Отвлечение же от конкретных особенностей предмета и создание общего понятия, как, например, «дом вообще», «корова вообще»…

Из первых рядов бросили несколько записок. Прочтя их, лектор подавил вздох и сказал:

— Просят ближе к делу. Ну что ж! — Он решительно уперся руками в кафедру, как это делают трибуны. — Итак, есть ли бог? Нужно со всей решительностью заявить, что бога нет.

Весь зал дружно обернулся на священника. Публике становилось интересно. Публика предвкушала спектакль.

Александр в замешательстве быстро встал и сел опять. Вон куда его заманили! Надежда сделала движение возразить. Она хотела сказать, что не знает сама, как это все получилось. Пусть он ее простит.

Но она только подумала так, а слов у нее не нашлось. Движение, которое она сделала, было то же, что удивляло Александра всегда. Она вся подалась вперед как бы с восклицанием, с жестом руки — коротким, отчетливым и почему-то ладонью вверх. А потом она поникла с горестным видом и приложила полусогнутые пальцы ко рту, как это делают одни только русские женщины.

Что-то дрогнуло у Александра в сердце. Когда-то было уже что-то похожее, но когда и что оно такое — не осталось времени вспомнить. Ему до нежности и до боли сделалось жалко эту неожиданно маленькую и такую перед ним виноватую женщину. Жалость была непозволительная, простить было нельзя. Он поднялся опять и вышел в вестибюль.

Тарутин осмелел. Он быстро сообразил, что попа ему сам бог послал. Здесь можно было сымпровизировать в духе памфлета и завоевать успех.

— Вот к нам на лекцию пожаловал священник. Зачем он пожаловал — я не знаю. Вижу только, что он сбежал, как только дело коснулось бога.

Хохот всего зала остановил Александра в вестибюле. Отсюда слышно было, как лектор, воодушевленный поддержкой, продолжал:

— Он сбежал потому, что в наше время становится все труднее жить ложью. Этот святой отец… Лучше сказать, святой сын — он мне в сыны годится (смех всего зала)… Он сбежал потому, что испугался, как бы народ его не спросил: почему это он, здоровенный верзила, не работает, а живет как паразит, облапошивая темных старух…

Ударило очень сильно, больно было почти физически. Привычным усилием Александр отделил обиду от правды, и правда эта показалось ему до жути похожей на то, что сказал Тарутин. Надо было стерпеть, пройти мимо, как он это делал не раз.

Остановила его Люба. Она была вне себя. Можно было подумать, что Люба выбежала не из зала, а из раскаленной печи.

— Что же вы уходите? Может быть, это правда? Правда, да? А если нет, то как же можно уйти? Как же так можно?

Случился пожар. В этом пожаре грозило погибнуть все, что с таким страданием нажила в себе Люба. Она кинулась это богатство спасать — таков был ее порыв. На короткий миг в ней мелькнуло что-то от Надежды, ее сестры: взгляд ли, манера ли, голос ли — не понять. И Александру вспомнился опять удивительный жест рукой — короткий, четкий и почему-то ладонью кверху. Он умел собой владеть. Он мог бы надежно и скоро настроить себя на гордую отчужденность: пусть думают, что хотят. Но пусть плохо о нем думают все, кроме той женщины. Невозможно было допустить, чтобы Надежда поверила лектору. Александр решительно повернулся и опять вошел в зал.

— Он сбежал потому, что боится правды! — закончил Тарутин и тут только увидел священника снова. — Он, может, и не боится правды. Но боится он или не боится…

Иван Спиридонович окончательно запутался и умолк, вытирая платком шею.

Зал всполошился. В задних рядах встали. А в самых задних встали даже на сиденья, чтобы лучше видеть. Священник демонстративно прошел через весь зал и сел в первом ряду с любознательным старичком. Тот украдкой глянул на него сбоку и украдкой перекрестился.

Тарутин не мог уже продолжать прежним образом. В зале сидел опять этот поп. Да еще перед самой сценой. Да еще после того, как он этого попа обругал. Неожиданный поворот дела выбил Тарутина из седла. Он погрузился в свою брошюру, но потерял место, на котором остановился. Строчки наползали одна на другую, смысл текста уходил от него куда-то стороной. Ай ты пропасть! Какая уж тут могла быть брошюра! Иван Спиридонович стал говорить «от себя».

— Классики марксизма указывали, что религию придумали попы для одурманивания трудящихся масс.

При этих словах священник переменил позу. Наблюдавшие за ним с боков и сзади оживились опять. Опять захлопали сиденья кресел.

— Вот меня в молодости учили закону божьему, — продолжал Тарутин, — заставляли зубрить всяческую божественную чепуху. Здесь, я вижу, преимущественно сидит молодежь, которая библию не читала. И слава богу, скажу я вам!

Невинная поговорка «слава богу» вызвала неожиданное: зал так и ахнул. Хохот был дружный, откровенный, здоровый, от души. Тарутин ничего не понял. Он растерянно улыбнулся, силясь догадаться, что смешного было в его словах, но так и не догадался.

— Библия — это нелепая книга! — добавил Иван Спиридонович, надеясь еще завладеть вниманием.

— Что скажет служитель культа? — крикнул кто-то в зале.

Зал откликнулся:

— Пусть скажет!

2

Александр ждал этой минуты и был готов. В конце концов за этим он сюда и вернулся. Но тут он слукавил, как это делают актеры, когда их вызывают на «бис». Он повернулся лицом к залу и приложил руки к груди, умоляя его пощадить. Зал зашумел еще дружнее и еще веселей:

— Просим!

Медленно (умышленно медленно) Александр поднялся на сцену. Тут была не церковь. Перед ним сидело больше сотни здоровых людей: со знаниями и без достаточных знаний, уважительные и дерзкие, легкомысленные, серьезные — всякие. В одном были все одинаковы: любой из них уверенно ходил по земле, не задумываясь, какова в этом сила. Тут жаждали мысли, смелости, боя. Когда священник поднялся на сцену, воцарилась такая тишина, будто зал в одну минуту сделался пуст.

— В писании сказано: не судите, да не судимы будете.

Он боялся, что голос его подведет. Голос был молод, полон живости и напора — как всегда.

— Я говорю только потому, что этого требуют. Я говорю: для чего вам пускать на кафедру невежд? Ведь невежество оскверняет истину. Ни один сведущий человек не станет утверждать, что религию придумали попы. Этот плоский примитив лектор приписывает классикам марксизма. Думаю, однако, что классики марксизма были люди более глубокие. Религия не есть чья-либо злонамеренная выдумка. Она пусть и фантастическое отражение, но все же отражение действительности. Можно бы было сказать, что религии возникли как поэтическое осмысление жизни. Энгельс, который, как известно, был классиком марксизма и в бога не верил, писал все же, что религии являются результатом человеческого творчества со всей характерной для них искренней восторженностью. Фейербах писал, что религия есть поэзия. Почтенный лектор, вы плохо выучили ваш урок. Я ставлю вам тройку с минусом.

— Один — ноль в пользу попа! — крикнул Сашка Грек. Будучи человеком справедливым, Сашка без пристрастия желал успеха сильнейшему, как во всякой борьбе.

Александр надел очки. Зал для него прояснился не только вблизи, но и до самых дверей. Сашку-болельщика он не увидел, зато увидел Надежду. Она как сидела в позе горемыки, так и осталась сидеть. За ней в открытых дверях стояла толпа, а за толпой в вестибюле тоже происходило что-то. Это остальные люди — все, кто был в Доме культуры, включая буфетных продавцов, устремились в зал. Администратор силился их удержать.

— Вот народ, а? Ну что за народ? Ну поп! Что особенного? А главное — нет же местов, вам говорят!

— Напомню то, что всем известно, — продолжал отец Александр, дождавшись тишины. — И церковь и атеизм не терпят бездушия. Найдутся служители церкви, которых я хотел бы спросить: как смеете восходить на алтарь, если помыслы ваши своекорыстны? Но и вас, почтенный лектор, я хотел бы спросить: с чего вам вздумалось, что вы пропагандист?

— Я, гражданин священник, не допущу, чтобы меня учил поп. Я сам учитель.

Тарутин захлопнул свою папку. Такой жест делают, чтобы уйти, но уйти он не мог, надо было добавить еще что-нибудь более веское. Священник не дал ему передышки.

— Учить — значит нести в себе разум, волю и сердце. Это святая троица одинаково свята для верующих и неверующих. Ответьте своей совести: есть ли эта троица в вас? У нас сейчас полемика. Я утверждаю: нет, нет и нет! Что ответите вы?

— Кому же все-таки отвечать-то надо — вам или совести? — спросил Тарутин.

Ответ был находчив. Священник охотно развел руками: «Сдаюсь!»

Когда в зале зааплодировали, Пашка Фомин тронул Карякина за плечо:

— Создает видимость равного боя. Игра в поддавки.

Карякин с сомнением покачал головой. Его занимало другое: священник пока не привел ни одного довода в пользу бога. Если забыть про рясу, на эстраде стоял человек вроде Карякина самого: востер, насмешлив, атеист.

Из зала крикнули:

— Дядя Афоня хочет спросить!

Встал дядя Афоня, слесарь автобазы. Сильно волнуясь, он сказал:

— Лично я, гражданин священник, слышал, что библия книга вздорная. Сам я ее, конечно, не читал…

— Не читал, так помалкивай!

— Садись, Афоня! Ты свою речь сказал.

Когда шум улегся, священник опять обратился в зал:

— Несколько слов о библии. Можно не признавать ее богодухновенной книгой. Можно отнестись к ней как к собранию случайных рукописей. Считать же ее вздорной… Если это так, то как же недалеки были люди, всерьез изучавшие эту книгу столетиями. — Тут он повернулся к Тарутину. — А ее изучали: Мартин Лютер, Бенедикт Спиноза, Готфрид Лейбниц, Юлиус Велльгаузен, Георг Гегель, Давид Штраус, Людвиг Фейербах, Бруно Бауэр, Фридрих Энгельс… — Он помолчал, как бы прислушиваясь: достаточно ли имен, соблюдена ли мера? — Достаточно, — сказал он вслух. Все уловили пренебрежение. «С тебя достаточно», — хотел он сказать Тарутину.

Другой человек открылся на момент в священнике: истый поп открылся. «Без дымовой завесы трудновато, — не преминул отметить Карякин. — Эко хвост какой пустил — от Лютера до Энгельса».

Будто подхватив эту мысль, какой-то парень — студент, судя по всему, — встал посреди зала возмущенный, вихрастый и весь расстегнутый, как в драке.

— Напрасно вы тут, гражданин священник, пытаетесь напустить туману!

Парня хотели утихомирить, но он строптиво отмахнулся.

— Напрасно! — повторил он. — Думаете, если свалить в одну кучу Спинозу и Энгельса, то ах как это будет убедительно?

— Может, вы и Ленина помянете? — подхватил Тарутин.

Священник не дал этой искре разгореться в успех.

— Для Ленина проповедь атеизма была частью великого дела. А мы с вами, — жест в сторону Тарутина, — после этой лекции пойдем кормить наших кроликов.

— Га-а-а! — прокатилось в зале: оказалось, кролиководство противника попу было известно тоже.

Тарутин на этом кончился. Он схватил портфель и принялся искать лесенку, чтобы спуститься в зал и уйти.

— Ну, что я тебе говорил! — хлопнул себя по коленке Пашка Фомин, точно так, как это делают болельщики на футболе.

Тут в самом деле было что-то от этой огневой игры: комбинации, переброски, обманный маневр, расчет, риск, удар! И уже нельзя спастись: мяч летит с неотвратимостью. Гол! «Га-а-а!» — всколыхнуло стадион.

— Два — ноль в пользу попа! — провозгласил Сашка Грек.

Тарутин в замешательстве так и не нашел лесенки спуститься в зал, он ушел за кулисы. Отец Александр о нем пожалел. Он даже сделал шаг за Тарутиным следом, как бы желая крикнуть: «Куда же вы?»

«Ну да! — усмехнулся про себя Карякин. — Избивать-то теперь кого?» Священник показался ему жалким. «Пойдем кормить наших кроликов». Какие-то свои «кролики» были и у него. Карякин потер лоб: «Ну дела!» За спором явным тут скрывался другой спор: тайный, острый и более долгий спор человека с самим собой.

Эта догадка Карякина ошеломила. «Ясно, как ясный день. Ну конечно же!» — окончательно утвердился он, наблюдая за попом. Тарутин был для него мишенью, и он же был для него опорой, к нему можно было хоть как-то внутренне «прислониться». Без Тарутина поп оказался на эстраде потерянным, несмотря на кажущийся свой успех, — вот что видел Карякин. Поп стоял, чуть расставив ноги и опустив руки, — поза вызывающая, это видели все. И только Карякину одному видно было другое: слишком уж неподвижно стоял этот поп, словно бы с удивлением каким или в оцепенении — чувство и поза человека, осознавшего себя в пустоте.

Говор, говор, движение в зале — все принялись спорить. Все разом поднялись и стали доказывать каждый свое. Защищали Тарутина, говорили, что безобразие это — позволить попу так оконфузить человека. Другие, напротив, считали, что Тарутину с его кроликами так и надо! А третьи держались мнения, что незачем размахивать руками, спорить с каким-то дурацким попом о его дурацком боге. Куда полезней было бы выступить и сказать, чтобы детсад расширили и чтобы мясо было в магазине каждый день.

Отец Александр стоял над залом победоносно — так всем казалось.

Пашка Фомин дотянулся до Карякина:

— Владимир Сергеевич!..

Он развел руками, желая сказать этим, что дальше так оставаться не может, попу надо дать отпор. Карякин ответил: «Не горячись». Предположение его оправдывалось все более. Это было захватывающе интересно, но требовало какого-то (Пашка был прав) вмешательства. «Срезать» попа было бы сейчас нетрудно. Но Карякин не столько умом понимал, сколько чувствовал: не надо. «Уходящий поп», — видел Карякин. Это требовало какого-то другого подхода, а какого — не было времени сообразить.

В первом ряду встал любознательный старичок. Он откашлялся и спросил очень интеллигентным голосом:

— Не кажется ли вам, что многие евангельские заповеди — это наши, советские заповеди? А именно: не убий, возлюби ближнего…

— Не прелюбодействуй! — вставил Сашка Грек.

В зале опять грохнул смех. Старичок сел и забормотал что-то себе самому. Обиделся.

«Ах ты дьявол!» — сокрушался Карякин. Не столько Тарутина надо было спасать, сколько попа самого — вот какая странная задача перед ним обрисовалась. Воспользоваться, что ли, пошлыми этими заповедями? Сказать обычное: заповеди общечеловечны, каждое общество вкладывает в них свои понятия, христианское «не убий» ничем не похоже на наш социалистический гуманизм и так далее. Не годилось. Прописи могли бы удовлетворить разве только чистенького старичка.

Пашка Фомин встал. В чем-то по-своему и он рассудил правильно: мелочные возраженьица были попу как слону дробинки. Пашка решил шарахнуть по нему из главного калибра.

— Товарищи! — сказал Пашка, легко покрывая зал своим варяжским басом. — Затронут серьезный вопрос. Так что не к лицу нам зубоскалить, устраивать балаган. Наш гость, конечно, ловкий спорщик, ничего не скажешь.

— Точно! — крикнул расстегнутый парень, но его тут же усадили опять.

— Спор идет до сшибачки, а все зря. Все мы хорошо знаем, что сказал о религии Маркс: «Религия — опиум для народа…»

Священник подошел к самому краю эстрады и долго силился рассмотреть говорившего, не прибегая к очкам. Потом он долго молчал. Легкий говорок выдал мысль всех: поп срезался!

С простотой, усомниться в которой было нельзя, священник сказал:

— Не знаю, как ответить. Прежде всего приведение цитат не есть способ познания. Но в любом случае цитировать надо точно. Если «для народа», то значит, опиум изготовил для народа кто-то. Это то же самое, что утверждал наш лектор: религию придумали попы.

Он выдержал паузу, чтобы мысль была как следует понята. Она была понята. Священник остался удовлетворен.

— У Маркса не сказано «для народа». «Религия есть опиум народа» — сказано у него. В этом есть мысль о том, что веру в бога люди создали для себя сами. Я уважаю моего оппонента. Думаю, он способен понять, как при помощи безобидного словечка «для» глубокую мысль можно нечаянно обратить в плоскую.

Зал молчал. Тут была уже не игра, не легкость, не блеск, не пассажи. Тут была мысль, которая захватывала сама по себе, увлекала естественным и спокойным течением.

— Но не будем слишком придирчивы, сочтем эту неточность за оговорку. Если бы я был ловкач, как думают обо мне, я поступил бы иначе. Я мог бы сказать, например, что опиум не такое уж абсолютное зло. От опиума человек погибает, но опиум применяют и в медицине. В разумных дозах он необходим человеку. Но я не поступаю так. Я знаю: слова про опиум — еще не вся мысль. После этих слов у Маркса, помнится, не точка стоит, а запятая. Известно ли моему оппоненту, что стоит у Маркса после запятой? В тишине весь зал услышал чей-то сокрушенный вздох:

— Силен, бродяга!

Отец Александр надел очки неизвестно зачем, снял их и надел опять. Вид у него был виноватый.

— Прошу меня извинить за этот допрос. У меня не было цели стяжать себе лавры марксиста.

3

Он уже спустился с эстрады и пошел по проходу к двери, когда Карякин встал, будто тугая пружина, скрытая в нем до поры, вдруг сработала.

— Погодите, отец Александр!

По другому проходу Карякин вышел вперед и обратился к священнику через ряды кресел.

— Вот это хорошо, что вы сюда пришли. Не слишком знаю церковные порядки, но, надо думать, вам влетит. Или нет?

В зале засмеялись — охотно, отзывчиво, с добром.

— Лектору нашему не повезло. Но я вас прошу, отец Александр, побеседуйте еще со мной. Думаю, что терять вам уже нечего. — Карякин помолчал и добавил как-то уже по инерции: — Кроме своих цепей…

Опять дружно отозвался зал — «цепи» поняты были впрямую. Карякин повернулся к залу и укоризненно развел руками: «Ну нельзя же так!» Священник опустил глаза.

— Насколько мне известно, отец Александр, религия сама никогда не ставила себя рядом с наукой, а всегда с торжеством подчеркивала, что она, религия, есть другой способ познания, основанный на вере.

— Чепуха! — крикнул расстегнутый студент. — Религия с давних времен примазывается к науке!

Парень этот оставался верен себе, резал правду-матку направо-налево. Карякин повернулся в его сторону:

— Еще один оппонент… Вот если служенье музам не терпит суеты, то служенье истине — тем более. А есть другая формулировка: не лезь поперед батьки в пекло.

Парень на этот раз сел сам, недоумевая, что же такого нежелательного он сказал.

— Религия — творение человеческое. Вы, отец Александр, это признали. Но в человеке нельзя отгородить стеной разум от чувства.

— В религии присутствует то и другое.

— Вот и прекрасно, отец Александр. Давайте же поглядим, как в ней присутствует разум. Вот бог создал мир — что это значит? Не каждый отдельный предмет он создал, иначе бог был бы просто искусный человек, мастер на все руки. Нет, нет! Религия этого не допускает! «Это вульгарное представление, — говорит она. — Это низменно». Ну что же, устыдимся своей некультурности и постараемся глянуть на богово творчество с философской, так сказать, колокольни. Бог создал все и ничего в отдельности. Но, с другой стороны, он создал все в отдельности, так как всеобщее может состоять только из частностей. Вы улыбаетесь. Я вас не убедил?

Священник улыбался. Как-то тихо он улыбался и очень загадочно.

— Мы неловко стоим, — сказал он.

Оно и верно, стояли они неловко: каждый в своем проходе.

— На сцену! — подхватили в зале: начинался второй акт.

— Ну, вот тут хоть, что ли… — сказал священник, остановившись у барьера оркестровой ямы. — Владимир Сергеевич? Извините, плохая память на имена. Вы, Владимир Сергеевич, не можете говорить языком религии. Ее тон и ее вкус совершенно вам не знакомы. Тон и вкус религии в догмате. Догмат — отрицательное понятие в науке, но в религии все иначе. Вера в бога не распутывает узлы, она их разрубает. А то и вовсе перешагивает через них и идет дальше своей дорогой. Вот ведь что!

— Я это понимаю, — возразил Карякин. — Но язык логики, надеюсь, не чужд и вам?

— Логики не отвергаю. Но ваше рассуждение правильно только само по себе, отдельно от бога. Богу свойственна одна только высота всеобщности, а конкретность ему несвойственна. В здравый смысл это не укладывается, но тем хуже для здравого смысла — в этом логика религии. И в этом же, как ни странно, ее странное очарование.

По-видимому, тут действительно была тонкость, которую Карякин не углядел. Он сел на барьер оркестровой ямы, потер лоб и встал опять. Он искал ход, как в шахматах..

— Если очарование состоит в насилии над здравым смыслом, то это действительно странное очарование! На чем стоит религия? Формальное умозаключение она облекает в плоть. Ничто для нее нечто. Абстрактное для нее конкретно. Ну, какая же тут, отец Александр, высота всеобщности? Это эмпирическое ползанье — высота всеобщности? Вы, я знаю, математик. Скажите: можно ли представить себе как реальность корень квадратный из минус единицы?

— Этого не нужно делать. Для чего?

— Вот именно — для чего? Иррациональное число — понятие сугубо абстрактное. Существует оно только в сознании и в этом качестве только нам и требуется. Но давайте-ка мысленно иррациональное число поднесем в подарок религиозной идеологии и поглядим, как она с ним обойдется. Она возгордится: экая высота! Но кончится тем, что сначала она напустит сюда мистики, а потом из всеобщего понятия все же слепит какого-нибудь конкретного идола. Иначе она не может: высота высотой, а все-таки лучше, когда потрогаешь руками.

— Практика — критерий истинности, — возразил священник. Карякин с грустью покачал головой.

— А ведь вы улыбаетесь, отец Александр. Вы улыбаетесь… Как обращается с фактом религия? Пророку такому-то явился бог — вот и все. Это что, основание истины? Это чувственное насилие. Вот тебе факт, и верь, что бог есть. А не будешь верить — поплатишься. От мистики и субъективизма религия шарахается к самому вульгарному объективизму, и это понятная вещь: крайности смыкаются. Религия вынуждена волей-неволей приноравливаться к объективному познанию. Тут-то, между прочим, я дал бы слово горячему товарищу (все оглянулись на расстегнутого парня). Он хотя и не вовремя, но верно крикнул, что религия издавна примазывается к науке, старается к ней приобщиться. Но так как религия от природы — невежда, то делает она это подобно козе, которая жует театральную афишу и думает, что таким образом она приобщается к искусству.

«Понесло! — подумал о себе Карякин. — Нехорошо. Надо поделикатнее!» Но тут же, вопреки этой разумной мысли, он плеснул масла в огонь еще более.

— Ну, вот вы молчите, отец Александр? Сказали бы что-нибудь.

— Позвольте мне сесть, — попросил священник.

Зал ликовал: все-таки поп сдался!

А он не сдался. Когда стало потише, отец Александр сказал:

— Так или иначе, религия расширяет сферу чувств.

Карякин воспламенился, как летучий эфир от искры.

— Было, отец Александр! Несколько тысячелетий назад… Тогда религия была и философией, и правом, и моралью, и эстетикой, и естествознанием, и даже поваренной книгой. Тогда она восполняла людям недостаток теории. Но когда явилась наука, религия встала у нее на пути. Чем некультурнее человек, тем прочнее его привязанность к религии. У древних евреев не было ни науки, ни искусства, как у греков или римлян. Они не испытывали в этом нужды. На все и вся у евреев был Ягве, их бог. Сугубо религиозному человеку не нужно образование, он счастлив своими иллюзиями.

Священник кивал. Едва заметно, правда, но Карякин заметил. Некоторые возражения он не выставлял, а подбрасывал. Мысли Карякина священник сверял со своими.

Чтобы выставить возражение, священник еще раз встал — таков был его деликатный жест, хотя он не только из деликатности встал, а хотелось ему глянуть в зал: тут ли Надежда?

— Исторический подход к вещам не меняет сути вещей, — сказал отец Александр без особой уверенности и глядя в зал. — Сущность всегда остается.

«Опять подбросил, шельма! — подумал Карякин. — Быку красный клочок…»

— Не остается сущности, отец Александр! — рявкнул Карякин со зла. — И уж тем более очарования! — Съязвил, не удержался он еще раз.

Священник глядел на Карякина с удивлением.

— Не остается… Как же так?

И Карякин понял: зря он рявкнул, не угадал. Поп недалек настолько же, насколько далек. Не понимает простых вещей… Удивительно!

— Не взгляд на вещи меняет суть вещей, отец Александр. Время меняет сущность явлений. Это же понятно всем! Создали люди религию. Для чего? Для спасения. Можно отнестись с пониманием к полудикому человеку, окруженному темными загадками. Спастись для него — значило спастись буквально, выжить. Он молился богу и требовал чуда наперекор природе, которую он не понимал. То был наивный, но понятный и здоровый практицизм. Разве сейчас эта сущность осталась? Она выродилась в грязную, в мелочную утилитарность. В корыстное лукавство, прикрытое хоралами и рассуждениями про высоту всеобщности. Религия давным-давно уже запятнала себя эгоизмом. Не в ней уже радость и высота. Это в научном миросозерцании радость и высота, потому что здесь что ни шаг, то восхищение перед богатством мира, перед силой ума. Все стало иначе, отец Александр, решительно все! А вы говорите — не меняется сущность.

Благодарный зал будто ринулся навстречу. Но Карякин отмахнулся: он умолял ему не мешать.

— Понятие бога было великим изобретением. Человек создал его по образу и подобию своему и себе на потребу. Бог обслуживал человека. Выражаясь по-современному, это был идеальный положительный герой, образец человеческой личности. В умозрении своем человек глядел на бога, видел свое с ним сходство, и сердце его наполнялось восторгом. С верой в бога к нему являлась вера в себя самого. Да, это была искренняя восторженность, о которой писал Энгельс, это была поэзия, о которой писал Фейербах. Но речь ведь идет об изначальном смысле религии. Разве он, этот смысл, сохранился? Давным-давно бог не обслуживает человека, а человек — бога. Давным-давно уже с верой в бога является человеку не вера в свою силу, а вера в свою слабость. Все наоборот стало, отец Александр, решительно все! А вы говорите — не меняется сущность.

Зал молчал. Истина вошла сюда и стала перед каждым близко, хоть потрогай рукой.

Сима поманила к себе подругу: «Иди, есть место». Но Люба осталась у двери. Сашка Грек забыл про Симу еще до того, а сейчас забыл и про Любу. Надежда переменилась. Она сидела очень уж прямо и стала как-то уж слишком похожа на мать. Степан и Пашка Фомин переглянулись: «Все идет как надо». А дядя Афоня из автобазы как высунул кончик языка, так и забыл его спрятать. А расстегнутый парень-студент сидел какой-то уже застегнутый. А чистенький старичок глядел на Карякина и, сам о том не зная, повторял за ним его мимику. Даже Тарутин вернулся. Явиться открыто он не решился, но Степану сбоку хорошо видна была его папка-портфель и одно колено — Тарутин сидел за кулисой.

Священнику надо было сказать что-то, но он молчал. Переменилось его лицо: оно голое стало, никаким выражением не прикрытое. И глаза его будто бы голые стали, как при стыде или от крайней растерянности.

— Я слушаю вас, — сказал он Карякину. — Не возражаю. Пока…

— Благодарю. И вас, товарищи, благодарю тоже. Тут подумать надо, и непременно спокойно надо подумать, без наскоков. Нам говорят: религия нравственна, а мы говорим: безнравственна. Нам говорят: она высока. Мы же говорим: она низменна. А истина в том, что противники наши правы, но только правда их археологическая. А наша правда живая, действительная. Как же произошли эти перевертыши, о которых я говорил? Возьмем, например, вот что: бог человечен, но он не человек. Первоначально тут не было противоречия. Была тут наивная, правда, но гармония. Было тут, пожалуй, естественное отношение образа к прообразу. Я гляжу на портрет моего товарища и говорю: «Это мой товарищ». Но мне и в голову не придет считать своим товарищем портрет. Извините, отец Александр, может, пример не слишком удачен. Но вот тут-то как раз сущность и остается! Когда между богом и человеком встала богословская рассудочность, она, как тупица, все умертвила, как невежда, все перепутала. И образ бога стал богом. А творец его — человек — стал божьим творением. Вот в чем ложь религии, в чем ее глубокая безнравственность. Именно в этом и ни в чем другом состоит идейная причина всех ужасов в истории христианства. В этом же источник фанатизма и всяческих других уродств, которые мы видим и сейчас.

Дядя Афоня из автобазы, неожиданно оказавшийся активней всех, сказал:

— Я, конечно, извиняюсь. Выходит дело, бог-то сам по себе не плохой, просто богословы его переиначили на свой аршин. Я думаю, может, вернуть первого-то бога, раз такое дело? Если хороший был?

Все засмеялись. У дяди Афони уж планида такая была: что ни скажи — смех. Священник внезапно и живо обернулся — глянуть на дядю Афоню, на своего союзника. И тогда не дяде Афоне из автобазы, а ему, священнику, Карякин загородил еще один путь:

— Нет, отец Александр! Никак не получается, чтобы вернуться. Ну никак! Протопопы Аввакумы были смешны еще при жизни. А Реформация в шестнадцатом веке не церковь реформировала. Жизнь она пыталась реформировать — вы это знаете. А сейчас, отец Александр, с амвона влиять на жизнь нельзя — вы это тоже знаете. Такая логика века, отец Александр, такая его правда.

Зал опять подняло.

4

Вдруг, не дожидаясь тишины, священник поднялся с такой решительностью, что Карякин невольно сделал шаг назад.

— Нельзя отметать все! Вот так все до основания отвергать, и в пыль, и в дым, и развевать по ветру, как прах! Вы зовете это «воинственность». Но это нетерпимость!

— Тише! Тише! — прошло по залу.

— И если правда, что истина ваш бог, то ждите кары. За неверность! Мы можем как угодно критиковать религию, но мы одного только не можем: критиковать истину. Религия живет более тысячи лет уже после того, когда, по всем расчетам, ей бы покоиться в гробу. Отчего же такое? Не оттого ли, что доброе начало в религии не только было, но и осталось? Это любовь и вера, две сущности, которые можно толковать вкривь и вкось, но которые едины и вечны. Это также надежда наша на всяческое добро. Как угодно ее толкуйте, только она живет. Путеводный огонек… Горит и не гаснет.

Карякин слегка подпрыгнул и сел на барьер оркестровой ямы. Ему хотелось бы в этот момент прыгнуть повыше куда-нибудь, а то и похлестче штуку отмочить. Фигу бы ему поднести под нос, жаль, что нельзя. «Любовь и вера… Последний его оплот, — подумал Карякин. — Ну ладно, отец Александр!»

— Ну ладно, — сказал он. — Это какая же любовь-то? «Любите врагов ваших» — эта, что ли? Всеобщая любовь не христианское изобретение. Еще Аристотель допускал дружбу между рабом и господином. Этому же учили и его последователи. Филон восхвалял любовь. Гуманизм античной культуры весь на этом стоит. Сенека взывает о милосердии к рабам… Вообще стоики учили, что человек рожден не для себя, а для других, — благородная идея! Куда более глубокая, чем истерическое «любите врагов ваших».

— Это не тот разговор! — решительно встал священник. — Вы не свет бросаете на предмет, а тень. Разве так предмет увидишь? Неважно, кто первый сказал «любовь» — Сенека или Христос. Важна сама любовь…

Да, ему нужно было отстоять свой последний оплот — Карякин понимал это.

— Отец Александр! Я не к тому про стоиков, чтобы выяснить, кто первый сказал «а». Стоики тоже были не ангелы. В их учении было много здорового, но и чепухи всякой тоже немало было. Эпикур не зря называл их старыми бабами. Не в том дело, что христианство пользовалось чужими идеями, а в том, что если и попадало сюда что светлое — любовь, например, — то и это ставилось с ног на голову. Любовь и вера едины? Вы ошиблись, отец Александр. Из двух сестер одна верховодит, а другая у нее под каблуком. Любовь — Золушка. Только в сказке Золушка торжествует все-таки, а в христианстве — нет. Потому что христианство — это сказка злая, отец Александр. Любовь и вера в ней едины наподобие того, как един двуликий бог Янус: лицо веры обращено к богу, а лицо любви — к человеку. Любовь — она, отец Александр, в сущности атеистична — вот ведь что! Бог, который противоположен человеку, ей непонятен. Теперь обратимся к вере. Вера в бога жестока по природе. Она тупа, слепа и не стыдится этого. Есть верующие люди, есть неверующие. Церковь говорит: все равны. Но религия так не говорит! Верующий имеет бога-союзника, а неверующий — бога-врага. Разве это равенство? Вера в бога требует загробной жизни. Почему? Там не будет противоречий, там будет ясность: ад и рай. Вера в бога нетерпима и неизбежно переходит в ненависть. История христианских ужасов тому свидетельство. От веры в бога требуется, чтобы она была в окружении добрых дел. Почему? Да потому, отец Александр, что к добру она равнодушна — как раз поэтому.

— Это странная мысль! — встревожился священник. — Какая странная мысль! Я знаю верующих, которые истинно добры, которые не знают ни зависти, ни злобы, ни тщеславия, ни стяжательства. Что делать с ними? Как их под вашу формулу подвести?

— Вам нравятся старые девственницы? — спросил Карякин. — Девство — высшая добродетель для веры, но никакая не добродетель сама по себе. Это уродство. Не будем сводить речь к отдельным людям, а соблюдем, как вы изволили выразиться, «высоту всеобщности». Не знают зависти и тщеславия? Допустим. Но истинная вера в бога требует от человека полного самоотрешения: «Блаженны нищие духом». Не знают злобы? Допустим. Но истинный христианин, если его ударят по левой щеке, обязан подавить в себе естественное человеческое достоинство и, любя врага своего, подставить ему под удар и правую щеку. Вам известны верующие, которые не знают стяжательства? Пусть так. Но самый доблестный христианин тот, кто добровольно гол, кто умерщвляет свою плоть голодом, выставляет напоказ свои язвы, кто радость видит только в страданиях. Иными словами, чем больше добро противоречит природе человека, тем оно выше для веры. Вера в бога придает добру характер отрицательный, характер зла.

— Подобно тому как красноречие может иметь характер косноязычия, если забыть про действительность, — перебил священник. — Оглядите жизнь и увидите: осмеяна в человеке жажда покоя и милосердия. Есть немалое множество уставших и поверженных в жизненной борьбе. Для них все больнее болит вопрос: где пристать душой? К чему приклониться человеку? А не попробовать ли, что за штука такая — опиум? Говорят, помогает.

Он оглядел притихший зал: лица, лица. И были такие, на которых не простое внимание, но немое удивление выдавало себя, как это бывает при прямом попадании в истину или в тайну. Неожиданным оказалось то, что такое же благожелательное изумление было и на лице Карякина. Ему все стало ясно.

— Вот и хорошо, — сказал он. — Вот и слава богу. Я давно уже заметил, что мы с вами, отец Александр, как борцы в бродячем цирке: боремся, а борьбы нет. И действительно, о чем идет спор? Допускаю, что вы разумный человек, что вы согласитесь с моими доводами, а я, в свою очередь, соглашусь с вами. Да, отец Александр, религия — это не выдумка попов. Да, отец Александр, религия — это первая попытка человека создать философскую модель мира. Да, отец Александр, в религии есть творчество. И так далее. Но не смешно ли всерьез надеяться, что можно вот так сесть рядком, поговорить ладком, расставить все точки-запятые и таким образом примирить религию с разумом, с наукой, с нынешней жизнью? Чего-то вы все время недоговариваете, отец Александр. Загадочный вы человек!

По рядам прошло движение. Теперь уже явно было: публике нравились оба оппонента, люди такие непохожие и такие в чем-то похожие.

— У Маркса, отец Александр, где-то в районе этой вашей знаменитой запятой есть мысль о том, что религиозное убожество есть выражение действительного убожества и одновременно протест против этого действительного убожества. Богатая мысль! Для нас она означает, что религия вновь и вновь будет возрождаться, пока в жизни останется равнодушие, жестокость, неравенство, нетерпимость и прочие уродства. Заметьте, что религия возникает при этом как протест. Вот вам козырь в руки, отец Александр! Не блаженный какой-нибудь Августин и не Фома Аквинский, а Маркс указывает вам на жизненные истоки религиозного мировоззрения. Вам бы ухватиться за это обеими руками, но вы не торопитесь. Почему? А потому, что речь идет прежде всего об убожестве самой религии. Уродства жизни порождают протест. Но религиозный протест имеет вид уродства еще большего. Вот мысль Маркса. Полюбуйтесь, сколько в ней научной объективности, блеска, диалектической подвижности! «Оглядите жизнь!» — призываете вы. Оглядели и видим, что осмеяна жажда покоя. Но какого покоя! Мещанского, отец Александр. А творческий покой воспет и охраняется. Какое милосердие осмеяно? Лицемерное христианское милосердие, отец Александр. А мысль и жажда поиска, трезвая гармония жизни — все это возвеличено. Восславлено счастье борьбы за идеалы, потому что никогда и ничто великое не свершалось без борьбы. Да, отец Александр, есть уставшие. Есть даже поверженные. Как им помочь? Лучший способ помочь слабым — сделать их сильными.

Аплодисменты помешали Карякину, он вынужден был перекричать зал:

— Потому что лучший выход только такой!

— Наш Карякин в ударе! — Пашка Фомин толкнул локтем Степана, и тот согласно кивнул.

— И вот ваш вопрос, — продолжал между тем Карякин. — К кому приклониться душой? Приклонитесь душой к нам, отец Александр. Цель у нас небывалая. Не за горами уже — встать повыше, и видны огоньки. Вы умный человек, вы можете встать повыше. Так встаньте же! Зачем же вы губите ваш талант? Идите к нам!

«Идите к нам!» Эта мысль давно уже созрела в каждом. Аплодисменты хлынули, как ливень.

В первый миг священник сделал движение защититься. Но когда его обдало, как жарким ветром, он замер, словно перед чудом, не умея объяснить такую безмерную людскую доброту. Все еще прямой и независимый по привычке, он двинулся, он двинулся к выходу под этим ливнем. Он прятал слезы. За очками, которые в эту минуту только для того и были ему нужны.

XIV. ДЫМЯЩИЕ ГОЛОВЕШКИ

1

— «Так доношу вашему преосвященству, что предложение отречься от святой церкви отец Александр не отверг, но промолчал. Вкупе с непотребными мыслями, высказанными им на сборище, не есть ли сие умолчание…»

— Человек, который привез все это, — он тут?

— Он здесь, ваше преосвященство.

— Дайте понять доносителю… — «Экий осел!» — подумал он про Кирилла.

— Будет исполнено, ваше преосвященство. — Продолжайте…

А за дверями комнаты, в приемной, сидел на белом диване отец Кирилл. На паркетное поле перед ним падал солнечный переплет окна. Витражное окно лежало перед Кириллом дорогим ковром. Все тут было богато, образцово, но пусто. Кирилл сидел уже больше часа. Про него забыли, может быть? А может, донос, с которым он явился, слишком серьезный донос? Вместе с отцом-то Александром всыплют как следует и ему? Большие гостиные часы едва плелись. Можно было сойти с ума, глядя на этот маятник.

— Сочинения «К критике гегелевской философии права» в отдельном издании не имеется. Я сделал запрос на первый том Маркса — Энгельса, где помещено это сочинение. Извините, ваше преосвященство, вы хотели что-то сказать.

— Что вы думаете? Вообще, об этом…

— Думаю, ваше преосвященство, что это серьезней, чем доложено.

— Кхе-кхе…

— Истинно так, ваше преосвященство.

— Пригласите его ко мне. Если от церкви станут отходить такие люди…

— Будет исполнено, ваше преосвященство!

2

В городе по обе стороны реки только и разговоров было, что о диспуте в клубе. Священник прославился. Дня через три, в воскресенье, к церкви отовсюду потянулись люди. Празднично пестрели на весеннем ветру платки и юбки. Девушки останавливались у церковной ограды и дальше пока не шли. Ребятам было проще. Всячески озоруя, они делали вид, будто церковь их вовсе не интересует, некоторые притворялись пьяными. Старухи крестились на богохульников. Эти старухи были старухи глупые, они не способны были уразуметь сути. Кто-то, оказавшись совсем близко, юркнул, наконец, в распахнутую дверь. За ним двинулись и остальные.

— Пошли и мы. Больно охота, девки, на этого попа посмотреть.

Сима тащила за собой подругу.

— Упрямая ты, Любка, сил нет! Ходит в церковь всем наперекор. А когда идут все, ее калачом не заманишь. Ну ты скажи, в чем дело?

Люба отвернулась. Не хотела она идти с Симой. Сима шла ради пустого ротозейства, в этом ее желании не было ничего от веры, никакой высоты. Люба не хотела быть в толпе зевак.

— Уж больно ты храбрая! — сказала она Симе. — А если в школе узнают? Гляди-ка вон!

Сима обернулась и увидела Тарутина. Он был багров, нес веник и эмалированный таз. Тарутин шел из бани.

— Здравствуйте, Иван Спиридонович, — с притворной кротостью поклонилась Сима.

Тарутин не ответил.

— Господи воззвах… — звучало под куполом где-то, будто с небес.

На клиросе пел хор. Пел какой-то усатый купеческого вида человек с тусклым лицом, пел некто длинный, похожий на журавля, старая женщина — в прошлом актриса, какой-то верзила-губошлеп, а рядом с ним подросток. Пели они хорошо.

Ребята и девушки отчужденно жались позади толпы у самой двери. Тут было все для них неожиданно притягательно. Что-то читали очень долго и неразборчиво. Потом запели опять, и, когда запели, отворились царские врата. Не из врат из этих, а сбоку вышел отец Александр с кадилом. Он встал во вратах спиной ко всем, поднял кадило и только после того возгласил:

— Премудрость просте!

Исполнитель главной роли… Как удивительно: серьезный человек выступал в этой роли без смущения. Новички с уважением оглядывали стены, густо населенные святыми и апостолами. В сознание исподволь входила тайная мысль: а может, и на самом деле тут есть серьезное? И опять взгляд на священника: как удивительно!

Когда служба кончилась, отец Александр снял с себя епитрахиль, перекинул ее через аналой возле престола и долго стоял без мыслей. Затем он вошел в ризницу. Здесь было зябко и неуютно. Отец Александр подошел к водопроводной раковине, напился из крана, как горновой после смены.

Он устал. От смены этой своей, от жизни своей, от себя самого. В памяти у него ливнем лил ливень. И он, хорошо обучившийся видеть себя со стороны, видел себя в слезах. Та, другая жизнь — давно ли стала она другой? Когда и как это случилось?

Когда и как углядел его этот вкрадчивый человек — Григорий Хомяков, ректор духовной семинарии? Взял парня, будто куль с мукой, и увез куда хотел, сделал с ним что хотел.

В первые дни после смерти Фаины это удалось бы всякому. Но потом, когда утихла боль, когда вернулась воля, что же тогда-то он глядел? Не видел разве — попа из него хотят сотворить. Видел, конечно. Да только была бы жизнь проста, как брюква, — оно пожалуй, и сам бы взвыл. От брюквы-то…

Был Хомяков застенчив. Он жил бобылем, жена от него ушла к какому-то плотогону — смелому, горластому матерщиннику. Сын у него погиб, утонул среди ясного дня.

— Числись в семинарии, учись чему хочешь. Гляди-ка, дом у меня, книг сколько, лодка с мотором. Сыну наживал. Мыслил — до высот доведу. Для кого теперь все это?

Уголки его губ обиженно опускались. Странно было поверить, что семинаристы обходили его за версту. Ай, Хомяков же ты, Хомяков! Обманчивый человек…

Саша не поддавался. Он ушел как был, ни в чем. Да вернулся потом: зима, одет кое-как, без денег. Жалко стало не только себя самого, Хомякова — тоже. Человек как человек…

— Об этом думать забудьте, — сказал он, вернувшись. — Бога нет, уведу половину семинаристов — вам же хуже.

Хомяков смотрел на него с любовью. Так смотрят на подрастающих детей: «Взрослый уже, самостоятельный. Ну, расти дальше, мой милый. Мужай…»

На следующий день он с видом заговорщика положил перед Сашей антирелигиозную брошюру «Свет и тьма» без титульного листа, в обложке от конторской книги — для маскировки. Хомяков отобрал ее у какого-то семинариста и теперь вот принес ему, своему преемнику-сыну, если Саша позволит так себя называть.

Саша эту брошюру прочел. Анонимный автор был очень сердит на религию и на ее проповедников. Помнится, особенно не в чести оказался почему-то Соломон. Дело в том, что у царя Соломона было семьсот жен. Атеист торжествовал: морально разложившийся царь почитался в библии как образец человека.

Саша тут же схватился за библию. Благо она лежала на столе как-то удивительно под рукой и как-то редкостно удачно оказалась в ней какая-то закладочка. Саша прочел «Песнь песней», поэму о любви вроде той, какую он сам пережил. «Ты прекрасна, возлюбленная моя; ты прекрасна!» Фаина вставала перед ним опять.

И другие какие-то закладочки оказались в библии. Саша прочел Екклесиаста, думы уставшего человека, «Книгу премудростей Соломона», где Соломон оказался мудр. Семьсот жен были им любимы. А тот, кто сочинил брошюру, не любил и единственной. Жена наверняка ушла от него к какому-нибудь плотогону, смелому и горластому матерщиннику.

Ай, Хомяков же ты, Хомяков! Смекалистый человек… Это он сочинил брошюру. Из текущей атеистической литературы Хомяков выбирал ляпсусы, опечатки, допотопные агитприемы, всякого рода зубоскальство вместо аргументации, всяческое высокопарное пустозвонство, а также места тусклые. Этим кропотливым трудом он не спеша занимался несколько лет. Затем Хомяков систематизировал свою коллекцию, отпечатал на машинке, и вышла пародия довольно злая, хотя и не слишком явная. И стала ходить по рукам книжечка анонимная, вроде бы тайная. Хомяков лютовал, гоняясь за ней, а сам аккуратно подсовывал ее по очереди всем ребятам, хоть сколько-нибудь думающим. Механизм был не хитер, но срабатывал: книжица отбрасывалась, а библия захватывала и увлекала.

Он вообще с риском был, Хомяков этот, и немного с загибом. У духовного своего начальства состоял на подозрении как вольнодумец. Литературы всякой нежелательной у него было немало, и он даже ее не прятал особенно. Известная книга Ренана про Христа оказалась у Хомякова по-французски. Саша пожалел, что в школе относился к инязу как к бесполезности. Едва пожалел, как пришел домой к Хомякову учитель французского языка — на второй же день. Удивительно было и радостно — как скоро после школьного курса Саша двинулся дальше, как стал свободно читать.

Потом явились книжки, которые мало кто мог иметь. Откуда они брались — неясно было. Хомяков, верный себе, откуда-то их привозил. Как интересно: никто из семинаристов не мог читать, один ты читаешь! Ясперс, Хейдеггер, Камю… Знает ли хоть кто-нибудь, что это великие философы? Никто. Один ты знаешь. Экзистенциализм!

Ай, Хомяков же ты, Хомяков! Вдумчивый человек… Сам он этих книг не читал. Что они такое — Хомяков понимал чутьем, догадкой. В них содержалось учение об одиночестве человека. То был напиток пьяный. Артура Шопенгауэра потревожили в могиле ради него. Великий Кант — слишком великий, чтобы раствориться полностью в этом питье, — вошел сюда куцый, с приставкой «нео». Здесь был где-то рядом и Ницше — истошный мракобес, и Кьеркегор — блаженный меланхолик. Но для ума неокрепшего тут достаточно было манящих слов. Опьянение было сладостно. А яд поражал тем временем ум — клетку за клеткой, клетку за клеткой…

Семинаристы сторонились ректорского любимчика: «Вольнослушатель. Аристократ…» Ему бы огорчиться, как прежде, но он не горевал. Не так уж плохо — аристократ. Одиночка? Неплохо тоже. «Вершина духа в момент озарения экзистенции, — читал он по-французски, — доступна лишь одинокому, чье бытие есть печаль, вина и страдание».

Была у него идея другая. «Своя» — так он думал. Смутно, правда, но без уклонений складывалось для него необычайное призвание: обновить церковь. Этой гордой мечте он и обязан был саном.

Жизнь «во Христе» — игра. Первый спектакль был при выпуске. В тот день Саша стал отцом Александром. Еще тайно жило где-то не то упование, не то опасение: холостым священник быть не может. Но Хомяков предусмотрел и это. Невеста нашлась, и даже не плохая будто бы. На вид…

В брачную ночь он долго ее рассматривал, сидя напротив за столом.

— Ну как?

— А ничего, — слабо улыбнулась она. — Интересное представление.

— Тебя как звать-то? — я забыл.

— Валя.

— Что же нам теперь делать, Валя? Ведь ты моя жена.

Та глядела на него со страхом.

— Я не подумала, — умоляла она его. — Дура я, вот и все. У меня ревизия была в ларьке, недостача три тысячи шестьсот. Лучше я в тюрьму пойду. А?

Девушка похаживала в церковь — с грехами была. Не удивительно, что углядел ее этот вкрадчивый человек — Григорий Хомяков. Взял девушку, будто куль с мукой, и сделал с ней что хотел. Она его ненавидела. Как, впрочем, и Александр тоже, в этом они были едины. Хомяков дал Вале тысячу рублей — задаток, а через день после венчания обещал еще три. Где бы она взяла четыре тысячи? А тут ни за что… Так изобразил дело Хомяков. А оказалось, что надо ложиться в постель с попом.

Он ходил без цели, без пути, без дорог, где придется. Брачная ночь была тускловата, сыровата, луна светила вполдиска. Собаки, потревоженные шагами, лаяли долго-долго. В эту ночь Александр был идеально одинок. Но что-то никакая экзистенция в нем не озарилась. Он чувствовал голод, тоску, отвращение к самому себе. Под утро он вздремнул в парке на танцевальной площадке. «Все напрасно, все напрасно», — навязчиво повторялось в уме.

Напрасной оказалась и эта его жертва: Валя ушла следом за ним, оставив деньги на столе. Чуда с ней не случилось. Она получила год тюрьмы, вернулась, мыкалась по сей день, все не могла себя найти. Время от времени она являлась к Александру со своей неизменной красной хозяйственной сумкой — советоваться, как жить. Он уговаривал ее взять у него хотя бы немного денег, а посоветовать ничего не мог. Это он, пастырь-то…

Он ясно увидел потом: церковь нельзя обновить. Идея была заурядная: дядя Афоня из автобазы и тот додумался. Идея была ложная — он понял уже потом. Повторилось то же, что прежде: он петлял, кружил, а истина лежала рядом. Для него она теперь была вдвойне дорога и вдвойне пугающа — ведь надо было менять жизнь. И очень обидно поэтому, что так легко, будто пустячную шараду, Карякин разгадал эту мысль и развеял ее без всякой жалости. «Что она для него, — думал отец Александр. — Он-то ее не выносил». Конечно, он, Александр, сам в себе виноват. Один ли он? Хотелось, чтоб не один. Хотелось отыскать кого-нибудь и переложить на него хоть часть. Ай, Хомяков же ты, Хомяков!

3

В церковном дворе на карнизе, где дьячок Филипп застал однажды Любу, стоял на этот раз он сам и заглядывал внутрь. Кирилл и Сидор сидели на скамейке поодаль.

— Ну? — спросил отец Кирилл.

Дьячок спрыгнул и отошел от окна.

— Сидит…

— Подождем еще, — сказал Кирилл. — Не будет же он там ночевать.

Дьячок нервно сплюнул.

Некоторое время все трое сидели молча.

Тут же, в церковном дворе, в сторожке у Сидора был приготовлен стол. Оставалось дождаться, когда отец Александр уйдет, то было непременное условие. Уходя, отец Александр обязательно зайдет к Сидору отдать ключи и если не увидит — обязательно догадается обо всем. О Кирилловом доносе он не знал. Тем не менее дать ему сейчас лишний козырь в руки было бы неосмотрительно. Сидеть тут, когда коньяк на столе, было пыткой. Первым не выдержал сам Кирилл. Ни слова не говоря, он встал и вошел в ризницу.

Александр коротко глянул на него, ничего не спросил.

— Дело, признаться сказать, деликатное, — начал Кирилл. — Мы приглашаем вас посидеть. Предлог достойный: я купил автомобиль.

Он пошел ва-банк: завлечь Александра в компанию было бы ловкой штукой.

Александр не поднял головы.

— Всему есть мера, — неопределенно сказал он.

Глаза у Кирилла сузились.

— Кто же определил меру? — осторожно спросил Кирилл.

Ответить надо было: «господь бог» — так верней.

— Господь бог, — ответил отец Александр. Он даже сделал жест удивления: неужели это не ясно?

Кирилл долго молчал, прислонясь к косяку и борясь с собой. Потом он подошел ближе и сказал очень проникновенно:

— Не будем перед богом лукавить, отец Александр.

В дверь просунулась голова дьячка. «Ну как?» — молча спрашивал он. Кирилл сделал знак: убирайся. Но тот знака не понял и просунулся еще больше. Александр вышел, подождал, когда выйдет следом за ним Кирилл, запер дверь на ключ, а ключ вручил Сидору. «Сорвалось. Черт меня дернул! — подумал Кирилл. — Лучше б уж было молчать».

Надеясь все же поправить дело, Кирилл догнал Александра и взял его под руку.

— Окажите честь, отец Александр.

— Знаете наперед, что я отвечу.

— Мы не чета вам — это вы хотите сказать? Может быть. Но жить-то вам с нами.

— Разве нет других?

— Там вас не примут! — возразил Кирилл. — То есть примут, конечно. Бывший поп, ныне заведующий красным уголком. Вы слишком гордый, чтобы носить кличку.

Александр высвободил свою руку.

— Отец Кирилл! Этого разговора у нас с вами не было!

Кирилл долго стоял у ворот. Александр ушел и скрылся уже за домами, а он все стоял. «Сорвалось», — упорно думал он, в то время как другая какая-то мысль тревожила его больше, чем эта. Не сложилась судьба. Эх, не сложилась!..

4

Когда-то в детстве Кирилла неосторожно похвалили. Мальчик очень похоже изобразил приезжего дядю, а ему сказали, что он талант. Он это запомнил. Затем, когда вырос, по протекции того же дяди Кирилл попал в театральную студию. Его отчислили с третьего курса за недостатком профессиональных данных — так почтительно и длинно зовется бездарность. Несмотря на это, он добился, что его приняли в театр. Из всех человеческих занятий нет никакого более стыдного, чем быть плохим актером. Кирилл не устыдился, тогда его прогнали и из театра.

После этого он был директором Дома культуры, заведующим складом горючих и смазочных материалов, начальником почтового отделения, продавцом галантереи. В сердце его родилась и созрела лютая зависть к таланту.

Идея стать попом явилась ему как озарение. «Раздумья над жизнью привели меня к служению вечности». Вывеску привлекательнее невозможно было сыскать. Ему удалось попасть в духовную семинарию. Богослужение он освоил легко и скоро, этому способствовали актерские навыки, которые он все-таки приобрел. Но вот неожиданность: он стал верить в бога. Истовость его росла по мере того, как полней и отчетливей он понимал: жизнь — мимо! Поп он был во всей полноте. «Согрешим и покаемся» — стало для него мерой. Он пил неделями и в эти недели как раз был особенно ревностен к богу. В новом качестве жилось ему сносно.

Жилось бы ему и вовсе хорошо, когда б не отец Александр. У Кирилла были с ним терпимые отношения, но почему-то он Кириллу мешал жить. Кирилл испытывал на себе его влияние, хотя в чем оно состояло, он не мог бы сказать. Он только чувствовал, как нет-нет да что-то коснется его души. Совесть ли? Но совесть его спокойна. Сомнение? И сомнений не было у него. Одно только ясно было: нехорошо. Неудобно было на душе, неуютно, как в сырой и ветреный день.

Постояв с минуту, подумав, Кирилл тряхнул, наконец, шевелюрой и вернулся.

— Ну что? — спросил дьячок.

— Ушел. Между прочим, не домой пошел, в обратную сторону.

— На пустырь ходит, — сказал Сидор. — Мне с колокольни видно.

— А! Ладно! — махнул рукой Кирилл.

Отец Александр пошел не домой. Но и к будке своей он не пошел тоже. Мимо старого колодезя, вниз по речке, но не к мосту, а в слободку на этом же берегу. Здесь он долго искал нужный ему дом, терпеливо искал, ни у кого не спрашивая, надеясь только на догадку. Наконец он остановился перед старым бревенчатым домом с геранью в окнах. Бойкая собачонка бросилась ему под ноги, вышла женщина с ведром. Увидя священника, женщина поспешно отставила ведро в сторону и запахнулась в платок.

— Карякин Владимир Сергеевич тут живет?

Женщина долго еще смотрела на священника. Вид ее выражал испуг.

— Тут, тут, — опомнилась она наконец. — То есть жил тут. Теперь не живет.

Как-то нехорошо, слишком уж несвободна была с ним эта женщина. Врет с испугу? А может, правду говорит. Выяснять было ему неловко.

XV. ДЛИННОЕ НЕНАСТЬЕ

1

День шел плохой. Целую неделю до того жарило солнце, отчаянные люди купались в реке. Это объяснялось антициклоном, нисходящими потоками, повышенной барометрией и чем-то еще. Фенолог Евлампий Зобов писал в газете про небесную голубень, про какую-то юлиную стукатень и спешил удивить, что последний раз такая дивная стукатень имела место семьдесят лет назад. О наступлении теплых деньков сообщалось с большим чувством: «Лето вступило в свои права». Из «Времен года» Чайковского передавали только летние пьесы, хотя не кончился еще май и по календарному плану следовало передавать пьесы весенние.

А потом случилась какая-то прорва: ветер, дождь, холод. Это объяснялось арктическим циклоном, восходящими потоками, пониженной барометрией и чем-то еще. Фенолог Евлампий Зобов спешил обрадовать, что последний раз такой резкий перепад наблюдался девяносто лет назад. Диктор радио сообщал бодрым голосом, что против всякого ожидания «осень вступила в свои права». А около водоразборных колонок женщины, одетые в ватники, поговаривали об атомных взрывах.

Карякина вызывали в горисполком. Это было непонятно. В гороно или горком было бы понятно, а в горисполком — нет. В общем-то причина была известна — публичный спор с попом. Но горисполком как-то сюда не подходил.

Этот публичный спор сделал его известным. Карякин посмеивался — калиф на час! — а сам все дивился этой своей популярности. Теперь в городе его знали всюду. На стройке, когда он шел в вечернюю школу, ему кланялись даже те, кого он никогда не знал. В гороно ему сказали, что да, плохо у нас еще поставлена атеистическая работа и не согласится ли Карякин занять руководящую должность, с тем чтобы взять на себя этот сектор работы и за него отвечать. В горкоме ему предложили перейти на партийную работу.

Тарутин его сторонился, однако не отчужденно, а с почтительностью и недоумением: гляди-ка, хват какой! Одна Вера Владимировна Заостровцева отношения своего не переменила. Она всегда считала Карякина способным человеком, но несколько вольным по части идей. Вера Владимировна вместе со всем коллективом школы будет и в дальнейшем воспитывать Карякина, передавать ему свой опыт.

Карякину от всего этого было очень весело. Так весело, что хоть ходи на руках. Если бы светило солнце, пели птицы и было тепло, можно было бы употребить известный художественный прием, изобретенный телевизионными комментаторами: «Сама природа улыбалась, сияла и ликовала вместе с Карякиным». Но солнце не светило. Тучи летели быстро, как дым степного пожара, и были так низки, что касались трубы теплоцентрали. Они могли навеять только мысль о невозвратности солнца, одну только длинную-предлинную тоску. Карякин шел задворьями вдоль края обрыва. Тропинка вела к мосту. Сразу же у моста на том берегу реки стройка утопала в хляби. За косым дождем все стояло печально, недвижно, безлюдно, недоделано и покинуто в холоде. За оградами по задворьям цвели яблони. Ветер рвал, трепал и гнул их до треска. Был жалок и напрасен этот их цвет. Напрасной была сама весна. Ветер на юру охватил Карякина с новой силой, так что пришлось спрятать голову в плащ и даже присесть немного. «Республика строится, дыбится…» Он забыл, как там дальше у Маяковского, а все повторял без конца эту строку.

Непогода была ему кстати. В непогоду хорошо бывает оглядеться и немного подумать. В жизни что-то менялось. Пока видишь это со стороны, видишь и сознаешь себя умным. Но только дошли перемены до тебя, и покоя нет, и даже мудрости твоей тоже как бы нет.

Карякин не мог забыть, как слушали его люди. Конечно, это льстило ему, но больше поднимало его другое: люди стали умней, и он этим людям свой человек, очень нужный. Восторг от такого открытия был тем глупее, чем понятней и проще все обстояло: не хватало еще того, чтобы люди не умнели, а дурели и чтобы он, учитель, оказался не нужен. Но у Карякина были причины отнестись с подъемом даже к таким простым вещам.

Чувство его было похоже на то, какое он испытал однажды, встречая одну девушку, теперешнюю свою жену. Стоял такой же пасмурный и холодный день, люди на перроне жались от ветра. Были жалки и напрасны их цветы, поникшие в ожидании. А Карякин страшился момента, когда поезд подойдет и он увидит в окне свое счастье. Ведь на счастье, как на солнце, нельзя смотреть в упор. Поезд никак не шел. Но Карякин знал, что где-то очень близко, за рыжей водокачкой, за путаницей подъездных путей, за изгибом дороги у лесоторгового склада, оно идет.

Сейчас приближалось к нему другое. Когда-то в прежние годы он, размышляя о жизни, выработал для себя взгляд, который назвал «моя вера». Эту веру он потом потерял. Теперь же будто кто сказал ему: «Нашлась твоя ценность». И он чувствовал, будто сейчас, стоит только спуститься к реке, к нему опять явится спасительное убеждение, что жизнь устроена хорошо. Ветер толкал его к этому заветному рубежу, а он упирался, будто страшась.

Возле моста увяз в грязи самосвал — видно, на повороте его занесло. Машина юзом сползла по глине к самой воде и угодила бы в реку, когда б не старая баржа, стоявшая тут на приколе. Мужичишка какой-то в одеревеневшем брезентовом дождевике размахивал руками и кричал зловредным голосом, что он дойдет до самого Аникеева, если не выше. Шофер самосвала тоже кричал. Ему надо было ссыпать гравий, облегчить машину. Если зловредный мужичишка не даст передвинуть в сторону эту трухлявую посудину, шофер ссыплет гравий прямо на баржу. И все другие — человек десять шоферов — кричали тоже, кляли последними словами дождь, дорогу, бога, богову мать и даже самого Аникеева. А Карякин твердил свое — навязалась ему эта строчка: «Республика строится, дыбится. Республика строится, дыбится…»

В горисполкоме рабочий день только начался. Стояло то время утра, когда в памяти были еще вчерашние тайные поцелуи, вчерашний тяжкий разговор со свекровью, вчерашние мысли о парнях из книги Ремарка и о картошке, которая скоро кончится, а до новой еще далеко. Что же до ассигнований на благоустройство и другие дела, то ничего такого пока еще не было ни в памяти, ни на душе.

Пока председатель еще не пришел, Карякин вышел и сел на скамье покурить и додумать то новое, что несколько лет копилось в нем, а оформилось в радость только теперь.

Священник занимал его все больше. Карякин опасался, что тот не поймет перемены. От новой жизни, куда одной ногой он ступил, его могли оттолкнуть. Вспомнился Карякину листок, который принесла от него Надежда, — чертеж и расчет. В дорожном отделе сказали так: «Хороши же мы будем, если чинить мосты начнем по указке попа. Вы что, шутите? Это же политическое дело!» И сделали все наоборот. Ему будет трудно, что и говорить. «В школу бы его, преподавать математику», — подумал Карякин неожиданно. Но эта мысль показалась слишком странной даже ему.

2

— Ты идеалист, — говорил ему Иван Сердюк.

Иван был молчун. В его голове мысли не проносились метеоритным дождем, как у людей легких. Мысли Ивана были капитальны. Когда он думал, у него работали желваки.

— Ты идеалист, — повторял Иван Сердюк и больше не прибавлял ни слова.

А Володька Карякин лез в драку. Что значит идеалист? Понимать ли так, что он, Володька Карякин, разделяет взгляды Платона, этого злейшего врага материализма и афинской демократии?

— Валяй теперь про Платона! Ты что, уже до буквы «П» дошел?

Замечание Ивана было справедливо и оттого еще более колкое: действительно, Володька вызубрил больше половины философского словаря. Друзья лежали на охапке соломы и смотрели в открытую дверь сарая, где видно было небо, все в звездах. За сараем под опилками лежали четыре связки гранат с запалами и бутылки с горючей смесью — их боевое снаряжение. Через час-полтора, только скроется луна и станет темней, им предстояло дело: уничтожить немецкую автоколонну.

— По-твоему, если я верю в справедливость, значит, я идеалист?

— Ну вот! Пошел опять путать! О справедливости мы потом потолкуем, когда победим. А пока нам нужна только ненависть.

Опровергать это было нельзя. Володька долго молчал. Наконец он сказал очень робко:

— Это узкая мысль…

Он ожидал, что Иван высмеет его за книжное выражение. Но тот молчал.

— Если мысль только практическая, она всегда узкая.

Потом опять они долго молчали. В сарае пахло соломой. В знойном запахе соломы хранилась память о солнце. Небо в проеме двери было блистательно от звезд. Память о солнце была для ребят и в этом ночном небе: через три-четыре часа солнце взойдет, как всегда. Для них ли?

— Сейчас нужна только ненависть, — терпеливо повторил Иван. — Иначе не победить.

— Узкая мысль, — терпеливо повторил Володька. — Фашистам перед атакой дают водку. Ну и что? Атаку можно выиграть. Но войну они не выиграют все равно.

— Слова! — вздохнул Иван. — Ты что же, пойдешь сейчас на задание — историческую справедливость с собой понесешь? Вместо гранат…

— Просто надеюсь, что меня не убьют. Это несправедливо будет. А раз так, не должны убить — вот и все.

Иван поднялся на локте. Его насмешка была уже наготове, но Иван почему-то ее придержал.

— Да? — спросил он с самым неподдельным интересом.

Иван был старше лет на пять. Со дня, когда он, убежав из плена, постучался однажды ночью, и Володька открыл незнакомому, и отхаживал его, и прятал, и они задумали собрать свой партизанский отряд, — все это время Иван был для Володьки авторитет и власть. С ним можно было поспорить, поругаться даже, но за широкой его спиной Володька чувствовал себя вольней и надежней. Теперь что-то менялось.

Когда луна ушла, сделалось так темно, как никогда до того. Иван с Володькой шли через обширное поле, выжженное огнеметами во время боя, который был тут при отступлении наших войск. Ночь стояла дикая. Выжжено было не только поле, мир целый был сплошь одна чернота. Удивительным и непонятным казалось им самим, каким образом в неживом царстве очутились они, два живых человека.

Иван двигался бесшумно и быстро, с легкостью, очень неожиданной в нем. В противогазной сумке он нес бутылки с горючей смесью, в руках — по связке гранат. В сердце своем Иван нес ненависть к врагу. Из всего, чем наделен человек, только ее одну, только ненависть он избрал своей хранительницей. Он имел право на это. То был выбор по естеству и был единственно правильный. Для него…

Володька на каждом шагу спотыкался. Щуплый и верткий, он оказался раздражающе неуклюж, нескладен, как суматошный провинциал в столице. Два или три раза Иван на него оглянулся, но ничего не сказал и не убавил шага. Володька понимал: так надо. Он поспевал как мог. Гранаты ему мешали. Он заткнул их рукоятками за пояс, потому что руки у него были заняты. В руках Володька нес свои ботинки, которые он снял, считая, что босиком бесшумней.

В сердце своем он нес веру: все будет как надо. Сейчас они тарарахнут по этой колонне — во будет весело! Взрыв! Еще взрыв. Пламя. В щепки все, в пыль, вдрызг. Фрицы бегут в одних подштанниках — потеха! А партизан не полк и не взвод. Их всего двое. Они убегут, да и все!

Позднее, когда можно будет не соблюдать конспирацию, Володька обязательно расскажет про это Маше. Если на то пошло — Володька, может, потому и отправился на это дело, чтобы потом рассказать о нем Маше. Что, не может так быть? Откуда вы знаете?

Он доложит ей все подробности. А она будет слушать и страшно будет им гордиться. Она скажет так: «Мне всегда казалось, что ты, Володька, — так себе, ничего особенного. А ты — герой…» Но Володька скажет: «Какой уж там герои! Так себе, ничего особенного».

А Иван нес свое. Быстрый шаг помогал ему думать в самом решительном тоне. Под Запорожьем погиб его брат, родная кровь. Иван старался как можно яснее представить себе брата, лежащего в ковыле с раскинутыми руками, вниз лицом и с простреленной головой. Потом он представил себе немца, который убил его брата. Это был рыжий верзила в очках. Иван мысленно поставил фашиста к стенке и направил на него автомат. Он видел ясно, какой дикий страх охватил немца, как он плакал, как униженно, по-собачьи молил о пощаде. К сердцу Ивана подступало на момент сострадание. Но тем большей была его жестокость через минуту, когда он справился с этой минутной слабостью. Обнадежив рыжего этим своим колебанием, он потом полоснет из автомата в упор, и рыжий умрет сейчас же. Не только от пуль, нет. Еще прежде расстрела он задохнется от ужаса, поняв, до чего глубока может быть ненависть, как велика бывает мера жестокости.

Сразу же за выжженным пустырем шли тихие улочки Воронихиной балки. Одну из них надо было пройти из конца в конец и выйти к площади Коммунаров. Первая неожиданность встретилась тут же, у крайнего дома: залаяла собака. Иван с Володькой все учли наперед и все предусмотрели, но собак они не учли. Собачий хор ширился от дома к дому, распространялся, как пожар, до самых дальних пределов. Казалось, сейчас весь город подымется по этой тревоге. Диверсанты легли в дорожный кювет и долго ждали, пока утихнет.

До цели оставалось недалеко. Подход к ней был разведан накануне. Автоколонна — сорок с лишним машин — стояла на площади, прикрытая с одной стороны бывшим Домом специалистов. Дом сгорел, зияла одна коробка. Задумано было пройти через второй подъезд и забросать колонну гранатами и бутылками с горючей смесью. Хитрость состояла в том, что поначалу не должно было быть никакого особого шума, только звук разбиваемых бутылок и пламя. Гранатам назначено было рваться потом, когда фашисты кинутся спасать машины, а сами диверсанты будут к этому времени уже далеко. Иван (он был минер) сам изготовил для этого взрыватели с дистанционным действием.

Перед Домом специалистов у самой цели объявился второй сюрприз: подъезд с портиком, через который намечено было пройти, оказался забитым досками. Это была досадная штука. Они прижались к стене и стали думать. Идти через третий подъезд было опасно. Его завалили горелым кровельным железом, которое громыхало даже от ветра. Каждый думал молча, положение было понятно без слов.

Все же, полагаясь больше на Ивана, Володька повернул голову, чтобы понять хотя бы по лицу, что он думает. Лицо Ивана было четко на белой стене, несмотря на кромешную тьму. Коротко сверкнули белки его глаз, и Володька не так увидел, как догадался, что в глазах у Ивана не было мужества. Володьке в этот момент он показался до такой степени незнакомым, таким чужим даже внешне, что страшно стало: Иван ли это? Он взял Ивана за руку.

— А? — шепотом спросил Иван.

— Я пойду первым, а ты — за мной, — жалея друга, сказал Володька. — Я легче.

Володька действительно был легче немного, но это не имело никакого значения: через кучу горелого железа бесшумно не пробежала бы даже мышь. Иван сказал нерешительно:

— Ладно…

Володька понял, что с этой минуты роли переменились. Теперь впереди должен идти он.

В подъезде была лесенка в несколько ступеней с перилами. Подвязав гранаты на пояс и освободив таким образом руки, Володька сел на перила верхом с поджатыми ногами и сантиметр за сантиметром передвинулся чуть вверх на площадку, где хлама было меньше. Иван таким же манером двигался следом. Железо все-таки громыхнуло. Но, судя по тишине, шума никто не услышал.

Иван открыл сумку с бутылками. Володька взял две гранаты и выглянул из подъезда. Автоколонна — ровная шеренга машин — стояла метрах в десяти, радиаторами к дому. Тишина стояла прежняя — ни шороха, ни ветерка. Необычный восторг охватил Володьку.

— Кричим «ура», — предложил он Ивану.

Они вышли на цементную площадку перед подъездом и разом замахнулись — Иван бутылкой, а Володька гранатой. То, что случилось потом, никогда не забудется.

Вдруг вместо «ура» Иван крикнул «За мной!» и кинулся назад по горелому железу со страшным грохотом. Неожиданность помешала Володьке метнуть свою гранату прицельно. Он бросил ее кое-как, наугад. Перед глазами его сверкнул огонь. «Запал, наверное…» — подумал он. В ту же секунду ахнул выстрел. Володька ринулся следом за Иваном. Еще два или три выстрела ахнули, и — показалось ли ему, или он действительно это увидел — пули легли впереди него на стене отчетливыми точками. Испугаться он не успел. Даже и в тот миг, когда он бежал по грохочущему железу, в нем жило торжество. Он ждал зарева от бутылки, которую бросил Иван.

Зарева почему-то не было, а Иван лежал на земле тут же, шагах в десяти от подъезда. Он упал, споткнувшись в темноте. Оказалось, в этом месте лежала подгнившая изгородь какого-то палисадника. Изгородь была густо прошита колючей проволокой. Ивану повезло. Упав с размаху на эту изгородь, он чудом не разбил ни одной бутылки. Случись это, он сгорел бы заживо. Но случилась другая беда: Иван запутался в проволоке. Он лихорадочно дергался, силясь освободиться, но запутывался еще больше.

— Ванька! Ты что, дурак! Лежи спокойно, тебе говорят! Я сейчас тебя отцеплю.

Он освободил Ивана довольно скоро, последовательно изорвав сначала его куртку, затем штаны. Потом Володька взял сумку с бутылками, и они побежали. Собаки всей слободки сопровождали их.

Накануне условились, что обратный путь будет тот же. В случае неудачи нужно было создать видимость, что диверсанты не местные жители, а пришли со стороны Алимовых пещер из партизанской вольницы. Но Иван свернул влево. Володька загородил ему дорогу. Допустить нарушения плана было нельзя. Если их настигнут в одном из этих переулков, погибнут вместе с ними все люди, которые здесь живут. Такие случаи уже были. Володька понимал, что в таком состоянии, как сейчас, Иван может его не послушать.

— Ванька, дурак! — шепотом орал на него Володька. — Что ты делаешь, паразит! — нежно увещевал он его. — Мы как рванем сейчас через поле — и все! Чего ты боишься? Прожекторы, они же в небо светят. Может, по земле-то они совсем и не приспособлены, а?

Он взял Ивана за рваный рукав и повел с собой. Тот не упирался. Через горелое поле перебежали без помех. За полем шло старое еврейское кладбище. Тут остановились передохнуть. Стало понятно, что произошло. Они просчитались, думая, что нет часового. Часовой стоял в двух шагах в нише. Володька был убежден, что, стоя там, фашист дрожал, как овечий хвост. Однако отважился выступить. Черт бы подрал этого фрица — испортил все дело. Тишина стояла прежняя, если не считать лая собак. Обидно даже: как будто и не было никакого налета.

Вдруг донесся взрыв. Связку гранат с дистанционным взрывателем Володька бросил не зря. Видимо, она угодила поблизости от бензобака машины, потому что взметнулось пламя. Собаки тотчас смолкли. Людское движение было отчетливо видно даже отсюда, издалека.

Володькин восторг взыграл в нем так, что Володька подпрыгнул, Володька завертелся волчком, Володька заорал, презрев осторожность:

— Вива, республика!

Иван вскочил тоже.

— Я бросил бутылку. Почему же она… Слушай, Вовка, я же ее бросил. Ты веришь мне или нет?

Он был бледен, взвинчен, не похож на себя. Он испортил Володькину песню — экий дурак! Ведь когда он упал, Володька сам взял у него бутылку из рук и положил в сумку. Их там четыре было — столько же, сколько они взяли с собой. Для чего нужно ему уверять, будто он бросил? Какой дурак!

— Ваня, пойдем, а? Вон светлеет уже. Пойдем лучше скорей.

В балке, куда они спустились, Ивану стало нехорошо. У него открылась рвота, как при тяжком отравлении. На глазах у Володьки он похудел, черты его лица заострились и стали еще более чужими, чем до того. Володька не знал, чем помочь. Он с невольным состраданием повторял за Иваном его движения. Иван помогал себе сам. Он рвал мокрую от росы траву и прикладывал к лицу. Рвал и прикладывал, рвал и прикладывал…

Были потом вылазки трудней и опасней. Но ту, первую, он забыть не мог. Не хотелось уже рассказывать про нее, но при случае он, может, не отказался бы. То был бы рассказ про оборотную сторону героизма. Про то, как мальчишка может оказаться на высоте единственно из-за глупости, из-за того, что не знает еще, какова опасность. И про то, как силы могут изменить даже очень достойному и много видавшему человеку — потому как раз, что слишком много он видел и пережил.

Теперь же, спустя двадцать лет без малого, Карякину помнилось все иначе. Приведись ему рассказать, он поведал бы, как однажды человек отравил себя ненавистью. Ненависть — яд. Она убивает в человеке его самого — человека. Даже в смертельной схватке с врагом побеждает не злоба, а здоровое мужество и ясность души.

3

— Ты идеалист, — говорила ему Белла.

«Идеалист», по ее понятиям, было высоким званием. Своих родителей Белла относила к материалистам. Они думали только о том, как выдать ее замуж. Белла не любила родителей, а любила хорошего парня Володю Карякина. Родители тоже, как могли, любили этого парня, поскольку он был потенциальный жених. Но парень Володя Карякин Беллу не любил, а любил Машу. Такова была исходная расстановка лиц в этой истории.

— Поцелуй меня, — просила Белла.

Володька добросовестно целовал ее щеки, глаза, но не губы. Это было не совсем то, что хотелось бы ей, но она была счастлива. Если бы Маша позволила себя поцеловать! Володьке казалось — прикоснись он губами к Маше, с ним случился бы разрыв сердца.

— Понеси меня, — просила Белла.

Володька брал ее на руки и добросовестно носил. В этой своей прихоти она была безжалостна. Ей не приходило на ум, что хоть она и легка, но все же составляет тяжесть. Груз этот можно носить. Однако носивши, можно и утомиться. Она ни разу не пожалела Володьку, эгоизм ее был слишком велик Для счастья ей недоставало целого счастья — взаимности. Но у нее было зато воображение, оно служило ей хорошо. Белла трезво видела себя такой, какой была: черноглазой, смуглой, скорой и веселой умницей. Но когда Володька трудился, все остальное прибавлялось с легкостью удивительной: она была любима, ее носили на руках. Она чувствовала себя невесомой. Но не только это одно она чувствовала. Прозаический запах хозяйственного мыла от стираной-перестиранной Володькиной гимнастерки, и терпкий вкус чего-то — не чувства ли самого? — и тревога, неясная, без всякой причины, и тайная боль. Все это вместе не давалось рассудку, а было лишь вздох один, вот и все. Сладостный вздох пополам с горечью полыни — душистой степной травы.

— Ты знаешь, я устал, — виновато говорил Володька, когда силы покидали его совсем.

Он понимал, что надо бы терпеть, и пока на землю ее не опускал. Если она очень хочет, то у него, может быть, найдутся силы подержать ее на руках еще. Он внушал ей нежность этим трудным для него и, как думалось ему самому, таким скучным признанием.

Она сама опускала ноги на землю, целовала его крепко и только один раз.

— Ну теперь иди.

— Куда? — пробовал он схитрить.

— К Маше.

Соврать ей было нельзя. Какие бы мотивы Володька ни выдумывал и как бы ни были честны его глаза, она всегда все знала. Это знание было ей ни к чему. Она сама тяготилась своей проницательностью.

— У тебя занятия, дела. Ты приглашен…

Это была правда. После завода (он работал с перерывом час-полтора через день) он спешил в вечернюю школу. Его, участника партизанской войны, что ни день приглашали то пионеры, то пенсионеры. Но всякий раз, когда она так говорила, Володька спешил не к пионерам, а к Маше.

Маша долго наводила туалет за ширмой. Мать, авторитет в туалетах, то и дело заходила к ней. А Володька рассматривал довоенный «Огонек» и думал — возможно ли заходить к Маше за ширму кому бы то ни было, даже матери?

Повторялось то же, что всегда. Маша была приветлива со всеми ребятами, кроме Володьки. С ним она разговаривала вполоборота. Иногда, оскорбленный, он уходил куда-нибудь в дальний угол парка осмысливать свое положение философски. Чем только он не пытался ее покорить! Он и на гитаре выучился играть, и танцевать (Белла научила), и делать корректное наклонение головы. Странно как: ушла война, и все стало как раньше. Хорошо, что он не думал о заслугах, иначе раны его оказались бы неизлечимы. В делах любви заслуги в расчет не берутся. Думал он о том же, что и тогда перед первой вылазкой: «Все будет хорошо».

Эту веру он носил с собой как талисман. Она хранила его в опасном рейде по тылам осенью сорок второго. Она теплилась в нем февральскими ночами сорок третьего. Он знал точно, что это она уберегла его от смерти летом того же года, когда немцы блокировали их на крохотном островке в Пивнях и двое суток подряд били по ним из минометов. «Все будет хорошо», — повторял он, как заклинание, погружаясь в зловонную болотную жижу, пряча от ужаса лицо в колени, чтобы хоть себе самому казаться поменьше. В словах, которые он повторял, содержался смысл, но не было покоя вспомнить, в чем этот смысл состоял. Вот только иссякнет страшный обстрел, вот только одержим победу, вот только будет время подумать, и тогда он обязательно извлечет из незначащих слов их смысл, назовет по имени хранительную силу своего талисмана.

Мины все рвались. Только от ужаса можно было сотворить такой ужас — на крошечный пятачок обрушить тонны смерти. Расстреляв боезапас, гитлеровцы сняли блокаду, уверенные, что после такого обстрела и муравья невозможно отыскать на этом клочке земли. Что и говорить, отряд был разгромлен. Из тридцати девяти осталось в живых семеро измученных, обезумевших людей. Володя Карякин вышел из мясорубки без единой царапины. Тут крылось что-то магическое, чертовщина какая-то. Рассуждая, Володька начинал с очевидности: случайность — вот и все объяснение. Счастливая случайность, бывает… Но человек не хочет жить на основании одного того только, что когда-то однажды ему повезло уцелеть. Человеку потребен взгляд на собственную жизнь, как на необходимость не только собственную. Жить подобает с сознанием закономерности. Человек думал о жизни в то время, когда смерть ходила на расстоянии протянутой руки и думать возможно было только о ней, о смерти. Человек остался жив. Есть ли тут закономерность? Или вот еще рассужденьице. Некто по имени Серафим, заботясь о пищеварении, ел по утрам творог. Серафим продвинулся по службе. Какова тут причинная связь? Так, не в силах ухватить истину, он издевался сам над собой. Какая чепуха! К вопросу о выживаемости не прибавить ли еще разговоров про добро, которое сильнее зла, рассуждений про свет, который рассеивает тьму? На глазах у нас чистая любовь гибла в противотанковых рвах под грудой тел. Дивные очи закрывались навеки. Гениальный мозг можно было увидеть разбрызганным по чадящим пожарищам. Или ты не знал все это?

Он знал, он видел, он помнил и глаз не закрывал ни на что. Но с легкостью перешагивал он через очевидность, через логику и останавливался перед тем, в чем нуждался: добро сильнее зла, жизнь побеждает смерть, свет рассеивает тьму. В этой воле к простому и просторному было диалектики больше, чем во всем философском словаре, который он, Володька Карякин, все-таки вызубрил до конца. Он сознавал себя высоким и мудрым. Будучи таковым, он сидел обиженный в дальнем углу парка и в соответствии с главным своим убеждением думал, что ничего, черт возьми, он еще ей покажет, кто он таков! Он заткнет за пояс всех, кому она улыбается. Он приедет к ней в золотой карете.

— Ты идеалист, — говорила ему Белла в следующее воскресенье, когда опять, верный обещанию, он приходил к ней. — Я тебя за это люблю.

Володька вяло ухмылялся: пожалуйста, как ей будет угодно.

— Правда, идеалисты все глупые.

Володька и на это ухмылялся: как ей будет угодно.

— Хотя, если рассудить, материалисты еще глупее.

— А умные-то кто же? Дуалисты?

— Не знаю, кто такие. По-моему, и они глупые. По-моему, вообще умных людей не бывает. Умным может быть только народ.

— Да? — заинтересовался Володька. — Интересно! Глупый плюс глупый — получается что-то умное. От сложения дураков может получиться только дурак большого размера. А не народ.

— Ах, ах, ах! Сразил!

Она делала короткое движение головой, отбрасывая назад волосы. Взгляд ее был живой, мгновенный. Смех ее был сердечный. И Володька ловил себя на мысли, что она могла бы быть ему подругой. Но тут же он казнил себя за неверность. Нет и нет!

— По-твоему, я веселая?

Она была веселая, но спрашивала не для того.

— Да, — отвечал Володька, зная, что она возразит.

— Во мне живет большая печаль, — возразила она.

Смешно, конечно: девочка говорит о печали. Но Володька не улыбнулся.

— Я верю в предначертания, — сказала она. — Всякому назначен его предел. И всякий в конце концов будет тем, кто он есть от рождения. Пессимизм?

Некоторый пессимизм тут действительно был, но она спрашивала не для того.

— Конечно, — отозвался Володька, зная, что она возразит.

— Это справедливость! — возразила она. — Справедливо же, если великим человеком становится только великий, а ничтожный великим стать не может. Справедливо, если счастлив добрый, а злой человек пусть будет несчастлив…

Володька смотрел на нее во все глаза. Он узнавал ту же свою «религию», которую берег и которая берегла его самого. Он узнавал себя: тот же поиск, будто ощупью в темноте, те же маленькие открытия на затоптанном пятачке прописных истин. Ему бы следовало побыть с нею подольше. Может, любя его, она бы открыла что-нибудь в нем самом для него же. Но он был неспокоен, словно бес какой в нем сидел. Он уходил.

Улицы города были чисто подметены. Оконные провалы в сгоревших домах старательно замуровали и побелили мелом. За стенами, которые никому уже не служили, а только обозначали улицы, лежали стальные балки, скрученные, как тонкие прутики, железные кровати, хранившие когда-то тайны любви. Черный ужас войны стоял рядом, за этими стенами. В этой улице был обман, трагикомическая людская наивность.

По этой ненастоящей улице Володька Карякин шел. Он спешил к Маше, которая его не любила.

4

— Судьба — не мистика. Она — закономерность. Судьба — это жатва: что посеял, то пожнешь.

Сейчас забылось уже, из чего возник спор. Кажется, преподаватель заметил, что студенты часто употребляют слово «судьба» без должного критического отношения к этому понятию. Конечно, слово не лишено привлекательности. Поэты прошлого использовали его в своих художественных произведениях. Им простительно: они не знали марксизма, жили во тьме идеалистических блужданий, особенно если дело касалось социальных вопросов. Отсюда широкая употребительность этого слова с его ярко выраженным мистико-идеалистическим содержанием.

Преподаватель Корягин, Володькин почти однофамилец, говорил «использо́вывать» и был квадратен. Он считал себя специалистом по части диалектического материализма. Наука наук как бы освобождала его от знания всего другого. На тогдашних конференциях по биологии, по проблемам физики сверхвысоких температур, на всех ученых симпозиумах он неизменно сидел во всех президиумах, не понимая ни в одной из этих наук решительно ничего. Цель его состояла в отыскивании всяческих сползаний на чуждые позиции. Это был стоеросовый догматик и пошлейший дилетант. Все знали его только таким, но терпели. «Я продукт эпохи», — любил он говорить о себе.

Были основания полагать, что Корягин уже все равно усмотрел некое сползание, поэтому разумней всего было идти в атаку первому.

— Судьба — понятие материалистическое, диалектическое, оптимистическое!

Володька любил вот так — напропалую, без тумана, без предусмотрительного подстилания соломки. Иван Сердюк — жизнь свела их опять, в университете они учились вместе — смотрел на Володьку как на помешанного. Преподаватель усмехался. У него был такой прием: встречая отпор, он многозначительно усмехался. На Володьку этот прием не действовал.

— Какое же тут мистико-идеалистическое содержание, если это понятие о человеческой жизни, взятой целиком? Со всем, что в ней познано и видится ясно. Со всем, что не познано и кажется нам таинственным. Говорят, человек — хозяин своей судьбы. Может быть… Идем впереди судьбы, ведем ее за собой. Но та же самая наша судьба одновременно идет и впереди нас, а мы почтительно движемся следом. Пушкин придумал Татьяну и повел ее за собой из главы в главу. А потом Пушкин разводит руками: «Моя Татьяна выходит замуж! Этого я от нее не ожидал!» Кто же кого вел из главы в главу? Вот и у человека так же с его судьбой. Судьба — вещь поэтическая. Не постичь ее одним рассудком, а только с сердцем вместе. «Мистика!» — объявляют нам. Но кто такой Бетховен? Это колдун: берет вашу душу и делает с ней что хочет. В средние века его сожгли бы на одном костре с Джордано Бруно.

— Путаешь! — вмешался Иван Сердюк. — Джордано Бруно тут ни при чем. Володька, ты все путаешь!

Он делал вид, будто участвует в споре. Но заботился Иван не об истине, а о Володьке. Надо было увести разговор в безобидность, а лучше — вовсе его прекратить. Но Карякин предостережения не понял.

— Я отвлекся, прошу извинить. Речь идет о судьбе. В этом слове есть боль ума, есть музыка. Глухие и слепые велят выбросить его из языка. Во славу материализма… Черт бы побрал этих тупых дураков!

— Володька, замолчи! — вскочил Иван, видя, что не до намеков уже. — Ты сумасшедший!

— Не мешай, Иван, я тебя очень прошу. Иначе я буду орать, и придется затыкать мне рот.

Иван перестал усмехаться — он струсил.

А Карякин вдруг умолк на полуслове, вышел в гардероб за плащом, а оттуда в дождь, в ненастный промозглый день — точно такой, каким был счастливый понедельник в начале этой главы.

В общежитии лежала ему телеграмма:

«Если ты меня еще не забыл приди Курский вокзал пятницу поезд 72 вагон 6 — Белла».

Опять все ему припомнилось, и все опять поднялось в нем. Он вспомнил, как делала она короткое движение головой, отбрасывая назад волосы. Взгляд ее был живой, мгновенный. Смех ее был сердечный. Вспомнилось, как часто ловил он себя на мысли, что она могла бы быть ему подругой.

«Не надо искушать судьбу, — не подумал, а почувствовал он. — Не надо ее искушать». Маша два года уже как вышла замуж. Из свиты поклонников она выбрала Андрюшку Калача, который по уму, по взглядам и по уровню души больше всех подходил ей, Маше. В выборе была своя мудрость: Маша жила счастливо. Разве цель не в счастье? В этом качестве, устойчиво благополучная, довольная жизнью, она вышла из Володькиной души так просто и так естественно, будто встретились двое на случайном полустанке и разъехались с тем обычным друг о друге воспоминанием, в котором ни зло, ни добро, а только странная отдаленность.

Судьба, терпеливая нянька, все еще вела его. И ведь подумать только, какой такт у нее при этом! Не сразу после замужества Маши, не тотчас, а спустя два года объявилась опять эта девушка, скорая и веселая умница!

Было сказано уже про радость, как Володька ее встречал на вокзале и что думал. Белла ехала через Москву в Ригу по каким-то делам к бабке. К черту бабку!

Они поженились в этот же день, подкупив женщину в загсе маргариновым тортом. Была свадьба. Все четверо ребят, жившие в комнате, как-то на редкость кстати были приглашены ночевать кто куда. И была у них брачная ночь. И веселье, и песни на другой день и на третий. И все другое, незабываемое, чему полагается быть в таких случаях, было у них.

Благословенно будь всякое время. На рассвете мы встретили нашу любовь. Может быть, на рассвете она от нас и уйдет. Оба рассвета наши.

Помнится мне девочка. Легкая-легкая, милая-милая. Радость моей души. Она бежала по песчаной косе, а рядом бежало ее отражение.

— Рыжий! Рыжий! — кричала она, замирая от страха, вдруг я ее догоню.

Глупая! Я бы все равно ее не обидел.

Теперь рыжие вошли в моду, а я уже не рыжий. И девчонка эта — не знаю, где она. Кто ее знает! Может, только в памяти у меня, а больше нигде.

…Я бы к юности своей и то не хотел вернуться. Что были бы сейчас для меня ее страдания? Пропустил гол в ворота своей команды — жить или не жить? Витька Козлов прошел мимо меня с насмешкой — убить его или пощадить?

Все это было и осталось в душе. А возвращаться — зачем? Не надо. Время тревог и время покоя, время слез и время удачи. А потом мы умрем. Все очень просто.

Карякин имел достаточную причину забыть про свое красноречие в тот же день. Но у его оппонента оказалась хорошая память. Через день Карякин был приглашен на расширенное заседание кафедры, где специалист по диалектике доложил о нежелательных отклонениях в мыслях некоторых студентов, а также в лекциях профессора Гулейки, который даже в вопросах фонетики и морфологии русского языка ухитряется отыскивать зарубежные авторитеты. Так, некий Бодуэн де Куртенэ едва ли не в каждой лекции профессора цитируется как авторитет и классик. При этом Володькин почти однофамилец полистал свою записную книжку и точно назвал все дни и случаи, когда цитировался этот француз.

Аудитория была довольно большая, так как, кроме профессоров и преподавателей, в зале сидел весь аспирантский состав и много студентов. Карякину было предложено публично изложить свои путаные и реакционные взгляды касательно судьбы. Тот охотно их изложил. Судьба в эти дни повернулась к нему лицом. Это было умное и живое лицо его молодой жены. Он говорил то же, что в прошлый раз, но сама собой ушла из его суждений боль и ушла печаль, остался один свет. Однако специалист по диалектике вторично вынул свою записную книжку и, призвав студента Карякина не хитрить, довел до сведения присутствующих его подлинные воззрения на судьбу.

Карякин развеселился. В этот день он был легкомыслен, как все счастливые. Как все счастливые, он полагал, что мир и люди существуют только затем, чтобы дополнять его счастье. В его ответной речи был риск не собрать костей, но он никакого риска не видел. Он был похож на ребенка, который отыскал во рву противотанковую гранату и катает ее, как невинный колобок. Собрание молчало. С ужасающей непринужденностью Карякин объявил, что их преподаватель круглый невежда. Разве так боролся за высоту убеждений Ленин? Воспитывать на козлах отпущения — значит развязывать руки людям, жадным до расправы. Он заявил, что не признает суда над собой. Можно оспорить любое мнение, но судить за мнения — это позор. И для чего сюда приплетен профессор Гулейко, замечательный лингвист и превосходный человек? Профессор учит любить родной язык. Он учит мысли, ибо всякая мысль в языке. Он, студент Карякин, его благодарный ученик. Разве у профессора только один ученик? А Бодуэн де Куртенэ был, между прочим, русский человек по имени Иван Александрович. Можно подумать, что об этом знают лишь двое: профессор Гулейко и студент Карякин. Собрание жутко молчало. На Карякина смотрели, как на лунатика, который идет по карнизу над пропастью в десять этажей: если сейчас его разбудить, он сорвется.

— Это точно! — выкрикнул Жорка Висаев, отчаянный человек.

Его решимости хватало только на это. Жорка энергически махнул рукой и вышел, пораженный собственной смелостью. И тут всех прорвало… Собрание длилось до полуночи.

Преподаватель Корягин, пользуясь правом председательствующего, много раз предоставлял слово самому себе и все повторял:

— Студент Карякин, я вас предупреждаю: в ваших мыслях не тот душок. Не тот! Вы все ставите с ног на голову.

А Карякин в это время сидел в сторонке и писал, положив блокнот на колено. Он писал заявление. «В связи с тем, что во вверенном Вам учебном заведении безраздельно господствует болван и невежда, покорнейше прошу Вас, уважаемый товарищ ректор, освободить меня от общения с ним и с сего числа не считать меня студентом».

Он вырвал листок из блокнота, вынул из кармана студенческий билет и, подойдя к столу, положил то и другое перед деканом факультета. Стало опять очень тихо. И в этой тишине на виду у всей почтенной публики Карякин для самого же себя неожиданно учудил такое, о чем и по сей день вспоминают: он встал вверх ногами и на руках вышел за дверь.

Два года Карякин мыкался, не зная, куда себя определить. Подруга спасала его от уныния. Да и сам он все еще повторял по привычке свое заклинание: «Все будет хорошо». Но чем дальше, тем чаще он повторял его в вопросительном тоне. «Все будет хорошо? Может быть. В конце концов. В конце-то всех концов — это когда же? В масштабе истории, что ли? Но отдельному человеку — тому, которому отпущено сознательной жизни чуть более полувека, — ему-то как быть?»

В сердце у него поселилась усталость, он все больше стал терять веру в себя. Капля за каплей она из него уходила, как уходит вода из надтреснутого кувшина.

Наружно было все в завидном порядке: учительство, уважение, хорошая семья. Но куда девалось то бодрое чувство владения целым миром, которое вело его по жизни в прежние годы? Утрата началась с того дня, когда первый раз, целиком понадеявшись на счастливую звезду, он ушел от борьбы. Конечно, акробатический трюк, благодаря которому он прославился, был неумной выходкой. Но Карякин жалел, что теперь он на такое уже не способен. Или уже старость, что ли, маячит впереди? Молодость, она ведь не возвращается.

5

Молодость не возвращается? Она возвращается!

В долгое ненастье думаешь, что так уж от века — дождь, ветер, холод. Думаешь — и наперед всегда будет так: хмарь, да хмарь, да унылое качание берез, да тусклые лужи. Можно жить и в ненастье. Но что это — небо очистилось, и явилось солнце!

А то еще с поздней любовью можно сравнить чувство, какое переживал Карякин. Живешь помаленьку, ходишь на службу. По субботам ходишь в баню, повышаешь культурный уровень. И таким вот манером мог бы прожить до кончины. Но что за чудо такое — любовь! Та же служба, та же баня и тот же культурный уровень. Но как празднично все! До чего же высок мир!

Что за причина была явиться радости, которая ушла! «Ничтожное существо человек! — усмехнулся Карякин. — Посулили ему квартиру, и пожалуйста вам — поворот в мировоззрении». Усмехаться-то он усмехается, а сам боится пуще беды — не спугнуть бы радость. Квартира квартирой (не такая уж, впрочем, ничтожная вещь), но было тут и другое.

— Карякин Владимир Сергеевич.

— Это я, — обернулся Карякин.

— Иван Афанасьевич приглашает вас зайти.

Карякин помедлил и встал. С Иваном Афанасьевичем Зеницыным он до того не встречался. Председатель горисполкома пил чай.

— Здравствуйте! Хотите чаю?

Карякин не отказался. Чай так чай.

— Но погодите. Пока не садитесь, стойте торжественно.

Зеницын и сам встал. Он застегнул пиджак, пригладил лысину и подал Карякину ключи от его квартиры и ордер. За неимением золотого блюда бесценный документ вместе с ключом был преподнесен на тарелке из-под графина. Изображая оркестр, Иван Афанасьевич сделал немножко «туш» и долго тряс руку Карякину. Помогли еще секретарша и двое служащих, случайно здесь оказавшихся. Они стояли в дверях председательского кабинета и аплодировали.

Карякина тронула эта шутка. Подобало бы ему самому сказать что-нибудь в том же тоне, сделать жест какой-нибудь «этакий». Но он сконфузился до крайности.

— Спасибо, — только и говорил он. — Большое спасибо, — впопад и невпопад повторял Карякин, сам на себя досадуя, что никаких других слов у него не находится.

Ордера на квартиры Зеницын вручал сам. Это удовольствие он себе присвоил.

— Что делать, грешен, — признался он. — Человек получает радость из твоих рук. Так вот — не из моих ведь рук, от Советской власти он эту радость получает, а все равно как бы и от меня. Нескромно, пожалуй. А то и глупо.

Карякин тихо улыбался и молчал.

— Пейте чай. Впрочем, я вручения эти делаю не всем — тоже должен признаться. Выборочно… Я хитрый!

Таким искренне Зеницын себя считал. Луноподобная его физиономия была сама искренность.

— Происходит вот что, уважаемый Владимир Сергеевич. Сейчас я вам все объясню. Происходит следующее…

Зеницын рассовал бумаги по сторонам, будто без чистого стола объяснения быть не могло. Но потом он махнул рукой и сел в кресло напротив Карякина.

— Судостроитель, кадровый инженер. Это я о себе… А сел вот здесь. Речушка — воробью напиться, не то что судостроение. Лесохимия, которую тут сооружают, тоже ведь не по моей части. Вы послушайте. На пенсию собрался. Но тут эка меня подняло!

В городишко этот он приехал к брату — Зеницын-то. Уговорили его в депутаты. Да в председатели. Предревкома, даром что без маузера: власть вручили немалую, а на что употребить ее — шевели мозгой.

Зеницын жаловался, будто не Карякин к нему, а он сам пришел на прием к Карякину. Он жаловался, что было полузаброшено столько лет любимое детище Ленина — Советы. Вернулись, и что же? Местами дорога совсем не хожена. Как прикажете влиять, к примеру, на производительность труда? В прежние годы Советы этим не занимались. Вот бы церковь еще изжить. Волокиту бы изжить. Ордер этот… Он ведь авансом дан. Карякину предстоит еще набрать кучу справок — ничего не поделаешь.

— Я талантливых людей очень люблю, Владимир Сергеевич. Только вот хорошо бы сейчас, как тогда, в наше время: «Мой талант, мой ум мобилизован революцией».

Сентиментальность ли, истинная ли высота, а может, то и другое вместе поднялись в Карякине опять. Опять захлестнула его волна, опять он забыл все слова. Снова вспомнился ему молодой священник, заблудившийся талант…

— Пейте чай, — напомнил Зеницын.

Карякин долго смотрел на стакан сбоку: пить ли? Раздумал, махнул рукой.

— Ну его, чай ваш.

Ах, вон что! Зеницын нажал кнопку, секретарша тотчас вошла.

— Нина Ивановна, дело в следующем. Минуточку… — Зеницын пошарил в кармане и достал пятерку. — Дело такое. Вам, Владимиру Сергеевичу и мне необходимо шампанское. Бутылку на троих. Пожалуйста, Нина Ивановна.

А дождь за окном хлестал — свету белого не видать.

Назавтра Карякин надел брезентовый дождевик с капюшоном и целый день добывал документы. Справку о том, что жилплощадь, которую он занимает, принадлежит не ему. О том, что дети — действительно его дети, жена — это его жена, теща — его теща, а не чужая, не присвоенная. Справку с места работы. Справку об отсутствии инфекционных заболеваний. Справку о присутствии всех членов семьи. Ходатайство гороно. Он добыл все документы за исключением справки о том, что не может быть выдана справка о сдаче занимаемой жилплощади, поскольку таковой не имеется. Ну что же, надо добыть и это. Карякин добудет. Он спросил только, не требуется ли заодно и анализ мочи. Не требуется… Ну что же, это уже облегчение.

Карякин отправился добывать справку о том, что не может быть выдана справка. Превосходная редкая непогода стояла весь день. Перехватывало дыхание ветром, хлестало дождем, как плетьми.

Был поздний вечер, когда Карякин отыскал новый дом. Груды мусора он преодолел легко. Подъезд и лестница были темны. Полутемна оказалась и квартира на третьем этаже, которую он открыл.

— Квартирку получаете?

Костя Ряхов. Вышел как из стены.

— Да вот вроде бы… — Карякин поискал выключатель, нашел, но не оказалось лампочки.

— Могу уступить.

Костино намерение было определенно и просто.

— Сколько? — спросил Карякин.

— Рубль! — развел руками Костя. — Как всегда.

— Ты что, братец, спятил? Ей же десять копеек цена.

— Не хотите — как хотите.

— Ладно, черт с тобой!

Чахоточная лампочка едва осветила квартиру. Но и при таком свете квартира была прекрасна. Карякин протянул Косте последний рубль.

— На! И убирайся отсюда, подлец!

Он сел на пол. «Здравствуй, друг старинный, добрая моя радость!»

XVI. ИСКАНИЯ ТРОПЫ

1

«Дорогая Надежда Федоровна! — написал он. — Благодарю случай, который привел вас ко мне».

Александр хранил память об этом. Много ли нужно затворнику? Только взгляд один, только жест один, одно только желание понять — вот и все. Больше ничего не надо.

«Виноваты вы сами, дорогая Надежда Федоровна! — написал он ей. — Что посеешь, то пожнешь. Не угодно ли признание в любви? Еще одно признание к тем, которые и посейчас вы, конечно, слышите там у себя, на вашем другом берегу».

Тот берег его тревожил. Пыльная, в грязи и в огнях стройка всякий раз вставала перед ним. Конечно, жить можно и так. Можно даже создать душевный комфорт в виде какой-нибудь гордой теории. Придумать такую теорию чрезвычайно легко. Но пожалеешь не раз: придуманный уют неуютен. И шаток он. Того гляди рухнет от одного только блеска очей. Хотелось назвать очами ее глаза. Ему бы это позволилось — он был чужой человек, и любовь его была безнадежна. «Должно случиться что-то…» — думал он.

Хотелось ему пожаловаться. Дескать, в комнате, где вы были, дорогая Надежда Федоровна, очень сыро. Хозяйка не дает дров, говорит — весна, мол. Но какая же это весна? По календарю ночи укорачиваются, а для него они все длиннее: не спится. А и уснет — все то же: катится от горизонта прямо на него огромная жуткая луна. Гонят куда-то табуны лошадей. И что-то еще такое же пустынное и печальное.

Спасибо, что наяву сон у него пока другой. Он видит: ноги его все в росе, и голова в росе. И терпкий вкус у него на губах. Эй, жизнь, ты куда так летишь? Погоди! Уходит, уходит… Волосы были цвета пожара… Александр прислушался: память о далеком вошла в теперешнее его сердце. Она и теперь была жива, как прежде. За давностью погасла уже боль, осталась тяжесть богатства — ведь скорбь приносит с собой полноту души. Запоздалую… Так осенняя непогода окружает сыростью, окружает серостью богатый дом, где все блещет внутри. Владелец хотел бы его покинуть. Зачем ему этот дом сейчас, когда он одинок? Надежда его удерживает: не явится ли опять солнышко? Может, другое чье сердце вернет дому его полезность. «Надо бы ей объяснить, — думал он туманно. — Объяснишь ли?» Чувство невыразимо. Это ведь только от немоты можно воскликнуть: «я вас люблю», и больше ничего. Не схватить, не выразить, не передать. Можно лишь обозначить. Останови текущий ручей — это разве ручей? Так и сердце твое, так и чувство. «Мысль изреченная есть ложь…» — смутно брела его мысль. Наконец он махнул рукой. «Завтра напишу. Сегодня подумаю, а завтра легко напишу». Так, боясь себя самого, он себя обманывал.

Было у него дело: разыскать Карякина. Он придет и скажет: «Здравствуйте. Я живу на необитаемом острове, я Робинзон. Будьте моим Пятницей». Шутя, конечно. Ну какой же он Робинзон и что за Пятница — Карякин? Правда ведь?

Отец Александр встал одеться. Дело, обычное для всякого, стоило ему борьбы с собой: он так и не привык к рясе. «Мог бы и не носить», — говорил он себе всякий раз, стоя перед вешалкой и борясь с искушением надеть плащ. Искушение было тем ближе к греху, что ношение плаща вместо рясы ныне грехом не считается.

Современное духовенство разучилось двигаться по земле плавной поступью. Ныне поп не тот пошел: искательный взгляд, виноватая улыбка, желание не выделяться. Служение богу сделалось одиозным занятием. Требуется много мыслительной работы, чтобы значительность сана возродилась в глазах хотя бы тебя самого. Эй, жизнь, куда ты? Погоди! Не слушает жизнь, уходит. Разломилась на куски божья твердь, уходят из-под ног последние островки.

Креститься двумя перстами или тремя? Были люди огненной души. Они сложили головы, а не поколебали канона. Боярыня Морозова, наверное, и помыслить бы не могла, чего добьются в наше время скучные балбесы, провалившиеся на экзаменах. Принимая сан, они потребовали сохранить за ними их модный костюм, футбол, магнитофон, девочек, новый танец липси. И церковь на это пошла…

Так думал отец Александр, стоя перед вешалкой, где на одном крючке висела его ряса, а на другом — плащ. Он надел рясу. Его никто не облачал силой в это театральное одеяние. Надел — носи, не двоедушничай. А снять, так снять навсегда.

2

Известие ожидало его этим утром. У калитки он вынул из почтового ящика плотный, тщательно проклеенный пакет. Отца Александра вызывал к себе архиерей. «Снявши голову, по волосам не плачут», — усмехнулся про себя Александр. И прежде ясно было, что выступление в клубе ему не обойдется. Он сунул пакет в карман и зашагал по улице вниз, к мосту. Будь что будет!

На левобережной стороне он до того не бывал. Штабеля мокрых бревен у лесопилки, бесприютный глиняный карьер у кирпичного завода, белесые от цементной пыли строения растворного узла — все оказалось не таким, как виделось издалека. Но все было значительно для него потому как раз, что много раз виделось издалека. Словно изображено было на прославленной картине, а теперь перед глазами в натуре; будто описано было в любимой книге, а теперь вот явь — и так будто бы все, и будто бы все не так. Он вспомнил вагоноремонтное депо, где работал, вспомнил зануду мастера, прозванного «Тещей», вспомнил паровозный запах угара с паром — запах дальних дорог. И все другое — ребят, «соображавших» пол-литра на троих в обеденный перерыв, первую нахлобучку — все вспомнил. Он вспомнил, что любит все это — работу невпроворот.

Шел бетон. От растворного узла, огибая полукольцом тяговую подстанцию, пролегла дорога — километра полтора грязищи, непроходимой, непроезжей, гибельной для всякого передвижения. Грязища научно называлась коммуникацией. Название в конце концов было верно. Самосвалы с бетоном двигались вплавь в липкой жиже по оси, но двигались без задержки. Машины опрокидывали кузова и уходили. Серая лава сползала по желобам прямо в тело фундамента. Бетонщицы в брезентовых штанах тыкали в месиво электрическими вибраторами. Девки были горласты, сводили счеты, но работу не забывали. Шагах в десяти от бетонщиков мерно падал, поднимался и уходил в отвал ковш экскаватора. Степаново опасение подтвердилось: бетонщики наступали на пятки.

Священник долго стоял. Он был уже отовсюду замечен. Подошел к нему человек какой-то. Среднего роста, средних лет, со средним умеренно-вежливым наклонением головы. По-видимому, образование у него тоже было среднее.

— Извиняюсь, гражданин, вам кого? — спросил этот среднеарифметический человек.

Тут бы и спросить о Карякине, не укажут ли, где он живет. Но Александр вместо того сказал, сам не зная зачем:

— Мне никого…

Поправить дело было уже нельзя.

Подошедший умеренно улыбнулся.

— Так. Никого, значит… Ну, а то, что стоите тут, — это как бум понимать?

— Я понял так, что тут нельзя находиться. Извините, я уйду.

— Очень правильно поняли.

В самом бы деле уйти, но Александр не двинулся с места. Этого человека он видел где-то. Ну как же! Он встречал его на рынке в свой памятный день. Светозарный юноша — как же! Это он призывал собирать лом и макулатуру. Отец Александр очень обрадовался.

— А я вас знаю! — сказал он очень глупо.

Положительный человек несколько раз моргнул и отступил назад.

— Этот вопрос вы, гражданин, не продумали. Я в церковь не хожу. Вот так… А нелегкое дело, видать, уловление-то душ, вербовочка, так сказать. В племя Христово…

Отец Александр покраснел. Он резко повернулся И пошел напрямик по битому кирпичу. Он себя презирал. Осторожный человек, как он мог повести себя так неловко! У дороги надо было прыгнуть через колею. Он подобрал рясу, как юбку. Над ним смеялись — он слышал. Провал, провал! Восстание было подавлено еще до набата. И он, предводитель восстания против себя самого, спасался бегством.

За мостом, на своем берегу, он немного успокоился и пошел не домой, а задворьями на пустырь, к сплавной будке. Оставшись один, он сумеет успокоиться до конца. И может быть, ему удастся на этот раз обдумать себя до конца.

3

Люба сидела на кирпичах лицом к простору.

С самого того дня, когда отец Александр был у них в доме, Люба с ним не встречалась. Сердце ее стало входить в берега. Но происшествие в клубе всколыхнуло Любу опять. Ей казалось: из всех, кто там был, только она одна поняла отца Александра так, как желал бы того он сам. Пусть повторяют на все лады, что вера в бога — невежество. Сами они от невежества… Она должна была его поддержать.

К прежней Любиной тайне — тревожной и стыдливой — прибавились гордость и чувство товарищества. Теперь влюбленность ее была надежно укрыта этим бодрым, открытым и бескорыстным чувством. Гордости и товарищества не стыдятся. Люба, не стыдясь, искала отца Александра, чтобы сказать ему, каков он есть человек. Он для нее остался высок. Люба домой ходила к нему, и ничего. Как будто она приходила к подруге своей, к Симе.

— Здравствуйте, Александр Григорьевич! — звонко сказала Люба. — Я вас искала, а вас нигде нет.

Отец Александр скрыл, как мог, досаду: он обещал не встречаться с Любой.

— Я о вас думала. Вот есть люди, которые заняты только собой…

— По-твоему, я занят собою меньше?

У Любы была приготовлена речь. Зачем же он так бесцеремонно ее перебил! Но как ни обидно ей было, она не обиделась.

— Да! — твердо сказала она. — Потому что у вас есть вера и убеждение.

— Я не верю в бога, — произнес он скучно, будто вывеску прочитал.

Люба усмехнулась только: может ли это быть?

— Вы расстроены. Когда человек не в себе, лучше не поминать о боге.

Она его учила. У нее был учительский тон и учительский вид. Перед ним стояла его наставница. Отец Александр вспылил.

— Бог, бог! — оборвал он ее. — Что ты понимаешь, девчонка! Я учился больше тебя. Я просидел сотни ночей над историей, философией, математикой. Я искал бога. Но теперь я спрашиваю: сама идея бога, для чего она человеку? Конечно, это давно не вопрос. Смешно, что я кричу об этом. Я кричу оттого, что вера меня измотала. И истратил силы на пустое верчение вокруг себя самого. Я открыл тьму истин, давно до меня открытых. А мог бы быть ученым…

Внезапно он утих: напрасны речи, не может она понять всего.

Он пошел прямиком через старые огородные гряды, уже поросшие желтыми головками мать-мачехи. Любе нельзя было его отпустить.

— Я не верю вам! — крикнула она вслед. — Нельзя жить без святого. Бог должен быть!

Александр обернулся, постоял, раздумывая. Вдруг с той же решимостью он пошел обратно. Люба приготовилась к его гневу. Пусть!

Но он кричать не стал.

— Бог — это ты, — сказал он ей тихо. — Все люди в одном лице — это бог. Человека пугает сложность его души. Человек не выносит собственной глубины. Он хочет освободиться от самого себя и потому свои достоинства приписывает богу. Бог — ты сама…

Люба с жалостью и укором покачала головой:

— Зачем же вы смеетесь?

— Смешно, правда? — подхватил Александр. — Человек молится себе самому. Нам с тобой это уже не смешно.

— Бог нужен, — упрямо повторила Люба. — Я тоже так думал!

Отец Александр взял ее за руку и увлек к будке, словно только в этом месте и можно было понять то сложное и то многое, что не мог до конца понять он сам.

— Я тоже так думал! — повторил он. — Я верил, что есть, что должна быть высшая воля, высшая правда, эталон совести, начало всех начал. Нет этого! Дорогая моя, все в руках людей. К сожалению. Судьба наша трудней, чем мы думали: нам нужно делать ее самим. Человек велик и свободен — вечная драма! Легче, если бы человек не был так велик и если бы по жизни его водил за ручку бог. И вот еще что, послушай меня, послушай! Современный практицизм — он что, по-твоему? Он от безбожия! Эге! Если бы современные люди действительно нуждались в боге, они давно бы уже выдумали себе бога иного. Он был бы экономист, философ, поэт-жизнелюб. Это был бы бог-богоборец, потому что нельзя же в наш век поклоняться доисторическому дикарю. Библейский бог — тупой, кровавый тиран. Его жестокость к людям бессмысленна. Почитай-ка Ветхий завет.

Люба стояла у мокрой стены. Близорукий отец Александр был перед ней глаза в глаза. Ей некуда было отстраниться, чтобы увидеть его хорошо. Из-за этого она плохо его понимала. Он оделял ее червонцами из духовного клада, которым владел. Не хотелось их брать, в них была одна горечь.

— Есть и Новый завет. Есть Христос, — возразила она для того только, чтобы он не молчал, чтобы вел ее дальше.

— Христа я разлюбил.

Верилось, что любовь в нем была. И то, что теперь ее нет, — потеря. Он отошел и сел на всегдашнее свое место, на стопку кирпичей.

— Всепрощение… Эге, милая! Почитай-ка Новый завет. Христос — сын своего бога. Это уж точно — яблоко от яблони… И хватит об этом! Хватит об этом!

— Как же можно так жить? — спросила Люба.

Отец Александр долго молчал.

— Один раз я подумал, что меня примут до конца, если я перейду с этого берега на другой. Это мне показалось. «Бывший поп, ныне заведующий красным уголком…»

Было очень ветрено. Люба загораживалась одной рукой от ветра и, не мигая, смотрела из-под руки на человека, который только минуту назад был в ее глазах другим. Отец Александр не прятал лица: пусть она видит его, каков он есть. Он придержал волосы, чтоб они не падали ему на глаза и не мешали бы видеть девушку, которая зачем-то выдумала его совсем другим.

— А я в вас верила, — сказала Люба. — Я утром просыпалась и думала: пусть что угодно случится, у меня есть друг. Он знает дорогу.

Александр сильно заволновался от этих ее слов.

— Любушка, это ошибка!

Он встал, но ветер так захлестнул его, что минуту он не мог выговорить ни слова. Опять он взял ее за руку.

— Иди сюда, здесь потише. Я кажусь тебе сильным. Я умею казаться, я научился. Но это ошибка! Ум у меня остался, как был. Но воля… Любушка, мне уже сто с лишним лет. Я плохой попутчик!

Люба глядела на него во все глаза.

— Ну что же… — растерянно улыбнулась она наконец. — Вот так, значит…

— Так, мой друг! — подтвердил он в согласии с логикой, с правдой, с честью.

А сердце его протестовало: «Ложь! Ложь!» Хотелось ее удержать. Чем удержишь?

Люба быстро шла вдоль межи, мимо холодных луж, склонив голову от ветра и при этом чуть боком, плечом вперед. Затем она поднялась на взгорье и свернула за ближайший дом. Скрылась…

4

Оставался еще разгон. Решимость, которая привела его сегодня на чужой берег, не пропала в нем, хотя и уменьшилась. Стремление не остановилось — оно лишь замедлилось. Пройдет еще час-другой, и маховик остановится надолго — он это знал. Поэтому, не теряя минут, он отправился туда, где уже был однажды, — к дому Карякина. Отец Александр решил, что на этот раз он узнает новый адрес Карякина и встретится с ним сегодня же, потому что ни завтра, ни через месяц ему уже это не совершить. Он шел так скоро, как только мог, чтобы поспеть за этот свой час-другой.

У дома с геранью в окнах, где прошлым разом он говорил с испугавшейся женщиной, стоял грузовик. Карякин, перегнувшись из кузова, силился втащить наверх старый комод, который подталкивали снизу. «Повезло!» — рассеянно подумал отец Александр, не чувствуя никакой радости. Торопился, а не решил, о чем и как ему разговаривать.

— Опустим лучше! — сдался Карякин. Комод опустили на землю. — Кирпичи там у вас, что ли? Надо вынуть все ящики… Отец Александр?.

Карякин спрыгнул и подошел.

— Вы уже приходили, я знаю. Пойдемте ко мне. Пойдемте, пойдемте!

…Бывшее жилище Карякина не показалось гостю просторным даже теперь, когда машину нагрузили пожитками. Стоял обычный переездной дым столбом.

— Может, все-таки отложить мой визит? — спросил отец Александр.

Было не слишком гостеприимно принимать гостя в развале да наспех. Но случай повторится не скоро, Карякин знал это тоже.

— Другое! — зажегся он вдруг. — Молниеносный разговор на ходу. Кратко о длинном, просто о сложном, без тумана. Игра трудная, грубовата немного… Зато очень результативна, отец Александр. Все на ладони.

Отец Александр поколебался, прежде чем сказать «хорошо».

— Хорошо, — сказал он, наконец, и сел в кресло посреди комнаты. — Начните вы, так проще.

Карякин взял быка за рога:

— Вам уйти надо. Уйти и уйти.

— Как это сделать?

— Очень просто: заявить, что вы слагаете сан. Лучше через печать.

— Почему лучше?

— Увлечете своим примером других. Гражданственно, благородно, правдиво. Ведь это же неумолимая правда, что людей мыслящих религия удержать не может. Станете нужным человеком. Кто знает вас сейчас?

— Предположим… Что же мне делать?

— Будете везде выступать.

— Что будет в моих выступлениях?

— Будет атеизм.

— Какого рода?

— Атеизм одного рода.

Вошедшему шоферу Карякин отдал свой стул. Тот взял его и скосил глаз на попа: взять ли заодно и кресло? Отец Александр сидел неподвижно. Чуть сбоку в зеркале он видел свое отражение: сидит черный человек. «Черный человек на кровать ко мне садится, — прошло в памяти из Есенина. — Черный человек спать не дает мне всю ночь…» Шофер крякнул, взял вместо кресла зеркало и вышел.

— Или вы думаете, что вам придется уподобиться Тарутину, талдычить заученные пошлости?

— Да, я так думаю. Может быть, основания для этого недостаточны — вы-то ведь не талдычили. Официальный атеизм, он… недостаточен.

— Ай, что за чепуха! — отмахнулся Карякин. — Нет никакого официального атеизма. Несите на общее дело душевный опыт, знания, дарование… Очень же ценно то, что повлияло на ваш уход. Какие это влияния?

— Многие. Хотя Маркса я начал читать совсем недавно. После того, как прослыл знатоком…

— Прослыть знатоком легче, чем быть им.

— Я боялся его…

— Маркса?

— Когда вещает пророк, он на то и пророк. Здесь основа — догмат. Но если социальное учение разрезать на цитаты… Я читал одни цитаты с примечаниями: «как учит Маркс…», «как указывает Маркс…»

Карякин махнул рукой и на это.

— Можно пережить! Конечно, догматики оплели марксизм словесами, присобачили к нему свой указующий перст. Хорошего мало, это опасно даже. Но не для вас. Прочтете сами, увидите мысль, страсть, красоту. Вас ждет радость — можно только позавидовать.

Отец Александр глянул на собеседника снизу и сбоку: не смеется ли?

Карякин не смеялся. Он спешил: со двора через открытую дверь шофер выразительно жестикулировал, показывал на часы, на машину, на карман, что могло означать лишь то, что за простой машины будет раскошеливаться клиент. Карякин кивнул гостю: погодите минутку.

Он вернулся через минуту с шофером, который взял цветочный горшок, этажерку и ширму — все, что оставалось в комнате, исключая кресло. Вынося, покосился опять на попа: сидит и сидит.

— Учите других понимать время, — сказал Карякин.

— Кем же нужно для этого быть?

— Атеистом будьте — вы же согласились. Будьте профессиональным атеистом.

— Нет такой профессии — атеист. Как нет профессии патриот. Профессиональный патриот обязательно спекулянт. Мы вернулись к тому, с чего начали. Круг замкнулся.

Отец Александр встал. Шофер, оказавшийся тут как тут, подстерег момент, и кресло тотчас исчезло.

Карякин нетерпеливо прошелся вперед-назад по обрывкам газет, по бывшей своей комнате, теперь уж совсем пустой и гулкой. Он мог еще возразить. Если нет, мол, профессии атеист, то почему же есть профессия теист, священник? Но Карякин понял: эта тема исчерпана. А шофер между тем уже запустил мотор и уже сигналил.

— Вот что, Александр Григорьевич. Я подвезу вас домой. Айда!

Ветер дул очень холодный. Через сотни километров доносились стужа Арктики, ее ледяной простор и леденящий дух, стальной на вкус. Дождь сеял мелкий, злой. Его бросало ветром из стороны в сторону. Эка пропасть — вторая-то половина мая!

Отец Александр и Карякин сидели тесно в кузове на узлах, между комодом и книжным шкафом.

На повороте к реке книжная полка угрожающе качнулась. Карякин ее держал, а сам думал: взбрело же ему подвозить попа! Священник жил наверху у церкви, а им — вниз, к мосту. И нельзя дотянуться, постучать по кабине. «Ну да ладно! — решил он. — Будь что будет».

— Пусть так, — начал он опять. — Никакой общественной деятельности. Будьте слесарем. Я слышал, вы были им.

— Тогда можно было. Сейчас — нет.

— Занятие не по вас?

Отец Александр усмехнулся.

— Что полезней — сапог или булка? Разные вещи — вот и все.

В тесноте он сидел неестественно прямо, будто позируя. И все он видел — что машина вниз пошла. А не кверху. Ему было все равно.

— Но все же кем-нибудь вы можете стать? — допытывался Карякин.

— Могу. Если вычеркнуть прошлое.

— Разве это возможно?

— Конечно, нет. Но и я не могу жить, имея прошлое, которое сочтут позорным. Я гордец. Это будет не жизнь, а пытка.

Грузовик прошел уже мимо главного корпуса комбината и свернул в жилой массив, а Карякин все молчал, не зная, с какого боку еще подступиться.

— Но ведь нельзя же так, — и сам даже отчаялся он. — Отрицать, отвергать, отметать. Что-нибудь позитивное есть у вас или нет?

— Не знаю… Я знаю только одно: мне не нужно быть священником. Но для этого следовало бы не быть им прежде. Круг замкнулся опять.

Грузовик остановился у дома.

— С новосельицем, Владимир Сергеевич! Добрый вечер, батюшка!

Костя Ряхов… Явился как из-под земли.

«Надо его турнуть отсюда, — подумал Карякин. — Пусть катится колбасой, проходимец!»

Костя между тем времени зря не терял. Он проворно опустил все три борта, взял первое, что лежало с краю — кресло, стул, связку книг, — и двинулся на третий этаж.

— В новом доме вы первый гость.

Отец Александр не отозвался — ему было все равно. Новое жилище Карякина оказалось палаццо в сравнении с прежним — гость отметил. Но это не представлялось ему таким уж важным. Он сел в свое кресло, которое Костя поставил наспех среди комнаты по случайности, точно так, как до того в старой квартире. И так же точно, как до того, Карякин сел перед ним на стул.

— Дела, дела! Начнем-ка мы от печки. В чем причина вашего положения? Проще говоря, почему вы священник?

— Было горе. Была растерянность. Кто-то меня приласкал и увел в семинарию. В то время меня можно было увести куда угодно.

— Это не причина, — возразил Карякин. — Это обстоятельство внешнее.

Отец Александр не возразил. Он согласился: не причина.

— Я был идейно не стойкий, — дал он новое объяснение. Наугад будто бы, сам еще не слишком уверен.

— Что это значит? Я знаю, что раньше к таким людям относили тех, кто не всегда принимал догмы на веру.

— Я был такой.

— Вы были живой, творческий ум и за это были наказаны. Так, что ли? Вы хотите себя обелить, представить себя мучеником. Это не по правилам, Александр Григорьевич! Вы у меня на исповеди.

Отец Александр покачал головой: нет, он не хочет себя обелить.

— Я был нестойким, — повторил он уверенно на сей раз. — Это значит, что произвольные домыслы о жизни, свою боль и свою горечь я спутал с самой жизнью. Я сбился с пути и зашел слишком далеко от дороги.

— Ближе к истине! — удовлетворился Карякин.

Он глянул в окно. Там, внизу, машина стояла выгруженная, был уже запущен мотор.

— Надо исправить дело, — повернулся он к гостю. — Не может быть, чтоб выхода не нашлось. Можно исправить.

— Исправить… — усомнился отец Александр. — Слишком просто. Я от примитива ушел, а к мудрости еще не пришел. С этим ничего сделать нельзя. Тупик…

Карякин вспылил:

— Вы сами себе отыскиваете тупики! Вы так и лезете в них!

Он обозлился на гостя за его тупики, на себя за то, что позволяет себя по этим тупикам водить, на Костю Ряхова за его неистребимую услужливость — все вместе.

— Я сам себя за это ругаю, — добавил отец Александр.

Костя, сопя и кряхтя, внес два узла и зеркало. Бросив узлы где пришлось, он долго примеривался, куда бы поставить зеркало. Поставил на пол в углу, прислонил, чтобы не упало.

И опять же, как до того, отец Александр увидел свое отражение: сидит черный человек. «Черный человек на кровать ко мне садится. Черный человек спать не дает мне всю ночь».

— Я сам себя ругаю, — повторил отец Александр, когда Костя вышел. — Ошибка случилась по молодости. А когда зрелость пришла, она же, зрелость, мешает от ошибки избавиться. Порочный круг… Как видите, он замкнулся и тут.

Жена Карякина Белла вошла и прислонилась к косяку двери — виноватая будто бы, но лукавая.

— Володя, в детсад за Витькой…

— Извини, пожалуйста, сегодня очередь твоя.

— Да? — удивилась она.

— После среды всегда бывает четверг.

Она тряхнула волосами и засмеялась:

— Ах, ах, сразил!

Отец Александр встал. Он понял намек, да и разговор-то их кончился тоже.

— Я забыл вас поздравить, Владимир Сергеевич. — Он указал на квартиру.

— Спасибо, Александр Григорьевич, — запоздало отозвался Карякин. — Спасибо.

Он подумал, что где-то в чем-то и он, Карякин, был такой же заблудившийся поп. Его надо было «брать» сейчас: вот тебе должность, дело, работа по сердцу, и снимай ты свою поповскую одежду. Но Карякин побоялся его обнадежить, сделать для этого он ничего пока не успел. «Терпение», — утешился он. Утешение было, однако, слабое.

XVII. СЛИШКОМ ДОЛГАЯ НОЧЬ

1

В комнате отца Александра главным предметом была лампа в семьдесят пять ватт. В ее лучах были объективность и прямота. Вот книга лежит на столе, а на книге шевелит усами таракан. Несовместимые вещи, конечно. Но лампа освещает все четко, все называет по имени.

Отец Александр проснулся внезапно, словно была у него цель, которую нельзя проспать. Он повернул выключатель и долго стоял посреди комнаты под этой лампой. Цели не оказалось, лучше бы он спал. Если бы можно было не думать, забыть все! Но опять — в который раз! — мысль двинулась по тем же тропам — му́ка, похожая на бесцельную переноску камней. Неожиданно для себя самого он запел:

Под серебряной луной,

На златом песочке

Долго девы молодой

Я искал следочки…

Откуда-то явилась вдруг эта песня. То ли он слышал ее когда? Пусто-пусто… Лампа светила все так же трезво и голо, освещала ровно и книги, и тарелку с пирогом, и пепельницу с окурками, и человека, который не знал, как жить.

«Какое странное у нее (у Надежды) движение, — вспомнил отец Александр. — Все вперед — и взмах головы, и взгляд, и жест руки, короткий и четкий, как на египетской фреске». Он попытался повторить — не вышло.

Зато сердце, коснувшись Надежды, потеплело, тайная радость поднялась в нем, как на зов, и стала нарастать очень скоро. Еще не поздно было остановить этот прилив, но он и не стал его останавливать. Пусть будет прилив.

Он предвидел потоп. Стихия хлынет поверх логики. Замкнутые круги будут прорваны, тупики обратятся в площадь, овеянную свежестью и такую просторную, что боязно пересечь напрямик. А после — будь что будет! Авось не будет хуже, чем есть. Да, да, да! Вот так, сознательно, трезво, расчетливо призвать на помощь свою способность воспламеняться, кликнуть черемуховые, заросли, соловьиные ночи и все шальное богатство, которое он еще носил в себе. Открыть все шлюзы и — айда потоп! Любовь — вот что разрубит узлы. Это на счастье она явилась, на счастье!

Александр принялся ходить. Мысли его были ночные, нетрезвые. В таких больше истины — он проверил не раз. Надо было действовать, пока не пришло утро и пока при свете дня не явилось постное благоразумие. Он надел плащ без колебаний.

Кромешная темь встретила его на самом пороге. До водяной колонки у перекрестка он шел ощупью, угадывая дорогу по одним только редко светящимся окнам, пока не привык к темноте. Телеграф помещался на Первомайской в кирпичном доме с резным крыльцом. Александр долго не мог этот дом найти. Ну и ночь! Сам черт не мог бы так хитро перепутать все, сделать все таким непохожим.

Резное крыльцо, наконец, отыскалось. Дверь подалась, но не настолько, чтобы войти. Заперто, что ли?.. Александр принялся стучать. Минуту спустя женщина ему отворила. Она налегла плечом на дверь и поддержала ее, пока ночной посетитель не вошел. Она удивлялась:

— Дикий народ какой-то. Прямо дикий! Открыто, а он стучит!

Оказалось, дверь была снабжена пружиной, человек с заурядной мускулатурой войти в помещение не мог.

— Бланк, пожалуйста! — потребовал отец Александр.

— На столе бланки. Не видишь, что ли?

«Срочная. Здесь. 6-я Вокзальная, 14, кв. 27. Ворониной Надежде Федоровне». Отец Александр задержался на этом. Дальше следовало написать: «Я люблю вас. Спасите меня. А л е к с а н д р». Он пришел, чтобы сделать как раз эту дерзость в шести словах. Только эту…

Дежурная телеграфистка зевала. «Поп!» — вдруг узнала она. И Александру сейчас же представилось, как через день город по обе стороны реки будет говорить только об этом: поп влюбился. Сорвалось. Такую телеграмму можно было послать лишь оттуда, где тебя не знают. «Может, доехать до Свияги? — подумал он. — Как доедешь ночью? Поезда нет, катера нет, попутной машины тоже, пожалуй».

Телеграфистка разглядывала его в упор, без стеснения. Александр чувствовал на себе ее взгляд и сознавал себя виноватым, обязанным написать теперь уж хоть что-нибудь. Он написал:

«Дорогая Надежда Федоровна, сердечно прошу принести (зачеркнул) вернуть книги, которые мне очень нужны. Александр (зачеркнул) О т е ц  А л е к с а н д р».

2

К середине ночи стало еще черней. Ветер гудел и гудел.

Жизнь меняется ночью. Ночью начинается ледоход, по ночам во сне растут дети, ночью пекут хлеб и пишут лучшие строки. Любовь нетерпеливо дожидается ночи. Поезда по ночам пересекают большие пространства, торопясь поспеть куда-то к утру. Непременно.

Ветер все гудел. Ветер нес с собой дух перемен. Что-то незримо переворачивалось, укладывалось и переворачивалось вновь. Как будто перемещались и укладывались заново тяжелые пласты земли, воды, воздуха и всего другого, из чего составляется жизнь. Это был тяжкий и долгий труд. К утру ему назначено было завершиться.

Люба сидела в постели, укрывшись до подбородка, и с удивлением смотрела из темноты в другую комнату, где мать и обе старухи колдовали над раскрытым сундуком.

«Бога нет. Бога нет. Бога нет», — повторяла Люба про себя, силясь постичь значение этих слов. Значения никакого не улавливалось, но Люба упорно думала.

Она боялась пустоты. Если надежду, любовь, и веру, и радость всякую, и все другое хорошее, что должно называться именем «бог», — если это убрать, что же останется?

— Труха одна, — сказала мать странным образом, в тон.

Она рассматривала шаль, которую давно не доставала из сундука и которую съела моль.

— Вот-то надо было табаком пересыпать, — не то съязвила, не то пожалела одна из старух. Не то Дарья, не то Алевтина.

Будто бы в первый раз Люба увидела старух такими нелепыми. Они вылезли из какого-то старинного сундука с самого дна. Собираются уходить. Будут скитаться где-нибудь месяца полтора — по селам, по пристаням, по церквам. Чепуху какую-нибудь будут нести — про ангелов, которые летают «конвейером», про конец света, но вернутся с деньгами, с подарками. Привезут Любе какое-нибудь старенькое платьице с барахолки: «Носи, ясочка наша, касаточка». Любе стыдно будет. Но потом это платье она постирает, погладит и будет носить.

Собираются тайно от Любы, думают — она спит. А Люба все слышит.

— Голодранцев-то нигде не жалуют, — бубнит Дарья. — Они небось на дарах и зиждются, монастыри-то. Подарок бы надо игуменье. Поросеночка, полушалок какой-никакой…

— Поглядеть еще, какова игуменья!.. — возражает мать. — Их нынче, таких-то подарковых, как собак нерезаных.

— Хватит чернословить тебе! Неуемная! Бог-то, он видит…

«Бога нет. Бога нет. Бога нет». Люба думала: радость существует от века, сама по себе. Но есть только то, что видно: тьма за окном, вот этот дом их старый, на керогазах варят требуху… Ночь — это от суточного вращения Земли. Дом их весь состоит из атомов и молекул. Требуха и та из атомов. Что же ей делать, Любе? Мир должен рухнуть. Вот этот потолок с потеками упадет, ломая гнилые балки, скрипучую дверь. Пусть он погребет под собой вонючие керогазы и весь ее долгий стыд.

— Яички заверни в тряпочку, — хлопотали старухи. — Сольцы в спичечный коробок…

Экскаватор за рекой все работал. На стреле у него была та же прожекторной силы лампа, от которой здесь, в комнате, ходили тени и делали все зыбким. Но так лишь казалось — зыбко. Экскаватор трудился напрасно, напрасно он раскачивал этот мир. Мир был прочен. Как печь вот эта — вся закопченная, тяжкая, нескладная, с большим черным зевом, прикрытым заслонкой. Разве можно ее пошатнуть? «Бога нет. Бога нет. Бога нет». Люба почувствовала слабость и тошноту.

— Касаточка наша, ясочка! Ты что встала, детка? Спи себе…

Алевтина умильно коснулась ее плеча. Люба видела, как Дарья и мать заслоняли собой котомки. Боялись, как бы Люба не спросила, куда это они собрались. Но Люба и не хотела ни о чем спрашивать. Она вышла на ветер.

Ветер гудел, неиссякаем. Длинный шест со скворечней как нагнулся от ветра, так, нагнувшись, и стоял, будто в этом положении его привязали. В небе явилась луна. Свет ее доносил сюда вечное молчание. В неверном свете луны крыши домов тускло белели, как луженые. Город вымер — и здесь и на том берегу. Только экскаватор с фонарем на стреле все работал. Не будь этого фонаря, можно было поверить, что ночь навсегда, что день никогда не наступит.

Неожиданно Люба подумала, что в дом ей идти не надо. Она уже не сможет там жить. Все, что можно было узнать, живя здесь, было узнано. Все, что назначено было вытерпеть, — все стерпелось. Ни долгов, ни привязанностей — было и ушло. И та черта — граница, тот момент вот он, сейчас. Назад в дом — это вспять, к отболевшему. Она уже не смогла бы жить там. Жить? Ни минуты не пробыть ей там сейчас.

Люба вышла за калитку как была — пальто внакидку поверх сорочки, туфли-шлепанцы на босу ногу и не покрыта голова.

Соседский пес долго лаял, до хрипа.

3

Телеграмма пришла в первом часу ночи. Женщина, разносчица телеграмм, долго стояла у двери, не решаясь позвонить. «Прошу вернуть книги». Из-за этого будить людей ночью? Сумасшедший народ. Вывих мозгов… Но работнику связи до этого дела нет. Телеграмма запечатана, имеет девиз «срочная» и должна быть доставлена адресату в течение часа. Срочно.

Дверь открыл Степан.

— Телеграмма, — сказала женщина так официально, как только могла. — Распишитесь.

Степан распечатал телеграмму, и женщина поняла: книги тут ни при чем.

— Распишитесь, — напомнила она. — И, пожалуйста, извините.

— А? — не понял Степан. — Нет, ничего… Я не спал. Спасибо.

Надежда проснулась.

— Кто там?

Степан подал ей телеграмму. Надежда читала ее очень долго. Наконец она положила телеграмму на тумбочку и отвернулась к стене. Степан глядел на жену, стоя у окна.

— Вот видишь, надо вернуть книги…

— Он велел оставить их в библиотеке, — сказала Надежда, не оборачиваясь. — Я оставила…

Это была неправда. «Байрон. Сочинения». Степан как раз читал. Но он ничего не сказал. Степан глядел на круглое плечо жены, чуя, как тайна молча вошла в эти стены. Он положил Байрона, откуда взял. Затем он раскрыл другую книгу, но читать не мог. Степан двинул стулом, двинул ящиком стола, надеясь, что вызовет этим замечание и тогда, может быть, продолжится разговор.

Между тем никакой тут не было тайны. Надежда струсила, потому она и молчала. Неправду сказала она тоже с перепугу — нелепо, ненужно, по-детски. Поп влюбился — она догадалась давно. Теперь это явно стало — он звал ее к себе. «Ну, в чем я виновата? — думала Надежда. — Разве я подала ему повод какой? Боже мой, как глупо! Видно, на всей нашей семье печать лежит: одолели нас попы. Что же делать-то, господи, что же делать?»

«Я люблю ее», — не о жене, а о себе самом подумал Степан. Злость поднималась в нем: делает вид, что спит. Ну ладно! Играть в молчанку — занятие не для него. Он надел пиджак, сапоги и плащ, с размаху нахлобучил фуражку. Надежда не повернулась. Ах, так? Хлоп дверью!

За дверью Степан долго стоял. Все-таки она должна была его удержать, окликнуть, сделать какой-нибудь шаг. Никакого движения, ни звука, немо, как под землей. По совести говоря, Степан на это не рассчитывал. Что же теперь ему делать? Впопыхах он даже ключа не взял. Стучать он не будет, нет! Зачем же беспокоить человека, когда человек спит — она ведь это хотела показать? Так пусть она спит. Без него…

Он спустился и вышел. Чахлая лампочка над подъездом едва освещала сама себя. Ночной экскаватор работал близко. Луч от его фонаря скользил по верхним этажам, но сюда, во двор, не попадал — мешал дом напротив.

«Глупость какую-то учудили с этой лампой», — подумал Степан. Злость в нем росла. На работе у него тоже шли косяком неприятности. Его идею (земляные и бетонные работы одновременно) утвердили, но никто ни в чем не помог. Показатель по бетонным работам был важнее начальству — вот и гнали бетон. Он решил, что пойдет туда, хотя это совсем было не нужно. Вот он придет, обязательно выйдет из себя, среди ночи позвонит главному инженеру на квартиру…

— А! Чтоб вас всех! — услышал Степан.

Кто-то оступился, чавкнула грязь под ногой. Оказалось, разносчица с телеграфа. Она заблудилась в этом дворе, изрытом канавами. Степан помог ей выбраться на дорогу.

— Это вы? — удивилась она уже на дороге. — Я как чувствовала: не надо было эту телеграмму нести…

— Ничего, ничего, — попытался успокоить ее Степан. — Вот уже тут светлей немного. Спасибо. Я постою…

Женщина ушла, а Степан остался стоять. Идти, что ли, ему в котлован-то? Или уж лучше не надо… Он оглянулся. Громада дома настороженно чернела. Только одно окно светилось — его, Степаново окно. «Может, на самом деле спит?» — подумал он о Надежде. Но нет, этого быть не могло.

Светилось еще одно окно — в доме напротив. Третий этаж, третье с краю. «Карякин! — догадался вдруг Степан. — Пойду-ка я лучше к нему. Авось не прогонит».

4

Карякин сам ему отворил.

— Новосел, чего не спишь? — спросил Степан.

— На новом месте не спится. А почему не спит старожил? Осторожно, не споткнись.

Тюки, узлы, тазы, белье на веревке.

— Итальянский неореализм, — шепотом объяснил Карякин. — Нынче только переехали.

Они прошли в комнату без мебели — стояла одна раскладушка.

— Слышь, Владимир Сергеевич, я говорю: во забот тебе! Без квартиры беда. Квартиру дали — тоже беда! На мебель в очередь записался?

Карякин прикрыл дверь.

— Говори потише. Жена замоталась с этим переездом до чертиков… Чего колобродишь, не спишь? Что-нибудь с Надей?

Он заботился о жене. Степана кольнуло это, будто Карякин его упрекнул — как же это он, Степан, мог оставить жену одну среди ночи?

И Степан не сказал, почему он колобродит в темную ветреную ночь. Он сказал:

— Я вот, видишь ли, спросить пришел…

Поискал глазами, куда бы сесть. Сесть было некуда. Спустился на раскладушку, но она так заскрипела, что Степан вскочил. О чем пришел спросить — он не знал. Он еще не придумал.

— Хорошая квартира! — похвалил Степан. — Очень хорошая!

— Спросить-то что хотел?

Степан поглядел в потолок: что бы такое спросить?

— Вот Ленин называет «Коммунистический манифест» песнью песней марксизма. А сама-то песнь песней — она что же, из библии?

— Из библии.

— Ага. Так, так… — закивал Степан, однако не слишком уверенно. — И еще вопрос будет: что же там у Маркса после запятой? Я так и не нашел.

— Ну, задел всех этот поп! — развеселился Карякин.

— Это ты всех задел, а не поп. Но вообще-то слушай: почему нас так учат? Поп знает больше меня. Я же десятилетку кончаю.

Карякин отмахнулся.

— Не такие уж они академики, попы. Преувеличивать тоже не надо.

— Откуда же такой поп получился?

— Из себя получился. Талант. Да и тот уже не поп…

Степан кивнул — он понял. Примерно…

— Ну, а запятая-то?..

— Точка там стоит, а не запятая. Точка! Дело не в этом.

Обидно было, что точка, оказывается. Разочарование Степана было так откровенно, что Карякин вышел в прихожую, долго рылся там в узлах и вернулся с книгой.

Оба сели на подоконник спиной к ночи.

— Читай сам.

— «Религия — это вздох угнетенной твари, сердце бессердечного мира, подобно тому как оно — дух бездушных порядков. Религия есть опиум народа».

Мысль развивалась, нарастала, ширилась, возвращалась сама к себе. И Степан подумал горько, что никогда он эту книгу не прочтет всю. Никто и ничего не помешает ему, но вот почему-нибудь он так ее и не прочтет — это факт. Не будет времени, не будет покоя. Потом, потом когда-нибудь… Когда?

— Я вот еще что подумал, — сказал Карякин. — Ах, ты читаешь… Возьми-ка ты эту книгу домой — лучше будет. Только верни смотри. А то я вашего брата знаю.

На странице, где Степан читал, Карякин сделал закладку.

— Я подумал — сорок с лишним лет мы переделываем сами себя. «Человек — это мир человека». Прочел? — Карякин указал на книгу. — И все же опять и опять встает перед нами забота — переделать человека. Или уж эта наша забота вечная, или мы делаем что не так.

— И то и другое вместе, — сказал Степан.

— Ответ олимпийский! — иронически восхитился Карякин.

— Ну, а что тут мудрить? — возразил Степан. — Я рабочий, простой человек…

— Этих слов не говори! «Я рабочий, я простой»! Тут уже слышится что-то другое.

— В этом смысле, что, дескать, я слукавить что хотел?

— Ничего ты слукавить не хочешь, я знаю. И речь не о тебе. Просто надо кое-чему вернуть начальный смысл. «Я рабочий, я простой». Слишком часто этим козыряют иждивенцы. Если требуются воля, риск или хоть ничтожная жертва, он простой, он маленький, тут обойдется и без него. Зато коснись получения благ — он рабочий, он соль земли, создатель ценностей.

Степан заметно помрачнел.

— Почему ж речь не обо мне? Давай увязывай с конкретным материалом.

— Не ищи остроты, — предупредил его Карякин.

Они долго молчали. За окном лил дождь.

— Хотя, впрочем… Вот ты пожаловался, что тебя плохо учили. А как учился ты сам? Открывал ли материки, докучал ли всем вопросами? Прятался ли ты за шкафом в школьном физическом кабинете, чтобы вечером, когда все уйдут, ставить опыты по собственной программе? Не было этого!

— Ну, извини! — возразил Степан. — Ты хочешь, чтобы были одни Ломоносовы. Интерес сам не является, его тоже воспитать надо. Да и какая, сказать по совести, собственная программа в шестнадцать лет? Футбол — это дело!

— Вот-вот! — подхватил Карякин. — Я об этом и говорю. «Дядя, не задавайте мне проблем, я еще в коротких штанишках». Это то же, что «я простой, я маленький, обойдетесь без меня». Добролюбов, если помнишь, в двадцать лет был властителем дум. Лермонтов в двадцать семь уже умер, оставив наследство векам. Революция наполовину совершена была руками совсем еще юных людей. Гайдар в семнадцать лет командовал полком. А потом что-то с нами произошло. Почему-то стали считать, что человек в двадцать лет еще ребенок, ему нельзя доверить большое дело. Это знаешь что? Растрата творческой энергии народа — вот это что! Слава богу, сейчас уже что-то меняется. Тебе сколько лет?

— Двадцать семь.

— Гагарину тоже двадцать семь…

— Верно, конечно, — согласился Степан. — Отставание имеется. А все же школой я недоволен, имею основание.

Говорить шепотом трудно было, а в голос — слишком гулко. Разговор шел то так, то этак. Будто два заговорщика укрылись здесь, в пустой комнате. За окном лил дождь и гудел ветер.

— Попа вот я проворонил — не могу себе простить, — признался Карякин. Ему хотелось рассказать и о радости, которая вернулась к нему в эти дни и про которую он знал пока лишь один. И с попом надо было поговорить об этом же. Упущено…

А Степану хотелось пожаловаться, что поп этот портит ему жизнь тоже. Самым странным образом вошел он в его, Степанову, жизнь. Ничего более нелепого не изобретешь — поп влюбился в его жену. Поп!..

Степан все же сел на раскладушку, на самый ее краешек, чтобы она поменьше скрипела, и стал думать, как ему подступиться к главному — к его теперешней тяжкой заботе.

— Владимир Сергеевич, — начал он. — Мог бы ты сказать, что он за человек? Я имею в виду — поп этот. Потому что идеи — это одно, а сам человек он какой? Что там у него под рясой, в душе?

Карякин молчал. Потом он повернулся к Степану боком и, прислонясь к оконному косяку, стал глядеть в темень, куда хоть до утра гляди, ни зги не увидишь. Степан даже пожалел, что задал свой вопрос, ему подумалось, что Карякин, чего доброго, догадается о его ревности. Он поспешил отвести разговор в сторону.

— Я, Владимир Сергеевич, с детства разгадываю одну загадку: люди разные и в то же время такие похожие, что просто на удивление. И все я никак не могу вот это уразуметь, все я их раскладываю по каким-то полочкам, сортирую их — черт те что! И ведь дурацкое же занятие, потому что полочек у меня всего две. Как ни мудри, а все у меня получается на один манер: люди бывают суровые и люди бывают нежные. Разные…

— В каждом сидит тот и другой, — возразил Карякин.

— Ну, а я-то о чем говорю! — обрадовался Степан. Он поднялся и встал у окна напротив Карякина, безотчетно надеясь, что такое буквальное сближение еще больше сблизит их в мыслях. — И вот ты знаешь, Владимир Сергеевич, с детства я стремлюсь быть суровым, а ничего не выходит.

— Для чего? — живо спросил Карякин.

— То есть как?

— Я спрашиваю, для чего требуется быть суровым?

— Затрудняюсь объяснить. Но я точно знаю, что это лучше.

— Я тебе объясню, идет? — Карякин вмиг загорелся и уселся на подоконник. — Суровые люди сильны.

— Да, это так, — с готовностью подтвердил Степан.

— Вот видишь, сразу же у нас согласие. Суровые люди если и сомневаются в чем, то очень недолго. Рассуждают они правильно и только в меру. И что убедительнее всего, они полезны. А те, другие, нежные, не защищены, и проку от них в общем-то немного.

— Вот-вот! Как раз об этом я и говорю, — с готовностью подтвердил Степан.

— Не спеши, — перебил его Карякин. — Я никогда не забуду: в подполье у нас случился провал, и один человек по имени Валентин Гарин погиб, но никого не выдал. А был он человек нежнейший. Можно, конечно, сказать, что у всякого правила есть исключения. Но ты приглядись: не слишком ли много исключений?

— Мудреная штука жизнь! — философски вздохнул Степан.

Карякин глянул на него, хотел усмехнуться, да раздумал: эту загадку он и сам не разгадал.

— Ты спросил про попа, а он у меня самого из головы нейдет. Что он за человек, я пока не понял, но на какую из двух твоих полочек его положить, это я знаю точно. Меня за последние годы религия очень тревожит. Ходили бы в церковь одни старухи, я бы и в ус не дул — пусть ходят! Но почему среди них эта наша с тобой Люба? Почему в церковь ходит Костя Сапегин, электромонтер, Зина Галкина со швейной фабрики, Аня Мокина, медсестра, — почему? Они не защищенные, я знаю их всех. Твердые люди в церковь не ходят. Им известно, что религия — ложь. «Разве не так?» — удивятся они. Верно! Но от одних только заклинаний «Ложь! Ложь!» религия не исчезает. Ложь паразитирует на истине — вот в чем загвоздка. Религия ищет союзников с нежным сердцем. И тут поневоле задумаешься: может, все-таки полезно воспитывать суровость? Может, все-таки нежность — порок?

Степан глядел на него с надеждой, понимая, что на свой вопрос Карякин ответит сам.

— Нет, дорогой мой Степан! Разумеется, не нужно верить попам, будто все духовное — это их монополия. Но и слишком твердым тоже верить не надо. Душевную тонкость они зовут самокопанием. Жажда высокого для них только блажь, которая отвлекает от дела. Они заблуждаются. Они слишком утилитарны. Как все люди ограниченные, они презрительны и нетерпимы, но победить их можно, если быть уверенным в своей правоте. Ну и, конечно, если не быть растяпой. Как педагог, я твердо убежден, что любой человек таит в себе чудный клад. Надо каждому свой клад отыскать. Надо снаряжать экспедиции в глубь себя, бурить скважины, составлять карты души. Надо каждому разрабатывать собственную свою Курскую аномалию. Идет новое время. В новом обществе будет больше людей тонких, душевно подвижных. В новом обществе этим прежде всего и будет силен человек. Так что хлопоты твои напрасные. Оставайся таким, какой ты есть, — душевным человеком. И тогда время будет работать на тебя.

— Вот ты все хорошо объясняешь, — дождался своей очереди Степан. Он разволновался, забыл о предосторожностях и заговорил в полный голос. — И как все у тебя складно получается, Владимир Сергеевич! Но вот в жизни…

Степану не пришлось досказать свою мысль, потому что слышно стало, как кто-то постучал в наружную дверь. Карякин пошел отворить. Потом он вернулся и кивнул Степану, чтобы тот вышел тоже. «Надежда!» — догадался Степан. Он очень обрадовался. Она?

И точно, это была она. Надежда ходила уже в котлован — искала Степана. На обратном пути, увидев свет в окне, она догадалась заглянуть сюда. Догадалась!..

— Ты знаешь, Люба пришла, — сказала она. — Почти босая, промокла до нитки. И молчит, не говорит ни слова. Я боюсь, Степа, пойдем домой.

XVIII. ХОРОШАЯ ПОГОДА

1

Любино бегство сразило Иваниху. Она лежала под лоскутным одеялом, как на одре, и так же, как в прошлый раз, на белой подушке четко рисовалось ее скуластое, точной лепки лицо.

В доме распоряжалась Надежда. Она пришла навестить мать, помочь ей делом, участием и всем, чем возможно. Но подлаживаться под мать было не в ее натуре. Она наводила в доме свои порядки. Иванихе видно было, как Надежда с силой распахнула дверь, и с крыльца в весеннюю сырость вылетели одна за другой обе старухи, узел с тряпьем, опорки какие-то. Надежда распахнула настежь все окна, подоткнула подол и взялась за уборку.

Иваниха молчала.

Ветер, входя в дом, парусил занавеску. Пахло талой землей, где-то совсем близко хлопотали скворцы. Дочь, молодая и ловкая, взяла ведро и пошла за водой к колонке. Отсюда, с высокой Иванихиной кровати, видно было в окно, как у колонки сидели на своих узлах изгнанные старухи. Они выли: «Глядите, люди добрые, гонят сирых, несчастных». Когда Надежда с ведрами подошла, они изготовились удирать. Но Надежда на них и не глянула.

Иваниха молчала. Долгая дума стояла в ее глазах. Она думала о жизни, которая прожита, и о другой жизни, идущей следом. Вон как новая-то жизнь шагает! Вместе с тряпьем да хламом и тебя самое прочь из дома. Поделом, устарела. А ведь нет-нет да и приснится ей, что она молодая. Был у нее муж. Попивал он, случалось, и бил иногда, охотник был до баб. А все же друг. Где ты, желанный? Устарел бы и ты сейчас…

Никогда так наглядно не виделась ей жестокость жизни. И вдвойне жестокость оттого, что справедливо все. Нельзя было сказать себе, что ты обижена, и этим облегчить свою участь. Так назначено богом, чтоб жизнь шла на смену жизни. Хочешь не хочешь, но даже в собственной гибели надо видеть милость божию, его мудрость и славу.

Но человек неблагодарен от века. В помыслах у него одна суета, а в сердце затаилась мстительность. Иваниха смотрела, как ловко управлялась с уборкой дочь, видела все, что было в дочери от ее, Иванихиной, плоти и крови и от ее характера. Но никакого движения в душе — ни боли, ни трепета. Это новое было что-то в Иванихе, она догадывалась. Пойми она, что такое в ней новое, Иваниха ужаснулась бы. Фанатическое ожесточение опустошило душу, подобно наркомании или разврату. Она сама навлекла на себя это увечье души. Еще вчера мысль о дочерях легонько толкала ее сердце, а теперь и в этом месте в душе черно и страшно зиял провал.

Надежда почувствовала на себе взгляд матери.

— Ты не спишь? — обернулась Надежда.

Иваниха промолчала. Надежда вытерла руки о фартук и присела к ней.

— Укрою тебя получше. Воздух еще сырой. А проветрить надо. Начадили тут лампадами своими — дышать нечем.

Все это Иваниха пропустила мимо ушей.

— Где Любка? — спросила она.

— Не знаю.

— Знаешь!

— Придет! Завихрилась куда-нибудь. Она же шальная стала совсем — ты что, не видишь?

— Я вижу все! Дай мне икону, — приказала мать.

Старухи выть уже устали, но, несмотря на то, все выли. Видя в открытую дверь, что Надежда взяла икону, старухи оживились: что-то менялось в их пользу.

Смиренно, подчеркнуто смиренно — таков ее протест — Надежда подала матери икону и отошла.

Иваниха закрыла глаза и стала шептать молитвы, стала кликать к себе морфиническое опьянение — чувство, обойтись без которого Иваниха уже не могла. Оно явилось. Чувство было остро и четко, но только поначалу. Потом, спустя час-полтора (Иваниха знала это), оно станет тупым и будет жить не в груди, не в сердце, а где-то в спине. Где-то между лопатками будет сидеть несильная, зато постоянная нудь вроде озноба или тяжелого утомления. И через это гнетущее чувство будет видеться ей мир. Но это потом, это после. А пока…

Она встала. И, как было это прошлый раз с Любой, Надежда не узнала в матери прежней больной старухи.

— Алевтина! Дарья! Где ж вы?

Старухи мигом явились. Теперь Надежда была им не страшна. Они глядели на нее с торжеством. Старухи знали: если Иваниха берет власть, сильнее ее не может быть никого. В эти минуты старухи боялись ее больше, чем бога.

— Одеваться буду! — повелела Иваниха. — На моленье идем.

— Мама, опомнись! Ты же больная совсем. Ну что ты нас мучишь? Разве можно так жить?

— Молчать, уста твои скверные! — Потом она добавила шепотом: — Все ходим под богом, божьего суда не миновать.

Одежду Иванихину тотчас собрали и угодливо ей поднесли. Иваниха отстранила старух. Высокая, в длинной, как саван, ночной сорочке, с распущенными седыми волосами, она была сильна.

— Нету у меня дочерей. Пусть будут прокляты дни, когда я вас родила.

Надежда в ужасе сделала шаг назад, сделала еще один шаг… И опрокинула ведро.

— Мама!..

2

«Надежда Федоровна!

Вы читаете это письмо у меня дома. Если сбылось, что ждал, вы пришли, — кланяюсь вам очень низко. Сядьте, пожалуйста, моя дорогая. Вы для этого дома желанный человек. Пусть Анна угостит вас чем-нибудь».

Надежде душно стало, тревожно. Она сняла платок. Тотчас платок был подхвачен. И стул сейчас же — все для гостьи.

— Пирогом вас угощу. Квас с изюмом из погреба. Ха-алодный!

«Я должен уехать, — читала Надежда. — Меня ждет какое-нибудь наказание, как я предполагаю. Я не ищу сочувствия, сан свой я сложу с себя добровольно. Рассказывать ничего не буду. Спросите у Любы, вашей сестры, может, она сумеет что-нибудь объяснить. Хотел я на вас посмотреть. Не думайте — праздность, нет! Я немного колдун. Я бы на вас поглядел и, может, понял бы свою судьбу — как мне дальше жить».

— Любит он вас, батюшка Александр Григорьевич. Ночей не спит. Уезжал — в комнате сам уборку делал, чтобы вам понравилось, когда придете. Мне наказал не отлучаться. Цветы велел менять каждый день.

«Оба вы хороши. Брехуны собачьи, — упорно думала Надежда. — Язык-то уж подвешен слава богу. С елеем-то оно как гладко да сладко!» Это потому она так думала, что видела правду. Плутоватая старушка не льстила и не лукавила. Льстят и лукавят не так.

— Кушайте, пожалуйста. Уж пожалуйста!

— Спасибо, бабушка.

«Знаю я вас давно. Я издавна знаю: верховное в жизни есть бодрость, она мудрее мудростей. Вы древняя женщина, амазонка-воительница. Я видел ваше лицо на этрусских вазах. Вы Марсельеза — знаете картину Делакруа? А то простенькая песенка есть, дудочка-жалейка. Печаль в ней, печаль! И терпение, долгое-долгое, суздальское. Это тоже вы. За декабристами в Сибирь шли вы же, княгиня Волконская. Княгиня, у вас есть сарафан? Носите сарафан… Вы из тех, кто рожает по двое, по трое — от щедрости. А сами-то вы за двоих, за троих в любом деле. Укатить бы с вами куда-нибудь к черту! Только и дома хорошо с вами, надежно. Целая жизнь в вас одной: стерпите все беды, а не забудете песен. Вы вечная женщина. Бесконечная! Думаю я про вас один, без вас. А случится увидеть вблизи — мысли идут вспять. Что вечного, что тут бесконечного? Суетится женщина, устала от мелочей каких-то, от пустяков. Что за дичь — фрески, этрусские вазы? Женщина как все: шумлива, руглива по-бабьи, бестолкова немного по-бабьи, по-бабьи мелочна в чем-то, в чем-то узка. Но сердце мое повернется во мне, повернется еще и еще. Оттого, что женщина, оттого, что обыкновенная. Великая, добавлю я, подумав. Потому что знаем мы эти уловки: все великие притворяются, будто они рядовые. Я вам кланяюсь, милая вы моя. До свидания».

Очень большая гордость поднялась в Надежде. Гордость ее подняла.

— Извините, бабушка. Я пойду.

Ей не хотелось бы растерять такое редкое чувство в незначащих разговорах, в пирогах и в сладком квасе с изюмом.

Хозяйка ее окликнула:

— Господи, что же это? Цветы возьмите. Для вас ведь приготовлены.

Надежда вернулась, но только за цветами.

«Вона гонор-то! Пава! — вздыхала хозяйка, стоя у калитки и глядя Надежде вслед. — Теперича, как приедет, я же виновата буду». Хозяйка держалась за постояльца. Он богат был и щедр, такого не вдруг сыщешь.

3

Надежда стояла на кухне с букетом и усиленно соображала, куда бы определить нежные, на длинных ножках лилии.

— Купила, — сказала она мужу, хотя тот ни о чем ее не спрашивал.

Степан перетягивал диван. Букет его тревожил — смутно, правда, будто издалека.

— По гривеннику за цветок, — добавила Надежда.

Тревога Степанова стремительно к нему приблизилась.

Надежда села напротив.

— Надо мне сарафан сшить…

Степан коротко глянул на жену. Она была чуждо красива. До боли была она красива, и Степан поймал себя на мысли, что хочется ему ответить болью же — ударить словом, рукой ли наотмашь.

— Ну что же, — сказал он с трудом. — Лето настает, жарко…

Надежда промолчала. Ей хотелось бы других слов — не таких, не будничных. Еще надеясь на них, она предложила:

— Картину надо купить какую-нибудь, а то стены голые. Делакруа, например… Хорошая картина, мне говорили…

Степану было понятно все — и что за картина и откуда сама она явилась. Он глянул на полку — Байрона там не было. Снесла… Она мила показалась Степану: ребенок, не умеет скрыть.

Степан приладил очередную диванную пружину и сказал:

— Да, картина хорошая, я тоже слышал. Он ведь француз, Делакруа-то…

Разговор не вязался. Надежда ушла на кухню опять. «Укатить бы с вами куда-нибудь…» — вспомнилось ей. — Тоже мне удалой гусар… Да бабье все у меня — бестолкова, руглива. Узка, видишь ли, — новое дело!» Но как ни выискивала она обидное для себя в том письме, как ни старалась истолковать его непорядочным, получалось только обратное.

Не обходили ее и прежде. Женихов у Надежды было четверо. Кое-кто и сейчас, глядючи на нее, подавлял вздохи, тот же Пашка Фомин, например. Вот так и со всеми: походила, покуролесила любовь и вошла в берега. Здоровая семья, квартира, общая работа и общая сберегательная книжка… Хорошо все это, что уж тут возражать! Скучно только — вот беда.

Другое угадывалось теперь. Тут какой-то разлив виделся, обширность виделась, высь, красота, как при скором движении, какое-то запретное роскошество, какая-то сладостная безысходность! «Поп! Боже мой, что за глупость, — думала она. — Какая дичь! Что угодно, только не это». Пусть бы уж Пашка Фомин стал опять от нее без ума и пусть бы Степан ревновал до помраченья — что угодно, только не это.

— Степа, — вернулась она, — давай пойдем куда-нибудь. В гости к кому-нибудь. Ну что все дома сидеть? К Паше, например…

Не дальше как вчера она ворчала: надоели ей бесконечные гости.

— Денег нет, — сказал Степан умышленно скучно, чтобы узнать, какой еще новый выход она найдет. — До получки неделя, а надо еще Любе снести гостинец в больницу.

Надежда махнула рукой и опять ушла.

«Не надо ее испытывать, — подумал Степан, — это хуже».

— А сходим лучше в кино! — предложил Степан.

Он бросил диванную пружину с готовностью, будто только этого мига и ждал. Надежда была благодарна: он ее понял.

— Степ, а Степ!

— Ну?

— Давай я тебя поцелую.

4

Грянул вальс. Поднялась в душе радость — волнами, волнами вместе с вальсом. И как-то еще шире, и как-то выше. Давно так не было. Так давно, что, может, и не было?

— Разрешите вас пригласить?

— Разрешите вас пригласить!

Это все ее приглашают — Любу. Она прямо не знает, что ей делать, с кем пойти. Тут и руководящий Генка, и Сашка Грек, и тот военный, с которым однажды она уже танцевала. Пусть будет Сашка Грек. Она остановит выбор на нем. Что же она может сделать? Разве она виновата, что нельзя танцевать со всеми сразу! Она не виновата. Она даже в зеркало не глядит. Люба избегает зеркала, чтобы не видеть своей красоты, чтобы собственная красота ее не тревожила. Она старается не думать об этом, но в памяти только одно: «Я красивая. Я красивая». И сердце ее сплошь одно торжество.

А вальс все носил ее на себе, такую легкую и такую простую.

За окном палаты, откуда слышался вальс, было так светло и покойно, что Люба согласилась бы, наверное, пролежать в больнице еще столько же, лишь бы подольше стояла эта светлынь в распахнутом настежь окне, лишь бы только покой входил в нее и наполнял бы ее всю до краев.

Наконец-то пришло тепло. Не прийти оно не могло — а как же сирень? Она для того и есть, чтобы всякий год удивлять неисходным, неуемным роскошеством, горькой своей истомой. Как обойдется без весны земля, которая жаждет тепла и посева? Или можно ей это не дать? Сердце человеческое без весны устанет. Оно увянет. И умрет в нем то, чему умирать не надо, — вера, надежда, любовь…

Люба выздоравливала. Воспаление легких, случившееся с ней в ту ночь, было усилено нервным потрясением. Двое суток она не приходила в сознание. Теперь все позади. Третьего дня в такой же вот удивительный день к ней явились ребята из ее класса — с сиренью. Не хватило ни ваз, ни банок, пришлось попросить у санитарки ведро. А еще до того были Степан с Надеждой, а с ними Сашка Грек, очень смешной. Положил под подушку Любе духи «Красная Москва» с запиской. В записке ничего написано не было. Были изображены Люба и сам Сашка Грек, сапоги гармошкой, подносит ей эти духи с уморительным поклоном.

Люба поначалу лежала с тремя женщинами, которые уже совсем выздоровели и поэтому целыми днями ругались. Но теперь и этого нет: Любу перевели в двухместную палату, и лежала она в ней одна. Тут был балкон. Лешка приходил, принес вертушку-флюгер в виде самолета и приделал ее на балконе. Теперь Люба весь день наблюдала за ветром. Вчера он дул с реки, и самолет летел в сторону леса. Потом что-то случилось, самолет метался, никак не мог отыскать свой курс. Только к вечеру он уверенно полетел на восток.

С той поры как миновал кризис и Люба пошла на поправку, все эти несколько дней шли события, события и события. Что-то происходило за стенами больницы.

5

— …Если за десять лет вы не научились мыслить, то за десять минут не научитесь! Учить я вас не буду. Ни под какой закон нельзя подвести равнодушие, оно вне закона. Боюсь равнодушных, стыжусь равнодушия в себе. Позорная болезнь…

Карякин подумал: добавить ли еще что-нибудь?

— Все! — добавил он и вышел.

Это что — такая консультация по истории? Класс молчал. Послезавтра экзамен, а больше половины вопросов неясные… Но Карякин не вернулся. Стали спорить: что значит такая странность? Заговорили о Любе. А когда заговорили, открылось, что Люба Иванова исподволь тревожила совесть каждого: забыли про нее. Все кричали. Тетя Нюра открыла дверь и в ужасе отшатнулась: десятый «Б» прорвало. Обычное тети Нюрино средство — погрозить щеткой — оказалось жалким. Тетя Нюра побежала к Карякину, но он поступил, как равнодушный человек, — махнул рукой:

— Пусть кричат!

А наутро, чуя слабину, шестой «А» тоже вышел из повиновения. Два часа длилось буйство: гоняли по коридорам, как ошалелые, и, чего раньше не было, влезли на чердак — никакой управы. Карякина не было в школе весь день.

Можно ли назначить комиссию для приема экзаменов на аттестат зрелости у одной ученицы? Достаточно ли на то полномочий гороно или надо обращаться за разрешением в министерство? Карякин ходил, выяснял. Но для чего все это? В школьной практике такого еще не было.

Карякин объяснял. Девушка попала под сильное религиозное влияние.

— Печальный факт! — соглашались с ним.

Теперь она, кажется, выпуталась.

— Отрадный факт!

Надо закрепить ее победу над собой. Пусть экзамены она и не сдаст, но пусть внимание к ней будет самое большое. Надо заставить ее пережить еще одно потрясение — радостное. И тогда человек этот наш.

Заведующая гороно смотрела на Карякина с сомнением: прожектер!

Потом Карякин ходил домой к священнику — узнавать, не вернулся ли он. Потом он пошел в больницу — просить для больной Любы Ивановой отдельную палату. Главный врач терпеливо слушал. Отдельная палата, оказывается, для того нужна, чтобы там (в отдельной-то палате) больная могла предаваться мыслям, выздоравливать духовно, так сказать. Соединить, если можно так выразиться, медицину с педагогикой. Непонятно только одно: как можно соединить все это со здравым смыслом. Главный врач сказал Карякину очень достойно, что во вверенной ему больнице исключительных условий не создают ни для кого.

Тогда Карякин пошел в горздрав. Из горздрава звонили в больницу. После этого Карякин явился в дом напротив — в горком. Из горкома звонили в горздрав. Из горздрава опять звонили в больницу. «А настырный ты стал, братец! — удивлялся Карякин, глядя сам на себя. — Никакого пардону. Прешь, как молодой».

А Люба не знала ничего этого, хотя и догадывалась: за стенами больницы происходило что-то важное для нее.

Она лежала одна в двухкоечной палате с балконом и чувствовала всякую минуту, как входит в нее покой, как он растворяется в ней и как много его еще нужно, чтобы наполниться им до краев. Самолет-флюгер летел и летел. Молодые скворцы сидели на перилах балкона и с интересом глядели, как вращается его пропеллер. С площади за больничным парком хорошо слышалось радио.

«…— Мы не знаем, слышит ли эту нашу радиопередачу Владимир Козлов, спасший девочку, — говорило радио. — Он лежит в больнице с обгоревшим лицом. Дорогой Володя! Всем нам, кто знает теперь о тебе, ты родной человек. Лежит в больнице Люба Иванова, десятиклассница из города Дольска. (Люба так и ахнула — не может быть!) Она не совершила подвига. Но что есть подвиг, как его понимать? Люба Иванова никого не вынесла ни из огня, ни из воды. Она сама себя вынесла. Из тяжкого, удушливого тумана она себя вывела, из ночи. Доброе утро, Люба! Мы все с тобой. Далеко от Родины бороздит океан матрос Олег Васильчиков, простой русский парень…»

Про Олега Васильчикова Люба уже не слушала. Она не могла понять — как это так: ее имя по радио? Это было удивительно: ее знают в Москве. Откуда? А теперь вот ее знают все — и Володя Козлов, который спас девочку, и матрос этот Олег Васильчиков, который далеко в океане. Не сердись, Олег Васильчиков. Люба не слышала, чем именно ты хорош. Люба в это время плакала.

А теперь вот говорят: для нее одной сделают экзамены. Как принять такое внимание? Всю жизнь не расплатиться!

Люба стала думать об этом. В химии она плавает, историю нужно повторить. И физику, весь курс: механика, электричество, оптика — страшно подумать. По литературе назначили тему: «Мой любимый литературный герой». Этого быть не может. Просто Валя Ерохина хотела над Любой пошутить. Недаром руководящий Генка выразительно глянул на Валю и покачал головой. Если такая тема будет, Люба ничего не напишет. Она напишет: «К этой теме я не готова». Будет другая тема, не эта. «Маяковский» будто бы, не то «Лишние люди в литературе XIX века». Хорошо бы! Это вот Люба может.

За окном было теплым-тепло, было светлым-светло. Люба глядела в небесную голубизну. Мысленно Люба писала свое сочинение: успеть за два часа, и чтобы без ошибок.

С чего начать? Разные были люди — лишние то есть. Онегин, Печорин, Рудин. На большом художественном уровне… «Художественном» надо писать с двумя «н». Был царизм. Сначала лишние люди были гордые. Но потом от гордого их духа остался один чайльд-гарольдовский (через черточку) плащ. Они в него рядились, а сами все больше распускали нюни. Настоящие гордые люди шли на Сенатскую площадь. А люди лишние лежали на диване и рассуждали про эмансипацию (через «а»). На этом месте Вера Владимировна поморщится. Чрезмерно требовать от Рудиных, чтобы они шли на Сенатскую площадь. Это правда… Лишние есть и сейчас. Другие и разные, а все равно на тот же манер — равнодушные. Очень лишние люди! Они даже больше лишние, чем те, классические, из девятнадцатого века. Тогда-то ведь не строили коммунизм…

Молодые скворцы все глазели на вертушку. Видно, удивительная это была для них штука. Вровень с балконом стояла осина и неустанно пересчитывала свои листья. За осиной в парке гомонили дети, но шум их терялся в покое, разлитом во всем, до самого неба, пространстве. И как только в покое может происходить столько больших перемен! Надо их было обдумать. Это уж забота у Любы была такая — все обдумывать: мать, Надежду, свой поступок накануне болезни и многое другое. Так, проживши маленькую свою эпоху, перебираешь письма, вещи, мысли.

По порядочку все, по порядку — дошел черед и до Веры. Погибшая сестра стояла в памяти не близко уже, на каком-то почтительном отдалении. Люба сама приблизилась к ней, вспомнив, как сажали они березку. И какой голос был у Веры чудный! Любе всегда слышалась в нем радость. «Тайная…» — думала, бывало, Люба со сладкой жутью, глядя в ее потемневшие глаза.

И колыхнулось опять все прежнее. Великое и страшное коснулось ее души — смерть. Возможно ли это понять? И это в конце жизни, которая так прекрасна, в конце ее — смерть? Или затем она существует, чтобы, помня о ней, мы не верили ни во что великое, ни во что высокое? А может, напротив — для того есть смерть, чтобы жить велико? Чтобы в конце пути сказать себе и другим: «Смерти не надо бояться»? Да, человек умирает навеки, загробного мира нет. Его придумали слабые люди для утешения слабых. Высокие духом не ищут вечности для себя. Они умирают, как жили, — с мыслями о других. И вечность является к ним сама. У-у, как больно! До того больно, что не слышен рассудок сердцу. Так пусть оно плачет, пусть! Память, вернись к истокам! Музыка, подними над землей души живущих, чтобы с большой высоты оглядеть эту землю всю. И всю правду, которой жил человек. Смерть — частица правды. Правды не надо бояться…

Где-то на самом дне этого большого сундука с прошлым отыскался и отец Александр. Воспоминание о нем было доброе, но далекое, странно далекое. Как он так мог — угодить на самое дно? Это, наверное, в то время, когда Люба была без сознания, он вышел из ее сердца. Иначе почему же она этого не заметила? Отец Александр ее не тревожил.

Люба достала из-под подушки «Известия». Ребята принесли ей эту газету ради одной заметки, которую Люба прочла уже много раз.

«Шумела тайга, — написано было в газете. — Который уже день моросил дождь. Геологам было трудно. Как-то в полдень, разорвав тучи, неожиданно выглянуло солнце. И в тот же миг кто-то крикнул: «Олово!» Новое месторождение назвали Солнечным. Солнечный — поселок молодости, и строит его молодежь. Юноши и девушки приехали сюда по комсомольским путевкам из разных районов страны. На снимке вы видите группу маляров-отделочников. Это Тамара Хорошко, Екатерина Вирзанова и Галина Сорокина. Их подарок Родине — семь многоквартирных домов для жителей Солнечного».

Заметка была важна для Любы: в Солнечный уезжал ее класс.

XIX. ПЕРЕМЕНА СУДЬБЫ

1

Гу-у! — вскричал паровоз.

Весь он, с мощными шатунами, многосотградусным паром в котлах, был жеребенок-стригунок, ликующий и нетерпеливый в предчувствии простора. Прицепляясь к составу, паровоз чокнул буферами о буфера. Чок пробежал по составу, и вместе с ним с новой силой прошло вдоль перрона людское волнение: перемена судьбы, перемена судьбы!

— Едет! И куда едет?

— Краснопролетарцы тут? Товарищи, где тут краснопролетарцы?

— Глядите не зазнайтесь там! Помните, откуда вы родом!

Стоял гам, будто случилось землетрясение. Слезы, песни, крики, чемоданы и рюкзаки навалом — вавилонское столпотворение. Были опущены стекла во всех вагонах. Сотни рук протянулись навстречу толпе. Добровольцев со всего района набрался целый эшелон. Любин класс уезжал почти весь, а Люба оставалась. Опять выходит, что она не в ногу с коллективом. Но ведь она же в ногу, честное слово, в ногу, только ей надо сдать экзамены и немного еще поправиться. Высунувшись из окна едва ли не по пояс, Сима кричала с верхней полки:

— Любка! Я на тебя койку займу в общежитии!

Вон как оно получается — Люба, случалось, поглядывала на подругу свысока: бестолкова, болтушка. А вот Сима едет, и молодец она во всех отношениях.

Симу оттеснили от окна: довольно ей кричать, надо и другим поговорить с Любой, надо сказать, что ее будут ждать там, в Солнечном, пусть она не валяет дурака, приезжает сразу же, как сдаст экзамены, а коллективные шпаргалки по всем билетам поступают в ее полное распоряжение. Люба едва разбиралась в шуме и в пестроте, едва могла устоять перед этим общим сердечным движением навстречу ей.

— Милые вы мои!

Руководящий Генка никем уже не руководил, хотя изо всех сил держал марку. Но он сам собою и то уже не руководил.

— У нас коллектив, — говорил он Любе. — А если ты не приедешь, будет неполный комплект…

Он говорил, а в глазах у него была тоска. Такая стояла в глазах у Генки тоска, что в пору было заплакать, глядя на него.

— Неполный комплект… — повторил Генка и отвернулся.

— Я обязательно приеду! — уверяла его Люба. — Ну что ты, Генка! Как я могу не приехать?

— Она вот только экзамены сдаст, — добавлял Сашка Грек, он стоял тут же. — Поправит немного состояние своего здоровья, в доме отдыха отдохнет. А там видно будет…

Сашка откровенно посмеивался над руководящим Генкой, и это Любу возмущало чрезвычайно. Уж не забрал ли он себе в голову, будто имеет над Любой власть? Люба действительно поедет туда, куда едет весь класс. Если Сашка хочет, то тоже пусть едет с нею, а оставаться тут — ни за что!

На трибуне, сооруженной тут же, произносили речи. Дядя Ваня, бригадир сварщиков, говорил от имени коллектива строительно-монтажного управления. Эту речь от имени управления никто не слушал. Мясистый дяди Ванин нос стал от волнения малиновым. Дядя Ваня сунул управленческую речь в карман и стал говорить о том, что когда он участвовал в легендарном рейде Конармии, то на привалах конармейцы мечтали о новой жизни. Новая жизнь — вот она! А рейд Конармии был героический, они рубали врагов почем зря…

— Бедный человек! — сочувствовала ему Люба. — Генка, ведь он правильно все говорит. Саша, ведь правда все это! А его не слушают…

Но Люба и сама слушать не могла тоже. Она с беспокойством оглядывалась. Ей все казалось, что опоздает кто-нибудь, что самой ей надо делать что-то, что-нибудь говорить, а что — она не знала, а только стояла растерянная между Сашей и Генкой, и в том было все ее участие.

Люба вспомнила о Карякине.

— Владимира Сергеевича нет… Как-то даже нехорошо: класс уезжает, а его нет. Ой, Степан! — обрадовалась она. — Степан, а где Надя?

— Придет! Зачем она тебе?

Люба и сама не знала, для чего ей нужна сестра, только лучше, если бы она была тут, рядом.

У Степана забот было поверх головы: исполком назначил его дежурным на этом провожании. Он снимал с себя ответственность за непродуманное размещение по вагонам, потом принимал на себя ответственность за погрузку багажа, потом уверял кого-то, что все будет хорошо, телеграмма на станцию назначения уже послана…

— Здоров, Говядин! — махнул Степан. — Это ты, что ль, придумал на перроне трибуну воздвигнуть.

Знакомый нам среднеарифметический человек скромно потупил очи.

— Стараемся!

— Голова! — похвалил его Степан. — Вот теперь я вижу настоящего деятеля. Поп тебе не конкурент. Ты, говорят, турнул его тогда с котлована-то?

— Уж как-нибудь, будь уверен! Забудет дорогу…

— Говядин ты, Говядин! — с отеческой нежностью сказал Степан. — Стоеросовый ты дундук, Говядин, вот что я тебе доложу.

В добавление он привлек Говядина к себе и поцеловал его в лоб, как сына.

— Иди гуляй!

Говядин пошел. Люба упрекнула Степана:

— Как не стыдно издеваться?

Степан искренне удивился:

— Что ж тут стыдного, если я этого человека очень люблю?.. Вот она, Надежда, ты все беспокоилась.

Люба хотела крикнуть Надежде, чтобы она шла сюда, к ним, но в это время грянул духовой оркестр. Опять толпа пришла в движение, где-то запели вместе с оркестром. Вдруг песню подхватили все:

Нам нет преград

Ни в море, ни на суше…

Поезд, до краев наполненный пестротой и движением, был весь обращен к вокзалу. А между тем было кое-что интересное и на другом перроне.

2

Низкая деревянная платформа была пуста, если не считать кучки людей, среди которых чернела дикая шевелюра Кирилла. Кирилл был в рясе. Тут были также: усатый купеческого вида человек с тусклым лицом, некто длинный, похожий на журавля, бывшая певица и здоровенный верзила-губошлеп. Многие, и Кирилл в том числе, держали в руках букеты. Кирилл нервничал.

— Дьячок пришел?

— Нет, батюшка. Послали за ним.

— Вот он, слава тебе господи!

На платформу, как ошпаренный, влетел Филипп.

— Что? Как? Куда? Кирилл отвел его в сторону.

— Опять пьяный?

— Не пил, вот те крест!

— Сходи в туалет и умой лицо.

— А что здесь? Ну, ладно уж!

— Говорят, отца Александра произвели в протоиереи.

— Ладно врать-то!

— У самого глаза на лбу.

— Дела!

— Дела! — передразнил его Кирилл. — Где тебя носит? Все один, голова кругом! Помочь некому…

— Помочь, помочь… Что помогать-то?

Кирилл вышел из себя.

— Ну и рыло! Здравствуйте, матушка! — кивнул он какой-то старушке. — Как здоровьечко? Ну, благослови вас господь! — И опять дьячку: — Ладно, черт с тобой! Теперь уже все равно.

— Идет, идет! Показался уже!

…Шатуны с натугой повернули колеса еще раз и замерли на полутакте. Паровоз испустил дух. Отец Александр вступил на землю в облаках пара, как святой.

— Приехал! Слава тебе господи!

Кирилл без тени юмора вручил Александру букет. До последнего момента он как бы не верил в случившееся. Слишком такое событие было невероятно и непонятно: а как же его осведомительство, за которое он удостоился похвалы?

При выходе на Вокзальную площадь пришлось идти через толпу. Кирилл прокладывал путь, следом шел отец Александр, а за ним дьячок с охапкой цветов и вся свита. Толпа молчала. Мало кто понимал, что значило это шествие. Идет чужой человек — только это было понятно. После спора в Доме культуры его многие знали и считали в чем-то своим. «Идите к нам!» — позвали его тогда. Не пошел, видишь ли… Как волка ни корми, он все в лес смотрит.

Степан заметил, как Надежда живо обернулась на говор и стала протискиваться через толпу. Отец Александр царственно нес самого себя — так, как если бы толпа не стояла по обе стороны от него, а лежала ниц. На момент Надежда встретилась с ним взглядом. Отец Александр не выделил ее из толпы — ни радости, ни удивления не изобразилось у него на лице, никакого движения сердца. Чужой человек прошел мимо нее. Чуждый. «Вот это да!» — ужаснулась Надежда.

— Вот это да! — повторила она, подойдя к Степану и к Любе. — Поп-то наш, видали? Ну, ты подумай!

Степан помрачнел, по-своему истолковав ее удивление. Он был глупый в этот момент, как все ревнивцы, и потому не понял, что то была радость освобождения. Тревога, которую поселил в ней священник странной своей любовью, вдруг сразу ушла, как не было. «Ложь это все, ложь! — ликовала Надежда. — Я свободна!»

На привокзальной площади стоял ослепительный автомобиль — Кириллова обнова. Костя Ряхов сидел за рулем вальяжным тузом.

Отец Александр задержался оглядеть площадь. Ему подумалось косвенно, вскользь, что вот так же он стоял уже когда-то на автобусной остановке. «Все кажется. Все нам только кажется». Слишком далекое воспоминание!

Но такое же было и ближе когда-то… Сидел за рулем тот же наглый Костя, а отец Александр стоял и смотрел издалека на нее, на вторую свою звезду. Он надеялся увидеть ее и теперь — в последний раз. Толпа, через которую он шел, переместилась ближе к площади, чтобы видеть, как чужой человек сядет в свой лимузин. Надежды в толпе не было. Отец Александр сел на заднее сиденье и обернулся. Вон она!

В заднее стекло видно было, как Надежда стояла у перронного киоска и разговаривала с кем-то, кто был возле нее. Она сделала жест рукой — короткий, четкий, ладонью кверху, голова в профиль — как на египетской фреске. А потом махнула этой же рукой совсем по-рязански: ну, как хотите, мол, дело ваше. Это был ее прощальный привет и прощальный подарок. Александр так любил этот ее странный жест, ее повадку!.. Костя Ряхов с места (особый шик) взял скорость. За поворотом все скрылось.

3

Блестящий автомобиль прошел по переулку к церкви. Неожиданно он остановился и, подумав, повернул в Коммунальный тупик. Дом Ивановых стоял слепой: на дверях и на окнах крест-накрест были прибиты доски. Дом перечеркнули, он умер. Отец Александр вышел и сильно постучал в окно соседа.

Тарутин выбежал на крыльцо.

— Где Иваниха? — спросил отец Александр.

— На моленье ушла. Пешком в Загорск. — Помолчав, Тарутин добавил: — Старая дура…

Александр потер виски.

— Ну, как живется, святой отец? — миролюбиво, совсем по-доброму спросил Тарутин. — На пенсию ухожу. Вроде как бы понижен.

Он похож был на старую дворнягу, которую и били и кляли, и все напрасно, так как, по сути-то говоря, это была и есть совсем не плохая дворняга. Отец Александр вспомнил, как он испепелил этого человека тогда в клубе. Для чего?

— А меня вот повысили… — сказал отец Александр.

— Вижу. Выходит, у алтарей-то ценить людей умеют. А у нас вот… Да!

Так, разделенные забором, они стояли и молчали, один пониженный, другой повышенный.

4

С отцом Александром вот что было.

К архиерею по вызову он отправился в автомобиле. Кирилл, написавший на него донос, сделал отвлекающий маневр: брату во Христе он предоставил свою «Волгу». Вез его Костя Ряхов, который добился чего хотел, стал у Кирилла шофером. Триста с лишним километров пути пассажир едва обмолвился с ним словом.

Отец Александр готовился к предстоящему. Сомнений быть не могло: его отчислят за штат. «Хорошо бы, — думал он. — Это лучше всего». Уйдя за штат, можно было попросту не вернуться — вот и все. Из всех способов сложить сан этот был самый естественный: отболело само по себе и ушло в прошлое.

В одном месте перед железнодорожным переездом они долго стояли. Отец Александр вышел. В стороне от переезда на запасных путях сдержанно погромыхивал вагонами маневровый паровоз, от шпал по-летнему пахло дегтем — был хороший денек. На «пятачке» возле чайной двое старух торговали семечками. Рядом с ними на солнышке примостились нищие: слепой, хромой и какой-то еще третий, на вид здоровый человек. «Ах, досада, переезд закрыт! Чего доброго, привяжутся».

Отец Александр только подумал так, а хромой уже его увидал. Он воздел костыль, и в сторону, куда костыль был воздет, посмотрели все, включая слепого. Через минуту они были возле священника. «Фанатики», — догадался он.

Нищих и обеих торговок охватила какая-то одурь, угар. Прося: «Благослови, батюшка», они не клонили голов, а лезли на него, как крысы. Такой гадливости отец Александр никогда не испытывал. Ища спасения, он глянул на Костю. Тот посторонне наблюдал, сидя за рулем, — Костя ему мстил.

Хромой оказался самый наглый. Ему мало было рукоцелования и целования рясы, он тянулся к кресту. На груди у себя отец Александр уже видел его голову с запекшейся раной, со свалявшимися и давно не мытыми волосами, чувствовал острый сивушный перегар. Он изо всех сил толкнул от себя хромого, но тот присосался, как спрут. Тогда в ужасе отец Александр снял с себя крест. Хромой схватил его и отстал. Когда поезд прошел и шлагбаум поднялся, отец Александр вырвался, наконец, и хлопнул дверцей машины.

По другую сторону переезда Костя остановил машину. Ни слова не говоря, он вылез и пошел назад. Что он делал там, не видно было за поворотом, да и не стал бы отец Александр глядеть, он был подавлен.

А Костя между тем очень дельно подошел к хромому, взял у него из рук крест и положил в свои карман.

— Шутники… — сказал он.

Дурак он, что ли, Костя? Дорогую вещь уступить каким-то уродам… Крест, он, чай, серебряный.

— «Беломорчику» ходил купить, — объяснил он отцу Александру. — Закурить не желаете?

На месте, когда приехали, отец Александр купил себе костюм, сорочку и галстук. В приемной архиерея он не стал ничего объяснять и ни в чем оправдываться. Умышленно приехал в мирском костюме — вот и все. Так уж получалось само собой, что сложение сана должно было произойти с треском.

Архиерей не принял его ни в этот день, ни на следующий. А еще день спустя его удивил Костя: он принес в гостиницу Александру его крест. Костя загадочно улыбался при этом, и Александр понял, что о дорожном происшествии все известно и что Костя сотворил на этом какой-то крупный гешефт. Так или иначе, липучий тип сделал ему медвежью услугу, и Александр тут же Костю прогнал — пусть едет назад один.

…Все как обычно: еще в дверях отец Александр сделал поясной поклон, коснувшись пола правой рукой. Затем, сложив чашечкой правую руку и положив ее на ладонь левой руки, он подошел к архиерею принять благословение.

Сотворив крестное знамение, старик сказал:

— Прошу сесть.

Разговор был странный: не о прегрешениях молодого пастыря, а об его смелости и уме в деле защиты православной веры. Ныне, как никогда, церковь нуждается в людях талантливых. А посему его преосвященство жалует отцу Александру камилавку. Кроме того, сделано представление в патриархию. Можно не сомневаться, что Синод вынесет постановление, и на будущий год к пасхе отцу Александру будет жалован также золотой наперсный крест, а возможно, и сан протоиерея.

Петля затянулась туже.

Не выходил из памяти, все стоял в глазах тот слепой. От него он вырвался, отсюда — никак! На поцелуй пощечины не дают — Александр не мог чрез это переступить.

Что же теперь получается? Не спасла его и любовь. Это только ночная горячечная мечта — замужняя женщина. «Надо уехать оттуда», — решил отец Александр.

Он выставил причины: с отцом Кириллом у него не гладко, с матушкой он живет врозь, не хочет якобы она из Курска ехать к нему. Помня о доносе отца Кирилла, с ним согласились. И назначено было отцу Александру ехать в Курск, в другую епархию.

Там, с другим архиереем, ему будет свободней. И может быть, то, что давно задумал, он сделает там. Он выйдет на амвон — первый раз в незнакомом храме:

— Братья и сестры, службы не будет. Я слагаю сан…

Он сложит сан… «Вон как легко, правда? — грустно усмехнулся он про себя. — А что потом?» Вот нашелся же человек, который понял его до конца, — Карякин. Ну и что же он ему предложил тогда, во время того суматошного переезда? То же было хождение по логическим тропам. А пристань где?

Из-за реки со стройки доносились музыка, грохот ссыпаемого гравия, рев самосвалов. Монтажники на высоте и внизу переговаривались в радиомегафон. Временами речь была так отчетлива, будто монтажники работали в десяти шагах.

— Ситко, а Ситко! Ты что, уснул, что ль?

— Погодь, тебе кажуть!

Садилось солнце. Огненный диск уже коснулся земли. Казалось, вот-вот вспыхнет кромка лесов на горизонте. Цементная пыль над бетонным заводом стояла алая, алым пламенем загорались окна домов, будто в домах пожар. Солнце ушло наполовину за лес, вот четверть осталась, вот маленький краешек. Если уловишь миг, когда скроется, — приоткроется на миг тайна вечности…

Отец Александр сидел неподвижно, упершись локтями в колени и положив на ладони голову. С утра отец Александр запаковал и отправил книги. А сейчас за пустырем на дороге его ждала та же Кириллова «Волга», тот же Костя Ряхов и собственный чемодан. Он пришел проститься с тем, что любил — с этим видом. Нельзя убегать, закрыв глаза на прошедшее, это непорядочно и нерасчетливо, жизнь этого не любит.

Солнце ушло. В далеком небе угасал закат. Над головой у него прошумели птицы.

— Ситко, а Ситко!

— О смола! Ну шо?

Ревели самосвалы, они несли тяжкий груз, и несли его в гору. В их движении было долгое упорство, труд до ярости, до семи потов.

5

Карякину только в одном не повезло — он не поспел к отправке эшелона. Во всем остальном ему повезло. Он хорошо выступил на областной учительской конференции. Его речь о догматизме в педагогике оказалась остроумна, построена только на фактах и завершалась выводами. Догматики были посрамлены — именно потому они хвалили карякинскую речь на все лады. Досталось также плановой комиссии облисполкома: жалуются, что мало денег на школьное строительство, а проекты утверждают дорогие, допотопные. Все это было важно, было записано в решении конференции, а также опубликовано в областной газете. Затем Карякин добился экзамена для Любы Ивановой — удача необычайная. Затем в облпрофсовете он добился самого широкого допуска учеников на строительство комбината — для производственного обучения.

Поверив в свою удачливость, Карякин осмелился завести разговор другой. Беспокоится он о судьбе одного очень талантливого человека. Человек этот священник. Поп, одним словом… Возможно, вы о нем слышали? Нет, не слышали… Так вот мысль Карякина в том, чтобы пригласить попа в школу преподавать математику. Что вы, помилуй бог, Карякин вовсе не представляет себе дело так, что в классе будет преподаватель в рясе — ни в коем случае! Поп этот сложит сан. Ах, все равно нельзя? Ну да, без диплома. И вообще, хоть ты и бывший, а все-таки поп. Как-никак просвещение — сфера идеологическая. Вдруг идеализм какой-нибудь, что тогда? Карякин сказал, что нет, нет, боже упаси, никакого идеализма быть не может. Математика — точная наука. Кроме того, поп этот, можно сказать, диалектический какой-то поп — вот ведь что! Карякин за него ручается. А вообще настало время отрешиться от закоснелых взглядов. Вот в соседней области вопросы такого рода давно уже решают широко, дерзко и оригинально.

На это возразили, что Карякин говорит про соседнюю область так, будто наша область хуже. Наша область не хуже.

А кроме того, Карякин узок. Увлекаясь своими педагогическими новациями, он не видит реальной жизни. Лесохимический комбинат, который строится у него под боком, нуждается в кадрах, и потому пусть Карякин обратится в соответствующую организацию. Желая испробовать все, Карякин пришел в соответствующий трест и встретился там с человеком в ранге начальника отдела. Этот легкомысленный молодой человек сказал: «Мы его берем». ЛХК — современный промкомплекс с программной технологией, в лаборатории математического анализа недостача трех штатных единиц. «Мы его берем! — повторил он, сверкнув очками, за которыми трудно было разглядеть его глаза. — Поп? Это очень пикантно!»

На обратном пути Карякин пригласил с собой начальника сплавной конторы — он отправлялся на катере вниз по реке на генеральную запань. Весь день Карякин смотрел на плывущие берега и думал, что, конечно же, прежняя радость вернулась к нему окончательно.

Уже вечерело, когда, добравшись от Свияги на попутном грузовике, Карякин, усталый и пыльный, шел домой. Около лесопилки его догнал Костя Ряхов.

— Подвезем, Владимир Сергеевич?

Карякин обернулся и ахнул: Ряхов подкатил на ослепительной «Волге». Довольный произведенным эффектом, Костя открыл дверцу.

— Подвезем, чего уж там!

Проклиная Костину въедливость и собственную мягкотелость, Карякин сел на роскошное сиденье рядом, и — чего уж там! — они поехали.

— Делаешь успехи, — заметил Карякин.

Костя не уловил иронии, принял как похвалу.

— Хорош аппарат! Сто двадцать километров в час, как один, вроде прогулки — променад. Вот с отцом Кириллом на курорт едем недели через две.

Карякин спросил про отца Александра — как он, вернулся ли?

— Только что его проводил, — сказал Костя. — Чемоданчик ему внес, пожелал счастливого пути. Пятерку дал… Хо-хо! Надо думать, зарплатка у него теперь разлюли-малина.

— Постой, постой! — перебил его Карякин. — Я что-то не понял…

— Понимать особо нечего. Протоиерея дали ему.. По-ихнему вроде полковник, что ли. А может, и генерал. Шапку особую, камилавку — куда там! Назначение — Курск. У нас, выходит дело, ему не по чину. Я вас, Владимир Сергеевич, по Комсомольской прокачу. Там асфальт положили — чин чинарем…

— Ты, братец, вот что, — спокойно сказал Карякин. — Поворачивай назад. У меня новость поважней…

— А? — не понял Костя.

— Назад, назад поворачивай!

Вальяжный туз из Кости улетучился в один миг. Чуя — дело не просто, он сразу же струсил и притаился. Ослушаться он не посмел.

На перроне, куда Карякин вбежал четверть часа спустя, было уже пусто. Дежурный по станции зевнул и безнадежно махнул рукой. Давно ушел, мол, догоняй! Острое беспокойство овладело Карякиным. Он понял с особенной ясностью, что сейчас, в эту минуту, решается что-то до крайности важное. Вернувшись в машину, Карякин сказал:

— Едем в Свиягу!

Костя взмолился: смазка не та, бензин не тот… Что скажет отец Кирилл? Он же уволит Костю, прогонит взашей.

— Подлый трус! — гаркнул Карякин. Он и сам удивился: вот так глотка! — Будешь делать все, что я тебе скажу. Иначе ты пожалеешь.

…Обочиной дороги, опережая вереницы самосвалов, мимо нагромождений песка и развороченной земли, мимо штабелей кирпича и леса, через строительство в поле мчалась блистательная «Волга». Жидкая грязь из-под колес летела по обе стороны вместе с машиной сплошными круглыми дугами.

Догнать его! Догнать! Тогда, тринадцать лет назад, он ушел от борьбы. Если сейчас он опоздает, то не случится ли что-нибудь и с ним самим, с Карякиным? Не будет ли он жить с сознанием вины за долг, не исполненный до конца? Он обречен будет на оправдывания перед самим собой. Теперешняя его свободная окрыленность покинет его, и неудачи длинным хвостом увяжутся за ним надолго. Он суеверно боялся потерять снова обретенную им веру в себя. Не одного священника хотел он спасти, гонясь за ним и за уходящей зарей. Он и себя спасал.

Автомобиль оседал от скорости. Дорога летела под колеса. Колеса пожирали дорогу, но она была слишком длинна, никак не могла иссякнуть. Костя вцепился в баранку так, что суставы пальцев у него побелели, а сам он будто бы похудел даже, у него заострился нос.

На сорок восьмом километре они проскочили железнодорожный переезд уже на красный свет. Карякин оглянулся. Стрелочник, спуская шлагбаум, грозил им вслед кулаком.

«Ладно, — отмахнулся Карякин. — Пронесло, и слава богу». Священник не выходил из головы. Карякин тоже вспомнил последнюю их встречу. «Вот тебе дело по сердцу, и снимай ты с себя поповскую одежду». Этих слов он не мог тогда ему сказать. Что ответил бы тот, скажи он эти слова сейчас? Скажи-ка вот! Надо его догнать сначала…

Ревущий поезд прервал его мысли — тот самый поезд…

До Свияги по шоссе оставалось еще километров тридцать. Карякин никакого понятия не имел о том, что будет он говорить и как поступит, если догонит священника. Он знал только одно: надо его догнать, потому что в этом залог всего остального, здесь половина дела.

За мостом случились два досадных объезда и фургон, который никак не удавалось обогнать. «Волга» вырвалась вперед, лишь поднявшись от реки встречь закатному небу в зеленый простор лугов. Карякин оглянулся на злосчастный фургон. Дорога уходила назад бесконечной рекой. Карякин смотрел на горящие облака перед собой и пуще машины этой, которая его несла, стремился вперед — туда, куда вела дорога, смело и четко рассекая пространство пополам.

Свияга — тишайший городок — явилась вдруг, как из-под земли выросла. «Волга» прошла по пыльной улице, разгоняя гусей, и стала у вокзала.

Был колокол к отправлению, когда Карякин, сбивая людей, ворвался на платформу. Поезд тронулся. Проводник на подножке торопливо посторонился, сочтя Карякина за рассеянного пассажира.

Карякин прошел через вагон-ресторан в спальный.

— Священник у вас едет? — требовательно спросил он у проводника.

— Обязательно! — с готовностью ответил проводник, будто возить священников было его обычным делом.

Вам знаком ли этот обман: смотришь из вагона на уходящий ландшафт, видишь, как стремится вперед поезд, но закроешь глаза, и поезд двинулся в обратную сторону. Несовершенство какого-то нашего чувства…

Отец Александр открыл глаза и увидел перед собой Карякина: хочешь — верь, хочешь — нет.

— Здравствуйте, Александр Григорьевич. Догнал-таки я вас!

Карякин снял кепку и ахнул ею об пол, как это делают одни только русские люди.

Александру вспомнилось. Карякин похож на того, который шел тогда по льду. Случайное совпадение…

— Здравствуйте, Владимир Сергеевич. Мой дорогой…

Что было бы с той женщиной, если бы она не освободилась от груза? Глупая женщина… Как она держалась за свои салазки! От растерянности, от страха или потому, что груз на салазках был ей дорог? Но когда был сброшен прочь в полынью этот груз, два человека пошли, как один. Льдины двигались и ломались. Всякую секунду положение менялось так круто, что не могло уже быть никакого расчета заранее. Чувство общности влекло их друг к другу. Один опасно качнулся на льдине, но спутник помог устоять. Оба замерли. Но уже в следующий миг, не сговариваясь даже взглядами, они пошли вперед с такой неожиданной легкостью и свободой, словно не безопасность была им важна, а этот легкий бег.

Так в минуту опасности люди находят друг друга.

Content

Вера, Надежда, Любовь

I. ЗЕМЛЯ, НЕБО, ЗЕМЛЯ

II. ЖИТЬЕ-БЫТЬЕ

III. ПРОДОЛЖЕНИЕ ЖИТЬЯ-БЫТЬЯ

IV. ИЗ-ЗА ЭТОЙ ДЕВЧОНКИ…

V. ВЕСНА НА ЗАРЕЧНЫХ УЛИЦАХ

VI. ВИД С ОБРЫВА

VII. ИСТОРИЯ ОТЦА АЛЕКСАНДРА

VIII. НОЧНЫЕ ТЕНИ

IX. НОВОСЕЛЬЕ

X. КУДА ХОДИЛА И С ЧЕМ ВЕРНУЛАСЬ НАДЕЖДА

XI. ПЕСНЯ ИЗ-ЗА РЕКИ

XII. ОСТАНОВКА

XIII. «ИДИТЕ К НАМ!»

XIV. ДЫМЯЩИЕ ГОЛОВЕШКИ

XV. ДЛИННОЕ НЕНАСТЬЕ

XVI. ИСКАНИЯ ТРОПЫ

XVII. СЛИШКОМ ДОЛГАЯ НОЧЬ

XVIII. ХОРОШАЯ ПОГОДА

XIX. ПЕРЕМЕНА СУДЬБЫ