Владимир Малышев

Литературные тайны Петербурга. Писатели, судьбы, книги

В оформлении обложки использована работа Натальи Граве.

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© В. В. Малышев, 2023

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2023

Предисловие

Уже давно заметили, что гении появляются далеко не везде. В мире есть всего несколько городов, где миру являлись целые созвездия сверхталантливых людей в самых разных областях, в науке, в культуре, в искусстве. Это, прежде всего, Афины, Рим и… Петербург! С городом на Неве, так или иначе, связаны 12 российских лауреатов Нобелевской премии. Это и Иван Павлов, и Илья Мечников, и Василий Леонтьев, и Петр Капица, и Жорес Алферов, и Иосиф Бродский и другие. Ни в одном другом городе России не было столько талантов, даже в Москве. Но особенно велика была в Петербурге концентрация гениев литературы. Это и Пушкин, и Гоголь, и Грибоедов, и Достоевский, и Тютчев, и Блок, и Лесков, и Мандельштам, и Анна Ахматова, и многие другие. Почти все писатели и поэты «золотого» и «серебряного» веков русской литературы жили и творили именно в городе на Неве.

Почему так получилось? Почему именно Петербург, а не Москва стал в России «колыбелью гениев»? Об этом гадают до сих пор. Когда говорят об Афинах и Риме, то появление там блестящей плеяды творцов во всех областях нередко объясняли невероятно благоприятными природными условиями, особой климатической аурой, где гении росли, будто бы как в теплице. Древняя Греция вообще была климатическим парадизом, раем на земле, где во многом благодаря именно этому и расцвела удивительно плодотворная цивилизация, ставшая основой всей европейской культуры. Но Петербург находится совсем в другом месте, это самый северный из всех мегаполисов планеты. Холод, сырость, туманы – какая там аура! Так что климат тут не причем, даже наоборот. Хотя Петр I, несмотря на то, что Петербург с Грецией в смысле климатических достоинств никак не сравнишь, все же называл основанный им на болоте город парадизом, раем земным.

В этой связи петербургский археолог, историк и писатель, доктор философских наук, автор ряда книг о Петербурге, Андрей Буровский выдвинул свою теорию «особости» города на Неве. Он обратил внимание на то, что через город проходят четыре активных разлома Лапландско-Нильского линеамента. Активный разлом – это линия, по которой расходятся геологические пласты. Или расходятся в разные стороны, или опускаются ⁄ поднимаются. В местах таких разломов геологически неспокойно, среда часто и сильно меняется.

«Сейсмо-геодинамическая активизация, – пишет А. Буровский, – влечет за собой изменение состава атмосферы из-за притока газов, силы тяжести, магнитного поля, низкоамплитудных импульсивных электоромагнитных излучений», – давайте переведем это с профессионального языка: над активными разломами, пока края их расходятся, меняется течение геофизических, геохимических и энергетических процессов. То есть становятся иными как раз базовые, физические и химические характеристики среды; причем меняют облик неоднократно».

И отсюда А. Буровский делает такой вывод: «Люди в Петербурге все время как бы инопланетяне – они дышат воздухом, несущим разные элементы таблицы Менделеева, пьют воду, состав которой непредсказуем, срывают одни и те же растения с разным химическим составом; магнитное поле на их планете постоянно меняется (пусть незначительно), а тела пронизывают разные излучения разной интенсивности». А отсюда, как можно предположить, и все те причины, которые и сделали Петербург местом рождения необыкновенных талантов.

И тут самое время вспомнить еще и о гении места, божестве, духе-хранителе города, о genius loci. Понятие это уходит в глубину тысячелетий, когда религия ещё не знала монобожия. В Петербурге таким местом многие считают воздвигнутый в 1782 году памятник Петру I работы Этьена Фальконе. В городе давно бытует легенда, согласно которой северная столица будет жить до тех пор, пока восседает на бронзовом коне её основатель.

Хотя, как нам кажется, гений места – это вовсе не какой-то материальный объект, памятник, вроде Медного всадника, или здание, как афинский Парфенон, а именно дух-хранитель, и, следовательно, нечто невещественное. Что-то вроде знаменитого: «Умом Россию не понять…» Что имеет место быть, но что никак точно определить нельзя. Не случайно такой знаток Петербурга, как Николай Анциферов, признавал, что «…описать сколько-нибудь точно этот genius loci Петербурга, (который и явился причиной концентрации в городе такого количества талантов), – задача совершенно невыполнимая». А потому этот факт надо просто признать за данность, а не пытаться объяснить. Что и сделал Федор Тютчев, заявив, что в Россию нужно просто «верить».

Но, конечно, дело не только в чудесах природы, на что указал профессор Буровский. Петербург был столицей России в период расцвета Российской империи. Именно сюда стремились все, кто хотел добиться в жизни успеха, получить признание, реализовать свою мечту. Сюда со всех концов страны съезжались и оставались жить писатели, поэты, художники, живописцы и скульпторы. А многие именно в нем и родились. Именно в Петербурге возникла особая, креатогенная, стимулирующая среда, созданная тесным общением талантов, возможностью дискуссий, общими интересами, обменом дарованиями. Именно это – одна из главных причин, почему город на Неве и стал местом небывалого подъема русской литературы и расцвета русской поэзии. Более того, Петербург можно назвать своеобразной родиной современного стихосложения – ведь в 25-ти километрах от него, в Царском Селе, учился и рос, тогда ещё юный, Александр Пушкин, с которого начался золотой век русской поэзии. А еще до него великий Ломоносов с восхищением написал: «Открылась бездна, звезд полна…».

Петербург стал столицей империи, центром самого большого в мире государства, а для России – окном в Европу (и окном из Европы в Россию). Он дал вторую, необходимую для творческого равновесия точку опоры не только русской истории, но и русской словесности. Он явился своего рода лабораторией, где русская национальная кулыура разрабатывала связи и взаимодействия с иноязычными культурами, как российскими, так и зарубежными. Даже в самом имени города соединились три языка: Санкт (SANTA-святой) – слово латинское, Петр (PETER, в голландской или немецкой огласовке – слово по происхождению греческое: PETROS-камень, скала), бург (BURG-замок, крепость) – слово немецкое. От этого «триязычного» и, тем не менее, русского названия тянутся нити связей к античному язычеству, к изначальному христианству, к европейскому возрождению. Город вбирал в себя культуру, религии, быт, языки народов Европы, Азии, Ближнего и Дальнего Востока. Но при этом Санкт-Петербург был и остается крупнейшим архитектурным, научным, литературным центром Русского Севера, памятником, прежде всего, русской культуры. Но Петербург стал еще местом многих трагедий. Здесь был убит на дуэли Пушкин – «солнце русской поэзии», здесь в страшных мучениях умер Блок, в гостинице «Англетер» погиб Есенин, здесь расстреляли Николая Гумилева, могилу которого не могут найти до сих пор. Здесь Анна Ахматова, у которой казнили мужа и бросили в лагерь ее сына, страдала во времена, когда «бессильная корчилась Русь под кровавыми сапогами и под шинами черных «Марусь». А сколько поэтов и писателей были вынуждены покинуть город после переворота большевиков, спасаясь от тюрем и расстрелов? А сколько талантов погибло потом во время голода в страшную блокаду, когда над городом звенел голос отважной поэтессы Ольги Берггольц, призывавший не падать духом и продолжать борьбу? А сколько мучилось потом в тисках советской цензуры, будущего лауреата Нобелевской премии, осудив «за тунеядство» отправили в ссылку.

А потому Петербург-Петроград-Ленинград – не только город, породивший целую плеяду блистательных литературных гениев, это еще и город их драм и трагедий, изломанных судеб, невероятных биографий, многих тайн и загадок. Обо всем этом, о литературных тайнах Петербурга, о необыкновенных судьбах живших в нем великих творцов и рассказывает эта книга. В ней более 60 очерков о писателях и поэтах, тех, кто родился в городе на Неве, или в нем жил. Неизвестное о знаменитостях, и напоминание о несправедливо забытых талантах.

Тайны Пушкина

Как известно, мы говорим, что Пушкин – это «наше всё». Об Александре Сергеевиче, казалось, мы знаем действительно всё: каждый его шаг, почти каждую строчку. Однако при жизни гениального поэта это было совсем не так. «Родители Пушкина не любили своего сына. Третьестепенными французскими поэтами Пушкины восхищались, а в своей семье просмотрели гения», – с грустью писала в книге «Жизнь Пушкина» один из его биографов Ариадна Тыркова-Вильямс. Просмотрели гения и многие другие его современники. Прошли годы и в наши дни мы все более отчетливо понимаем, что и на самом деле Пушкин – это действительно «наше всё».

Начнем с того, что Пушкин, гениальный поэт, камер-юнкер Императорского двора, потомственный дворянин, никогда не имел в Петербурге своего собственного дома, снимал квартиры. В доме на Мойке, 12, который принадлежал княгине Волконской, он поселился в сентябре 1836 года. Это, наверное, самое красивое место в Петербурге – совсем рядом великолепная парадная Дворцовая площадь с царским Зимним дворцом и величественной Александровской колонной. Мойка в этом месте изгибается изящной дугой, образуя неповторимой красоты панораму особняков на закованной в гранит набережной. Увы, жить в этом чудесном месте Александру Сергеевичу пришлось недолго, в этом же доме он, смертельно раненый на дуэли, умер. Потом в его доме сменилось много жильцов, здание неоднократно перестраивалось, а в советские времена в нем устроили коммунальные квартиры. Музей, посвященный поэту, там появился только в 1927 году.

В это сегодня трудно поверить, но после смерти поэта о нем мало вспоминали в России, его собрание сочинений плохо расходилось, и были горячие головы, которые утверждали, что Пушкин, поэт-аристократ, вообще более нам не нужен. После революции его даже призывали «сбросить с корабля современности».

Тридцать дуэлей

Пушкин не только писал стихи. Историки утверждают, что у поэта было в общей сложности около 30 дуэлей. Он даже всегда носил тяжелую железную палку… «Для того, чтобы рука была тверже; если придется стреляться, чтобы не дрогнула», – объяснял Александр Сергеевич. Однако к смертельным поединкам жизнерадостный пиит относился довольно легкомысленно. Как-то поэт стрелялся с неким подполковником Старовым. Старов выстрелил первым и дал промах. Пушкин выстрелил в поле, снял шляпу и шутливо произнес:

Подполковник Старов,

Слава Богу, здоров!

Часто дуэли происходили из-за всяких пустяков. Но на них сам вспыльчивый поэт никого не убил. Убили его. И он хорошо знал, кто его убьет, – верил в предсказание гадалки, возвестившей ему смерть в возрасте 37 лет от «белого человека». Так и произошло. Его убийца Дантес был блондином…

Там, где его отпевали

Провожали в последний путь Пушкина в храме Спаса Нерукотворного Образа на Конюшенной площади – в двух шагах от его квартиры. До 1917 года в этом храме хранился древний образ «Спаса Нерукотворного» из домика Петра I, чтимая икона Божьей матери «Знамение» и древняя шелковая плащаница, вышитая в Константинополе. Этот храм был приходским для всех придворных и устроен с соответствующей роскошью. В 1923 году церковь закрыли, протоирея отца Федора Знаменского расстреляли, а ключи от нее передали отряду конной милиции. После чего, ворвавшись в храм, красные кавалеристы шашками в щепки изрубили бесценный иконостас, сожгли архив, а потом устроили в здании клуб для танцев…

Однако плясали в храме не долго. Вскоре там устроили приемный пункт ГУЛАГа. Люди заходили в бывшую церковь, сдавали в окошечко документы, а потом их уводили во внутренний двор. Кого на пять, кто на десять лет, а кого и навсегда…

Храм Спаса Нерукотворного Образа был возвращен церкви только в 1991 году. О поэте во внутренних его покоях сегодня напоминают две картины, которые видишь, когда поднимаешься по лестнице. На одной изображена последняя исповедь Пушкина, на другой – его отпевание. Имя раба Божия Александра звучит в храме и в обычные дни на панихидах.

Смирение и благородство

Тело покойного принесли в храм на Конюшенной площади, хотя отпевать его должны были в Исаакиевском соборе, приходской церкви семьи Пушкиных. Но по дороге похоронная процессия неизбежно должна была проходить мимо дома, где жил нидерландский посол, барон Геккерн, приемный отец Дантеса. Чтобы избежать возможных эксцессов, император повелел провести отпевание в придворной Конюшенной церкви, поскольку Пушкин имел придворный чин камер-юнкера. И исповедовал его священник именно из этой церкви. Еще 27 января, когда врачи осмотрели рану, решено было позвать священника.

– За кем прикажете послать? – спросили Пушкина.

– Возьмите первого ближайшего священника, – ответил он.

«Ближайшим» оказался протоирей Петр Песоцкий, настоятель храма на Конюшенной площади. Он вышел от Пушкина со слезами на глазах, пораженный смирением и благородством умирающего поэта.

– Вы можете мне не верить, – сказал он, – но я для себя самого желаю такого конца, который он имел.

Записка от императора

Умирающему Пушкину Жуковский передал записку от императора: «Если Бог не велит нам уже свидеться на здешнем свете, посылаю тебе моё прощение и мой последний совет умереть христианином. О жене и детях не беспокойся, я беру их на свои руки», – писал Николай.

Царь видел в Пушкине опасного «вождя вольнодумцев» и впоследствии уверял, что «мы насилу довели его до смерти христианской», что не соответствовало, конечно, действительности, ведь ещё до получения царской записки поэт послал за священником, чтобы причаститься. Однако Николай I выполнил все обещания, данные умирающему поэту. Самодержец распорядился:

1. Заплатить долги.

2. Заложенное имение отца очистить от долга.

3. Вдове пенсион и дочери по замужество.

4. Сыновей в пажи и по 1500 рублей на вое питание каждого по вступление на службу.

5. Сочинения издать на казённый счёт в пользу вдовы и детей.

6. Единовременно 10 000 рублей.

Но и после смерти Пушкин продолжал оставаться жертвой светской суеты. В храм на отпевание пускали только по билетам. Присутствовал весь дипломатический корпус, многие сановник. Случилась давка. У покойника отрезали куски от одежды, волосы, клали в гроб перчатки. «А дамы, – пишет в своих воспоминаниях М.Ф. Каменская, – так даже ночевали в склепе…»

Какое такое поприще?

Сообщение о кончине великого поэта было опубликовано лишь в одной газете: «Литературные прибавления к «Русскому инвалиду». Его написал ее редактор Андрей Краевский: «Солнце нашей поэзии закатилось! Пушкин скончался, скончался во цвете лет, в середине великого поприща…»

Но уже на следующий день редактор был приглашен для объяснений к председателю цензурного комитета князю М. Дундукову-Корсакову.

– Я должен вам передать, – сказал он Краевскому, – что министр крайне, крайне недоволен вами! К чему эта публикация о Пушкине? Что это за черная рамка вокруг известия о кончине человека не чиновного, не занимавшего никакого положения на государственной службе? Ну, это еще бы куда ни шло! Но что за выражения! «Солнце поэзии!» Помилуйте, за что такая честь? «Пушкин скончался… в середине своего великого поприща!» Какое это такое поприще?»

Князь уже после смерти поэта словно хотел отомстить ему за злую эпиграмму, которую тот сочинил про него:

В Академии наук

Заседает князь Дундук

Говорят, не подобает

Дундуку такая честь,

Почему ж он заседает?

Потому что ж… есть!

Памятники рукотворные

Пушкин сам своими стихами «памятник воздвиг себе нерукотворный». Но много, посвященного поэту, в Петербурге воздвигли и другие. Первый – временный гипсовый бюст – был поставлен в 1881 году в сквере на Пушкинской улице. Затем на его месте в 1884 году был воздвигнут бронзовый памятник во весь рост по проекту А. Опекушина. Позднее монументы и памятные знаки, посвященные русскому гению, появились в Царском селе, на месте дуэли Пушкина на Черной речке, во дворе дома на набережной Мойки, где он жил, а в 1957 году открыли замечательный памятник поэту работы М. Аникушина на площади Искусств. Мемориальные доски с именем Пушкина установлены на набережной Фонтанки, на Галерной, на набережной Кутузова, во дворе дома на Мойке, где он жил. Именем Пушкина названы улица в центре Петербурга и ряд других улиц в Пушкинском, Павловском, Колпинском, Курортном и Красносельском районах.

Словом, трудно найти другого поэта, которому было поставлено повсюду столько памятников, не только в Петербурге, но и в других местах. Говорят, что монумент Пушкину воздвигнут даже в Эфиопии. Правда, на пьедестале написано: «Нашему поэту». Недавно бюст Александру Сергеевичу установили в Греции, на знаменитой горе Парнас в Дельфах. А в Михайловском в 2000 году поставили монумент судьбоносному зайцу, который, как известно, спас Пушкина. Он представляет из себя верстовой столб с надписью «До Сенатской площади осталось 416 верст» и с фигурой сидящего на нем зайца. Когда поэт мчался в Петербург, где начинался бунт декабристов, дорогу ему перебежал заяц. Веривший в приметы поэт тут же повернул обратно…

Все было не так

Но вот при жизни великому поэту памятники не ставили. Даже родители Пушкина, как уже было отмечено, не любили своего сына. «Третьестепенными французскими поэтами Пушкины восхищались, а в своей семье просмотрели гения», – писала, как мы уже отмечали, в книге «Жизнь Пушкина» А.Тыркова-Вильямс. Просмотрели гения и другие.

Не имел успеха пушкинский журнал «Современник», где печатались не только его шедевры: «Скупой рыцарь», «Капитанская дочка», «Медный всадник», но и стихи Тютчева, Лермонтова, Жуковского, повести Гоголя. В 1836 году вышло четыре тома. Первый том был издан тиражом в 2400 экземпляров, но из них раскупили не более трети. В результате тираж четвертого снизился почти втрое. После смерти поэта у самого интересного в истории русской литературы журнала осталось всего 233 подписчика. Впрочем, у журнала «Европеец», где Пушкин тоже печатался, было всего 50 подписчиков.

Что ж читали тогда в России? Уже забытых сегодня Марлинского, Булгарина, Греча, Полевого, легковесные «дамские» романы французских сочинителей, приключения бывшего каторжника Видока – прообраз нынешних детективов. За два века до господства гламурного «мыла» вкусы большинства публики, мало чем отличались от нынешних.

Выше всех поэта, пожалуй, оценил в то время все-таки Николай I – тот, кого в советские времена считали чуть ли главным организатором заговора по его уничтожению. «Знаешь, – сказал Николай жене после встречи с Пушкиным, – сегодня я разговаривал с самым умным человеком России». Император, как мы уже писали, назначил после смерти поэта щедрое пожизненное содержание его семье. Чего потом не сделал ни один советский правитель для родственников рано ушедших из жизни или покончивших с собой знаменитых поэтов и писателей.

Всю жизнь страдал

Всю свою жизнь Пушкин жестоко страдал, но не столько от дерзких ухаживаний за его женой, сколько от непризнания в обществе подлинного значения его творчества. Ведь в те времена не было ни премий, ни других знаков отличия для литераторов. Никто им не давал орденов, не сажал в президиумы. Каково же было быть гением, сознавать это и видеть, что другие этого не признают?

Ведь даже «специалисты», литературная критика того времени вовсе не всегда хвалили Пушкина. Когда поэт напечатал гениального «Бориса Годунова», влиятельный журналист Надеждин отозвался на это едким памфлетом:

«Бориса Годунова»

Он выпустил в народ.

Убогая обнова,

Увы! на новый год!

Даже его друг по лицею Кюхельбекер поставил «Годунова» ниже всеми давно забытых пьес Кукольника. Если его не понимали и не ценили друзья и коллеги-литераторы, то, что же говорить об остальных?

Спорили даже о его внешности. «Невозможно быть некрасивее его: это смесь наружности обезьяны и тигра», – написала однажды внучка Кутузова Дарья Фикельмон, увидев Пушкина впервые у себя в салоне. Хотя дальше у той же Фикельмон в той же записи мы читаем: «Когда он говорит, забываешь о том, чего ему недостает, чтобы быть красивым…». Но ведь в памяти остается негативное.

Не случайно сам Пушкин советовал поэту не слушать мнения других:

Хвалу и клевету приемли равнодушно

И не оспаривай глупца…

Разочарованный Александр Сергеевич писал:

Дар напрасный, дар случайный,

Жизнь, зачем ты мне дана?

Иль зачем судьбою тайной

Ты на казнь осуждена?

Митрополит Московский Филарет на эти слова возразил и тоже стихами:

Не напрасно, не случайно

Жизнь судьбою мне дана,

Не без правды ею тайно

На тоску осуждена…

Впрочем, вскоре Пушкин и сам понял то, что другие люди понимают только под конец долгой жизни: что благородное сердце умнее умной головы. И именно поэтому его Татьяна оказалась умнее Евгения Онегина. Но наладить собственную жизнь и жизнь своей семьи самый умный человек в России не смог. Когда Пушкин умер, в доме было всего 300 рублей. Не на что было похоронить…

«И друг степей калмык…»

Во времена СССР, когда Пушкина подняли на пьедестал, тоже не все было гладко. Бенедикт Сарнов в своей книге «Сталин и писатели» описывает такой случай. В 1949 году отмечали 150 лет со дня рождения Пушкина. В Большом театре в Москве состоялось торжественное заседание, на котором читали его стихи. Выступления ораторов транслировалось через репродукторы, стоявшие тогда по всей стране на площадях. Шла трансляция и в одном маленьком казахском городке. Площадь была пуста, но вдруг ее заполнили странные всадники, прискакавшие неведомо откуда. Они были плохо одеты, измождены, но с большим вниманием стали слушать выступление Симонова, читавшего официальный доклад. Но, не дослушав до конца, они вдруг пришпорили коней и умчались… Зачем же они приезжали и, почему уехали явно разочарованные?

Оказалось, объясняет Сарнов, что это были калмыки, депортированные в Казахстан по приказу Сталина. Они примчались из своих поселений, чтобы услышать, произнесет ли московский докладчик, когда он будет цитировать текст пушкинского памятника, слова: «И друг степей калмык».

Симонов процитировал стихотворение. И даже соответствующую строфу прочел, но… не до конца:

Слух обо мне пройдет по всей Руси великой,

И назовет меня всяк сущий в ней язык,

И гордый внук славян, и финн, и ныне дикий

Тунгус…

И – все! На «тунгусе» цитата обрывалась. Называть тогда имена репрессированных народов запрещалось. А потому калмыки сразу поняли, что в их судьбе перемен не предвидится и уехали. Отрезанную пушкинскую строчку вернули лишь после смерти Сталина и XX съезда, когда калмыки смогли вернуться в родные места.

«Черт догадал….»

Любопытно, что одно из самых цитированных восклицаний Пушкина приводят в искаженном виде. Помнится, какое огромное впечатление произвела на всех премьера в БДТ в Ленинграде «Горя от ума» в постановке Георгия Товстоногова, когда над сценой вывесили плакат со словами: «Черт догадал меня родиться в России с умом и талантом!» В СССР такое произвело эффект разорвавшейся бомбы. Вот, мол, в нашей стране ум никому не нужен, оттого и «горе от ума». По тем временам это была неслыханная смелость.

Однако на самом деле у Пушкина не так. В его самом последнем письме к Наталье Николаевне Гончаровой эта фраза выглядит иначе. «Черт догадал меня родиться в России с душой и талантом». Вместо «души» вдруг появился «ум». Разница, что и говорить кардинальная. «Подправили» Пушкина постановщики, чтобы его слова ассоциировались с названием пьесы Грибоедова «Горе от ума»? Сейчас, конечно, трудно сказать, кто сделал это первый. То ли сам Товстоногов, то ли кто-то еще до него. Но в любом случае корректировка непозволительная, а у самого Товстоногова, увы, уже не спросишь…

Цензура, брат, цензура…

Сам Пушкин прожил под топором цензуры всю свою жизнь. В его времена любое произведение, прежде чем выйти в печать, проходило через цензора. В конце концов его цензором стал сам Николай I.

В лицее Пушкин вовсе не был лучшим учеником. Когда в 1817 году состоялся первый выпуск лицеистов, гениальный поэт оказался по успеваемости лишь 26-м (из 29-ти учеников). «Превосходные успехи» он показал лишь в российской и французской словесности, а также в фехтовании.

Всем известна язвительная эпиграмма Пушкина на издателя Фаддея Булгарина, в которой поэт назвал его в ней Видок Фиглярин, имея в виду Видока – главу тайной полиции в Париже, намекнув тем самым на связи Булгарина с Третьим отделением.

Не то беда Авдей Флюгарин,

Что родом ты не русский барин,

Что на Парнасе ты цыган,

Что в свете ты Видок Фиглярин:

Беда, что скучен твой роман.

Однако газета «Северная пчела», которую издавал Булгарин, была самой популярной газетой в России. Ее тираж составлял 9 тысяч – огромную по тем временам цифру. Пушкинская же «Литературная газета» имела всего 100 подписчиков. А роман Булгарина «Иван Выжигин», ныне прочно забытый, очень понравился императору, который подарил автору бриллиантовый перстень.

В советские времена Пушкина изображали как непримиримого борца с царизмом. Однако перед смертью он говорил об императоре иначе.

«Что сказать от тебя царю?» – спросил Жуковский у смертного одра поэта.

«Скажи, жаль, что умираю, весь бы был его», – тихо отвечал Пушкин.

В высшем свете его ненавидели

В высшем свете Петербурга многие его вообще ненавидели, что и послужило, как считают, поводом для коварной интриги и привело к убийству поэта. Ряд исследователей утверждает, будто поэт стал жертвой «голубого заговора». В Париже, да и в других европейских столицах, содомский грех тогда был в моде в высших кругах. В Петербурге «бугром» слыл министр просвещения граф Уваров, который на пару со своей «любовницей» уже упомянутым князем Дондуковым-Корсаковым и стал, как полагают, главным гонителем пушкинского таланта.

«В публике очень бранят моего Пугачева, а что еще хуже – не покупают, – раздраженно писал Пушкин в дневнике в 1835 году: «Уваров большой подлец. Он кричит о моей книге как о возмутительном сочинении. Его клеврет Дондуков (дурак и бардаш) преследует меня своим цензурным комитетом. Он не соглашается, чтобы я печатал свои сочинения с одного согласия государя. Царь любит, да псарь не любит». Зная вспыльчивый характер поэта, его враги стали били по самому больному – жене-красавице. И тут в Петербурге, откуда ни возьмись, и появился белокурый француз Дантес. Его приемный отец голландский посланник барон Геккерн устроил его в гвардию, ввел в лучшие дома. Геккерн никогда не был женат. Князь А. Трубецкой потом писал: «Не знаю, как сказать: он ли жил с Геккерном или Геккерн жил с ним… Судя по тому, что Дантес постоянно ухаживал за дамами, надо полагать, что в отношениях с Геккерном он играл только пассивную роль. Он был очень красив». Вскоре залетный французишка стал публично волочиться за Натальей Николаевной Пушкиной. Не давал ей проходу, а барон-«отец» всячески поощрял эти ухаживания. Вскоре оскорбительный для поэта пасквиль – диплом ордена рогоносцев был разослан ему самому, его друзьям и знакомым. Пушкин тут же вызвал Дантеса на дуэль.

Сам Пушкин считал автором пасквиля Геккерна. Но окончательно так и не удалось установить, кто же именно сфабриковал гнусный «диплом». Подозрение пало также на дружков «голубого барона», князей И. Гагарина и П. Долгорукова, живших в одной квартире. Ряд советских исследователей-криминалистов утверждал, что именно они приложили руку к гнусной фальшивке. Это подтвердила и почерковедческая экспертиза. Есть подозрение, что это Долгоруков с сожителем изготовил и разослал по го адресам пасквиль по указанию своего «голубого» министра Уварова. Пушкин пришел в ярость и был убит на дуэли. На это и рассчитывали организаторы гнусной инсценировки.

Вдохновителями подлой кампании против Пушкина были также граф и графиня Нессельроде. Граф Карл Нессельроде, друг Геккерна, был немцем, ненавистником русских, но и ловким интриганом, который сумел стать в России министром иностранных дел. Он и его жена играли виднейшую роль в свете и при дворе. Графиня Нессельроде яростно ненавидела Пушкина, и не могла простить ему эпиграммы на ее отца, графа Гурьева, масона, бывшего министра финансов, зарекомендовавшего себя служебными преступлениями. «…Встарь Голицын мудрость весил, Гурьев грабил весь народ» – написал Пушкин.

Графиня Нессельроде подталкивала Геккерна и подогревала скандал, распускала гнусные слухи, что будто бы у Пушкина связь с сестрой Наталии Николаевны Александриной, у Наталии Николаевны – с царем и Дантесом.

Жертва политического заговора?

В то время в правительстве России соперничали две партии. Одна – так называемая русская, а другая – «немецкая». К первой принадлежали Орлов и Перовский, ко второй – Нессельроде. Некоторые исследователи прямо утверждают, что Пушкин стал жертвой политического заговора, организованного Геккерном при поддержке Нессельроде. В его исполнении помогала «веселая шайка» (однополчане Дантеса). Они распространяли по городу слухи, мутили воду. У дома умирающего Пушкина толпились согнанные неизвестно кем простолюдины-«чуйки», как их назвал Данзас. Даже потребовалось вызвать караул для охраны дома. Отпевание было назначено сначала в Исаакиевском соборе, к прихожанам которого и принадлежал Пушкин, но по информации, пущенной заговорщиками, на отпевание по льду через Неву должны были толпой прибыть студенты Петербургского университета, а затем, впрягшись в траурный катафалк, везти тело в Александро-Невскую лавру, устраивая по ходу процессии битье стекол в голландском посольстве и избиение всех встречаемых на пути иностранцев.

Говорили, что во время похорон «русская партия» собирается устроить чуть ли не мятеж. В центре города днем и ночью дежурили армейские патрули. Были арестованы «ораторы» из толпы у дома Пушкина. Попал под горячую руку и молодой поэт Михаил Лермонтов. Сначала его знаменитое стихотворение «На смерть поэта» кончалось строкой «И на устах его печать». И было доброжелательно принято в обществе. Но в начале февраля член «шайки Геккерна», родственник Лермонтова, чиновник Министерства иностранных дел Николай Столыпин посетил поэта и «натравил» его на «русскую партию». Так появились заключительные шестнадцать строк, в тот же день с помощью «шайки» попавшие во дворец с припиской: «Воззвание к революции». Лермонтова в результате отправили под пули горцев на Кавказ.

И вот, что еще любопытно. Если в России успело появиться только одно печатное сообщение на смерть Пушкина – знаменитое «Солнце русской поэзии закатилось», то на Западе о дуэли сообщили все центральные газеты. В газетных сообщениях Пушкин фигурировал не как великий поэт, а как «глава русской национальной партии». Вот это определение и выдает, как считают некоторые историки, тайный умысел организаторов провокационной дуэли.

«Казак Луганский»

Исторический парадокс, но создатель лучшего и самого знаменитого словаря русского языка был из семьи выходцев из Дании. Отец Даля принял российское подданство в 1799 году вместе с именем Иван Матвеевич. Он знал множество языков и одно время работал у Екатерины придворным библиотекарем, а позднее стал врачом.

Его сын Владимир, который родился в местечке Луганский Завод (ныне Луганск), сначала не пошел по стопам отца. Получив прекрасное домашнее образование, он в 13 лет поступил в Петербургский морской кадетский корпус, о чем и сегодня напоминает мемориальная доска на его фасаде. Служил мичманом сначала на Черноморском, а потом на Балтийском флоте. Но позднее все же решил стать врачом и поступил на медицинский факультет Дерптского университета. Учился отлично и получил серебряную медаль.

Вскоре началась Русско-турецкая война, и Даль оказался в действующей армии в должности военного врача. Он оперировал в палаточных госпиталях и прямо на полях сражений и показал себя блестящим хирургом. «Я видел тысячу, другую раненых, которыми покрылось поле… резал, перевязывал, вынимал пули», – вспоминал он потом. С марта 1832 года, после окончания боевых действий, он, награжденный боевыми орденами и медалями, служил ординатором Петербургского военно-сухопутного госпиталя, стал прекрасным хирургом-офтальмологом, и вскоре – медицинской знаменитостью столицы. Но тут маститым уже врачом овладела новая страсть – любовь к литературе, он начал собирать народный фольклор, пословицы, поговорки. Свои первые произведения он публиковал под псевдонимом Казак Луганский.

Плачевный опыт

Впрочем, первые опыты в литературе он делал и раньше. Один из них закончился плачевно. В сентябре 1823 года Даль оказался под арестом по подозрению в сочинении эпиграммы на главнокомандующего Черноморским флотом Грейга. Но был оправдан судом. Славу, как литератору, ему принесли «Русские сказки из предания народного изустного на грамоту гражданскую переложенные, к быту житейскому принаровленные и поговорками ходячими разукрашенные Казаком Владимиром Луганским. Пяток первый».

Современные дети, засыпая под сказку о Курочке-Рябе, не знают, что ее автором был Владимир Даль. Но власти сочли это произведение неблагонадежным, писателю грозили большие неприятности, он оказался в тюрьме. Выручил Василий Жуковский, который был наставником сына наследника Николая I. Он описал наследнику случившееся в анекдотическом виде и обрисовал Даля, как вполне достойного гражданина и кавалера боевых орденов. В результате император приказал освободить Даля.

Главное детище

Главное его детище, которое мы ценим до сих пор, – его знаменитый «Толковый словарь живого великорусского языка». Ничего подобного в России не создано до сих пор. Когда этот словарь был собран до буквы П, Даль ушел в отставку, поселился в Москве и решил посвятить оставшуюся жизнь своему детищу.

В это время он познакомился с Пушкиным. Тот подарил Владимиру Ивановичу свою сказку «О попе и о работнике его Балде» с примечательным автографом «Твоя от твоих!». А узнав о его страсти к собирательству слов, воскликнул: «Так сделайте словарь! Позарез нужен словарь живого разговорного языка!». Восторженно отозвался поэт и о собранных Далем пословицах и поговорках. «Что за роскошь, что за смысл, какой толк в каждой поговорке нашей», что за золото!» А потом добавил: «Ваше собрание не простая затея, не увлечение. Это совершенно новое у нас дело. Вам можно позавидовать – у вас есть цель. Годами копить сокровища и вдруг открыть сундуки перед изумленными современниками и потомками!».

Как и его отец, Владимир Даль владел множеством языков. Он был не только искусным врачом и замечательным лингвистом. Он был и членом-корреспондентом Петербургской академии наук по физико-математическому отделению, и членом-корреспондентом по естественным наукам. Написал два учебника – «Ботаника» и «Зоология». Прославился как этнограф, собрал лучшую в России коллекцию русского лубка. Составил этнографические описания народов Нижнего Урала и Казахстана. Увы, этот гениальный человек стал жертвой злого навета. Даля обвинили, что будто бы он составил мракобесную «Записку о ритуальных убийствах», обвиняя в этом евреев. Однако потом выяснилось, что Даль такой записки никогда не составлял и никакого отношения к ней не имел.

Православный христианин

До сих пор многие поражаются, как этот датчанин по происхождению сумел составить такой великолепный словарь русского языка. Однако сам Владимир Иванович никаким иностранцем себя никогда не считал. Еще в молодости он побывал в Дании, а потом вспоминал: «Когда я плыл к берегам Дании, меня сильно занимало то, что я увижу отечество моих предков, мое отечество. Ступив на берег Дании, я на первых же порах окончательно убедился, что отечество мое Россия, что у меня нет ничего общего с отчизной моих предков». О труде же своей жизни, «Толковом словаре», он сказал еще проще: «Я любил отчизну свою и принес ей должную мною крупицу по силам».

Писатель Мельников-Печерский после смерти Даля вспоминал, что однажды они прогуливались недалеко от Пресни по полю Ваганьковского кладбища.

– Вот здесь я и лягу, – сказал Даль, указывая на кладбище.

– Да вас туда не пустят, – ответил Мельников-Печерский, имея в виду, что Даль был родом из лютеранской семьи.

– Пустят, – отвечал он, – я умру православным по форме, хотя с юности православен по верованиям.

Так и произошло. Когда осенью 1871 года с ним случился легкий удар, Даль призвал православного священника и принял православное крещение. 22 сентября он скончался и был похоронен на православном Ваганьковском кладбище. Так что не случайно, что именно ему, как своему наследнику, Пушкин передал перстень. Не в поэзии, конечно, а наследнику в деле пропаганды и прославления «великого и могучего» русского языка, изучению которого Владимир Даль посвятил всю свою жизнь.

Дом «Пиковой дамы»

На этом доме в Петербурге нет мемориальной доски. Однако именно в нем, как полагают, жил персонаж, имя которого связано с одной из самых таинственных историй северной столицы. Речь идет о «Пиковой даме» Пушкина. Этот дом на Малой Морской ул., 10 в XIX веке принадлежал знаменитой княгине Наталье Петровне Голицыной, которая, как считают литературоведы, и послужила для Пушкина прообразом старухи-графини, сообщившей Германну мистическую тайну трех карт. В нем она прожила до глубокой старости, в нем и умерла в 1837 году в возрасте 94 лет.

Как описывает один автор, побывавший внутри исторического дома, его внешний, и внутренний облик в основном сохранился. Просторный вестибюль. Парадная мраморная лестница ведет к камину на площадке. Над ним высокое полуциркульное зеркало, а в нем небольшие круглые часы. Полустершиеся римские цифры на циферблате. Внизу надпись: Leroy Paris. Интересно, что Германну, когда он шел по дому графини, повстречались столовые часы работы «славного Leroy». Есть в доме и альков, две маленькие двери, узкий коридор, внутренняя винтовая лестница (в повести она названа витой), наконец, анфиладная дверь. В чем же секрет такого сходства? Может быть, Пушкин бывал в доме Голицыной?

История из жизни

История с тремя картами взята из жизни. Внук Голицыной Сергей Григорьевич Голицын (по прозвищу Фире) был в приятельских отношениях с Пушкиным. Фире любил поэзию, музыку. Но, пожалуй, больше всего любил карты. Однажды после крупного проигрыша он пришел просить денег у своей богатой бабки. Скупая Наталья Петровна вместо денег дала внуку совет поставить на три карты и таким образом отыграться. Что это были за карты, неизвестно. Каково же было удивление Фирса, когда он, шутя, поставил на три карты, названные Голицыной, и неожиданно с лихвой вернул проигрыш. Эта история стала известна Пушкину. Но ученые-пушкинисты подвергают сомнению тот факт, что Голицына была знакома со знаменитым авантюристом Сен-Жерменом и от него узнала тайну трех карт.

Тройка. Семерка. Туз. Отчего возникли в повести именно эти карты? Прежде всего, тройка. Она связывается в нашем представлении с тремя заповедями Германна. Всю жизнь он ставил на три верные карты: расчет, умеренность, трудолюбие.

Страстный картежник

Пушкин, как известно, и сам был страстным картежником. В полицейском списке карточных игроков от 1829 года поэт значился в одном ряду с графом Федором Толстым и «буяном» Нащокиным. «Пушкин – известный в Москве банкомет», – бесстрастно отметил полицейский чиновник. Да и сам поэт признавался в своих стихах:

Что до меня, то мне на часть

Досталась пламенная страсть.

* * *

Страсть к банку! Ни дары свободы,

Ни Феб, ни слава, ни пиры

Не отвлекли б в минувши годы

Меня от карточной игры;

Задумчивый, всю ночь до света

Бывал готов я в прежни лета

Допрашивать судьбы завет:

Налево ляжет ли валет?

Азартная игра

Среди российских литераторов вообще имелось немало азартных игроков. Самым страстным из них был, конечно, Федор Достоевский, который часто проигрывался дотла, хотя и предпочитал все же рулетку. А самым умелым и удачливым игроком в карты слыл поэт Николай Некрасов. Пагубной страстью к картам страдали также баснописец Иван Крылов и сочинитель од Гавриил Державин. Последний всю жизнь хранил рубль, с которым остался, проигравшись однажды в пух и прах.

Однако карты не были исконно русской игрой. Говорят, что этот обычай в Москву занесли поляки в Смутное время. Его считали «вредным», и цари регулярно издавали указы о запрете карточных игр. Не любил карты и Петр I, предпочитая им шахматы. Однако позднее в карты все-таки стали играть при дворе, а потом эта страсть перекинулась на всю страну, достигнув своего апогея в XIX веке. Тогда в карты проигрывали состояния, из-за карточных долгов стрелялись, попадали в «Желтый дом». А потому императоры понимали пагубность этого пристрастия.

Известно, что царь Николай советовал Пушкину бросить картежную игру. «Она тебя портит», – говорил он поэту. – «Напротив, ваше величество, – отвечал стихотворец, – она спасает меня от хандры». А свое творчество Пушкин в шутку называл «средством для уплаты карточных долгов». Так что можно смело сказать, что «Пиковую даму» написал «профессионал» своего дела.

Тайная недоброжелательность

Но почему именно безобразную старуху поэт избрал как персонаж, обладающий магической тайной трех карт? Ведь на такую роль куда больше подошли бы, например, заезжавший в Петербург международный авантюрист, граф Калиостро, или же его собрат по шулерскому ремеслу граф Сен-Жермен. Разгадка кроется, вероятно, в эпиграфе к повести: «Пиковая дама означает тайную недоброжелательность». Именно так объясняют некоторые авторы появление в повести старухи-графини. Будто однажды Пушкин гостил в доме Натальи Петровны, где, будучи в юности изрядным повесой, отчаянно волочился за всеми жившими там молодыми дамами. Старой графине такое поведение не понравилось, и она выставила гостя вон. Самолюбивый Пушкин был взбешен, но не вызывать же старуху на дуэль! А потому он решил отомстить ей по-своему: вывести ее в виде отрицательного персонажа в своей повести, как нередко поступают литераторы.

Впрочем, эта история не выдерживает критики. Впервые Пушкин увидел Голицыну в ее подмосковном имении Большие Вяземы, когда будущему поэту еще не было и десяти лет, а Наталье Петровне уже шел седьмой десяток.

Проделку заметили

Но проделку поэта в петербургском обществе заметили. Да так, что сам Пушкин сделал запись в своем дневнике: «При дворце нашли сходство между старой графиней и княгиней Натальей Петровной». Хотя, наверное, и без недостоверной истории «изгнания» поэта из дома на Малой Морской старая княгиня как нельзя лучше подходила на роль таинственной хранительницы тайны трех карт. Она была так же безобразна (у старухи росли усы, за что ее прозвали на французский манер «мадам Мусташ»). А, кроме того, прославилась своим независимым поведением, сильным, деспотичным характером. Даже ее сын могущественный в то время московский генерал-губернатор В. Д. Голицын не смел сидеть в присутствии матери. К тому же, как и все дамы ее возраста того времени, она любила коротать длинные зимние вечера за картами.

«Счастливая» комбинация

Много трактатов было написано и по поводу «счастливой» комбинации, которая погубила Германна. Были люди, которые потом упорно ставили именно на эти карты, но так же в пух и прах проигрывали. Тем не менее, история сохранила имена счастливчиков, долгое время изучавших счастливые комбинации, и, в конце концов, выигрывавших состояния. У владельцев всех игорных домов в Европе был список эти «знатоков», их категорически запрещалось пускать в залы. Хроники, правда, умалчивают о том, какие же именно комбинации они использовали. Но список тех, кто в результате увлечения картами оказался после катастрофического проигрыша, как и несчастный Германн, в доме умалишенных, куда как длиннее…

Лермонтов в Петербурге

Хотя в Петербурге Михаил Юрьевич жил всего два года, однако город на Неве сыграл особую роль в его судьбе. В 1834 году Лермонтов был «произведен по экзамену» из юнкеров в корнеты лейб-гвардии Гусарского полка, который был расквартирован в казармах на окраине Царского Села.

13 декабря поэт прибыл в полк. Служба в нем отнимала не так уж много времени и молодые офицеры могли часто ездить в Петербург и часто оставались там до очередного наряда. Бабушка Лермонтова Е. А. Арсеньева снабдила обожаемого внука всем необходимым, чтобы он не чувствовал себя неловко среди богатой гвардейской молодежи. Корнеты лейб-гвардии получали тогда окладного жалования по 276 рублей в год – немалые по тем временам деньги, но их, конечно, было недостаточно при образе жизни, принятом в гусарской среде. Поэтому бабушка выдавала своему любимцу до 10 000 рублей в год. Кроме того, в Царское Село в конце декабря 1834 года прибыли повар, два кучера, слуга (все четверо – крепостные из дворовых Тархан). Несколько лошадей и экипаж стояли на конюшне. Эти лошади предназначались для частых поездок в Петербург, так как Лермонтов большую часть свободного времени проводил в столице.

Дом на Садовой

В Петербурге Михаил Юрьевич останавливался в доме № 61 на Садовой улице. Именно в нем он снял квартиру к приезду Арсеньевой. Это трехэтажное здание было построено в начале XIX века, в более поздние время надстроили еще два этажа. С осени 1836 года Лермонтов проводил большую часть своего времени в стенах этого дома. В конце года поэт сильно простудился и в течение нескольких недель вообще на службу в Царское Село не ездил. На Садовой собирались его друзья, обсуждали литературные и другие новости, вели горячие споры. В этом доме он работал над романом «Княгиня Лиговская», переделывал драму «Маскарад», создавал новые варианты поэмы «Демон», написал много стихотворений, в том числе, по некоторым сведениям, и «Бородино». Именно в квартире на Садовой Лермонтов в начале февраля 1837 года создал замечательное стихотворение «Смерть поэта», которое сразу сделало его знаменитым, и выдвинуло в ряды первых поэтов России. Поэтому можно смело сказать, что именно Петербург стал местом становления Лермонтова, как преемника Пушкина. В этой квартире Михаил Юрьевич был взят под арест по «Делу о непозволительных стихах…», и был потом переведен служить на Кавказ, где и был убит на дуэли.

Дом на Садовой, где жил Лермонтов, сохранился до сих пор, его давно расселили и он уже несколько лет стоит пустым, ожидая реконструкции. На этаже, где располагалась квартира поэта, остались прежними размеры окон, внешние и внутренние, капитальные стены, а в самой квартире сохранился даже интерьер XIX века (анфилада комнат). На фасаде раньше висела мемориальная доска с профилем поэта, но в ожидании ремонта ее сняли.

Гусарские будни

По воспоминаниям современников, Лермонтов жил с товарищами по полку дружно, и офицеры любили его за «гусарскую удаль». В полку было немало любителей попоек с музыкой и плясками. Играли в карты, проигрывались десятки тысяч рублей. Лермонтов принимал участие в игре, бывал на пирушках, но сердце его не лежало ни к тому, ни к другому. Он ставил несколько карт, брал или сдавал, смеялся и уходил.

Игравший на скрипке и на рояле, поэт пристрастился к опере. Офицеры переполняли тогда петербургские театры, но больше интересовались не спектаклями, а волокитством за воспитанницами театрального училища. Утром, когда к училищу подъезжали театральные кареты, «обожатели» ожидали здесь своих возлюбленных верхом на лошадях и в экипажах. Современник рассказывает: «Выждав, когда тронутся кареты, буквально набитые девочками, обожатели тотчас начинали перегонять кареты и отыскивали, где сидят их возлюбленные, которые и сами тотчас же высовывались в окна карет. Тогда обожатели подъезжали, начинали разговор, передавались конфеты, фрукты и разные подарки, как-то: серьги, браслеты, колье и проч».

Когда об этих проделках узнал великий князь Михаил Павлович, он отдал приказ: «Дошло до сведения государя императора, что многие из гг. гвардейских офицеров позволяют себе делать беспорядки в театрах и, по окончании театральных представлений, выходят на актерские подъезды и провожают воспитанниц как из театральной школы в театры, так и из театров обратно. Его императорское величество, с сожалением видя, что благовоспитанные гг. офицеры столь отличного корпуса забывают достоинство свое и, не уважая публики, наводят ей беспокойство, – высочайше повелеть соизволил… брать под арест тех, которые будут замечены в провождении воспитанниц и прочих беспорядках».

Лермонтов, конечно, чувствовал, как пуста и бессодержательна жизнь гвардейского круга, но вместе с тем он участвовал в ней, не чуждался гусарских затей. Впрочем, рассеянная жизнь в среде военной молодежи и в петербургском свете не мешала поэту много читать и работать над новыми произведениями.

Музей поэта

Музей, посвященный Лермонтову, был организован в Петербурге, еще в 1883 году при Николаевском Кавалерийском училище. Генерал-майор А.А. Бильдерлинг собрал большую коллекцию материалов и стал основателем мемориальной экспозиции поэта. В коллекцию первого музея входили его прижизненные портреты, графическое и художественное наследие, рукописи и издания книг, а также большое количество его личных вещей. Музей Лермонтова пользовался большой популярностью у петербуржцев, и в 1916 году около училища был открыт памятник поэту работы Б.Микешина. После событий 1917 года этот музей Лермонтова был закрыт, а его коллекции были переданы в Музей литературы РАН (Пушкинский дом), где и находятся до сих пор.

Лермонтовский зал

В Пушкинском доме эти коллекции выставлены в Лермонтовском зале. Там представлены практически все прижизненные портреты поэта, написанные им картины и рисунки, например, «Воспоминания на Кавказе» или «Кавказский вид с саклей». Там же находится коллекция автопортретов поэта. Дополняют собрание Лермонтовского зала картины Врубеля, Кустодиева и Серова. Представлены личные вещи Лермонтова: кинжал, шашка, офицерские эполеты, кавказский пояс, а также карандаш, который был вытащен из кармана поэта после смертельного ранения на дуэли. Можно сказать, что это – самая богатая коллекция в стране, посвященная великому русскому поэту.

Сейчас здание на Садовой, где жил Лермонтов, передано Мариинскому театру. Там и обещают создать, наконец, отдельный музей, посвященный великому поэту в месте, где была его квартира.

Кюхля с пистолетом

Некоторые считают, что история – не такой уж важный предмет и в школе ей не стоит уделять большого внимания. Но что будет, когда историю своего Отечества не знают, что еще хуже, когда ее преподают на иностранный манер, забывая о суровых уроках прошлого? Трагических примеров много, один из них – печальная участь некоторых учеников Царскосельского лицея.

Петербургский писатель Александр Богатырев в одной из своих книг рассказывает об одном из этих лицеистов, друге Пушкина, поэте Вильгельме Кюхельбекере, которого приятели прозвали Кюхлей. В год войны 1812 года с Наполеоном, он, охваченный горячим чувством патриотизма, написал Символ Веры Русского человека. «Верую во единого Государя Александра 1-го, кроткого и человеколюбивого царя Земли русской и всея северные страны.

2-е. Исповедую священные уставы, мудростию великих князей, православных царей и императоров учрежденные, и никогда не признаю законов чуждых, не преклоняю колена пред владыкою чужеземных или пришельцем.

3-е. Верую во единое отечество, охранявшее благоденствие наших предков и ныне охраняющее нас самих, исповедую, что польза его единосущна с моею собственною.

4-е. Верую, что благотворное правительство избавит нас от злых рук Наполеона, рожденного в Корсике от суеверной жены Летиции, пронырством достигнувшего престола, поработившего Францию, Италию и Германию; наконец, в самое лето своего лютого царствования пришедшего на север со своими клевретами и крамольниками для порабощения и ограбления Земли русской.

5-е. Но я верю, что он пострадает от рук наших воинов.

6-е. И не превознесется по писаниям лживых его рабов и наемников.

7-е. И не сядет одесную отца отечества царя русского.

8-е. И паки не придет к нам со славаю творити живых мертвыми, и царствию его скоро будет конец.

9-ю. Чаю восстановления престолов, низвергнутых его хищною рукою.

10-е. И будущего благоденствия разоренных им народов. Аминь».

Словарь молодого революционера

И вот, проучивших некоторое время в лицее у либеральных педагогов, этот добродушный, кроткий и незлобивый Кюхля, начинает писать и думать совсем по-другому, делает выписки из европейских радикалов и вольнодумцев, составляет «Словарь молодого революционера». «Для гражданина самодержавная власть – дикий поток, опустошающая права его», – заявляет он. А14 декабря этот «милейший отрок» выходит с пистолетом в руке на Сенатскую площадь в одном фраке «гнусного вида». Стреляет и целится в русских генералов, героев войны 1812 года. А его друг Каховский убивает генерала Милорадовича, героя войны, прославленного полководца и губернатора Петербурга. А другой бывший лицеист князь Трубецкой готовится стать «диктатором», хотя отлично знает, к какой кровавой бане привела диктатору революционеров во Франции, где его зять Лаваль чудом избежал гильотины.

Главных декабристов повесили, других участников мятежа сослали в Сибирь. Но потом быстро забыли суровые уроки истории. Соблазны «передового» европейского образования, лозунги о «свободе, равенстве, братстве» привели в конце концов Россию к 1917 году, а потом к ужасам Гражданской войны, красному террору, гибели миллионов и миллионов русских людей о голода, трагической коллективизации, бессудным расстрелам и концлагерям.

Откуда они?

Но было бы ошибкой думать, что «либеральные идеи», на которых выросли будущие декабристы, а вслед за ними народовольцы, а потом и большевики – плод их случайного проникновения в Россию. Нет, была специально разработанная программа, особый план. А тому, кто в это не верит, советуем прочитать книгу «Путешествие в Россию» маркиза де Кюстина, вышедшую в 1834 году, и исполненную патологической злобы и презрения к нашей стране. В ней этот француз с непонятной откровенностью описывает все детали этого заговора, вырастившего в России тех, кто стал стрелять сначала в русских генералов, героев войны с Наполеоном, а потом и в русских царей.

«Этот перманентный заговор, – сообщил он, – ведет начало от эпохи Наполеона. Прозорливый итальянец видел опасность, грозящую Европе со стороны растущей мощи русского колосса и, желая ослабить страшного врага, он прибегнул к силе идей. Воспользовавшись своей дружбой с императором Александром, врожденной склонностью последнего к либеральным установлениям, он послал в Петербург, под предлогом помочь осуществлению планов молодого монарха, целую плеяду политических работников – нечто вроде переодетой армии, которая должна была тайком расчистить место для наших солдат. Эти искусные интриганы получили задание втереться в администрацию, завладеть прежде всего народным образованием и заронить в умы молодежи идеи, противные политическому символу веры страны, вернее, ее правительства. Таким образом, великий полководец посеял в России семена раздора и волнений, ибо единство православного самодержавия казалось ему опасным оружием в руках русского милитаризма. С той эпохи и зародились тайные общества, сильно возросшие после того, как русская армия побывала во Франции, и участились сношения русских с Европой. Россия пожинает теперь плоды глубоких политических замыслов противника, которого она как будто сокрушила».

Так и горячий патриот поэт Кюхельбекер не без влияния такой пропаганды превратился в либерального радикала. Не забудем и о том, где «воспитывались» и более поздние «герои» 1917 года: Ленин – в Западной Европе, а Троцкий – в США, откуда и прибыли делать революцию в России с чемоданами денег.

Старый «Герой нашего времени»

О нем мы знаем еще со школьной скамьи. Учителя твердили, что он был бездарный писатель, доносчик, имя которого осталось в истории лишь благодаря знаменитой эпиграмме Пушкина. Между тем его биография достойна авантюрного романа, а его книги в те времена были куда популярнее, чем любого другого писателя. И он первым в России стал делать то, что в 1990-е годы стали делать некоторые наши журналисты, не подозревая, что пошли по стопам давно забытого и уничтоженного пушкинской сатирой Фаддея Булгарина.

Ведь это о нем Александр Сергеевич написал:

Не то беда Авдей Флюгарин,

Что родом ты не русский барин,

Что на Парнасе ты цыган,

Что в свете ты Видок Фиглярин:

Беда, что скучен твой роман.

Да уж, русским барином Булгарин не был. И намек Пушкина на Видока – авантюриста и главу парижской тайной полиции тоже был вовсе не случаен. Родился старый «герой нашего времени» в польской семье, а настоящее его имя было Тадеуш. Отец назвал его так в честь главы польских повстанцев Тадеуша Костюшко. Родитель был среди восставших и убил русского генерала, за что его сослали в Сибирь. А его сына мать отвезла в Петербург, где устроила в Сухопутный кадетский корпус. Таковы были порядки в царской империи, которую в СССР стали называть «тюрьмой народов»! Сына повстанца, осужденного за убийство, взяли на казенный кошт в столице, чтобы сделать из него офицера царской армии. А не отправили вслед за отцом в Сибирь и не отдали специнтернат, как это делали при Сталине.

Выйдя из корпуса офицером, Булгарин, превратившийся из Тадеуша в Фаддея, стал сражаться за честь русского знамени. Получил за мужество орден Святой Анны, был ранен. Однако самолюбивому и язвительному поляку, еще плохо говорившему по-русски, было нелегко в среде русских офицеров. Он сочинил сатиру на командира, вел неподобающий образ жизни и был уволен с «худой аттестацией».

Что делать сыну сибирского каторжанина, без работы и родственников в Петербурге? Перебивался кое-как, дошел до кражи. Потом отправился за границу, оказался в Испании, где его взяли в польский легион армии Наполеона, снова воевал. Стал капитаном, получил орден Почетного легиона из рук самого императора. Как рассказывал его друг Н. Греч, Булгарин поведал ему, будто бы он находился среди тех польских улан, которые спасли на Березине бегущего из России Бонапарта. Кто знает, может, и приврал. Булгарин был горазд на такие выдумки.

Кровь и чернила

Вернувшись потом в Петербург, начал зарабатывать на жизнь пером – стал служителем второй древнейшей профессии. А перо у него оказалось бойким. Он строчил мелкие повести, заметки, стал известным в Петербурге журналистом. Поначалу пользовался расположением Грибоедова, Пушкина, Рылеева. Кстати, именно он первым напечатал «Горе от ума». Вращался в кругах «прогрессивной молодежи». Но бунт декабристов произвел переворот в его мировоззрении. Сам Булгарин участия в заговоре не принимал, но оказался, как поляк и сын повстанца, под подозрением. Пришлось доказывать свою лояльность, втираться в доверие к Бенкендорфу, которого Николай I назначил главой Третьего отделения. Делал он это путем доносов на своих коллег, подробно информируя жандармов о настроениях в литературных кругах.

Одновременно Булгарин продолжал делать и нечто такое, что все-таки расходилось с его репутацией жандармского доносчика. Спас архив Рылеева. Когда Грибоедова посадили на гаупвахту, носил ему деньги и книги и тот считал его верным другом. Написал положительную рецензию на «Героя нашего времени» Лермонтова, который встретил холодный прием у публики.

Сказал Булгарин свое слово, – хотя критики потом и называли его бездарным писателем, – и в литературе – стал автором первого авантюрного романа «Иван Выжигин», которым зачитывались тогда все. В нем сирота после серии приключений превращался в наследника огромного состояния и княжеского титула. Восхищенный романом царь преподнес автору бриллиантовый перстень. А потом сделал это еще дважды.

Его споры и конфликты с тогдашними поэтами и литераторами приобретают особый оттенок, если учесть, что при всех своих пороках, Булгарин был все-таки боевой офицер, сам пробившийся в жизни, а они, почти все, – изнеженные отпрыски обеспеченных родителей. Когда Дельвиг вызвал его на дуэль, Булгарин презрительно ответил: «Передайте барону, что я в своей жизни видел больше крови, чем он чернил!».

Первый газетный магнат

Но самое главное, что Булгарин стал в те времена тем, кого сегодня называют газетными магнатами. Он начал издавать первую в России частную газету «Северная пчела». Причем, тоже первым стал печатать в ней рекламу и провел – тоже впервые в России – маркетинг, исследование читательской аудитории, разбив ее на четыре категории. И остановился на самой многочисленной.

«Большинство публики любит легкое…», – сделал вывод Булгарин, и стал делать газету именно во вкусе этого большинства. Другими словами, явился основателем желтой прессы. «Публика наша только тогда любит политику, когда в политике таскают друг друга за волосы и бьют по рылу. Поэтому лучше писать, что немецкий сапожник расквасил себе рыло, чем догадки и рассуждения о судьбах царств», – цинично утверждал Булгарин.

В результате его «Северная пчела» мгновенно стала самой популярной газетой в России. Ее тираж составил 9 тысяч – огромной по тем временам цифры. Достаточно сказать, что пушкинская «Литературная газета» имела всего 100 подписчиков. Мало того, Булгарин выпустил первый театральный журнал «Русскую талию» и первый экономический журнал «Эконом».

Он стал первым использовать скрытую рекламу и черный пиар. Вдруг запускал серию статей, будто в Гостином дворе за все товары «дерут в 20 раз дороже». И купцы покорно шли к нему депутацией, предлагая отступные. Кстати, и на Пушкина изобретатель «черного пиара» ополчился только после того, как тот отказался сотрудничать в его «Северной пчеле». «Литературная газета» казалась Булгарину конкурентом, и он яростно стал «мочить» и ее, и ее создателя.

Наследство Булгарина

В нашей стране его нечистые приемы сразу же пошли в ход после краха СССР. И желтая пресса, и черный пиар, и скрытая реклама, и использование СМИ для того, чтобы «мочить» экономических и политических соперников. Мало того, либеральная интеллигенция словно стала копировать его поведение по отношению к власти. Ведь именно Булгарин выдвинул идею о журналисте, как посреднике между властью и обществом. Не брезгуя при этом связями с Третьим отделением, доносами, неумеренным расточением елея в адрес «Священной особы государя императора». По этой причине можно смело сказать, что именно заклейменный Пушкиным «Видок Фиглярин» фактически стал для некоторых новым «героем нашего времени».

Булгарин тоже подводил под доносы «идеологическую базу». Написал записку царю, в которой предлагал: «Как общее мнение уничтожить невозможно, то гораздо лучше, чтобы правительство взяло на себя обязанности напутствовать его и управлять им посредством книгопечатания, нежели предоставить его на волю людей злонамеренных». Царю записка понравилась, Булгарина заметили, стали ему покровительствовать. Как сказали бы сегодня, предоставили «крышу», начали выдавать правительственные гранты, а он взамен, усердно «мочил» неугодных власти и расхваливал лояльных. Как это стали делать в 1990 гг. во времена разгула «демократии» наши популярные телеведущие и комментаторы иных газет. На них, правда, до сих пор не нашлось нового Пушкина, который вынес бы им приговор своей убийственной эпиграммой.

Загробная тайна Гоголя

Многие литературоведы наперебой утверждают, будто в русской литературе не было фигуры более загадочной и мистической, чем автор «Мертвых душ». Его часто изображают болезненным ипохондриком, психически нездоровым, мрачным человеком и т. п. Однако самый авторитетный в России исследователь творчества Гоголя И. Золотусский убежден, что этот великий русский писатель был светлой личностью и ничего мрачного, угрюмого и таинственного в его жизни и творчестве не было. Однако одна страшная тайна все-таки имелась. Тайна того, что произошло уже за гробом…

Подтверждений точки зрения маститого критика масса. Во-первых, Николай Васильевич Гоголь родился на Украине, под ярким солнечным небом, среди белоснежных мазанок, дивчин-хохотушек и озорных парубков. Именно они и стали персонажами его брызжущих весельем «Вечеров на хуторе близ Диканьки», которые сразу принесли автору громкую известность. А на премьере «Ревизора» соизволил смеяться даже сам государь-император. Еще в гимназии Гоголь мечтал о широкой общественной деятельности, о том, чтобы сделать нечто великое «для общего блага, для России». Именно поэтому он и стал писать. И даже дал на этот счет особую клятву: «Жизнь кипит во мне, труды мои будут вдохновенны. Над ними будет веять недоступное земле божество».

Восторг перед Италией

Около десяти лет – треть сознательной жизни – Гоголь провел вовсе не среди снегов и сумрака Петербурга, а в солнечной Италии, которая привела его в восторг. «Что за земля Италия! Нет лучшей участи, чем умереть в Риме…». Или еще: «Что за воздух! Кажется, как потянешь носом, то, по крайней мере, 700 ангелов влетают в носовые ноздри. Удивительная весна! Гляжу, не нагляжусь. Розы устлали теперь весь Рим». И делает вывод: «Вот мое мнение, кто был в Италии, скажет «прощай» другим землям. Кто был на небе, тот не захочет на землю».

Тепло встретили писателя и в небольшой русской колонии. В то время в Риме жили художники-стипендиаты Российской академии художеств, и среди них такие будущие знаменитости, как Карл Брюллов, Орест Кипренский, Александр Иванов, Сильвестр Щедрин, и другие, с которыми он тесно общался. В Риме Гоголь познакомился и с очаровательной княгиней Зинаидой Волконской, которая устроила на своей вилле музыкально-литературный салон, завсегдатаем которого он стал. В ее гостеприимном доме Гоголя всегда ждал обильный обед и домашний уют. Кстати, писатель отличался хорошим аппетитом. Он мог плотно пообедать, но, «увидев знакомого посетителя в траттории, тут же заказать себе то же самое и съесть все это». Другим местом общения Гоголя с русскими в Риме стало кафе «Греко», расположенное возле романтической площади Испании. Там возле столика, где писатель обычно сидел, сейчас висит медальон с его портретом.

Пять тысяч от императора

Не оставляли его вниманием и российские власти. Так, император лично выслал ему единовременно пять тысяч рублей. Когда эти деньги закончились, он обратился к друзьям, и Погодин, Аксаков и другие прислали ему еще. Радости Гоголя не было предела. «Сколько любви! Сколько забот! За что меня так любит Бог? Боже, я недостоин такой прекрасной любви!» – отвечал он им в благодарственном письме. Улица, на которой Гоголь снимал небольшую квартирку и где писал «Мертвые души», называлась Феличе (Счастливая). Да, Гоголь был счастлив в Риме! Ни о какой «мрачной ипохондрии» не могло быть и речи. Не было ни одиночества, ни печальных мыслей, хотя писатель с юности не отличался крепким здоровьем и приехал в Италию, чтобы его поправить.

Увы, средств, чтобы продолжать наслаждаться жизнью в благословенной Италии, больше не было, и Гоголю пришлось вернуться на родину. К тому же в Риме он схватил сильнейшую лихорадку (в те времена столица Италии была окружена болотами, которые много позднее осушил только Муссолини). Здоровье слабело, а петербургская сырость и туманы отнюдь не способствовали его укреплению. Кроме того, он закончил дело своей жизни – второй том «Мертвых душ» и чувствовал опустошенность, как и любой писатель после окончания большой и изнурительной работы. Вот тут-то, предчувствуя скорую кончину, Гоголь и стал впадать в религиозный мистицизм. Мысль о смерти стала преобладающей, целыми днями он стоял на коленях и молился. А в ночь на 12 февраля 1852 года произошло загадочное событие. Гоголь долго молился, потом взял портфель, извлек из него пачку бумаг и бросил в печь. Затем упал на постель и зарыдал. Считалось, что он сжег вторую часть «Мертвых душ», однако позднее рукопись второго тома нашли. Но что же он сжег? Почему?

Загадочная смерть?

Врачи никак не могли разгадать причину его болезни. Обливали холодной водой, ставили пиявки, от чего писатель страшно мучился. Но, когда он испустил дух (это было уже в Москве), его лицо «выражало не страдание, а спокойствие, ясную мысль». От чего же все-таки умер Гоголь? Была ли его смерть загадочной? Да нет… Он сам объяснил ее причины задолго до кончины: «Болезни моей ход естественный. Она есть истощение сил». Писатель хотел создавать великое, но чувствовал, что силы на исходе, и не мог этого перенести. «Уныние рождает отчаяние, – писал Гоголь, – которое есть душевное убийство». Так гибли и многие другие великие творцы. Или умирали потому, что исчерпали себя, или в отчаянии бросали вызов другим и гибли на дуэлях: Маяковский, Есенин, Пушкин, Лермонтов, да и Высоцкий тоже. Похороны Гоголя превратились в триумф. Горевала вся Россия. Толпы затопили все улицы возле дома, где он умер. Таких похорон, вспоминал современник, не знала Москва. Гроб был засыпан цветами. Голову писателя увенчали лавровым венком, а потом несли его на руках до кладбища семь верст.

Миф о тайнах

Мифы о тайнах и мистике Гоголя стали возникать уже после его смерти. В холодном Петербурге писатель жил в доме № 39 по Казанской улице. В те времена это был район, заселенный по преимуществу немецкими ремесленниками. Писатель поселился на 4-м этаже этого обычного доходного дома, принадлежавшего каретному мастеру Иоганну Альберту Иохиму. Ничего, казалось, необычного в здании, построенном из красного кирпича, не было. Однако ходили слухи, будто это здание в те времена было заселено привидениями. По мнению историка, это, вероятно, было связано с обитателями улицы – выходцами из Германии, которые постоянно передавали из уст в уста средневековые немецкие мистические легенды, вывезенные с родины, изобиловавшие всякой чертовщиной. Впрочем, и в творчестве самого Гоголя этой чертовщины было вполне достаточно. Вспомнить хотя бы его мистическую повесть «Вий». Но самый страшный эпизод связан с его могилой. Писатель был похоронен на кладбище Данилова монастыря, но в 1931 году советские власти решили закрыть монастырь, а прах Гоголя и Языкова перенести на Новодевичье кладбище. Операцию по эксгумации проводил НКВД, но «для отчета» пригласили группу писателей. Присутствовали, в частности, Владимир Лидин, Мануил Герман, Илья Сельвинский, Юрий Тынянов, Всеволод Иванов и другие.

Его труп обобрали…

Что произошло, во всех подробностях неизвестно. Но случилось неслыханное кощунство: советские писатели… обобрали труп «на сувениры»! Кто-то взял сапоги, кто-то пуговицу, кто-то даже ребро от скелета. В. Лидин – не без гордости! – потом сам признался, что отрезал от сюртука покойника кусок ткани и использовал его для переплета первого издания «Мертвых душ». «Могила была разграблена», – печально констатировал Игорь Золотусский.

Но при вскрытии гроба обнаружилось и еще более страшное. У покойника не оказалось головы! НКВД допросил монахов Данилова монастыря, и те вспомнили, что могилу реставрировали в 1909 году. Тогда на кладбище появился собиратель разных редкостей эксцентричный богач Бахрушин. Он, по слухам, будто бы заплатил могильщикам и унес голову Гоголя, которую хранил потом в своей коллекции. После его смерти она пропала неизвестно куда…

Таинственная беседа

Как свидетельствуют историки, последнее, что сделал император Александр I перед тем, как отправиться в Таганрог, где он внезапно умер, – поговорил с литератором и историком Николаем Карамзиным. Царский поезд тронулся, но двигался очень медленно, потому что впереди шли царь и историк и беседовали. Они шли так три версты, о чем они говорили – никто никогда уже не узнает. Известно только, что вскоре после этого император скончался, но до сих пор существует легенда, будто на самом деле царь скрылся в Сибири, где жил потом в уединении под именем старца Федора Кузьмича. Эта последняя таинственная беседа литератора и историка с императором свидетельствует, какое значение придавал царь Карамзину, прославившегося своим бессмертным трудом «История государств Российского».

Великий русский историк и писатель родился в родовом поместье Знаменское в Казанской губернии 12 декабря 1766 года. Его род происходил от крымских татар, его отец был средним помещиком, офицером в отставке, мать умерла, когда Николай Михайлович был еще совсем ребенком. Карамзин провел в имении все детство, получил отличное домашнее образование, прочитал почти все книги в обширной домашней библиотеке. В 1778 году Карамзин поступил в дворянский пансион в Симбирске, а потом отец пристроил его в армейский полк, что дало Карамзину возможность учиться в самом престижном Московском пансиону при Московском университете. Но военная карьера не привлекала будущего писателя, и он вышел в отставку в чине поручика. Карамзин был очень известен в светском обществе, он знакомится с самыми разными людьми, заводит массу полезных связей, входит в масонское общество, а также начинает работать на литературном поприще. Он активно участвует в развитии первого детского журнала в России «Детское чтение для сердца и разума». В 1789 году он решает отправиться в большое путешествие по Европе, во время которого он встретился с философом Э. Кантом, посетил Париж в разгаре революции и стал свидетелем падения Бастилии. Все это позволили ему собрать большое количество материала для создания «Писем русского путешественника», которые сразу же приобрели огромную популярность в обществе и были восторженно оценены критиками.

Карамзину принадлежит самая краткая характеристика общественной жизни в России. Когда во время его путешествия в Европу русские эмигранты спросили Карамзина, что происходит на родине, писатель ответил одним словом: «Воруют».

Занятия литературой

После окончания европейского путешествия Карамзин всерьез занялся литературой. Учредил собственный «Московский журнал», в нем и была опубликована упрочившая его популярность повесть «Бедная Лиза». Русский сентиментализм безоговорочно признал его своим лидером после выхода этого произведения.

Поэзия Карамзина, развившаяся в русле европейского сентиментализма, коренным образом отличалась от традиционной поэзии его времени, воспитанной на пышных одах Ломоносова и Державина. Карамзина интересовал не внешний, физический мир, а внутренний, духовный мир человека. Его стихи заговорили «на языке сердца», а не разума. Объект поэзии Карамзина составляет «простая жизнь», и для её описания он использует простые поэтические формы – несложные рифмы, избегает обилия метафор, столь популярных в стихах его предшественников:

Я стыжусь; мне, право, больно

Странность чувств моих открыть

И предметом шуток быть.

Сердце в выборе не вольно!..

Что сказать? Она… она.

Ах! нимало не важна

И талантов за собою

Не имеет никаких…

Карамзин вошёл в историю как реформатор русского языка. Его слог лёгок и выразителен, Карамзин обогатил язык словами-кальками, такими, как «впечатление» и «влияние», «влюблённость», «трогательный» и «занимательный». Именно он ввёл в обиход слова «промышленность», «сосредоточить», «моральный», «эстетический», «эпоха», «сцена», «гармония», «катастрофа», «будущность».

Историограф императора

Карамзин был замечен самим императором Александр I, который своим именным указом от 31 октября 1803 даровал ему звание историографа. К званию тогда же было добавлено 2 тыс. руб. ежегодного жалования. Титул историографа в России после смерти Карамзина не возобновлялся.

В результате Карамзин постепенно отошёл от художественной литературы, а с 1804 г., будучи назначенным на должность историографа, он прекратил всякую литературную работу, и, как говорили, «постригся в историки». В связи с этим он отказывался от предлагавшихся ему государственных постов, в частности, от должности тверского губернатора.

В 1811 году Карамзин написал «Записку о древней и новой России» в её политическом и гражданском отношениях», в которой отражались взгляды консервативных слоёв общества, недовольных либеральными реформами императора. Своей задачей он ставил доказательство того, что никаких преобразований проводить в стране не нужно. «Записка о древней и новой России в её политическом и гражданском отношениях» сыграла также роль набросков к последующему огромному труду Николая Михайловича по русской истории. Карамзин сблизился с царем, который поселил его подле себя в Царском Селе.

История государства Российского

В этот момент Карамзин приступает к работе над огромным трудом всей своей жизни «Историей государства Российского». В 1810 году Карамзин получил орден Святого Владимира III степени, немного позже получил высокий чин статского советника и стал кавалером ордена Святой Анна I степени. Вскоре увидели свет первые 8 томов «Истории государства Российского». Сочинение было мгновенно распродано, много раз переиздавалось и было переведено на несколько европейских языков.

«История государства Российского» Карамзина не была первым описанием истории России, до него выходили труды В.Н. Татищева и М. М. Щербатова. Но именно Карамзин открыл историю России для широкой образованной публики. По словам Пушкина, «Все, даже светские женщины, бросились читать историю своего отечества, дотоле им неизвестную. Она была для них новым открытием. Древняя Россия, казалось, найдена Карамзиным, как Америка – Колумбом». Карамзин решительно высказывался за сохранение в России абсолютной монархии. При сильной монархической власти Россия процветала, при слабой – приходила в упадок, – такой вывод делает он в своем произведении.

В известной эпиграмме, чьё авторство приписывается Пушкину, освещение Карамзиным истории России подвержено критике:

В его «Истории» изящность, простота

Доказывают нам, без всякого пристрастья,

Необходимость самовластья

И прелести кнута.

Свой титанический исторический труд Карамзин так и не закончил, XII том был издан уже после его смерти. Наблюдая за событиями восстания декабристов 14 декабря 1825 года на Сенатской площади, Николай Михайлович простудился, вследствие чего заболел и умер и был похоронен на Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры.

«Сумасшедший» Чаадаев

Русский философ и литератор Петр Чаадаев стал известен тем, что за публикацию своих «Философических писем» был объявлен сумасшедшим. Говорят, что именно Чаадаеву принадлежит фраза о том, будто Россия известна всему миру лишь колоколом, который никогда не звонил, да пушкой, которая никогда не стреляла. Все бы ничего, если бы он так пошутил в своем кругу, но об этом он сказал прибывшему к нам иностранцу, французскому маркизу де Кюстину, который прославился потом своей злобной книгой о России. Впрочем, и сам Петр Яковлевич стал одним из первых русских интеллигентов, когда их еще так не называли, профессией которых является очернение своей собственной страны и преклонение перед Западом.

Петр Яковлевич Чаадаев родился в зажиточной дворянской семье с древними корнями. По линии матери он – внук академика Михаила Щербатова, автора семитомной «Истории Российской от древнейших времен». Однако маленький Петя рано стал сиротой и воспитывался в Москве теткой – княжной Анной Михайловной Щербатовой. Образование получил в Московском университете, где водил дружбу с Александром Грибоедовым и будущими декабристами Николаем Тургеневым и Иваном Якушкиным.

Окончив университет, пошел служить в армию, в Семеновский полк. Но вскоре перешел в Ахтырский. Объяснив это, как писал современник, тем, что будто бы «мундир Ахтырского полка, каковой изысканнее был, на его взгляд, мундира полка Семеновского». И почти сразу угодил на Отечественную войну 1812 года. Участвовал в Бородинском сражении, «битве народов» при Лейпциге, Тарутине и многих других, храбро ходил в штыковую атаку при Кульме, под барабанный бой с триумфом вошел вместе с российским войском в Париж. За боевые заслуги награжден русским орденом Св. Анны и прусским Кульмским крестом. Его биограф восторженно писал: «Храбрый обстрелянный офицер, испытанный в трех исполинских походах, безукоризненно благородный, честный и любезный в частных отношениях, он не имел причины не пользоваться глубоким, безусловным уважением и привязанностью товарищей и начальства».

Лестная характеристика! И она никак не вяжется с его трафаретным образом холодного светского денди, высокомерного философа, рассуждения которого о России потом так возмутили не только императора, но и все русское общество.

Блестяще начатая карьера Чаадаева успешно продолжилась и после войны. В 1816 году он был переведен корнетом в гусарский лейб-гвардии полк, расквартированный в Царском селе. Там в доме Карамзина юный корнет познакомился с Пушкиным, с которым близко подружился. После смерти поэта он даже всем показывал в своем доме пятно на обоях над диваном, на котором часто сидел Александр Сергеевич во время продолжительных с ним бесед и прислонялся к стене головой. Не случайно Пушкин посвятил ему потом несколько стихотворений. А Грибоедов, как считают, вывел Чаадаева в своей комедии «Горе от ума» под именем Чацкого. Уже через год он был назначен адъютантом командира гвардейского корпуса. Когда взбунтовался батальон Семеновского полка, то именно Чаадаева отправили для доклада об этом прискорбном событии Николаю I, который в этот момент находился в Троппау.

Загадочная отставка

Чаадаев поспешно прискакал в Троппау, сделал доклад и… вскоре подал в отставку. Эта неожиданная отставка блестящего офицера, героя войны, делавшего головокружительную карьеру, произвела сенсацию. Стали гадать о ее причинах, но толком ничего установить не удалось. Одни утверждали, будто, провозившись со своим гардеробом, он опоздал с приездом, а потому вызвал неудовольствие императора, другие говорили, что при беседе с государем тот сказал ему нечто, что вызвало у молодого и горячего офицера решительное отторжение.

А ведь уже в то время Чаадаев был кумиром московских и петербургских салонов. Он блистал остроумием, широкой образованностью, самыми изысканными манерами, славился умением одеваться по самой последней моде, иногда за день менял по пять галстуков. Недаром Пушкин, характеризуя героя своего романа, писал: «Второй Чаадаев мой Евгений». А Грибоедов сначала назвал героя своей комедии «Чадский». Разумеется, что и дамы, которые любят хорошо говорящих мужчин, были от него без ума. «Провидение вручило вам свет, слишком ослепительный для наших потемок», – писала ему одна из экзальтированных поклонниц. Однако восхищались им и куда более проницательные и даже знаменитые люди за рубежами России. Так немецкий философ Шеллинг назвал Чаадаева «самым умным из известных ему умов». И вдруг этот все признанный умница, светский денди, как его называли, бросает все, уходит в отставку и вскоре уезжает за границу! Под предлогом поправить пошатнувшееся здоровье, но, как показалось, – с намерением остаться там навсегда: перед отъездом они разделили с братом имущество.

Добравшись из Петербурга до Лондона, Чаадаев поехал путешествовать по городам Франции, Швейцарии, Италии и Германии. Потом прибывает в Рим, но уже летом 1826 года возвращается на родину. В пограничном Брест-Литовске он был арестован и подвергнут тщательному обыску. Почему? Дело в том, что еще в 1814 году в Кракове Чаадаев вступил в тайную масонскую ложу, а в 1821 году – в Северное общество декабристов. Хотя из ложи он еще до возвращения в Россию вышел, а к делам декабристов относился весьма скептически и участия в их заговоре не принимал. Тем не менее, его имя было названо на допросах участников попытки переворота в декабре 1825 года. А потому по приказу Николая с него был снят подробнейший допрос и взята подписка о неучастии в любых тайных обществах. Криминала в его действиях установлено не было, и подозреваемый был с миром отпущен.

После всех этих неприятностей, Чаадаев поселяется в подмосковной деревне своей тетки, ни с кем не встречается, много пишет и читает. Но уже тогда над ним был установлен тайный полицейский надзор. Впрочем, скоро он объявляется в Москве.

«Философические письма»

Снова о нем заговорили вся Москва и Петербург после появления в печати его знаменитых «Философических писем», адресованных госпоже Е.Д.Пановой. А точнее, когда стала известна реакция на них императора, который в гневе начертал: «Прочитав статью, нахожу, что содержание оной – смесь дерзкой бессмыслицы, достойной умалишенного». Тут же на автора и всех причастных к скандальной публикации обрушились репрессии: Чаадаева вызвали к московскому полицмейстеру и объявили, что по распоряжению правительства он считается сумасшедшим. Автор был посажен под домашний арест и каждый день к нему являлся доктор для освидетельствования. Журнал «Телескоп», в котором печатались письма, был закрыт, а его редактор сослан, цензор, пропустивший статью, уволен. С самого Чаадаева надзор был снят только через год, но при условии, чтобы он «не смел ничего писать».

Между тем, нельзя не признать, что в царской России, которую потом стали называть «тюрьмой народов», по сравнении с диссидентами будущего, с ним поступил как нельзя мягко: не посадили в тюрьму, не отправили в ссылку, не лишили гражданства и не выслали за границу. Ни в какое сравнение не идет его участь, например, с судьбой Достоевского, которого за куда меньшую провинность чуть не повесили и отправили потом на каторгу. Чаадаев вскоре вообще начинает принимать участие в собраниях, появляться в салонах, где, как утверждали, изображал роль «пророка в своем отечестве». А.В. Якушкин писал о нем: «Он чрезвычайно экзальтирован и весь пропитан духом святости… Ежеминутно он закрывает себе лицо, выпрямляется, не слышит того, что ему говорят, а потом, как бы по вдохновению, начинает говорить». А Герцен изображал его так: «Десять лет стоял он сложа руки где-нибудь у колонны, у дерева на бульварах, в залах и театрах, в клубе и – воплощенным veto, живой протестацией смотрел на вихрь лиц, бессмысленно вертевшихся возле него, капризничал, делался странным, отчуждался от общества, не мог его покинуть…» Говорят, он думал о самоубийстве. Но умер от воспаления легких и был похоронен на Донском кладбище в Москве. Дела его материальные оказались в полном расстройстве.

Судьба России

Так что же было в его письмах, что вызвало такой бурный скандал, благодаря чему он и вошел в историю? Ведь, как писал Герцен в «Былом и думах» «Это был выстрел, раздавшийся в темную ночь… Письмо Чаадаева потрясло всю мыслящую Россию». В советские времена Чаадаева изучали в школах как непримиримого борца и обличителя царизма. Однако царя он, конечно, не обличал, а вот о России писал весьма мрачно: «…тусклое и мрачное существование, лишенное силы и энергии, которое ничто не оживляло, кроме злодеяний, ничто не смягчало, кроме рабства. Ни пленительных воспоминаний, ни грациозных образов в памяти народа, ни мощных поучений в предании… Мы живем одним настоящим, в самых тесных его пределах, без прошедшего и будущего, среди мертвого застоя». И это он писал о стране, которая только что разгромила вторгшуюся на ее землю «непобедимую» армаду Наполеона, освободила от его тирании Европу. Стране, где в то время творили такие гении, как Пушкин и Лермонтов, Гоголь и Тютчев, где славно бились с турками адмиралы Ушаков и Нахимов, где уходили в дальние походы Крузенштерн и Лазарев, уже родились корифеи мировой науки Менделеев и Бутлеров, где росли новые заводы и фабрики, строили великолепные дворцы и величественные соборы.

Однако успехи, культуру и прогресс Чаадаев видел только в Западной Европе, где его идеалом стало католичество. Именно ему, как считал он, и была обязана Европа успехам в области культуры, науки, права и материального благополучия. В то время, как принятое Россией «греческое вероисповедание», стало, как он утверждал, источником всяческого зла и насилия, стеною, воздвигнутой между Россией и цивилизацией. И именно потому она стала, по его мнению, страной несчастной, без прошлого, настоящего и будущего.

Разумеется, что такие высказывания вызвали возмущения далеко не только одного императора. Митрополит Новгородский, Санкт-Петербургский Серафим писал о его письмах: «что «для нас, россиян, есть священного, поругано, уничижено, оклеветано… с оскорблением как для народной чести нашей, так для правительства и даже для исповедуемой нами православной веры». Многие в обществе были тогда возмущены этими «письмами» Чаадаева, обвиняя его в том, что он ненавидит Россию. «Пасквиль на русскую нацию» – так охарактеризовал их Денис Давыдов. А Владимир Карамзин заявил: «Я был вне себя, читая пасквиль Чаадаева… Можно жалеть свою родину, но горе тому, кто презирает ее, потому что у него более нет родины, и это слово теряет для него всякий смысл». По словам А.И.Тургенева, «вся Москва от мала до велика, от глупца до умного… опрокинулась на Чаадаева».

Все не так просто

Однако были и те, кто отнеслись к автору «Философических писем» совершенно иначе. Лермонтов написал стихотворение:

Великий муж! Здесь нет награды,

Достойной доблести твоей!

Ее на небе сыщут взгляды

И не найдут среди людей.

Но беспристрастное преданье

Твой славный подвиг сохранит,

И, услыхав твое названье,

Твой сын душою закипит.

Свершит блистательную тризну

Потом поздний над тобой

И с непритворною слезой

Промолвит: «Он любил Отчизну».

Долгое время было неизвестно, кому Лермонтов посвятил это стихотворение. Современные исследователи пришли к выводу, что оно посвящено Чаадаеву.

Известно также, что в 1817 году Пушкин написал стихотворение «К портрету Чаадаева»:

Он вышней волею небес

Рожден в оковах службы царской:

Он в Риме был бы Брут, в Афинах Периклес,

У нас он – офицер гусарской.

Боль за Россию

Да и сам Чаадаев был поражен волной обрушившегося на него общественного негодования и обвинений в нелюбви к России. В своем ответе на эти обвинения в «Апологии сумасшедшего», которая не была опубликована при его жизни, он писал: «Больше чем кто-либо из вас, поверьте, я люблю свою страну, желаю ей славы. Умею ценить высокие качества моего народа… Я не научился любить свою родину с закрытыми глазами, с преклонной головой, с закрытыми устами… Мне чужд, признаюсь, этот блаженный патриотизм, этот патриотизм лени, который приспособляется видеть все в розовом свете… и которым. К сожалению, страдают у нас многие дельные умы». И потом он отмечал: «Что же, разве я предлагаю моей родине скудное будущее… и это великое будущее, которое без сомнения, осуществится, эти прекрасные судьбы, которые, без сомнения, исполнятся».

Да и сам факт скорого возвращения Чаадаева на родину из «благословенной» заграницы показал, что там ему пришлось совсем не по душе. Да и его увлечение католицизмом, скорее, имело характер отвлеченного умствования, а на деле он всю жизнь был и остался православным и перед смертью принял причастие у православного священника и был похоронен по православному обряду. Не случайно академик Дмитрий Лихачев писал: «Неужели не понять, что Чаадаев писал с болью и эту боль за Россию сознательно растравливал в себе, ища возражений. Ему ответила русская историческая наука». Резкая критика Чаадаевым современности было вызвана не отсутствием патриотизма, а, скорее, острым беспокойством многих проблем, вызванных, прежде всего, уродующим страну крепостным правом.

Поэтому о роли Чаадаева в русской истории и развитии русской философской мысли спорят до сих пор, как спорят об образах Чацкого у Грибоедова и Евгения Онегина у Пушкина. Иногда говорят, будто именно Чаадаев заложил основы фронды русской «передовой» интеллигенции, которая стала потом в оппозицию царю и православию и довела Россию до кровавой и разрушительной революции. Утверждая при этом, будто и сегодняшние активисты оппозиции «несут его эстафету». Однако вовсе не «Чаадаевы» выходят сегодня на Болотную площадь, и попрекают российские власти за возвращение Крыма. Выдающийся русский мыслитель, а прежде доблестный офицер русской армии, не получал, как они западные гранты, а они не сражались и не будут сражаться на полях брани за Россию, если такое вдруг потребуется делать.

Чаадаев свою позицию переменил. В 1833 году он обратился к императору с письмом, которое историки обнаружили уже в наши времена. В нем он предлагал свои услуги правительству поставить в России образование исключительно на национальную основу, «совсем иную, чем та, на которое оно основано в остальной Европе».

Да и писать он стал по-другому. Так, что его теперь называют первым в России христианским философом. Он писал, что история есть созидание в мире Царствия Божия. Только через строительство этого Царствия и можно войти или включиться в историю. А уж если кто и прославился, как он, поначалу в роли Герострата отрицания, добавим, то исправиться можно только пойдя по пути созидания, посвятив все свои силы процветанию и укрепления могущества собственного Отечества. «Мы не принадлежим ни к Западу, ни к Востоку, писал Чаадаев, – мы – народ исключительный». Смысл России быть уроком всему человечеству.

От Гостомысла до наших дней

Алексей Константинович Толстой был графом, в Петербурге, занимал высокие государственные посты, но в истории остался благодаря сатирическим стихам. Вместе с братьями Жемчужниковыми он стал автором бессмертного Козьмы Пруткова. А еще сочинил цитируемую и поныне стихотворную «Историю государства Российского от Гостомысла до Тимашева».

Графская шалость была запрещена цензурой и опубликована только через восемь лет после смерти автора. Запомнилась поэма рефреном, напоминающим о том, что при любых царях и, несмотря на то что «земля наша обильна», «порядка в России «нет, как нет».

Веселая царица была Елисавет:

Поет и веселится,

Порядка ж нет, как нет!

Порядок в России железной рукой начал было наводить Петр I:

Он молвил: «Мне вас жалко,

Вы сгинете вконец,

Но у меня есть палка

И я вам всем отец!

Не далее как святкам

Я вам порядок дам!»

И тотчас за порядком

Уехал в Амстердам.

Однако довести свое дело до конца Петр не успел:

Но сон объял могильный

Петра во цвете лет,

Глядишь, земля обильна,

Порядка ж снова нет.

У графа Алексея Константиновича история заканчивалась на царствовании Александра I:

Царь Александр Первый

Настал ему взамен,

В нем были слабы нервы,

Но был он джентльмен… и т. д.

В наше время знаменитую шуточную поэму продолжил питерский поэт и переводчик Игнатий Михайловский:

По плоскости наклонной

Уже съезжал народ.

Тут революционный

Настал переворот.

Вступил на царство Ленин,

Известнейший фантаст.

Сей вождь был дерзновенен,

С прищуром и скуласт.

Однако и Владимир Ильич не успел навести настоящий порядок на Руси:

Кто правил многовато,

А Ленин – мало лет,

Глядишь, земля богата,

Порядка ж снова нет.

План дерзостный провален,

Тускнеет красный флаг.

Но тут явился Сталин

И всех зажал в кулак.

В отличие от прочих

Он свой придумал план,

И, чтоб иметь рабочих,

Поразорял крестьян.

Не рассуждая длинно

И трубочку куря,

Он полстраны безвинно

Отправил в лагеря.

Однако и Сталин помер, и заведенного им было порядка в России снова не стало.

Увы, с вождями снова

Руси не повезло,

За Сталиным Хрущева

На царство занесло.

Он царствовал со страстью,

Напорист был и смел,

Но в голове, к несчастью,

Царя он не имел.

Потом на исторической арене, как известно, появляется «наш дорогой» Леонид Ильич:

Себя не беспокоя,

Он дело развалил

И в сладком сне застоя

Бровями шевелил.

Проходят годы и на московском «троне» неожиданно воцаряется Горбачев:

Он прессе дал свободу,

Гоненья истребил

И фокусы народу

Показывать любил.

В его руках, бывало,

Исчезнуть мог предмет.

И партии не стало:

Глядишь, была – и нет.

Ну, а дальше, как известно, всем на голову сваливается Борис Николаевич:

Но даже этим дельцем

Он власть не удержал,

Пришел на царство Ельцин,

Бугай-провинциал.

Позволил он свободно

Касаться нам всего,

Ругать кого угодно,

Хотя бы и его.

Однако и тут порядок в России не объявился, на чем автор и заканчивает свое продолжение шуточной поэмы, опубликованной в 2001 году. Однако делает это он все-таки на оптимистической ноте:

Но сердце бьется сильно,

С надеждою в груди:

Земля у нас обильна,

Порядок впереди…

Кто убил Грибоедова?

Канал Грибоедова (бывший Екатерининский) назван так в честь знаменитого писателя и дипломата, написавшего блистательную комедию «Горе от ума», которую мы знаем со школьной скамьи. На Пионерской площади в 1959 году ему установлен памятник. Однако некоторые детали короткой, но бурной биографии автора «Горе от ума» стали известными сравнительно недавно.

Из популярных учебников истории мы знаем, что Грибоедов был убит в Тегеране «разъяренной толпой», которая ворвалась в посольство России, растерзала посла и всех остальных членов российской миссии. Уцелел только один – советник Мальцев. Как полагают исследователи, именно он и сочинил потом под давлением иранских властей фальшивую версию событий, которая пошла гулять по страницам исторических книг. Мол, Грибоедов был сам неосторожен, вел себя «вызывающе», вот почему «возмущенные фанатики» и убили российского посланника.

Печальные предчувствия

Как же все было на самом деле? Сам поэт, работавший дипломатом, ехал в Тегеран из Петербурга с печальными предчувствиями. «Не поздравляйте меня с этим назначением, – сказал он своему другу Жандру. – Нас там всех перережут». Грибоедов был гениальным поэтом, – его «Горе от ума» не сходит с подмостков российских театров до сих пор. Он имел еще и задатки талантливого композитора, был одним из самых образованных людей своего времени, прекрасно владел французским, английским, немецким, итальянским, греческим, позднее освоил арабский, персидский и турецкий языки. После службы в армии поселился в Петербурге, где поступил в коллегию иностранных дел.

Нападение на миссию

В Тегеране русского посланника встретили поначалу пышно. Но местные власти сразу убедились, что новый посол твердо и бескомпромиссно отстаивает интересы России, и тогда он быстро превратился в человека, от которого надо поскорее избавиться. Однажды в посольство явился некий армянин Мирза-Якуб, евнух, более 15 лет служивший при гареме шаха казначеем. Он выразил желание вернуться в Армению и просил ему в этом помочь. Грибоедов, хорошо знавший нравы Востока, понимал, что иметь дело с персидским евнухом – наносить оскорбление шаху. Но не мог пренебречь встречей с Мирза-Якубом, поскольку тот регулярно поставлял конфиденциальную информацию о политике персидского двора. После этого на русскую миссию и было организовано нападение. Кстати, сам Грибоедов отбивался отчаянно. Он заперся в доме и ожесточенно отстреливался от озверевших нападавших, застрелив 18 из них. Но налетчики сумели разобрать крышу и ворваться в дом этим путем. Грибоедов был зверски убит, труп его обезображен.

Войну не объявили

Конечно, убийство посла и истребление почти всей дип-миссии (всего были убиты 37 человек), разгром посольства – беспрецедентное событие, неслыханное оскорбление для царя. Россия, как это делалось в те времена, должна была немедленно объявить Персии войну. Однако сделать этого она тогда не могла. Империя уже вела тяжелую войну с Турцией и была не в состоянии развязать еще один вооруженный конфликт на Востоке. Иранский шах и его окружение это отлично понимали. Они сделали все, чтобы замять инцидент. Именно поэтому на уцелевшего Мальцева оказали давление, чтобы он представил версию о «толпе фанатиков». Мало того, персидский шах отправил в Петербург своего сына, который привез в подарок русскому императору уникальный алмаз «Шах» в 90 каратов, желтого цвета и необычайной прозрачности. Таким образом, войны не случилось, а искусный дипломат, каким был Грибоедов, бескомпромиссно отстаивавший в Иране интересы России, был устранен.

Кому это было выгодно

За кулисами трагедии довольно потирали руки те, кому смерть Грибоедова была выгоднее всего, – английские разведчики и дипломаты. Англия смертельно боялась усиления растущего влияния России на Востоке и делала все, чтобы этому помешать. В Иране бал правила Ост-Индская компания, которая ежегодно платила персидскому двору 800 тысяч золотом. Она же наладила в Персии широкую сеть своих агентов, которые были способны спровоцировать любой конфликт. Вероятно, именно эти агенты и организовали «гнев толпы», атаковавшей посольство. Генерал Паскевич, например, без колебаний усматривал в расправе над Грибоедовым интригу Ост-Индской компании, представителем которой в Тегеране был собственно сам английский посол.

Хуже всего было то, что англичане имели своих пособников и в России, в том числе и на самых верхах властной пирамиды империи. Среди них был, как теперь считают историки, и министр иностранных дел граф Карл Нессельроде. Немец по происхождению, он сумел втереться в доверие к царю и много лет возглавлял внешнеполитическое ведомство России, искусно интригуя и тайно вредя ее интересам. Историки считают, что благодаря его интригам была спровоцирована трагическая для русских Крымская кампания. «Графом Кисельвроде» назвал его позднее в одном из своих рассказов Лесков.

Великий русский поэт и сам выдающийся дипломат, как и Грибоедов, Федор Тютчев ненавидел Нессельроде, неустанно заявляя, что действия «графа Кисельвроде» направлены против России. Хорошо знакомый с хитросплетениями европейской политики, Тютчев понимал, что происки графа, так и не научившегося хорошо говорить по-русски, являются частью более широких действий международных противников Российской империи. 8 апреля 1854 года Тютчев записал: «Ну вот, мы в схватке со всей Европой, соединившейся против нас общим союзом. Союз, впрочем, неверное выражение, настоящее слово – заговор…».

«Трус беспримерный!»

Разоблачая Нессельроде, поэт-дипломат написал в стихах, которые не были опубликованы при его жизни:

Нет, карлик мой! трус беспримерный!

Ты, как ни жмись, как ни трусь,

Своей душою маловерной

Не соблазнишь Святую Русь…

добавив в конце стихотворения четверостишие, имея в виду всю «английскую партию» в Петербурге:

Венца и скиптра Византии

Вам не удастся нас лишить!

Всемирную судьбу России —

Нет, вам ее не запрудить!

Другая жертва интриг

Жертвой интриг министра-шпиона стал не только Грибоедов. Графиня Нессельроде содержала в Петербурге влиятельный салон. Там было запрещено говорить по-русски и яростно ненавидели Пушкина. Современники считали, что именно графиня Нессельроде явилась закулисным организатором создания подметного «диплома» на звание рогоносца, который послужил причиной дуэли и трагической гибели великого поэта. Это подтверждает и тот факт, что Нессельроде был ближайшим другом барона Геккерна, а Дантес, убивший Пушкина, являлся его дальним родственником. Партия врагов России вредила ей как могла не только на поприще политики, она истребляла и ее самых талантливых сынов. Известно, что именно благодаря стараниям Тютчева Нессельроде был в конце концов смещен со своего поста, и министром иностранных дел России стал друг поэта князь Горчаков.

Так чей же «Конёк»?

Все мы знаем имя Петра Ершова, автора замечательной сказки «Конек-Горбунок», на которой выросло не одно поколение русских детей. Однако в творческой биографии этого писателя есть немало странного.

Всех восхитивший литературный шедевр, он написал в возрасте всего 18 лет. Причем, он был фактически его первым произведением, а после этого Ершов не создал ничего подобного. Беспримерный литературный гений? Именно по этой причине, как и в случае с Шолоховым, возникла гипотеза, будто автором восхитительной сказки на самом деле был другой человек, в его случае… – Пушкин. Есть в биографии Ершова и другие неожиданности.

Петербургский студент

Родился Петр Павлович в 1815 году «во глубине сибирских руд», в селе Безруково Тобольской губернии в семье простого чиновника. Отец по делам, связанным со службой, часто переезжал. Когда Петр с братом Николаем подросли, отец отправил их в Тобольск учиться. Мальчики жили в купеческой семье родственников матери, а когда окончили гимназию, отец перевёлся в Петербург, где братья поступили в Петербургский университет.

Ершов учился на философско-юридическом отделении. Но, как отмечают его биографы, учиться ему не очень хотелось. И вообще, как свидетельствуют биографы, он закончил университет лишь благодаря необъяснимому везению: готовясь к экзаменам, выучил всего один билет, и именно он ему и достался! Сам Ершов сетовал на свою лень и чувство недоученности. «Вот я – кандидат университета, а не знаю ни одного иностранного языка».

Влекло его другое – стихи! В студенческие годы он познакомился со знаменитыми поэтами Жуковским и Пушкиным. На их суд Петр Павлович, которому едва минуло 19 лет, и отдал свое первое крупное произведение – сказку «Конек-Горбунок».

Похвала поэта

Прочитав ее, Пушкин пришел восторг и сказал юному поэту: «Теперь этот род сочинений можно мне и оставить». Дошла до нас и другая похвала Пушкина в его адрес: «Этот Ершов владеет русским стихом, точно своим крепостным мужиком». А преподаватель Ершова Плетнёв во время одной из лекций прочитал отрывок из «Конька-Горбунка» изумленным студентам, которые никак не ожидали такого от их скромного сокурсника.

В печати отрывок из «Конька-Горбунка» появился в мае 1834 года в «Библиотеке для чтения», а в октябре того же года сказка Ершова была уже опубликована отдельным изданием. А потом ее печатали, практически не переставая. Только при жизни автора сказка выдержала семь изданий – рекорд по тем временам. Всего же до революции было двадцать шесть ее изданий. В СССР же «Конька-горбунка» издавали ещё чаще – более 200 раз! Несмотря на такую бешеную популярность, сказку несколько раз пытались запретить. Первые издания выходили с купюрами царской цензуры, а в 1847 г. был запрещён даже цензурированный вариант – в книге усмотрели сатиру на «николаевскую Россию» и неуважение к православной церкви. Сказка вновь вышла лишь в 1856 г. после смерти Николая I.

Имя товарища Сталина

Были у безобидной, казалось, сказки проблемы и при большевиках. В 1922 году бдительному редактору не понравилось «порнографичное» выражение «старый хрен» и то, что в сказке народ кричит царю «ура». В 1934 цензоры усмотрели в произведении «историю одной замечательной карьеры сына деревенского кулака». Другие же его произведения в СССР до 1980-х гг. вообще не издавались, да и об авторе «Конька-горбунка» особо не писали. Дело в том, что в его рассказе «Панин бугор» один из его персонажей – романтический влюбленный носил фамилию… Сталин! Так может, прочитав его, Иосиф Джугашвили и взял ее потом себе в качестве революционного псевдонима?

Однако после первого успеха, Ершова поджидали большие неприятности. Умерли отец и брат. После окончания университета сибиряк не смог получить в Петербурге должность, денег не было и пришлось вернуться в Сибирь. Вернувшись на родину, Ершов работал учителем Тобольской гимназии, затем инспектором и директором гимназии и дирекции училищ Тобольской губернии. Среди его учеников оказался будущий гений химии Дмитрий Менделеев. Падчерица Ершова стала его женой. Он дважды женился, но обе его жены преждевременно скончались.

Однако Ершов продолжал писать. Был инициатором создания любительского театра, занимался режиссурой. Написал для театра несколько пьес: «Сельский праздник», «Суворов и станционный смотритель», комическую оперу «Якутские божки», «Черепослов». Печатал свои стихотворения в «Библиотеке для чтения». Умер Ершов 18 августа 1869 г. Был похоронен в Тобольске на Завальном кладбище.

«Верните лошадь!»

В 1993 году, когда после краха СССР пришло время самых невероятных разоблачений, Александр Лацис выдвинул гипотезу, согласно которой подлинным автором «Конька-Горбунка» будто бы является… Пушкин. Его версия в виде статьи «Верните лошадь!» была опубликована в газете «Автограф». Как и «разоблачители» Шолохова, не верившие, что тот написал гениальный «Тихий Дон» еще очень молодым, Лацис тот же упрек сделал и в адрес Ершова. Мол, как объяснить «ниоткуда взявшуюся» гениальность 18-летнего Ершова? История мировой литературы не знает случаев такой ранней гениальности. Как объяснить, что ни одна живая душа не знала, что Ершов пишет стихи? Как объяснить, что все остальные стихи Ершова посредственны, и, что в них нет ни одной талантливой строчки?

Появлению такой версии способствовал и такой факт, что творческая история сказки была не известна: ранние ее рукописи не сохранились, не известна и история ее первого издания.

Произведение народное

Однако, как тогда объяснить похвалы Пушкина в адрес Ершова? Да и зачем было ему отдавать свое произведение в руки совершенно неизвестного молодого человека? Первый биограф Пушкина, П. Анненков писал: «В апогее своей славы Пушкин с живым одобрением встретил известную русскую сказку г-на Ершова „Конек-Горбунок“, теперь забытую. Первые четыре стиха этой сказки, по свидетельству г-на Смирдина, принадлежат Пушкину, удостоившему ее тщательного пересмотра». Спустя 60 лет, с 1915 г., по инициативе известного пушкиниста Н.О. Лернера в составе сочинений Пушкина стали печататься эти четыре стиха из «Конька-Горбунка»:

За горами, за лесами,

За широкими морями,

Против неба – на земле

Жил старик в одном селе.

В такой редакции они включались в сочинения Пушкина более 20 лет, однако потом это перестали делать. Вероятнее всего, что Пушкин действительно произвел какую-то редакционную работу над стихами Ершова, которые читал еще в рукописи. Но от этого они вовсе не стали пушкинскими, как не стал, например, пушкинским „Водопад“ Вяземского, хотя ряд стихов в последнем выправлен Вяземским по указанию Пушкина. К тому же сам Ершов заявлял, что «Конёк-Горбунок» – произведение народное, почти слово в слово, взятое из уст рассказчиков, от которых он его слышал. Так что официальная версия по-прежнему гласит: автор гениального «Конька-Горбунка» – Петр Ершов.

«Мои вины, о, Родина! Прости!»

Федор Достоевский считал, что есть две загадочные фигуры в русской литературе: Пушкин и Некрасов. Мережковский называл Тютчева и все того же Некрасова. Но почему же именно Некрасов? Чего же загадочного было в этом поэте, которого мы все вроде бы отлично знаем еще со школьной скамьи? Однако мы только думаем, что знаем…

Если верить Фрейду, то многие странности в Некрасове находят ответ в бедной молодости. Он родился в дворянской семье, но его прежде богатые предки обеднели. У отца, отставного офицера, был тяжелый характер. В своем селе Грешневе он частенько таскал крестьян за волосы. Был деспотом и дома, но сыну сумел дать хорошую физическую закалку и воспитать в нем стойкость к невзгодам, что немало помогло тому в будущем. Совсем другим человеком была мать, она сама учила детей, была доброй и сердечной. В ярославской гимназии будущий великий поэт учился скверно, по многим предметам был вообще не аттестован. Однако отправился в Петербург с мечтой об Университете и литературном поприще. В 16 лет он напечатал первое стихотворение, а вскоре сумел выпустить сборник «Мечты и звуки». Но это была неудача, критики сборник обругали. Самолюбивый автор скупил на последние деньги тираж и сжег его. В Университет он тоже не смог поступить. По литературе будущий гений русской поэзии получил тройку, по остальным предметам – единицы. Отец, мечтавший о военной карьере для сына, узнав про эти планы, оставил его в незнакомом городе без гроша. Жить было не на что, началась унизительная нищета. Подрабатывал репетиторством, перепиской писем, жил впроголодь. Некрасов вспоминал: «Это было самое горькое время. Ровно три года я чувствовал себя постоянно, каждый день голодным. Приходилось есть не только плохо, но и не каждый день…».

Страсть к картам

Тогда-то, наверное, и возникла навязчивая мечта Некрасова о «миллионе». Он решил писать «ради денег». Носился по Петербургу, торопливо строчил хронику, тискал фельетоны, сочинял тексты для лубков, словом, занимался тем, что сегодня называют «литературной халтурой». Но перо у него было бойкое. Скоро Некрасов начал печатать повести, рассказы и даже написал (под псевдонимом) водевиль, который поставили на сцене Александрийского театра. И уже тогда у журналиста и начинающего писателя появился новый вид дохода: карты.

А точнее, это была родовая страсть. Именно в карты, как рассказывал ему отец, проиграли почти все прежде огромное состояние его прадед и дед. Тогда в Петербурге многие увлекались игрой. Играли везде: в гостиных знати, на квартирах чиновников, в трактирах, ресторанах, на постоялых дворах. Ведь ни лотерей, ни казино тогда в России не было.

«С вами играть опасно!»

Страстным игроком в карты был Пушкин, азартным игроком был и Достоевский. Но они обычно проигрывали, делали долги, а вот Некрасов почти всегда выигрывал. У него имелись особый талант, холодный расчетливый ум, деловая хватка, точное понимание психологии противников. Но злые языки поговаривали, будто бы он был карточным шулером, что, впрочем, всегда говорят, когда не могут иначе объяснить успехи слишком удачливых игроков. Никаких доказательств тому история не оставила.

Дела Некрасова постепенно поправились. Появилось время, для того чтобы пополнить образование: он часами просиживал в Публичной библиотеке. В конце концов, попал в литературный салон Панаевых, где его попросили прочитать «Петербургские углы» – рассказ о реальной жизни, который понравился критику Белинскому. После чтения сели за преферанс. И Некрасов всех обыграл. Белинский тогда сказал:

– С вами играть опасно, без сапог оставите…

Начало успеха

Между тем литературная известность Некрасова крепла. Вышел его сборник «Физиология Петербурга». А когда он напечатал стихотворение «Еду ли ночью по улице темной», Чернышевский воскликнул: «Россия приобрела великого поэта. Великого!». Слава открыла бедному провинциалу двери в великосветские салоны, в лучшие дома Петербурга. Но там он не только читал стихи, но и продолжал упорно играть в карты. Ставки там были куда выше, чем в трактирах, Некрасов стал выигрывать большие деньги. Он умело «раздевал» богачей, но, когда надо, проигрывал «нужным людям». Например, заядлому картежнику графу Адлербергу, сыну тогдашнего министра двора, человеку, близкому к императору. Его литературные друзья предупреждали, что «карты затягивают», но Некрасов на это ответил:

– За картами я притупляю свои нервы, а иначе они бы довели меня до нервного удара. Чувствуешь потребность писать стихи, но знаешь, что никогда не дозволят их напечатать. Это такое состояние, как если бы у человека отрезали язык, и он лишился возможности говорить.

Бизнесмен в литературе

Однако Некрасов не только писал стихи и играл в карты, он стал первым в русской литературе удачливым бизнесменом, хотя такого слова в России еще не было. Причем таким же удачливым, как и в игре. Он стал издателем. Ему удалось перекупить у Плетнева пушкинский «Современник», влачивший после смерти поэта жалкое существование. И тут деловой гений Некрасова развернулся в полную силу. Он организовал одну из самых успешных рекламных кампаний в России. Повсюду появились огромные афиши, объявления печатались во всех изданиях. Сумел собрать самых талантливых тогда в России авторов: Толстого, Герцена, Огарева, Тургенева, Белинского. Печатал лучших зарубежных писателей: Диккенса, Теккерея, Байрона, Гете, Жорж Санд. Уже через год подписка возросла в десять раз! «Современник» стал делом прибыльным. Двадцать лет он был ведущим журналом России. Некрасов был смелым редактором, печатал то, что могло вызвать гнев властей, и знал, как обойти цензуру. Он не гнушался взяток, умел завязывать отношения с «нужными людьми». Ему удалось напечатать даже роман «Что делать?» Чернышевского, который потом стал настольной книгой русских революционеров. Как он сумел обойти свирепую в те времена цензуру, остается тайной.

Меткий стрелок

Другой страстью Некрасова после карт была охота. О его меткости ходили легенды. Он мог на спор с лета продырявить подброшенную вверх пятикопеечную монету. Никто из русских литераторов – даже герой Севастополя Лев Толстой – не осмеливался ходить на медведя в одиночку. А Некрасов ходил. В его музее-квартире на Литейном до сих пор сохранились шкуры убитых им на охоте «мишек», а также чучела подстреленных птиц.

Охоте посвящены некоторые его стихи:

Кто же охоты собачьей не любит,

Тот в себе душу заспит и погубит.

Был ли виноват?

«Современник» Некрасов основал вместе с популярным тогда писателем Иваном Панаевым. У того была красавица-жена. Но вскоре весь журнал и даже супруга Панаева стали принадлежать только Некрасову – она стала его гражданской женой. Некрасов написал замечательные стихи о русских женщинах, всегда восхищался ими: «Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет…». Однако сам отбил жену у друга, а когда в деревне умерла мать, даже не приехал на ее похороны. Так же он поступил потом и с постаревшей и преданной ему Авдотьей Панаевой. Когда та стала нуждаться, он никак ей не помог. «Вы когда-то лиру посвящали ей, дайте на квартиру несколько рублей», – зло писал современник. Другая некрасивая история, о которой судачили в петербургских салонах, была с наследством жены Огарева. Огарева поручила получить капитал своей подруге Панаевой, с которой тогда жил Некрасов. Но деньги ей так и не передали. Возникло подозрение, будто деньги присвоила Панаева, получить доверенность которой посоветовал Некрасов. Но был ли поэт сам виноват в этой неприятной истории? Или его несправедливо обвиняли те, кто завидовал его успехам и богатству?

«Некрасов выше! Выше!»

Итак, кем же на самом деле был Некрасов? Русским помещиком, обожавшим роскошь, карты и охоту? Новым капиталистом, жестким и порой циничным дельцом, сумевшим превратить литературный журнал в доходный бизнес? Или же все-таки тонким певцом «музы и печали», создателем изумительных стихов, которые стали народными песнями? А может, поэтом-трибуном? «Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан!». Страстным революционным агитатором, гневно бичевавшим пороки, издавшим, несмотря на свирепую цензуру, катехизис тогдашних революционеров-нигилистов – «Что делать?» Чернышевского. Когда на его похоронах Достоевский, произнося речь о поэте, поставил имя Некрасова рядом с именами Пушкина и Лермонтова, молодые голоса из зала прервали его криками: «Некрасов выше! Выше!». И зал ответил бурными аплодисментами…

Загадка остается

Сейчас спора на эту тему уже нет. История все расставила по своим местам. Однако загадка Некрасова остается. Были ли в его жизни грехи, в которых он так и не раскаялся? Говорят, как человек жил, такую ему смерть Бог и посылает. Несмотря на ужасную рану, с тихой улыбкой на устах умер «солнце русской поэзии» Пушкин. А вот Некрасов умирал страшно, медленно, мучительно, с криками и стонами, от рака. «Боже! Как он страдал, – вспоминала через много лет его последняя жена Зинаида Николаевна, – какие ни с чем не сравнимые муки испытывал…» За что же все-таки Господь послал ему такую ужасную смерть? Это и остается последней загадкой Некрасова. Не случайно же он написал:

За каплю крови, общую с народом,

Мои вины, о, родина! Прости!

«Молчи, скрывайся и таи…»

На доме № 42 по Невскому проспекту висит мемориальная доска, извещающая, что в нем жил знаменитый русский поэт Федор Тютчев. Как мы уже писали, Некрасова и Тютчева называли «самыми загадочными поэтами» в русской литературе. Некрасова понятно почему: этот страстный игрок в карты и холодный, расчетливый делец смог создать непревзойденные образцы гражданской лирики. А вот почему Тютчев? Что мы знаем о нем сегодня?

Знаменитый поэт жил в нашем городе возле армянской церкви, где и установлена мемориальная доска, и похоронен тоже в Петербурге. Все знают его знаменитое «Умом Россию не понять…» и, может, еще два-три стихотворения. Но в чем же здесь загадка? Наверное, она в том, что Тютчев поэтом сам себя никогда не называл, а многие написанные им и знаменитые сегодня стихи были опубликованы только после его смерти. Он служил дипломатом, потом стал цензором, тайным советником, блистал остроумием в светских салонах, самым непосредственным образом влиял на внешнюю политику Российской империи, был, по сути, как бы сегодня сказали, бойцом «невидимого фронта». Причем в самом буквальном смысле, в чем мы убедимся ниже.

Разведчик по наследству

Родился Федор Тютчев в 1803 году в селе Овстуг Орловской губернии, в небогатой, но родовитой дворянской семье. «Овстуг… Прелестный, благоуханный и безмятежный», – вспоминал он потом на чужбине родной край. Получил домашнее образование под руководством Семена Раича, впоследствии учителя Лермонтова. Делал успехи, уже в 13 лет переводил с латыни оды Горация. Учился в Московском университете, после окончания получил «распределение» в Коллегию иностранных дел и в возрасте 18 лет отправился на работу в российскую дипмиссию в Мюнхен.

Кем был в те времена дипломат? А тем же, что и сегодня, – политическим разведчиком. А Тютчев стал разведчиком еще и по наследству. Один из его предков Захарий Тютчев был послан Дмитрием Донским в Золотую Орду, в стан к самому Мамаю, с деликатными поручениями – другими словами, на разведку в тыл к неприятелю, и сумел самым блестящим образом выполнить поставленное задание. Тем же самым занимался 20 лет в Германии, а еще и в Турине и Федор Тютчев: регулярно слал донесения в Петербург, беседовал с информаторами, анализировал политическую ситуацию в странах пребывания, делал выводы и вносил свои предложения.

В курсе всех интриг

Уровню его информированности мог бы позавидовать любой современный разведчик-дипломат. Он был «на дружеской ноге» не только с королями, местной знатью, но и с Гете, Гегелем и другими корифеями европейской культуры. И, следовательно, знал очень и очень много, был в курсе всех европейских интриг, самых тайных заговоров и самых глубоких стратегических замыслов. Местом для сбора разведывательной информации в те времена были королевские дворцы, салоны князей и баронов, светские рауты и приемы в посольствах. На них Тютчев, отличавшийся блестящим красноречием и редким остроумием, чувствовал себя как рыба в воде. Кроме того, он был в Германии как бы и вообще своим, женившись на девушке из родовитой немецкой семьи Элеоноре Петерсон.

Опубликовали после смерти

А вот своему литературному творчеству, благодаря которому мы помним о нем и сегодня, Тютчев не придавал большого значения. Был гениальным русским поэтом и сам этого не знал. Часто терял рукописи или вообще их сжигал как мусор. Сложение стихов было для него лишь способом самовыражения. Тютчеву было совершенно безразлично, читает ли его стихи еще кто-то или нет. Приятели убедили послать его некоторые из них для опубликования в Россию, что он и сделал. Но подписывал их только инициалами. Многие, в том числе и самые известные, стихотворения были опубликованы только после его смерти. Если бы не Некрасов, обративший на Тютчева внимание в своей статье «Русские второстепенные поэты», то его, наверное, при жизни в этом качестве вообще бы не заметили.

Встреча с Бенкендорфом

В Петербург Тютчев вернулся в 1844 году и поначалу впал в опалу, томился по теплому югу.

Глядел я, стоя над Невой,

Как Исаака-великана

Во мгле морозного тумана

Светился купол золотой.

Все изменила его встреча с могущественным шефом Третьего отделения Бенкендорфом. Он изложил ему свои политические взгляды, и они Бенкендорфу понравились. Понравились они и царю Николаю. Тютчев был назначен чиновником по особым поручениям при госканцлере, а потом председателем иностранного цензурного комитета.

Поэт во главе цензурного ведомства?! Такое выглядит более чем странно, но дело в том, повторяем, что Тютчев сам себя поэтом вовсе не считал. Он был чиновником, служил государству, России. Служил верой и правдой и всю жизнь был пламенным русским патриотом. Но еще и тонким дипломатом, а следовательно, разведчиком и очень осторожным человеком. Не случайно именно он написал:

Молчи, скрывайся и та,

И мысли и мечты свои…

Лишь жить в самом себе умей,

Есть целый мир в душе твоей…

Как тут не вспомнить Штирлица-Тихонова, в одиночестве молча пекущего виртуальную «русскую» картошку в камине своего особняка в Германии!

Предсказал фашизм

Тютчев долго жил за границей и лучше многих понимал, как на самом деле относятся в Западной Европе к России. «Единственная естественная политика России по отношению к западным державам, – сделал он вывод, – это не союз с той или иной из этих держав, а разъединение, разделение их. Ибо они только когда разъединены между собой, перестают быть нам враждебными – по бессилию. Эта суровая истина, быть может, покоробит чувствительные души, но, в конце концов, ведь это же закон нашего бытия». Мало того, он предсказывал возможность появления в Германии фашизма. Отмечал зарождение в ней нечто такого, что «может повести Европу к состоянию варварства, не имеющего подобного себе в истории мира».

Откровения де Кюстина

В те годы русское общество было шокировано появлением на Западе книги «Россия в 1839» французского маркиза де Кюстина, ласково принятого в Петербурге. В этой книге (о которой мы уже писали) тот в ответ на щедрое русское гостеприимство изобразил нашу страну с ненавистью и презрением, а заодно, ненароком выдал тайные планы Запада против России.

Россия, освободившая Европу от наполеоновского господства, писал по этому поводу Тютчев, подвергается ныне постоянным враждебным нападкам европейской печати. Он не стал отвечать прямо де Кюстину, а написал Гюставу Кольбу, редактору влиятельного немецкого журнала: «Истинный защитник России – это история, в течение трех столетий неустанно разрешаются в пользу России все испытания, которым подвергает она свою таинственную судьбу».

Ну а главным ответом Тютчева клеветникам стало его знаменитое:

Умом Россию не понять,

Аршином общим не измерить…

Причем, нетрудно догадаться, что он имел при этом в виду «западноевропейский ум» и такой же «аршин». Тютчев, писал Николай Погодин, был первым представителем народного сознания о русской миссии в Европе, в истории.

Особый путь

Тютчев мечтал о создании под эгидой России православнославянской державы и считал, что «русское царство должно простираться от Нила до Невы, от Эльбы до Китая». Причем не только мечтал, но и активно этому содействовал, упорно боролся против антирусских сил, был убежден во всемирной судьбе России, верил в ее особый путь развития. Неустанно разоблачал коварные происки иезуитов и папства, критиковал политику поднимающихся США. При этом он считал, что Россия вовсе не противостоит Западу, а является его «законной сестрой», живущей только «своей собственной, органичной и самобытной жизнью».

Тютчев стал близким другом канцлера Горчакова, внушал ему свои идеи, а тот доносил их до царя. Бенкендорф поручил Тютчеву проводить работу по созданию на Западе позитивного образа России. По сути, именно Тютчев стал первым в российской истории организатором контрпропаганды на заграницу в ответ на потоки лжи и клеветы, еще тогда лавиной обрушавшихся на нашу страну. До последнего дня своей жизни он верил в торжество правды и справедливости, упорно боролся за интересы России. Это же завещал и нам, потомкам:

Мужайтесь, боритесь,

О славные други,

Как бой ни жесток,

Ни упорна борьба.

Пророчества Достоевского

Федор Михайлович Достоевский, был не только великим писателем, он был пророком. С величайшей прозорливостью, точностью и с ужасными деталями он предсказал практически все, что случилось с нашей страной: появление терроризма, кровавую революцию, страшную войну, которая перевернет Россию, предательство России «братскими» народами, которых она спасала, и даже собственную смерть. Мало того, Достоевский в романе «Преступление и наказание», во сне Раскольникова на каторге предсказал «страшную эпидемию из глубин Азии», которая потрясет весь мир, описав все то, что еще только может произойти, если человечество продолжит идти по гибельному пути глобализации, торжества индивидуалистического эгоизма и ничем не ограниченной «свободы», навязываемой под видом «демократии», откажется от Бога.

Когда в январе 1881 года Федор Михайлович серьезно заболел, его жена, проснувшись ночью и увидев, что он не спит, спросила его о самочувствии, на что Достоевский с грустью ответил: «Знаешь, Аня, я уже часа три как не сплю и все думаю, и только теперь осознал ясно, что я сегодня умру».

Анна Григорьевна стала горячо возражать, но писатель перебил ее: «Нет, я знаю, я должен сегодня умереть. Зажги свечу, Аня, и дай мне Евангелие…»

«Это Евангелие, – вспоминает Достоевская, – было подарено Федору Михайловичу в Тобольске (когда он ехал на каторгу) женами декабристов… Федор Михайлович не расставался с этою святою книгою во все четыре года пребывания в каторжных работах. Впоследствии… он часто, задумав или сомневаясь в чем-либо, открывал наудачу это Евангелие и прочитывал то, что стояло на первой странице (левой от читавшего). И теперь Федор Михайлович пожелал проверить свои сомнения по Евангелию. Он сам открыл святую книгу и просил прочесть. Открылось Евангелие от Матфея. Гл. III, ст. II: «Иоанн же удерживал его и говорил: мне надобно креститься от тебя, и ты ли приходишь ко мне? Но Иисус сказал ему в ответ: не удерживай, ибо так надлежит нам исполнить великую правду».

«Ты слышишь – «не удерживай», – сказал Федор Михайлович, – значит, я умру». Так и получилось, в тот же день он умер…

«Зеркало революции»

Владимир Ильич был, конечно, не прав (как и во многом другом), назвав Толстого «зеркалом русской революции». Таким «зеркалом», вне всякого сомнения, был на самом деле Достоевский. Еще в «Преступлении и наказании» и «Братьях Карамазовых» он поставил главный для всего XX века, да и для нынешнего тоже, вопрос: стоят ли все великие свершения слезинки ребенка? Ну, а в романе «Бесы» Достоевский прямо предсказал появление русского терроризма. Его герой Разумихин так объяснял невозможность появления социализма в России: «… у них все потому, что «среда заела» – и ничего больше. Любимая фраза! Отсюда прямо, что если общество устроить нормально, то разом и все преступления исчезнут, так не для чего будет протестовать и все в один миг станут праведниками. Натура не берется в расчет, натура изгоняется, натуры не полагается! У них не человечество, развившись исторически живым путем до конца, само собою обратится, наконец, в нормальное общество, а, напротив, социальная система, выйдя из какой-нибудь математической головы, тот час же и устроит все человечество и в один миг сделает его праведным и безгрешным, раньше всякого живого процесса, без всякого исторического и живого пути».

Предсказал даже даты революций

Еще в 1877 году, почти за полвека до «Великого Октября», Достоевский в своем «Дневнике писателя» предвещал: «Предвидится страшная, стихийная революция, которая потрясет все царства мира изменением лика мира сего. Но для этого потребуется сто миллионов голов. Весь мир будет залит реками крови… Бунт начнется с атеизма и грабежа всех богатств. Начнут низлагать религию, разрушать храмы и превращать их в стойла».

Мало того, Достоевский даже в точности, что уже совершенно невероятно, предсказал даты двух русских революций. «Когда все начнется? – спрашивает в его романе Петр Верховенский. – Лет через пятьдесят… (роман «Бесы» был начат в 1870 году) Начнется на Масленице (февраль), кончится после Покрова» (октябрь).

Достоевского не послушали, переделали Россию и полмира по проекту, вышедшему из «математической головы» Маркса, и в результате все это обернулось невиданной в истории катастрофой.

Достоевский не только предсказал революцию, но и убедительно объяснил, чем она обернется. «Достоевский, – писал Николай Бердяев, – обнаруживает призрачность демократии в революции. Никакой демократии не существует, правит тираническое меньшинство. Но тирания эта, неслыханная в истории мира, будет основана на всеобщем принудительном уравнении».

«Тварь я дрожащая или право имею?» – спрашивал в «Преступлении и наказании» Родион Раскольников, убивший для осуществления своих идеалов старуху-процентщицу. Раскольников, правда, потом раскаялся в содеянном, однако чекисты, тоже начавшие убивать «ради идеи», этого сделать не смогли. Как не раскаялись и офицеры СС, также убивавшие во имя теории, вышедшей из другой «математической головы».

Речь о Пушкине

Достоевский сделал и еще одно великое предсказание. Он указал на величайшее значение Пушкина для России. Хотя в его время куда более популярными были совсем другие литераторы. Произошло это в дни Пушкинского юбилея в Москве. У Достоевского не было ни сильного голоса, ни яркой внешности. На трибуну поднялся небольшого роста, сутулый пожилой человек с бледным измученным лицом. Писатель не жестикулировал, не делал эффектных пауз. Он заговорил тихо, как будто неуверенно, но постепенно глаза его загорелись, в них засветилась нечеловеческая гипнотическая сила, которая буквально заворожила присутствовавших.

Когда Достоевский закончил свою речь, то произошло нечто невероятное. Вот как описывает это современник: «Когда Федор Михайлович окончил свою речь, то наступила минута молчания, а затем, как бурный поток, прорвался невиданный и неслыханный восторг. Рукоплескания, крики, стук стульями – все сливалось воедино… Многие плакали, обращаясь к незнакомым соседям с возгласами и приветствиями, многие бросились к эстраде, у ее подножия какой-то молодой человек лишился чувств от охватившего его волнения. Почти все были в таком состоянии, что, казалось, пошли бы за оратором по первому его призыву куда угодно. Так, вероятно, в далекое время умел подействовать на собравшуюся толпу Савонарола».

– Пророк! Вот пророк! – вихрем пронеслось по залу.

Так юбилей Пушкина превратился в день коронации Достоевского и его новых пророчеств. Аксаков вообще отказался выступать после него, заявив, что ему уже нечего больше сказать. Сам Достоевский вспоминал: «Тургенев… бросился меня обнимать со слезами, Анненков подбежал жать мою руку и целовать меня в плечо. «Вы гений, вы более чем гений!» – говорили они мне оба».

Но Достоевский говорил в своей речи не только о Пушкине, а о любви, о братской любви и примирении. Он призывал всех русских людей покаяться и объединиться. «Нам надо быть русскими и гордиться этим». «Но, чтобы стать настоящим русским, надо быть братом всех людей». Ибо назначение русского человека есть, бесспорно, всеевропейское, всемирное. «О, народы Европы, они не знают, как они нам дороги!»

«Братушки» вместе с Гитлером

Сбылись пророчества Достоевского и по поводу возможного развития отношений с освобождаемыми русским оружием народами, которые, как он был уверен, отплатят России самой черной неблагодарностью. «…По внутреннему убеждению моему, самому полному и непреодолимому, – писал он, – не будет у России, и никогда ещё не было, таких ненавистников, завистников, клеветников и даже явных врагов, как все эти славянские племена, чуть только их Россия освободит, а Европа согласится признать их освобождёнными!.. Начнут они непременно с того, что… объявят себе и убедят себя в том, что России они не обязаны ни малейшею благодарностью, напротив, что от властолюбия России они едва спаслись…»

Разве не так повели себя болгары, которых Россия кровью русских солдат освободила от турецкого ига? В Первой и во Второй мировых войнах болгарские «братушки» были на стороне Германии. АУкраина, которая стала бы колонией Гитлера, если советская армия не разгромила бы фашизм? Сегодня там называют русских «врагами». А те белорусы, которые выходят сегодня на митинги в Минске, заявляя о своем стремлении уйти в объятия Запада, который веками считал славян людьми второго сорта? Такое их поведение было в точности предсказано Достоевским. Даже сербы, ради спасения которых Россия вступила в губительную для себя мировую войну, сейчас пытаются усидеть на двух стульях. А Черногория, где живут те же сербы, уже вообще вступила в НАТО!

Предсказание пандемии

Предсказал Достоевский даже и нынешнюю пандемию, которая, как он считал, будет послана человечеству, отказавшемуся от Бога во имя личных свобод и удовольствий. Об этом говорится в пророческом сне Раскольникова на каторге. «…Он пролежал в больнице весь конец поста и Святую, – пишет Достоевский. – Уже выздоравливая, он припомнил свои сны, когда еще лежал в жару и бреду. Ему грезилось в болезни, будто весь мир осужден в жертву какой-то страшной, неслыханной и невиданной моровой язве, идущей из глубины Азии на Европу (из Ухани? – прим. авт.). Все должны были погибнуть, кроме некоторых, весьма немногих, избранных. Появились какие-то новые трихины, существа микроскопические, вселявшиеся в тела людей. Но эти существа были духи, одаренные умом и волей. Люди, принявшие их в себя, становились тотчас же бесноватыми и сумасшедшими. Но никогда, никогда люди не считали себя так умными и непоколебимыми в истине, как считали зараженные. Никогда не считали непоколебимее своих приговоров, своих научных выводов, своих нравственных убеждений и верований. Целые селения, целые города и народы заражались и сумасшествовали. Все были в тревоге и не понимали друг друга, всякий думал, что в нем в одном и заключается истина, и мучился, глядя на других, бил себя в грудь, плакал и ломал себе руки. Не знали, кого и как судить, не могли согласиться, что считать злом, что добром. Не знали, кого обвинять, кого оправдывать. Люди убивали друг друга в какой-то бессмысленной злобе. Собирались друг на друга целыми армиями, но армии, уже в походе, вдруг начинали сами терзать себя, ряды расстраивались, воины бросались друг на друга, кололись и резались, кусали и ели друг друга. (Уж не начали ли таких беспощадных бунтов мы видим сегодня в США? – прим, авт.)

В городах целый день били в набат: созывали всех, но кто и для чего зовет, никто не знал того, а все были в тревоге. Оставили самые обыкновенные ремесла, потому что всякий предлагал свои мысли, свои поправки, и не могли согласиться; остановилось земледелие. Кое-где люди сбегались в кучи, соглашались вместе на что-нибудь, клялись не расставаться, – но тотчас же начинали что-нибудь совершенно другое, чем сейчас же сами предполагали, начинали обвинять друг друга, дрались и резались. Начались пожары, начался голод. Все и всё погибало. Язва росла и подвигалась дальше и дальше. Спастись во всем мире могли только несколько человек, это были чистые и избранные, предназначенные начать новый род людей и новую жизнь, обновить и очистить землю, но никто и нигде не видал этих людей, никто не слыхал их слова и голоса…»

Пророчества о грядущем

Не трудно догадаться, что этот символический сон Раскольникова – предупреждение человечеству, философский итог его романа: герой сознает гибельные последствия, которые имели бы для судьбы человечества торжество индивидуализма, забвение нравственных связей между людьми, т. е. как раз то, что сегодня начинает торжествовать в мире глобализма и либеральной диктатуры «Золотого тельца». А стилистически эти строки навеяны Апокалипсисом, образы которого Достоевский наполняет более широким содержанием. Это последнее его пророчество еще не реализовалось, как пророчество о революции в России, но грозные признаки того, что и оно вполне может стать ужасающей реальностью, мы уже видим в том, что сегодня происходит в мире.

Признавал ли сам Достоевский свой необычайный пророческий дар? Как свидетельствуют современники, он любил цитировать эти строки Огарева:

Порой среди ночного бденья,

Глухого полный вдохновенья,

Я в старой Библии гадал

И только жаждал и мечтал,

Чтоб вышли мне по воле рока —

И жизнь, и скорбь, и смерть пророка.

Для своих современников Достоевский был крупным русским писателем, но не больше. По-настоящему пророческая его сущность открылась много позднее, когда его грозные предсказания стали неумолимо сбываться и ударили по России кровавыми революциями. Когда воцарило безбожие, как новое грехопадение, расчеловечивание, «если Бога нет, то все дозволено». Свобода на Западе – это отныне не освобождение от уз греха, а наоборот, потакание ему, когда уже сам грех стал ложно оцениваться как естественное и нормальное состояние человека.

Говорят, что по тиражу изданных книг, Достоевский стоит во всем мире на втором месте сразу после Библии. Прочитав его книги, люди вдруг поняли, что это – не просто литература. «Не будем называть их романами, – писал С. Цвейг о творениях Достоевского, – не будем применять к ним эпическую мерку: они давно уже не литература, а какие-то тайные знаки, пророческие звуки»…

Немецкий писатель Герман Хессе вообще полагал, что «Достоевский… стоит уже по ту сторону искусства», что, будучи великим художником, он был им все-таки «лишь попутно», ибо он, прежде всего, – пророк, угадавший исторические судьбы человечества… Роман Достоевского, как особое качество, как определенный способ художественной организации человеческого сознания, и был для писателя формой его страстной проповеди мессианского назначения России».

«Бердяев говорил, что Достоевский оправдывает существование России. Мы же можем сказать, что Достоевский оправдывает существование самого рода человеческого», – с благоговением провозгласил архимандрит Василиос Ставроникитский со Святой горы Афон в Греции.

Забытый Писарев

Сегодня для молодого поколения это имя, наверное, уже ничего не говорит, но при жизни он был в «просвещенных кругах» России широко известен, а в советские времена поднят на щит, и вместе с другими знаменитыми литературными критиками – Белинским и Добролюбовым внесен во все школьные учебники. Умер он совсем молодым, провожала его огромная толпа, а экзальтированные дамы бросались на могилу и ее целовали.

Родился будущий знаменитый критик 14 октября 1840 г. в селе Знаменском (ныне в Липецкой области) в семье небогатых помещиков. Окончил гимназию и историко-филологический факультет Петербургского университета. За выпускное сочинение о позднеантичном мистике Аполлонии Тианском был удостоен серебряной медали.

В 1858 г. стал писать для журнала «Рассвет», затем перешёл в «Русское слово» и скоро стал одним из самых известных литературных критиков России. От искусства он требовал служения обществу путём пропаганды научных идей. В своих остроумных статьях Писарев призывал к освобождению личности от особенно тяжких для молодёжи общественных и семейных ограничений и утверждал принцип «разумного эгоизма». Писарев был непримиримым врагом сторонников «чистого искусства».

«Поэт, – писал он, – или великий боец мысли, бесстрашный и безукоризненный рыцарь духа, или ничтожный паразит, потешающий других ничтожных паразитов мелкими фокусами бесплодного фиглярства. Середины нет. Поэт – или титан, потрясающий горы векового зла, или же козявка, копающаяся в цветочной пыли».

Особенно ненавистен был ему Пушкин. Вот, например, что он писал о величайшем поэте России: «Произведения Пушкина оказываются вернейшим средством притупить здоровый ум и усыпить человеческое чувство». «Если всю эту рифмованную болтовню переложить на простой и ясный прозаический язык, то получится весьма тощий и бледный смысл…». И оказалось, что именно этой «оригинальной позицией» и восторгалось «передовое общество» в те времена!

В 1862 г. критик, в азарте поносивший все авторитеты, издал в нелегальной студенческой типографии брошюру в защиту Александра Герцена, проживавшего в Лондоне в роли тогдашнего диссидента, где выступал за свержение династии Романовых.

За это скоро поплатился. Суд приговорил его к четырём с половиной годам заключения в сыром каземате Петропавловской крепости. Однако при этом, как это ни странно, царское правительство разрешило узнику печататься в журналах. Все его лучшие статьи были написаны за решеткой. Это принесло критику-сидельцу огромную популярность, которая по выходе его на свободу стала падать.

Однако после земской реформы и Польского восстания 1863 г. Писарев разочаровался в революционных идеях. Стал доказывать, что путь к счастью России лежит не через социальные потрясения, а через распространение достижений естественных наук и внедрение техники. Развитие страны обеспечат немногочисленные «мыслящие реалисты» – передовые по убеждениям капиталисты, господство которых над массой есть вечный закон природы. А вот литературу и искусство Писарев называл излишеством, отвлекающим от прогресса науки и техники. Одно время он работал в журнале у Николая Некрасова. Но из жизни ушел рано – в возрасте всего 28 лет, утонул, купаясь в Рижском заливе.

Его произведения будили мысль

В советские времена о нем писали так: «Писарев, – повествовала газета «Правда», – принадлежит к числу выдающихся деятелей шестидесятых годов 19 века – эпохи, сыгравшей важную роль в истории русской общественной жизни, в развитии науки, литературы и искусства нашей страны. В условиях острейшей борьбы классов, развернувшейся в эти годы, Писарев выступил как революционный демократ и материалист. Влияние его на демократическую молодежь было живым и сильным. Его произведения жадно читались, вызывали горячие споры, поражали смелостью выводов и яркостью аргументации, будили мысль.

В воспоминаниях Н. К. Крупской сохранились свидетельства об отношении В. И. Ленина к Писареву. «Писарева, указывает она, – Владимир Ильич в свое время много читал и любил». «Меня, писала Н. К. Крупская, – пленила резкая критика крепостного уклада Писаревым, его революционная настроенность, богатство мыслей. Все это было далеко от марксизма, мысли были парадоксальны, часто очень неправильны, но нельзя было читать его спокойно. Потом в Шуше я рассказала Ильичу свои впечатления от чтения Писарева, а он мне заявил, что сам зачитывался Писаревым, расхваливая смелость его мысли. В шушенском альбоме Владимира Ильича среди карточек любимых им революционных деятелей и писателей была фотография и Писарева».

Кумир Ильича утонул 4 июля 1868 года во время купания в районе Дуббельна, куда был отправлен врачом для поправления здоровья. Ему было всего 27 лет. Эта трагическая смерть для многих стал еще одним знаком того, что эпоха шестидесятых годов, так много обещавшая поначалу, закончилась, подвели итог его биографы.

Тело Писарева прибыло в Петербург в субботу 27 июля на пароходе «Ревель». «Дня за два до прибытия тела, – писал агент III отделения, – на пароходную пристань начали являться разные лица за справками о времени прибытия парохода с телом <…>». На выносе тела из церкви, по оценке тайного сотрудника, присутствовало 300 человек, в большинстве своем литераторы демократических изданий, а также студенты и «нигилистки». Усыпанный цветами гроб несли на руках по очереди прямо до Волкова кладбища – 5 километров.

Хорошо умереть молодым

По свидетельству репортера «Голоса», «толпа провожавших была так велика, что занимала в ширину половину Литейной Улицы и Невского Проспекта <…> Все шли с непокрытыми головами…». На кладбище процессия прибыла в третьем часу дня. Могила критика была уже вырыта – рядом с Белинским и Добролюбовым. После погребения возникла неловкая пауза. Люди не расходились, «как бы ожидая чего-то». Естественно, все ждали речей…

«Благосветлов, – писал осведомитель, – казался очень взволнованным и сначала отказывался говорить, но потом, приблизившись к могиле и указав на нее, сказал: „Здесь лежит замечательнейший из современных русских писателей; это был человек с твердым сердцем, развившийся под влиянием государственных реформ последнего времени, ни перед чем не отступавший и никогда не падавший духом. Будучи заключен в крепость, он в сыром и душном каземате, окруженный солдатами, под звуками оружия, продолжал заниматься литературою, и надо заметить, что то были лучшие его произведения. – Тут Благосветлов прослезился и с воодушевлением произнес: – Человек этот будет нам примером. Станем же, как он, твердо идти по пути чести и добра, невзирая ни на какие препятствия“.

Реакция на его слова была эмоциональной. Со всех сторон раздались крики „Браво!“. Многие из женщин рыдали. Две дамы, заливаясь слезами, бросились на <…> могилу и стали целовать ее. По утверждению Д. Д. Минаева, «плакал даже полицейский чиновник!».

А Николай Некрасов отозвался на смерть Писарева стихотворением, посланным им близкой Писареву М. А. Маркович (Марко-Вовчок):

Не рыдай так безумно над ним,

Хорошо умереть молодым!

Беспощадная пошлость ни тени

Положить не успела на нем,

Становясь перед ним на колени,

Украшай его кудри венком!

Перед ним преклониться не стыдно;

Вспомни, сколькие пали в борьбе,

Сколько раз уже было тебе

За великое имя обидно!

А теперь его слава прочна:

Под холодною крышкою гроба

На нее не наложат пятна

Ни ошибка, ни сила, ни злоба…

Так провожали в последний путь литераторов в те времена…

Загадки Николая Лескова

Единственный музей в Петербурге, который носит имя литературного персонажа, это – «Русский левша», в названии которого использовано произведение Михаила Лескова «Левша» о русском мастере, который «англицкую блоху подковал». Музей этот, расположенный на Итальянской улице, правда, не литературный, а посвящен микроминиатюрам. Однако для нас интересно другое: этой повести, которую сегодня цитируют чаще всего, сам писатель большого значения не придавал. Да и сегодня мало, кто знает, что свой сказ про искусного тульского мастера Лесков сопроводил предисловием (в современных изданиях его уже не печатают), в котором говориться, что забавный рассказ о «косом Левше и стальной блохе» «есть оружейная легенда и выражает гордость русских мастеров ружейного дела».

Почему же именно «ружейного»? Это – одна из загадок творчества Лескова, которого в полной мере оценили только в наши дни и стали называть не «этнографом», а великим русским писателем, который, как и Достоевский, предсказал трагическое будущее нашей страны.

Родился Лесков в самом сердце России – в селе Горохове Орловского уезда. Отец его был следователем, служил в Уголовной палате Орла. В школе маленький Коля, ненавидевший зубрежку, учился плохо. Гораздо больше, чем учителя, ему дало самообразование и рассказы отца, умнейшего, как говорили тогда соседи, человека. Недоучившегося в школе способного отрока пристроили в ту же Уголовную палату, где работал его родитель, поначалу писцом. Потом он перебрался в Киев, где посещал лекции в университете. Затем стал работать в фирме мужа своей тетки «Шкот и Вилькенс». Это позволило будущему писателю много ездить по стране, встречаться с самыми разными людьми, изучать их характеры. «…Это самые лучшие годы моей жизни, когда я много видел и жил легко», – позже вспоминал Лесков.

«Я не изучал народа по разговорам с петербургскими извозчиками, а я вырос в народе, на гостомельском выгоне, с казанком в руке, я спал с ним на росистой траве ночного, под тёплым овчинным тулупом…», – отмечал писатель. Обогащенный жизненным опытом, он скоро перебрался в Петербург, где решил начать литературную карьеру.

Жертва доноса

В столице молодой литератор начал с сотрудничества с газетами и журналами, строчил в них очерки, репортажи, рассказы. Публикуя их под самыми разными псевдонимами, порой курьезными: Стебницкий, Николай Горохов, Кто-то, Проезжий, Любитель часов и т. п. В 1862 году в столице участились пожары, которые народная молва приписывала студентам. Лесков написал об этом статью, но ее смысл извратили, обвинив молодого писателя в том, что он будто бы сочинили на студентов донос. Все от него отвернулись. А тогдашний кумир молодых умов и либеральной интеллигенции Писарев вынес приговор: «Найдется ли хоть один честный писатель, который согласиться работать в одном журнале с Лесковым?».

В результате Лескова отказывались публиковать многие журналы. Единственным, кто печатал его работы, был Михаил Катков, редактор журнала “Русский вестник”. Но и с ним писателю было невероятно сложно работать, редактор правил практически все произведения Лескова, а некоторые и вовсе отказывался печатать.

Обескураженный и разбитый Лесков был вынужден уехать за границу. То было время появления нигилистов, казалось модным находиться в оппозиции к власти, все, что она делает, отрицать, проповедуя «хождение в народ». Однако Лесков, который к 35 годам сам исходил и объездил чуть ли не всю Россию, знал русского человека много лучше тех, кто никогда не покидал столицы. Он был уверен в бесперспективности революции и написал повесть «Некуда», где эти самые нигилисты, которым восхищалась «просвещенная молодежь», были изображены в карикатурном виде.

И это вызвало уже настоящую ярость радикалов, которые обвинили писателя в «клевете на молодое поколение» и стали его травить, называя Лескова «шпионом III-го отделения», будто написавшего повесть по заказу жандармов. Возмущенный Лесков издал роман «На ножах», где изобразил нигилистов уже с неприкрытой ненавистью.

Писатель будущего

Когда писатель вернулся в Россию, то в своих романах, повестях и рассказах – «Соборяне», «Запечатленный ангел», «Очарованный странник», «Леди Макбет Мценского уезда» и т. д. стал уже изображать «другую Россию». Лесков создал целый «иконостас» святых и праведников, людей с мятущейся и тонкой душой, занятых поисками Бога и вечной истины. Волшебник слова и непревзойденный рассказчик, Лесков показывает пеструю галерею образов русских людей, благодаря которой его потом стали ставить в один ряд с Толстым, Тургеневым и Гоголем, называть самым национальным писателем России.

Иван Флягин в его «Очарованном страннике», например, – настоящий былинный русский богатырь, в образе которого писатель показал нравственную и физическую силу русского человека, его душевную щедрость, любовь к родине.

«Мне за народ помереть очень хочется», – говорит в итоге своих странствий Иван, в котором воплотились основные черты национального русского характера. Разве не эту же мысль повторил много лет спустя в «Белом солнце пустыни» кинематографический, даже внешне так похожий на него, таможенник Верещагин: «Мне за державу обидно»?

Лесков вовсе не был «этнографическим писателем», каким его почему-то называют некоторые критики. Как и Достоевский, показывая подрывную, разрушительную роль революционеров-нигилистов, называя их «мошенниками от нигилизма», разоблачая их, в то время как «прогрессивная общественность» ими восторгалась, Лесков пророчески предсказал трагическое будущее России. Первым это понял Лев Толстой, назвав Лескова «писателем будущего». «Читая его, чувствуешь Русь!» – восторгался он.

Как в России чистили ружья

Однако про эти пророчества Лескова сегодня мало кто, кроме литературных критиков, помнит. Ирония судьбы в том, что больше всего известно и популярно до сих пор его небольшое шутливое произведение о Левше, «подковавшем блоху», которому сам автор не придавал особого значения – именно его постоянно переиздают, ставят по нему фильмы, фразы из него сделались поговорками. А ведь когда «Левша» появился в печати, то подвергся сокрушительной критике с обеих сторон. Либералы и демократы обвинили Лескова в национализме, а сторонники власти сочли чрезмерно мрачным изображение жизни русского народа.

Поначалу этот сказ печатался с предисловием автора (потом писатель сам его снял). В нем Лесков объяснял, что в произведении на самом деле «изображается борьба наших мастеров с английскими мастерами, из которой наши вышли победоносно и англичан совершенно посрамили и унизили. Здесь же выясняется некая секретная причина военных неудач в Крыму…». Как известно, в Крымской кампании Россия потерпела поражение от англо-французских войск. Но какое отношение эта реальная война имеет к выдуманному автором сказу о подкованной блохе?

Оказывается, самое непосредственное. Вспомним, что перед смертью Левша попросил передать царю вызнанный им в Англии секрет о том, что англичане кирпичом, как у нас, ружейные стволы не чистят, поскольку от того ружья стреляют потом хуже. Но совет мастера императору не передали.

«А доведи они эти слова в свое время до государя – в Крыму в войне с неприятелем совсем бы иной оборот был», – делает вывод Лесков. И действительно, одной из причин поражения русских войск в Крымской кампании стали серьезные недостатки нашего стрелкового оружия.

Современный Левша

А потому шуточный сказ о Левше приобретает совсем иной смысл – военно-патриотический и вполне конкретный. Уж если русские мастера сумели переплюнуть англичан, подковав блоху, то и ружья бы они могли делать нисколько не хуже. Что и доказал много лет спустя другой выходец из народа – знаменитый Михаил Калашников. Он, наш современный Левша, смастерил такой автомат, лучше которого во всем мире до сих пор не могут создать. Единственным человеком, который верил в такие необыкновенные таланты русских мастеров-оружейников еще задолго до рождения Михаила Калашникова, был русский писатель Николай Лесков.

И, пожалуй, самую справедливую оценку ему дал Максим Горький: «Как художник слова Н.С. Лесков вполне достоин встать рядом с такими творцами литературы русской, каковы Л. Толстой, Гоголь, Тургенев, Гончаров. Талант Лескова силою и красотой своей немногим уступает таланту любого из названных творцов священного писания о русской земле, а широтою охвата явлений жизни, глубиною понимания бытовых загадок её, тонким знанием великорусского языка он нередко превышает названных предшественников и соратников своих».

«Шепот, робкое дыханье…»

Афанасий Фет-Шеншин, автор нежнейшей любовной лирики, в жизни был энергичным деловым человеком, предприимчивым и успешным помещиком. Но долгие годы он жестоко страдал из-за того, что по ошибке отца был лишен дворянского звания, приложив потом много сил, чтобы его вернуть. В своем имении ездил на повозке, запряженной ослом, которому дал кличку «Некрасов», с которым однажды повздорил. Был избран членом-корреспондентом Петербургской академии наук, хотя в Москве, проезжая мимо университета, всякий раз демонстративно плевал в его сторону.

Родился будущий поэт в усадьбе Новосёлки Мценского уезда Орловской губернии, был крещён по православному обряду и наречён Афанасием. А вот с фамилией у него произошла чехарда. Первые 14 и последние 19 лет жизни официально носил фамилию Шенши н. Отец, ротмистр в отставке Афанасий Неофитович Шеншин, принадлежал к старинному роду Шеншиных, представители которого владели половиной всего Мценского уезда. Находясь однажды в Германии, он женился на Шарлотте Фёт. В браке с Шеншиным у нее и родился Афанасий Афанасьевич, который до 14 лет значился как Шеншин, однако потом носил фамилию своей матери, поскольку выяснилось, что лютеранское благословение на брак не имело в России законной силы, а православное браковенчание было совершено уже после рождения Афанасия. В результате 1834 году духовная консистория отменила крещальную запись Афанасия законным сыном Шеншина и определила ему в отцы первого мужа его матери – Иоганна-Петера-Карла-Вильгельма Фёта.

Это было для Афанасия страшным ударом. Оказалось, что он – не родовой русский дворянин, а «незаконный сын», «иностранец Фет»! Будущий поэт не мог больше носить фамилию своего отца и стать его наследником.

Родился поэтом

Ему пришлось выслужить себе дворянские права. В 1835–1837 годах Афанасий учился в немецком частном пансионе. В это время он начал писать стихи и проявлять интерес к классической филологии. В 1838 году поступил в Московский университет, сначала на юридический факультет, затем – на историко-филологическое отделение философского факультета, который окончил в 1844 году. Печататься в журналах стал еще во время учебы. В 1840 году вышел первый сборник стихов Фета «Лирический пантеон». Николай Гоголь, ознакомившись с рукописями молодого стихотворца, назвал Фета «несомненным дарованием».

Я пришёл к тебе с приветом,

Рассказать, что солнце встало,

Что оно горячим светом

По листам затрепетало;

Рассказать, что лес проснулся,

Весь проснулся, веткой каждой,

Каждой птицей встрепенулся

И весенней полон жаждой…

Критик Д. Благой писал: «Фет действительно родился поэтом. Замечательная художественная одаренность составляла суть его сути, душу его души». Но главной его целью тогда была служба – усердно служить, чтобы вернуть себе дворянство. Окончив университет, Афанасий Фет поступил унтер-офицером в кирасирский Военного ордена полк, в 1851 года был произведен в штабс-ротмистры. Прикомандированный затем к уланскому Его Величества лейб-гвардии полку, Фет был переведён в этот расквартированный под Петербургом полк. Поэт часто бывал в столице, где у него произошли встречи с Тургеневым, Некрасовым, Гончаровым и другими литераторами, а также его сближение с редакцией журнала «Современник». В 1858 году он вышел в отставку и поселился в Москве.

Предприимчивый помещик

Будучи одним из самых утончённых лириков, Фет поражал современников тем, что это никак не мешало ему одновременно быть чрезвычайно деловитым, предприимчивым помещиком. В 1860 году на средства приданого жены он купил имение Степановка в Мценском уезде Орловской губернии —200 десятин чернозёма и запущенный дом под соломенной крышей. Побывавший тогда у Фета состоятельный Иван Тургенев охарактеризовал покупку так: «Блин и на нём шиш».

Однако поэт сделал из имения конфетку. 17 лет он усердно занимался его развитием – выращивал рожь, запустил проект конного завода, держал коров и овец, птицу, разводил пчёл и рыбу в пруду. Чистая прибыль от Степановки составляла 5–6 тыс. рублей в год. Но писать стихи он не переставал.

Смущаюсь я не раз один:

Как мне писать в делах текущих?

Я между плачущих Шеншин,

И Фет я только средь поющих.

Писатели того времени, в большинстве своем люди обеспеченные, с недоумением смотрели на лирического поэта, который усердно занимался овсом, сеном, урожаем, лошадьми и рожью, начал выпускать в промышленных масштабах яблочную пастилу из яблок, которые во всей округе пропадали, а у него шли в дело и приносили доход (его пастилу поставляли даже ко двору императора Александра III).

Как говорил Иван Тургенев, «он [Фет] теперь сделался агрономом-хозяином до отчаянности, отпустил бороду до чресл, о литературе слышать не хочет и Музу прогнал взашею…». А язвительный Салтыков-Щедрин именовал Фета крепостником, считая, что тот наживается на мужиках.

Тогдашняя демократическая критика вообще упорно делала из поэта символ барства, эксплуатации крепостного народа и жалила пародиями и разгромными статьями. Чернышевский говорил: «Все стихи <Фета> такого содержания, что их могла бы написать лошадь, если б выучилась писать стихи…». Но у Фета никогда не было крепостных и поначалу он сам жил бедно. Может быть, именно поэтому, будучи в Москве по делам и проезжая мимо университета, он всякий раз останавливал экипаж и демонстративно плевал в сторону «храма науки», который в то время считали пристанищем нигилистов и будущих революционеров.

Осел по кличке «Некрасов»

Наверное, не случайно также, что Фет дал своему ослу, на котором в небольшой повозке объезжал свои владения, кличку «Некрасов». «Такой же страдалец земли русской, как и поэт», – ехидничал Фет, намекая, что ратуя за «обездоленных», сам Николай Некрасов разбогател, причем, в основном, за счет успешной игры в карты.

Родовая фамилия и дворянство были возвращены Фету «по высочайшему указу 26 декабря 1873 года». За Афанасием Афанасьевичем была, наконец, утверждена отцовская фамилия Шеншин, со всеми связанными с нею правами. Но свои литературные произведения и переводы поэт и впредь подписывал фамилией Фет.

Как помещик, он продолжал богатеть. Продал Степановку и купил старинное имение Воробьёвку в Курской губернии – барский дом на берегу реки с вековым парком, с пашнями, 270 десятин леса. Много занимался хозяйственными вопросами. Но стихи все-таки продолжал писать. В 1883–1891 гг. были опубликованы четыре выпуска сборника «Вечерние огни», которые сделали его знаменитым во всей читающей России поэтом.

Шепот, робкое дыханье,

Трели соловья,

Серебро и колыханье

Сонного ручья,

Свет ночной, ночные тени,

Тени без конца,

Ряд волшебных изменений

Милого лица,

В дымных тучках пурпур розы,

Отблеск янтаря,

И лобзания, и слезы,

И заря, заря!..

Тайна смерти

В 1884 году Фету была вручена Пушкинская премия Императорской Академии за полный перевод трудов Горация. В 1886 году его избрали членом-корреспондентом Академии Наук. А в 1888 году Афанасия Фета представили императору Александру III и присвоили придворное звание камергера. Александр III тогда произнёс: «Зачем ему это камергерство? Камергеров у нас целые тысячи, и никто их даже не знает, а поэт Фет единственный в России».

Скончался Фет в 1892 году в Москве. Похоронен в селе Клейменово, родовом имении Шеншиных. Согласно воспоминаниям секретаря Фета Екатерины Кудрявцевой, его смерти от сердечного приступа предшествовала попытка самоубийства с использованием «разрезального» ножа для писем.

Что могло быть причиной такого неожиданного поступка? В точности это неизвестно. По одной из версий, Фет мог сделать это в неожиданном приступе безумия. Его мать, немка, в течение всей жизни страдала приступами безумия и окончила жизнь в психиатрической клинике. Во-вторых, сестра Фета Надежда перенесла три каких-то «приступа». После чего у неё наступило «неизлечимое безумие». А Тургенев в письме к поэту Якову Полонскому упоминает «о двух сумасшедших братьях Фета».

Что ж, у тонко чувствующих творческих людей такое бывает. Сошел с ума поэт Константин Батюшков. В припадке безумия покончил с собой, бросившись в пролет лестницы, писатель Всеволод Гаршин. В психиатрической клинике лечился художник Михаил Врубель…

Будитель общественного сознания

При жизни его называли по-разному. А. Ухтомский называл его Сократом русской общественной мысли, Г. Успенский радетелем о русской земле, А. Островский – римским пророком. А вот Некрасов писал Тургеневу о Салтыкове-Щедрине так: «Гений эпохи – Щедрин – туповатый, грубый и страшно зазнавшийся господин». Розанов же высказался еще язвительнее: «Щедрин около Гоголя как конюх около Александра Македонского». Судя по остроте и язвительности его сатирических произведений, в СССР его могли бы назвать диссидентом. Хотя публиковался он вовсе не в «Самиздате». Да и занимал при царях Салтыков пост вице-губернатора, т. е. был чиновником высшего ранга. Да и сегодня можете вы назвать у нас при полном расцвете свободы и демократии, хотя бы одного вице-губернатора, кто бы писал нечто подобное?

Михаил Евграфович Салтыков родился 15 (27) января 1826 года в старинной дворянской семье в имении родителей в селе Спас-Угол Тверской губернии. Первым его учителем был крепостной человек его родителей, живописец Павел Соколов. Будучи десяти лет от роду Миша поступил в Московский дворянский институт, а потом, как один из лучших учеников, казённокоштным воспитанником в Царскосельский лицей. Именно там он и начал свою деятельность писателя.

В лицее под влиянием Пушкинских преданий каждый курс имел своего поэта; на XIII курсе эту роль играл Салтыков. Несколько его стихотворений было помещено в «Библиотеке для чтения», когда он был ещё лицеистом. Но, увы, ни одно из стихотворений юного Михаила Салтыкова не носит на себе и следов таланта. Он сам скоро понял, что у него нет призвания к поэзии, писать стихи перестал и не любил, когда ему о них напоминали.

В августе 1845 года Михаил Салтыков был зачислен на службу в канцелярию военного министра и только через два года получил там первое штатное место – помощника секретаря. Литература уже тогда занимала его гораздо больше, чем служба: он не только много читал, но и писал – сначала небольшие библиографические заметки, потом повести. Уже в библиографических заметках проглядывает, как отмечали критики, образ мыслей автора – его отвращение к рутине, к прописной морали, к крепостному праву; местами попадаются и блёстки насмешливого юмора.

Из вице-губернаторов в «Современник»

В наказание за вольнодумие в апреле 1848 года он был выслан в Вятку и определён канцелярским чиновником при местном губернском правлении. Тем не менее, его дальнейшая служебная карьера бюрократа была уже стремительной. В ноябре того же года он был назначен старшим чиновником особых поручений при вятском губернаторе, занимал должность правителя губернаторской канцелярии, а с августа 1850 года был советником губернского правления. Вот его служебная характеристика того времени: «Сведущ, деятелен, бескорыстен, требователен относительно сотрудников, взыскателен относительно подчинённых».

В ноябре 1855 года Салтыкову разрешено было, наконец, покинуть Вятку и он был причислен к Министерству внутренних дел. Вслед за возвращением из ссылки возобновилась, с еще большим блеском, его литературная деятельность. Имя надворного советника Щедрина, которым были подписаны появлявшиеся в «Русском вестнике» с 1856 года «Губернские очерки», сразу стало одним из самых любимых и популярных в России. Они положили начало целой литературе, получившей название «обличительной», благодаря чему их автор и стал знаменитым: «История одного города», «Господа Головлевы», «Премудрый пескарь», «Дикий помещик», «Помпадуры и помпадурши» и др. А такие его афоризмы, как: «Российская власть должна держать свой народ в состоянии постоянного изумления». Или «когда и какой бюрократ не был убежден, что Россия есть пирог, к которому можно свободно подходить и закусывать?» сохраняют свою актуальность и сегодня.

Все это, как это ни странно, нисколько не слишком мешало его служебной карьере. В марте 1858 года Михаил Салтыков был назначен рязанским вице-губернатором, в апреле 1860 года переведён на ту же должность в Тверь. Но тяга к литературному творчеству оказалась все же сильнее. В феврале 1862 года Салтыков в первый раз вышел в отставку. Он переехал в Петербург и с начала 1863 года стал фактически одним из редакторов «Современника». В течение двух лет Салтыков помещает в нём беллетристические произведения, общественные и театральные хроники, московские письма, рецензии на книги, полемические заметки, публицистические статьи. В июне 1868 года он окончательно покинул службу и занял должность одного из главных сотрудников и руководителей журнала, официальным редактором которого стал десять лет спустя, после смерти Некрасова.

«Пестрые люди» Щедрина

«Я люблю Россию до боли сердечной, – говорил писатель, – и даже не могу помыслить себя где-либо, кроме России». Но многое из того, что было в стране, он беспощадно и язвительно высмеивал в своих книгах. В успех революции, к которой призывали «передовые люди» того времени, не верил. Салтыков был убеждён, что современная ему Россия не была готова к демократическим преобразованиям, долгие годы крепостного права сказались на народном характере. Значение же интеллигенции он ставил очень высоко и всегда выступал против насилия.

Он презирал и клеймил все виды лжепатриотизма: милитаристско-государственный, паразитарно-хищнический, охранительно-реакционный. Тех, кто всегда готов был «выждать потребный момент и как можно проворнее переодеться и загримироваться», презрительно называл «пёстрыми людьми». «Взамен совести выросло у них во рту по два языка, и оба лгут».

Другими словами, именно Щедрин, сам того не подозревая, нарисовал около полутора веков назад точный портрет той «перестроечной» номенклатуры, которая после краха СССР, выбросив партбилеты, стремительно переместилась из ЦК КПСС и райкомов в кресла директоров банков и частных компаний, нагло присвоив себе созданные народом богатства России.

Виртуальное интервью

В интернете выложено своего рода виртуальное интервью с писателем, в котором в ответ на вопросы, связанные с проблемами современной России, помещены цитаты Щедрина:

– Михаил Евграфович, какова, на ваш взгляд, основная задача российской власти?

– Российская власть должна держать народ свой в состоянии постоянного изумления. Если на Святой Руси человек начнет удивляться, то он остолбенеет в удивлении, и так до смерти столбом и простоит. Кроме того, для власти система очень проста: никогда ничего прямо не дозволять и никогда ничего прямо не запрещать.

– В последнее время мы наблюдаем как раз стремление законодателей запрещать множество вещей…

– Строгость российских законов смягчается необязательностью их исполнения. Не видим ли мы, что народы самые образованные наипаче почитают себя счастливыми в воскресные и праздничные дни, то есть тогда, когда начальники мнят себя от писания законов свободными?

– Скажите, воровство и коррупция у нас неискоренимы?

– Когда и какой бюрократ не был убежден, что Россия есть пирог, к которому можно свободно подходить и закусывать? Есть легионы сорванцов, у которых на языке «государство», а в мыслях – пирог с казенной начинкою. Для того чтобы воровать с успехом, нужно обладать только проворством и жадностью. Жадность в особенности необходима, потому что за малую кражу можно попасть под суд.

– Печально, но, кажется, вы правы. Но многие могут обвинить вас в русофобии…

– Сознательное отношение к действительности уже само по себе представляет высшую нравственность и высшую чистоту. Многие склонны путать понятия: «Отечество» и «Ваше превосходительство».

– Вы не боитесь критиковать власть?

– Неправильно полагают те, кои думают, что лишь те пескари могут считаться достойными гражданами, кои, обезумев от страха, сидят в норах и дрожат. Нет, это не граждане, а по меньшей мере бесполезные пескари.

– Что такое для вас Родина?

– Родина не там, где лучше, а там, где больнее. Отечество – тот таинственный, но живой организм, очертания которого ты не можешь для себя отчетливо определить, но которого прикосновение к себе непрерывно чувствуешь, ибо ты связан с этим организмом непрерывной пуповиной.

– А народ?

– Что касается до моего отношения к народу, то мне кажется, что в слове «народ» надо отличать два понятия: народ исторический и народ, представляющий собою идею демократизма. Первому, выносящему на своих плечах Бородавкиных, Бурчеевых (градоначальники, персонажи романа «История одного города») и т. п., я действительно сочувствовать не могу. Второму я всегда сочувствовал, и все мои сочинения полны этим сочувствием.

– Что для вас литература?

– Литература, например, может быть названа солью русской жизни: что будет, если соль перестанет быть солёною, если к ограничениям, не зависящим от литературы, она прибавит ещё добровольное самоограничение?

Любопытно, что все это говорил не просто литератор, которых хлебом не корми, все будет критиковать, а человек, который занимал в царской России высокие государственные посты, дослужился в соответствии с Табелем о рангах до чина генерала. Вы можете себе представить какого-нибудь современного градоначальника в России, который говорил (и печатал!) нечто подобное, что писал и издавал Салтыков-Щедрин? А вот при царях в нашей стране такое было вполне возможно, даже при официально существовавшей будто бы «свирепой» цензуре. Тогда было больше демократии? Или все-таки градоначальники были другими, а не теми, как нас учили в советские времена?

Хотя, конечно, ему было нелегко. «Его сказки – злая и едкая сатира, направленная против нашего общественного и политического устройства», – писал цензор Лебедев в 1880-е гг. Немного, вообще, найдётся писателей, которых ненавидели бы так сильно и так упорно, как Салтыкова-Щедрина. Эта ненависть пережила его самого; ею проникнуты были даже некрологи, посвящённые ему в некоторых органах печати. Его умышленно низводили на степень фельетониста, карикатуриста, видели в его сатире «некоторого рода ноздрёвщину и хлестаковщину с большою прибавкою Собакевича». Это и понятно, увидеть себя в зеркале не всегда приятно.

Идея общего блага

Некоторые приписывают Салтыкову-Щедрину цитату: «Если в России начинают говорить о патриотизме, знай: где-то что-то украли». На самом деле он говорил о патриотизме совсем другое. «Идея, согревающая патриотизм – это идея общего блага. Какими бы тесными пределами мы ни ограничивали действие этой идеи (хотя бы даже пространством княжества Монако), все-таки это единственное звено, которое приобщает нас к известной среде и заставляет нас радоваться такими радостями и страдать такими страданиями, которые во многих случаях могут затрагивать нас лишь самым отдаленным образом. Воспитательное значение патриотизма громадно: это школа, в которой человек развивается к воспринятию идеи о человечестве», – писал он в статье «Сила событий».

А тех, кого у нас сегодня называют либеральной оппозицией, Салтыков презрительно называл «паразитами». «Напротив того, идея, согревающая паразитство, есть идея, вращающаяся исключительно около несытого брюха. Паразит настолько подавлен инстинктами личного эгоизма, что не может сознавать себя в связи ни с какою средою, ни с каким преданием, ни с каким порядком явлений. Хотя же и случается, что он предпочитает одну территорию другой и начинает называть ее отечеством, но это не отечество, а только оседлость. Воспитательное значение паразитства громадно: в этой школе вор мелкий развивается в вора всесветного». Как тут не вспомнить, например, про Навального?

И не будущих ли Чубайсов и тех, кто его оправдывает, имел в виду Салтыков, когда говорил: «Почти на каждом шагу приходится выслушивать суждения вроде следующих: «правда, что N ограбил казну, но зато какой патриот!» или: «правда, что N пустил по миру множество людей, но зато какой христианин!» – и суждения эти не только не убивают нашу совесть, но даже не удивляют нас».

«Нельзя быть паразитом и патриотом ни в одно и то же время, ни по очереди, то есть сегодня патриотом, а завтра проходимцем. Всякий должен оставаться на своем месте, при исполнении своих обязанностей», – указывал писатель. Увы, сегодня у нас такое происходит далеко не всегда. И тут тоже невольно приходит на ум один известный современный политик, и даже руководитель партии.

Часто Салтыкову-Щедрину приписывают сегодня и другую цитату: «Если я усну и проснусь через сто лет и меня спросят, что сейчас происходит в России я отвечу: пьют и воруют». Один любознательный пользователь интернета заинтересовался, откуда же взята эта цитата? В произведениях писателя ее нет. Но оказалось, что ею наводнён весь интернет. «Гугл» даёт 106 000 ссылок на «Салтыков-Щедрин пить и воровать», 105 000 на «Салтыков-Щедрин пьют и воруют» и 104 000 на «Салтыков-Щедрин в России пьют и воруют».

«Но самое интересное, – отмечает любознательный пользователь, – что ни в одном тексте по ссылкам не дан источник «крылатого выражения». Я, конечно, все сто тысяч ссылок не осилил, но просмотрел вроде бы авторитетные… По мере сокращения периода времени появления ссылок их количество, естественно, уменьшалось. Пока не осталась одна – самая первая. Автором цитаты оказался… Александр Розенбаум. До сих пор на его официальном сайте лежит его интервью «Собеседнику» с хорошим таким заголовком: «Никому не позволю лапать себя грязными руками», в котором он и родил «цитату» Салтыкова-Щедрина. Вот как это прозвучало впервые 16 октября 2000 года: «А. Розенбаум: «Ещё то ли Карамзин, то ли Салтыков-Щедрин сказал: «Что будет через двести лет? Будут пить и воровать!»

Писать не переставал до конца

Издательской работой отставной чиновник Салтыков занимался страстно, с увлечением принимая к сердцу всё, касающееся журнала. Окружённый людьми ему симпатичными и с ним солидарными, он чувствовал себя благодаря «Отечественным запискам» в постоянном общении с читателями. Когда пытаются объяснить, почему вдруг вице-губернатор решил вдруг оставить свой пост и уйти в литературу, ответ на самом деле простой. Волшебный зов искусства оказался сильнее. Такой же пример приводит Станиславский в своей книге «Моя жизнь в искусстве». Один высокопоставленный генерал так увлекся его театром, что бросил все и стал заниматься тем, что сидел во время спектакля за сценой и с увлечением свистал соловьем.

Однако запрет журнала за «вредное направление» сильно расстроил Салтыкова. Мысль об одиночестве, о «брошенности» стала удручать его всё больше и больше. «Болен я, – восклицает он в первой главе „Мелочей жизни“. – Недуг впился в меня всеми когтями и не выпускает из них. Измождённое тело ничего не может ему противопоставить».

Незадолго до смерти писатель был прикован к кровати, нуждаясь в посторонней помощи и заботе. Однако все-таки не терял оптимизма и чувства юмора. Нередко, когда он не мог в силу слабости принять гостей, он просил передавать им: «Я очень занят – умираю». При этом он не переставал писать – «Пошехонская старина» ни в чём не уступает его лучшим произведениям. Салтыков-Щедрин умер от закупорки мозговых сосудов 28 апреля 1889 года и погребен на Волковском кладбище в Петербурге, рядом с другим корифеем русской литературы Иваном Тургеневым.

Поэт «без кожи»

Трудно после Пушкина найти в России другого такого поэта, как Александр Блок, который посвятил столько стихов любви. Однако сегодня исследователи его творчества больше гадают о том, отчего же он умер. Хотя сам Блок незадолго до кончины это уже объяснил: «Поэт умирает потому, что дышать ему больше нечем…».

Самый известный стихотворный цикл Блока – «Стихи о Прекрасной даме», героиней которого была, как известно, Любовь Менделеева, дочь великого химика, создателя Периодической таблицы элементов. Знакомство с ней не было случайным, мать Блока была дочерью проректора Санкт-Петербургского университета. А кроме того, их загородные имения в Шахматове находились недалеко друг от друга.

В юности Блок был строен, красив, с большими светлыми глазами – настоящий принц! Он и явился к своей будущей жене, как принц – на белом коне, в самом буквальном смысле этого слова. Приехал в имение к соседям на лошади. В результате в 1903 году Любовь Менделеева стала его женой. Но, увы, муза поэта была непостоянной. Блок часто влюблялся. Среди его увлечений были актрисы, и оперные певицы. Да это и не удивительно. Блок был человеком тонкой духовной организации, крайне чувствительным ко всем впечатлениям, к людям, с которыми встречался. Говорили, что он «без кожи». Однако его жизнь до революции складывалась счастливо: брак с любимой женщиной, огромный успех его стихов, масса поклонников и поклонниц со всей России. Но тут грянула война с Германией, а потом и трагический 1917 год…

Кошмар в Петрограде

Эти события романтически настроенный Блок поначалу воспринял с восторгом и с энтузиазмом призывал: «всем телом, всем сердцем, всем сознанием – слушайте музыку революции!». Личным ответом поэта на происходящее стала его знаменитая поэма «Двенадцать». Но для «революционных масс» его образ Христа в «белом венчике из роз» был не понятен. Не случайно эти строки переделывали: «В белом венчике из роз впереди идет матрос!»

Кошмар первых месяцев жизни в Петрограде после захвата власти большевиками, ночные обыски, грабежи, расстрелы, насилие, наступивший голод и разруха быстро отрезвили поэта. Сначала он читал «Двенадцать» на всех своих публичных выступлениях, а потом перестал. В феврале 1919 года его арестовала ЧК, которая подозревала Блока в участии в антисоветском заговоре. В тюрьме он пробыл недолго, его освободили по личному ходатайству Луначарского. Однако чекистский застенок окончательно надломил поэта. Блок впал в депрессию, перестал писать стихи, у него начался распад психики. Дома он в бешенстве крушил мебель, срывал со стен картины, разбивал склянки с лекарствами.

Семья оказалась в нищете, Любовь Дмитриевна продала все, в комнате осталась только железная кровать. Революцию поэт уже яростно ненавидел. «Я задыхаюсь, задыхаюсь, задыхаюсь! Мы задыхаемся, мы задохнемся все!» – в бешенстве восклицал он. Блока обследовали лучшие врачи, но не находили никаких понятных причин его болезни. Поэт «без кожи» был, наверное, просто не в силах перенести все мерзости творившегося вокруг.

Маска смерти

В феврале 1921 года он пришел на вечер, посвященный памяти Пушкина. Стоял февраль, дома не отапливались, на сцене у выступающих изо рта шел пар. Блок с трудом – у него уже отнималась нога – поднялся на сцену. Поэта было не узнать. Волосы стали пепельно-серыми, черты лица заострились. Как говорили патологоанатомы, это было уже не лицо, а «маска смерти».

На свете счастья нет,

Но есть покой и воля…

Прочитав эти строки Пушкина, он повернулся к сидевшему в зале бдительному человеку «в штатском» и мрачно добавил: «Покой и волю тоже отнимают… И поэт умирает, потому что дышать ему уже нечем: жизнь его потеряла смысл».

В годы перестройки кто-то запустил в печать фальшивую версию о том, что Блок будто бы умер от сифилиса. Врачи-де лечили его препаратами ртути, в результате произошло отравление организма, от чего смерть поэта была такой страшной и мучительной. Однако обнаруженные в архивах документы свидетельствуют, что это было не так. з мая 1921 года Горький направил наркому просвещения Луначарскому письмо, в котором сообщил, что у Блока цинга, участились приступы астмы, он находится в нервозном состоянии, и просил, чтобы поэту срочно разрешили выезд для лечения за границу.

Однако коммунистическая бюрократия не спешила. Луначарский пишет Ленину только 11 июля. Ленин в свою очередь, словно не зная, кто такой Блок, просит ЧК дать отзыв о великом поэте. Оттуда ему отвечает Менжинский, который считает, что выпускать поэта «не стоит», поскольку есть опасения, что «он будет писать против нас». Затем специально собирается Политбюро, которое решает отклонить просьбу Горького и Луначарского. 16 июля Луначарский снова пишет в ЦК, объясняя, что лечение за границей является, по мнению врачей, «единственным способом» спасти поэта от смерти. Но в ЦК снова не спешат. Только 23 июля Политбюро принимает, наконец, решение о том, чтобы разрешить Блоку выезд за границу. Но уже поздно. Поэта спасти нельзя, и 7 августа его сердце перестает биться…

Отчего он умер?

Однако отчего же умер в Петрограде великий русский поэт? Перед кончиной он мучился, страшно кричал. Георгий Иванов, его современник, писал, что врачи, лечившие Блока, «так и не могли определить, чем он, собственно, был болен. Сначала они старались подкрепить его быстро падавшие без явной причины силы, потом, когда он стал, неизвестно от чего, невыносимо страдать, ему стали впрыскивать морфий…».

Но все-таки отчего умер Блок? «Поэт умирает, потому что дышать ему больше нечем». Эти слова, сказанные Блоком на пушкинском вечере, незадолго до смерти, быть может, единственно правильный диагноз его болезни, – так считали многие. В архивах есть медицинское заключение консилиума врачей, которые осматривали поэта 18 июня, за три недели до смерти. В нем говорится, что Блок страдает хронической болезнью сердца и резко выраженной неврастенией. Ничего о том, что он будто бы болел люэсом и был психически ненормален, о чем потом стали распускать слухи, в заключении нет.

Поэтому нетрудно предположить, что, если бы истощенному и измученному гению «без кожи» дали возможность лечь в хороший заграничный санаторий, его, конечно, можно было бы спасти. Поэтому ответ на вопрос о том, кто убил Блока, все-таки, пожалуй, один: его убила революция, которую он воспевал, и бдительные товарищи из ЧК, которые не хотели отпустить смертельно больного на лечение. И, конечно, лично Владимир Ильич, одно слово которого в те времена могло бы сохранить жизнь гордости русской литературы.

Убит властью?

Однако некоторые исследователи считают, что поэт был убит властью не в переносном, а в прямом смысле. Будто бы его окружение – Мережковский, Гиппиус, Чуковский, Соловьев были уверены, что Блока отравили спецслужбы. Подтверждением такой версии был якобы, в частности, и такой факт, что директор Петрогослитиздата Ионов, пытавшийся расследовать причины его смерти и бывший последним, кто посетил умирающего, был потом приговорен к расстрелу. Однако никаких прямых доказательств такой версии пока не обнаружено.

Бунин в Петербурге

Лауреат Нобелевской премии по литературе родился в Воронеже, а умер в изгнании во Франции, однако Петербург сыграл в его творческой жизни огромную роль.

Иван Бунин родился 22 октября 1870 года в старинной дворянской семье. Его отец в молодости был офицером, участвовал в обороне Севастополя. Учился и воспитывался Бунин дома, в гимназии провел всего несколько лет. В 17-летнем возрасте начинает писать стихи, а в 1887 году дебютировал в печати. Жил в Орле, в Москве, но Петербург занимает в его жизни и творчестве особое место. Здесь он бывал более 40 раз. Именно в нашем городе Бунин в возрасте 17 лет опубликовал свои первые стихотворения и рассказы, начал сотрудничать с петербургскими газетами и журналами, вошел в литературную среду Петербурга, посещал театры.

Петербургский дебют

Впервые Иван Алексеевич приехал в столицу в 1895 году и жил попеременно то в Москве, то в Петербурге, успев познакомиться с Чеховым, Брюсовым, Бальмонтом и другими видными фигурами творческой элиты. Останавливался Бунин и в знаменитой среди русских литераторов гостинице «Пале-Рояль», что располагалась на углу Кузнечного переулка и Пушкинской улицы. В Петербурге были напечатаны бунинские поэма «Листопад» и рассказ «Антоновские яблоки», положившие начало его классической прозе. Здесь же вышло его полное собрание сочинений. Именно в Петербурге Бунин получил всероссийское литературное признание, был отмечен двумя Пушкинскими премиями. В 1909 году Императорская Академия наук избрала Бунина почетным академиком по разряду словесности. Петербургу посвящено стихотворение Бунина «На Невском»:

Колеса мелкий снег взрывали и скрипели,

Два вороных надменно пролетели,

Каретный кузов быстро промелькнул,

Блеснувши глянцем стекол мерзлых,

Слуга, сидевший с кучером на козлах,

От вихрей голову нагнул,

Поджал губу, синевшую щетиной,

И ветер веял красной пелериной

В орлах на позументе золотом:

Все пронеслось и скрылось за мостом,

В темнеющем буране: Зажигали

Огни в несметных окнах вкруг меня,

Чернели грубо баржи на канале,

И на мосту с дыбящего коня

И с бронзового юноши нагого,

Повисшего у диких конских ног,

Дымились клочья праха снегового…

Ужас и отвращение

Побывав в 1917 году в Петрограде, Бунин встретил русскую революцию, а потом и захват власти большевиками с ужасом и отвращением. В посвященных этим событиям дневниковых очерках «Окаянные дни» он описал увиденное. В СССР они были запрещены, а современников поразили яростной ненавистью к большевикам. В них Бунин писал: «Была Россия, был великий, ломившийся от всякого скарба дом, населенный могучим семейством, созданный благословенными трудами многих и многих поколений, освященный богопочитанием, памятью о прошлом и всем тем, что называется культом и культурой. Что же с ним сделали? Заплатили за свержение домоправителя полным разгромом буквально всего дома и неслыханным братоубийством, всем тем кошмарно-кровавым балаганом, чудовищные последствия которого неисчислимы… Планетарный же злодей, осененный знаменем с издевательским призывом к свободе, братству, равенству, высоко сидел на шее русского «дикаря» и призывал в грязь топтать совесть, стыд, любовь, милосердие… Выродок, нравственный идиот от рождения, Ленин явил миру как раз в разгар своейдеятельности нечто чудовищное, потрясающее, он разорил величайшую в мире страну и убил миллионы людей, а среди бела дня спорят: благодетель он человечества или нет?»

Остаток жизни Бунин прожил в эмиграции во Франции, не переставая тосковать по России. Там он написал многие замечательные произведения: автобиографический роман «Жизнь Арсеньева», который считают вершиной русской прозы, повесть «Митина любовь», «Дело корнета Елагина», «Солнечный удар», сборник рассказов «Темные аллеи» и многое другое.

По словам К. Паустовского, «Жизнь Арсеньева»– это не только вершинное произведение русской литературы, но и «одно из замечательнейших явлений мировой литературы». В 1933 году ему первому из русских писателей была присуждена Нобелевская премия по литературе.

Уговорить не удалось

Вторую мировую войну Бунин провёл на съёмной вилле «Жаннет» в Грасе, где по-прежнему занимался литературной деятельностью, став одной из главных фигур русского Зарубежья. Громкая международная слава Бунина заставила советские власти предпринять попытку уговорить писателя вернуться на родину, что ранее уже удалось проделать с Горьким и Куприным. В 1946 году к нему в Грасе нагрянула советская делегация – писатель Константин Симонов с женой, очаровательной актрисой Валентиной Серовой. Они долго уговаривали его вернуться, но Иван Алексеевич ответил категорическим отказом.

Согласно одной версии, именно Серова успела шепнуть на ухо Бунину тайком от мужа, чтобы тот не ехал в СССР «себе на погибель». Другие источники утверждают, будто это Симонов повел себя настолько грубо и нетактично, что Бунин в сердцах разорвал в клочки уже готовый советский паспорт.

Умер великий русский писатель во сне в два часа ночи с 7 на 8 ноября 1953 года в Париже. По словам очевидцев, на его постели лежал том романа Толстого «Воскресение». Похоронен Бунин на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа в Париже. С 1929 года вплоть до смерти Сталина произведения Бунина в СССР не издавались.

Ностальгия Владимира Набокова

В интервью Владимир Набоков как-то сказал о себе: «Я – американский писатель, родившийся в России…». Отсюда, наверное, и пошла его репутация как сугубо американского писателя, тем более что в советские времена книги Набокова в СССР были запрещены, а его имя практически неизвестно широкому кругу читателей. Однако его сын Дмитрий не так давно признался, что это, конечно, был иронический ответ. Набоков – великий русский писатель, безумно страдавший от ностальгии по Петербургу, где он родился.

«Я родился в комнате на втором этаже, где был тайничок с материнскими драгоценностями», – писал в своих воспоминаниях Владимир Набоков. Как это ни странно, тайничок – сейф в спальне его матери дома на Большой Морской, – чудом сохранился до наших дней. Если когда-то в нем и находились семейные драгоценности Набоковых, то все их имущество было, как известно, в 1918 году конфисковано большевиками.

Набоков – старший среди пяти детей – рос в атмосфере обожания, уюта и роскоши. Получил домашнее воспитание от иностранных гувернеров и бонн, а потому научился писать и читать сначала по-английски и по-французски и только потом по-русски. В Тенишевское училище его возил на автомобиле шофер в ливрее. Гостями в доме бывали Шаляпин, Бенуа и заезжий Герберт Уэльс, а рисованию его учил Добужинский.

Сам писатель называл потом свое детство «счастливейшим и совершеннейшим». Отец писателя был блестящим юристом, депутатом Государственной думы, а дед – министром юстиции. Набоковский дом в те годы являлся одним из важных политических и культурных центров Петербурга. В июле 1904 года там состоялось заключительное заседание первого Всероссийского земского съезда, где была одобрена резолюция, призывающая к принятию конституции.

Когда все рухнуло

После захвата власти большевиками все мгновенно рухнуло. Отец, который некоторое время был министром юстиции в правительстве Керенского, сумел вовремя отправить семью в Крым, откуда ей пришлось потом бежать за границу на греческом пароходе «Элпида» («Надежда»).

За границей Набоков жил в Англии, где закончил Кембриджский университет, потом в Берлине, Париже. Подрабатывал уроками, опубликовал свои первые книги, в том числе «Защиту Лужина». Потом, спасаясь от нацистов, уехал в США, а последние 20 лет своей жизни прожил в Швейцарии.

После издания романа «Лолита», имевшего огромный успех во всем мире, Набоков разбогател. Однако так никогда и не купил себе собственного жилья. Жил в гостиницах либо на съемных квартирах. Своим единственным домом до конца жизни он считал особняк на Большой Морской в Петербурге. Дом купила его мать, Елена Ивановна, в девичестве Рукавишникова, дочь богатейшего золотопромышленника, когда выходила замуж за его отца. Владимир Дмитриевич, отец писателя, трагически погиб в Берлине в 1922 году, когда бросился на защиту Милюкова, в которого стреляли террористы-монархисты.

Бабочки и шахматы

Помимо литературы в жизни Набокова были еще две страсти: шахматы и бабочки. Он любил решать шахматные задачи и издал уникальный альбом «Бабочки Европы». До обретения литературной славы писатель вообще работал научным сотрудником в Гарвардском музее зоологии, где его считали одним из ведущих специалистов по бабочкам в мире.

В интервью журналистам Набоков как-то сказал о себе: «Я – американский писатель, родившийся в России…». Отсюда, наверное, и пошла его репутация, как сугубо американского писателя, тем более что в советские времена книги Набокова в СССР были запрещены, а его имя было практически неизвестно широкому кругу читателей. Однако его сын Дмитрий не так давно признался, что это, конечно, был иронический ответ, но падкие на сенсацию американские журналисты приняли слова его отца всерьез и растиражировали по всему миру.

Безумная ностальгия

Конечно, Набоков, прежде всего, – русский писатель и до конца жизни безумно страдал от ностальгии по родине, которую покинул в 18 лет. Чтобы понять силу этой тоски, достаточно вспомнить его изумительное по изобразительной силе стихотворение «Петербург», написанное в Берлине:

Мне чудится в Рождественское утро

мой легкий, мой воздушный Петербург…

Я странствую по набережной…

Солнце взошло туманной розой.

Пухлым слоем снег тянется по выпуклым перилам.

И рысаки под сетками цветными

проносятся, как сказочные птицы;

а вдалеке, за ширью снежной, тают

в лазури сизой розовые струи

над кровлями; как призрак золотистый,

мерцает крепость (в полдень бухнет пушка:

сперва дымок, потом раскат звенящий);

и на снегу зеленой бирюзою

горят квадраты вырезанных льдин.

«Может, я выжил бы…»

Таким он запомнил свой город и до конца жизни мучился от того, что ему пришлось оказаться далеко от него, на чужбине:

…Ты растаял,

ты отлетел, а я влачу виденья

в иных краях – на площадях зеркальных,

на палубах скользящих… Трудно мне…

Белла Ахмадулина, которая, приехав в Швейцарию, встретилась с писателем незадолго до его смерти, потом вспоминала, что Набоков неожиданно сказал:

– А жаль, что я не остался в России, уехал.

Жена Набокова, отмечает Ахмадулина, тут же вмешалась:

– Но ведь тебя, наверное, там сгноили бы в лагерях!

Набоков покачал головой:

– Кто знает, может, я выжил бы. Зато потом стал бы совсем другим писателем и, может быть, гораздо лучшим…»

А дом остался

Внешне дом на Большой Морской, переживший все войны и революции, выглядит сегодня почти так же, как и во времена юности Набокова. «Наш розовый гранитный особняк был номер 47 по Большой Морской», – вспоминал он. Из огромной библиотеки отца, насчитывавшей 11 тыс. томов, мебели не сохранилось ничего. Остался сейф на втором этаже, лифт, цветные стекла, о которых он вспоминал в своих произведениях, да еще изразцовая печь, расписанная бабочками.

«Башня поэтов»

Уже более ста лет прошло после начала литературных собраний в знаменитой «Башне» – квартире поэта и философа Вячеслава Иванова, которая располагалась в доме на углу Шпалерной и Таврической улиц. Там перебывали чуть ли не все знаменитости Петербурга начала прошлого века: поэты, писатели, философы, артисты и даже будущие революционеры. Блок там впервые читал свою легендарную «Незнакомку», а Гумилев – африканские стихи об «изысканном жирафе». Но потом судьба многих беспечных посетителей «Башни» сложилась трагически…

«Башня» – настройка в виде широкого купола над крышей дома № 35, что на углу Шпалерной и Таврической, – одно из самых знаменитых мест в истории русской поэзии и литературы. Летом 1905 года в квартире на последнем этаже поселился, приехав из-за границы, знаменитый поэт и теоретик символизма, знаток истории и культуры Древнего мира Вячеслав Иванов. Он был студентом историко-филологического факультета и уже после второго курса его, как одного из самых способных, послали для продолжения учебы за границу. Несколько лет он провел в библиотеках и университетских аудиториях Берлина и Парижа. Знания Иванова были поразительны. Говорили, что он писал по латыни и знал ее как древний римлянин. Кроме латыни он хорошо владел и многими другими языки, переводил с итальянского, французского, армянского, латышского, финского. А еще он был прекрасным поэтом, одним из основоположников символизма. Сама внешность хозяина «Башни» была необыкновенной. Как писал художник М. Добужинский, «Вячеслав Иванов носил золотую бородку и золотую гриву волос, всегда был в черном сюртуке с черным галстуком, завязанным бантом». Один из современников назвал его «единственным академиком среди русских литераторов». Иванов обожал ученые беседы и был прекрасным, очень внимательным к другим собеседником.

Сивилла Микеланджело

Под стать хозяину «Башни» была и ее хозяйка жена Иванова Лидия Зиновьева-Аннибал, которая тоже обладала необыкновенной внешностью – всегда в красной греческой тунике, она была необыкновенно красива и своим смуглым лицом походила на Сивиллу Микеланджело. Ее отец был родом из Сербии, а мать – шведская баронесса. Философ Николай Бердяев, который был постоянным председателем вечеров в «Башне», писал о ней с восторгом. Когда прекрасная Лидия появлялась на публике, все смолкали и не могли оторвать от нее глаз, она и впрямь была похожа на богиню. Гости дружно называли ее Диотимой по имени необыкновенной по красоте и мудрости героини платоновского диалога «Пир».

Зиновьева-Аннибал и Иванов познакомились в Риме, когда оба были уже женаты. Однако взаимное увлечение оказалось настолько сильным, что они решили отказаться от прошлого. Свадьбу сыграли в греческой церкви Ливорно, где им, по традиции, надели на голову венки из виноградных лоз. В этом новобрачные увидели особое предзнаменование и с тех пор в «Башне» царил культ Диониса, бога вина и виноделия, веселых посиделок с друзьями.

Пришелец, на башне притон я обрел

С моей царицей – Сивиллой.

Над городом-мороком – смутный орел

С орлицею ширококрылой…

Писал Иванов о вечерах в своей квартире.

Праздник жизни

Вставал Иванов поздно, около двух часов дня. Завтракал, потом неторопливо разбирал почту, правил рукописи, писал письма, статьи. К обеду приступал около семи вечера, а гости, – собрания происходили обычно по средам, – приезжали к нему ближе к полуночи. Кто там только не был! Поэты Блок, Мандельштам, Белый, Кузьмин, Волошин, Хлебников, Гумилев, философы Бердяев, Степун, писатели Мережковский, Гиппиус, Сологуб, Зайцев и многие другие, в том числе будущий министр культуры у большевиков Луначарский.

После чая собравшиеся приступали к чтению докладов. В бурных спорах обсуждались вопросы литературы, философии, истории, теория символизма, мистические идеи. Для посторонних их дискуссии были совершенно непонятны. Однажды кухарка Иванова посетовала, что господа, хотя и говорят по-русски, «но ничего понять нельзя!».

Стихи над городом

Однако не менее важным занятием посетителей «Башни» была декламация стихов. Причем часто это делали сами поэты. Так, Блок впервые прочитал там свою «Незнакомку», почти сразу же после того, как она была написана. Сделал он это, тогда еще молодой, загорелый, прямо на крыше, куда вел выход из «Башни». Присутствовавшие на том вечере вспоминали о нем с восторгом: великий поэт читал свои бессмертные стихи в белую петербургскую ночь перед самой зарей, стоя над спящим внизу огромным и таинственным в сумраке городом. «Нам хотелось, – вспоминал Корней Чуковский об этом необыкновенном чтении, – чтобы оно длилось часами, и вдруг, едва только он произнес последнее слово, из Таврического сада, который был тут же, внизу, какой-то воздушной волной донеслось до нас многоголосое соловьиное пение…»

Изысканный жираф

Такое же завораживающее впечатление произвело на слушателей чтение Гумилевым своих стихов об Африке:

И как я тебе расскажу про тропический сад,

Про стройные пальмы, про запах немыслимых трав…

Ты плачешь? Послушай… далеко, на озере Чад

Изысканный бродит жираф.

Слушатели стихов, околдованные их очарованием, сидели вокруг в свободных позах прямо на ковре, опьяненные вином и волшебной магией поэзии.

Иногда в «Башне» устраивали домашние спектакли. Как, например, «Поклонение кресту» по пьесе Кальдерона, поставленное режиссером Мейерхольдом и художником Судейкиным. Среди гостей была и Ахматова. Вспоминали, как она, тогда еще совсем юная, демонстрировала свою гибкость: перегнувшись назад, доставала зубами спичку из лежавшего на полу коробка.

В конце концов, ночными собраниями в «Башне» заинтересовалась полиция. Кто-то донес, что там якобы собираются по ночам анархисты. Однажды, когда гости сидели за столом, мирно беседуя, в комнату ввалился отряд городовых с шашками и пистолетами. Собравшихся стали по очереди приглашать в соседнюю комнату для обыска. Но, конечно, ничего подозрительного не нашли.

В итоге, принеся извинения, стражи порядка ретировались. А писатель Мережковский, не найдя своей бобровой шапки, сердито заявил: «Унесли, мерзавцы!». И даже опубликовал потом в газете открытое письмо министру внутренних дел под заголовком: «Ваше превосходительство, где моя шапка?». Однако ее потом нашли, шапка завалилась за сундук.

Трагический конец

Судьбы восторженных участников литературных сред в «Башне» сложились трагически. Гумилева большевики расстреляли, Блок, которого не отпустили на лечение, умер от голода и тоски, страшно погибли Мейерхольд и Мандельштам. Других после Гражданской войны разметало по всему миру, и они умерли в эмиграции, как и Вячеслав Иванов, скончавшийся в Риме в 1924 году. А его жена с лицом Сивиллы Микеланджело заразилась скарлатиной в деревне и ушла из жизни еще раньше его.

«Тэффи! Одну Тэффи!»

При составлении в 1913 году юбилейного сборника к 300-летию Дома Романовых у царя почтительно осведомились, кого бы из современных писателей он хотел бы видеть помещенных в нем, Николая II решительно ответил: «Тэффи! Только ее. Никого, кроме нее, не надо. Одну Тэффи!» Впрочем, это думал не только царь. Так в те времена ответили бы многие. В дореволюционной России она была так популярна, что даже выпускались духи и конфеты под названием «Тэффи». Но в СССР Надежду Александровну мало, кто знал, да и сейчас у нас, пожалуй, тоже ее читают немногие.

Настоящая фамилия популярной писательницы была Лохвицкая, а по мужу – Бучинская. Тэффи – ее литературный псевдоним. В одном из рассказов Надежда Александровна сама объяснила, как его выбрала. В те времена женщины-писательницы обычно подписывались мужскими именами, но она этого делать не захотела. «Нужно, какое-нибудь имя, которое бы принесло счастье. Лучше всего имя какого-нибудь дурака, дураки всегда счастливые». И она вспомнила служившего в ее семье Степана, которого домашние звали Стеффи. Отбросив первую букву, писательница стала называться «Тэффи».

Родилась Тэффи в Петербурге, ее отец был профессором криминалистики, издателем журнала «Судебный вестник». Но с детства девочка увлекалась классической литературой, Пушкин и Толстой, а также Гоголь и Достоевский. А прославилась совсем в другом жанре – в области юмористических рассказов, пародий и фельетонов. Хотя дебютировала еще в 13-летнем возрасте стихами. Причем, сделала это не сама – стихотворение отнесли в редакцию ее близкие. Это ее рассердило, «но когда, – вспоминала Тэффи, – «из редакции прислали гонорар – это произвело на меня самое отрадное впечатление».

Смех – это радость

Сама она определяла тональность своих произведение афоризмом Б.Спинозы, которые предпослала в качестве эпиграфа к первому сборнику своих произведений: «Ибо смех есть радость, а посему сам по себе – благо». Очень скоро ее излюбленным жанром стала остроумная миниатюра, построенная на описании какого-нибудь простого жизненного эпизода. Такие миниатюры, а иногда почти фельетоны на злободневные темы принесли ей бешеную популярность. В них она изображала жизнь петербургского «полусвета» и простых обывателей, описывала их нравы, а также остро критиковала порядки в начинавшейся разлагаться предреволюционной России. В ряде популярных газет ее произведения, исполненные остроумия и тонкой иронии печатались каждую неделю, а потом стали выходить в виде сборников – за всю жизнь писательницы их вышло около 30. Писала она и очерки, пьесы, несколько пьес перевела. «Я родилась в Петербурге весной, – говорила Тэффи, – а, как известно, наша петербургская весна весьма переменчива: то сияет солнце, то идет дождь. Поэтому у меня, как на фронтоне греческого театра, два лица: смеющееся и плачущее».

Ее творчество быстро эволюционировало, становилось все более зрелым, в некоторых рассказах она достигала уже подлинных высот искусства, повествуя о трагизме человеческого бытия. Подлинная всероссийская известность пришла к ней после выхода в 1910 году двухтомника «Юмористических рассказов».

Саша Черный писал о ней: «Прежние писательницы приучили нас ухмыляться при виде женщины, берущейся за перо, но Аполлон сжалился и послал нам в награду Тэффи…, писателя большого и глубокого».

«Песъе время»

Революцию она не приняла. Уже в июле 1917 года Тэффи объявила, что поскольку Земля вступила в созвездие «Большого пса», то наступает «песье время», и все происходившее назвала «великим триумфальным шествием дураков и преступников». А когда большевики совершили в Петрограде вооруженный переворот и захватили власть, решила покинуть Россию. Свое решение она объяснила просто: «Увиденная утром струйка крови у ворот комиссариата, медленно ползущая струйка поперек Tpoiyapa перерезывает жизнь навсегда. Перешагнуть через нее нельзя. Идти дальше нельзя. Можно повернуться и бежать».

Однако произошло это бегство как бы случайно. Вместе с другим популярным писателем А.Аверченко Тэффи уехала в 1918 году на гастроли в Киев, после полуторагодичных скитаний по другим городам юга России добралась до Константинополя, а потом очутилась в Париже. Надежда на возвращение не оставляла ее, однако сама потом объяснила, что ее удерживало от возвращения. «Конечно, не смерти я боялась. Я боялась разъяренных харь с направленным прямо мне в лицо фонарем, тупой идиотской злобы. Холода, голода, тьмы, стука прикладов о паркет, криков, плача, выстрелов и чужой смерти. Я так устала от всего этого. Я больше этого не хотела. Я больше не могла».

«Не поднять мне тяжелых ресниц…»

Однако расставание с Родиной далось писательнице нелегко. На корабле «Шилка», на котором она покидала Россию, Тэффи написала пронзительные стихи, более нам известные по знаменитой «Песне о родине» в исполнении Александра Вертинского:

К мысу радости, к скалам печали ли,

К островам ли сиреневых птиц,

Все равно, где бы ни причалили,

Не поднять мне тяжелых ресниц.

«Причалила» она, в конечном счете, в Париже. Хотя уже на палубе парохода вдруг остро почувствовала, что не вернется на родину никогда. Никогда не вернется туда, где остались ее уютная московская квартира, друзья и близкие, обожавшие ее читатели, литературная слава.

Впрочем, в Париже знаменитая писательница не бедствовала, как другие эмигранты. Во французской столице многие годы жил ее брат, генерал Н. Лохвицкий, командующий экспедиционным корпусом во Франции во время Первой мировой войны. Поэтому ее жизнь в эмиграции с экономической точки зрения сложилась поначалу вполне благополучно, она не голодала и не была вынуждена мыть тарелки в ресторанах. Но что-то с ней произошло, переломилось. Она продолжала писать, ее охотно печатали, но что-то неуловимое в ней ушло, умерло – «не поднять мне тяжелых ресниц…»

«Фер-то кё?»

В первом номере парижской газеты на русском языке «Последние новости» был в 1920 году напечатан ее знаменитый рассказ «Кё фер». Эту фразу на французском, означающую в переводе «Что делать?», произносит старый русский генерал-беженец. Оказавшись в центре Парижа, он «стал у обелиска на пощади Согласия, внимательно поглядел вокруг, на площадь уходящую вверх – до самой Этуали – неповторимую перспективу Елисейских полей, вздохнул, развел руками и сказал: «Все это хорошо… Очень даже хорошо…Но кё фер? Фер-то кё?» Эти слова из рассказа писательницы стали своего рода паролем для всех русских, оказавшихся в невольной эмиграции.

Был у нее в эмиграции и первый опыт романа – «Авантюрный роман». Выпустила она также несколько сборников рассказов, написала несколько пьес. Вторую мировую войну и гитлеровскую оккупацию Тэффи пережила, не покидая Парижа из-за болезни. Она голодала, но отказывалась сотрудничать в коллаборационистских издания, куда ее усиленно зазывали. Только иногда соглашалась выступать с чтением своих рассказов перед эмигрантами, не уставая уже повторять: «Все мои сверстники умирают, а я все чего-то живу…». Ироничной и жизнерадостной Тэффи становится свойственна просветленность и смирение перед неумолимой судьбой.

Последние годы своей жизни писательница была занята мемуарными очерками, создавала литературные портреты известных людей, с которыми ей довелось встречаться, в том числе Керенского, Ленина, Коллонтай, Бальмонта, Бунина, Куприна, Репина и других. Многие поклонники ее творчества считали, что эти портреты были, пожалуй, самыми лучшими страницами в ее разнообразном творчестве. Скончалась Тэффи 30 сентября 1952 года в возрасте 80 лет. Того времени, когда ее книги снова стали печать на родине, она так и не дождалась…

«Железный занавес» Василия Розанова

Книги выдающегося русского писателя и критика Василия Розанова в советские времена были запрещены, да и сегодня Розанова читают немногие. Однако очень часто приводят его знаменитую цитату о «железном занавесе»:

«С лязгом, скрипом, визгом опускается над Русскою Историей) железный занавес.

– Представление окончилось. Публика встала.

– Пора одевать шубы и возвращаться домой.

Оглянулись.

Но ни шуб, ни домов не оказалось».

Образ глухого железного занавеса, который после революции отрезал советскую Россию от остального мира, впервые появился именно у Розанова.

А родился будущий философ и писатель в Костромской губернии в мае 1856 г. в заштатном городке Ветлуга. Его отец, мелкий чиновник лесного ведомства, умер, когда Василию было всего четыре года. Их многодетная семья переехала в Кострому и жила там, сильно бедствуя. Когда Василий был 14-летним подростком, скончалась еще и его мать, и родителей ему заменил старший брат Николай.

«Нет сомнения, что я совершенно погиб бы, не «подбери» меня старший брат Николай, к этому времени закончивший Казанский университет. Он дал мне все средства образования и, словом, был отцом», – вспоминал потом Розанов. Однако ужасающая нищета, в которой он начинал свою жизнь, мучила потом писателя постоянно: «О, моё страшное детство… О, моё печальное детство… Почему я люблю тебя так, и ты вечно стоишь передо мной…».

Образование будущий философ и писатель начал получать в Костромской гимназии, а потом в гимназии Нижнего Новгорода. Однако усердием не отличался, два раза был второгодником, занятиям предпочитая чтение. Тем не менее в 1874 г. он поступил на историко-филологический факультет Московского университета.

Еще студентом 24-летний Василий Розанов женился на 41- летней Аполлинарии Сусловой, которая до замужества была любовницей женатого Достоевского. Брак оказался неудачным, а супруга не давала ему развода. Из-за этого второй брак Розанова и его дети (в 1891 году Розанов тайно обвенчался с Варварой Бутягиной, вдовой учителя Елецкой гимназии) оказались вне закона. Однако его вторая жена была полной противоположностью неистовой Сусловой. Очень набожная, верная, преданная и сострадательная, она всю свою жизнь посвятила служению семье и мужу. В этом браке у них родилось пятеро детей.

«У меня за стол садится 10 человек с прислугой. И все кормятся моим трудом», – с гордостью писал Розанов. Но семейное счастье оказалось хрупким, жена тяжело заболела, единственный сын умер, а одна из дочерей покончила жизнь самоубийством.

Чувство Бога

«Чувство Бога», как вспоминал потом Розанов, пришло к нему на первом курсе университета, и не оставляло его больше никогда. Это был настоящий духовный переворот, определивший всю его дальнейшую судьбу. В те же годы завязалась переписка с Константином Леонтьевым, выдающимся русским мыслителем.

Окончив университет, Розанов не стал сдавать экзамены на магистерскую степень, предпочтя свободное творчество. Работал учителем истории, географии в различных учебных заведениях Ельца, Брянска, Симбирска, Вязьмы, Белого. Однако работа учителем не была призванием для Розанова. Он едет в Петербург, где ему была обещана должность в Государственном контроле. Петербург рисовался в воображении Василия Васильевича как то, куда вечно стремятся помыслы пишущего, литературно одаренного русского человека. И может быть, не случайно свой рассказ о жизни в Петербурге Розанов начал с зарисовки основателя города: «Петр вылетел гоголем на взморье, думал: корабли, торговля. Шумел. Печатал. Бил. Больно бил. „Вечно испугались“. Но до времени и в частности на минуту. На взморье Русь „уселась“».

Но жалованье в столице оказалось скромным и, чтобы прокормить семью, Василий Васильевич помимо службы постоянно что-либо писал для периодической печати. Известность он получил в 1894 г., когда вышла его книга «Легенда о Великом инквизиторе Ф.М. Достоевского». Достоевский предстает в ней, как мыслитель, собравший в себе проблематику и всей русской литературы, и всей человеческой истории. Все, что было как-либо сказано о Боге и человеке, о смысле земного существования, сосредоточено, по его мнению, в «Легенде» Достоевского.

Вскоре Розанов был зачислен в штат газеты «Новое время», с которой он сотрудничал до 1917 г. Он публикует ряд сборников статей «Сумерки просвещения», «Религия и культура» и др. В результате становится известным журналистом, сотрудничает с рядом других изданий. Входит в число основателей Религиозно-Философского Общества. В журнале «Новый путь» Розанов на протяжении 1903–1904 гг. вел рубрику, позволявшую проследить его религиозно-философские убеждения. Но при этом он, как отмечали его биографы, одновременно печатался и в консервативном «Новом времени», и в либеральном «Русском слове» (под псевдонимом Варварин), как он сам говорил, писал «во всех направлениях», «черносотничал» и «эсерничал».

Ненавидели не только левые, но и правые

Так события революции 1905–1907 гг. он освещал в «Новом времени» как монархист и черносотенец, а в других изданиях объявлял революцию «новым христианством», а ее деятелей – «тихими ангелами». В ноябре 1905 г. Розанов принял участие в «дионисической мистерии» – кощунственной пародии на Причастие – инициированной В.И. Ивановым на квартире Н.М. Минского. В этой связи праведный Иоанн Кронштадтский написал: «Господи, запечатлей уста и иссуши пишущую руку у В. Розанова».

В 1909 г. Комитет по делам печати постановил уничтожить книгу Розанова «Русская церковь. Дух. Судьба. Ничтожество и очарование» на том основании, что «содержание книги заключается, с одной стороны, в целом ряде весьма разных нападок на русскую Церковь, с другой – в совершенно отрицательной критике христианского вероучения. Рассматривая вопрос о влиянии Церкви на жизнь русского народа, автор категорически утверждает, что влияние это в общем было весьма вредное. Особенно вредным оказалось оно в отношении к семейной жизни русского народа».

В итоге получилось, что Розанова ненавидели не только левые, но и правые. Какие только прозвища не давали ему его собратья по перу: «Смердяков русской литературы», «гений юродства», «Иудушка» и т. п.

А он отвечал своим критика так: «Мне ровно наплевать, какие писать статьи, «направо» или «налево». Всё это ерунда и не имеет никакого значения… Что бы я ни делал, что бы ни говорил и ни писал, прямо или в особенности косвенно, – признался сам Розанов в одной из своих автобиографий, – я говорил и думал, собственно, только о Боге: так, что Он занял всего меня, без какого-либо остатка, в то же время, как-то оставив мысль свободною и энергичною в отношении других тем».

Всемирная миссия России

В своей статье «Возле «русской идеи» Розанов рассматривает ее через отношения с Германией. Вспоминает, что будущий ее канцлер Бисмарк был отправлен послом в Россию, и там с ним случилось неприятное происшествие: заблудился на медвежьей охоте. Поднялась пурга, дорога была потеряна, и Бисмарк очутился в положении поляков с Сусаниным: лес, болото, снег, дороги нет. Он считал себя погибшим. Но мужик с облучка все время поворачивался к нему и утешал: «Ничего! Ничего, выберемся!» Бисмарк на всю жизнь запомнил эти слова, много раз повторявшиеся. И когда стал канцлером, то в затруднительных случаях любил повторять на непонятном для окружавших его языке: «Ничего. Nitschevo».

Продолжая идею Достоевского, Розанов отмечал всемирную миссию России в истории: докончить строительство европейского дома, как женщина доканчивает холостую квартиру, когда входит в нее «невестою и женою домохозяина». Мужчина берет женщину в жены, но как только берет, то сразу меняется. Отсюда древняя пословица: женишься – переменишься. Женщина, выходя замуж, только по документам теряет свое имя. На самом деле, имя свое и, главное – лицо и душу – теряет мужчина. Муж добровольно и счастливо отдает господство жене.

А незадолго до революции Розанов прозорливо указывал: «Провалитесь вы, мессианцы, с вашим Карлом Марксом и Энгельсом»… Спасение, и реальное, действительное России… заключается в том, чтобы, сняв шапку перед всем честным народом, сказать Плеханову, сказать кн. Кропоткину, сказать Герману Лопатину, сказать благородному Дейчу:

– Всю-то мы жизнь ошибались. И завели мы тебя, тёмный и доверчивый народ, – завели слепо и тоже доверчивые русские люди, – в яму. Из которой как выбраться – не знаем. А только ты уж прости нас грешных. Всё делали по доверию к этим западным звездочётам, вместо того, чтобы смотреть под ноги и помогать нашей слабой Руси делом, словом и помышлением».

Новым этапом в творчестве Розанова и в каком-то смысле – всей литературы стала его книга «Уединенное», которую он считал своим лучшим произведением. Вместе с продолжением – «Опавшие листья» – эта книга снискала Розанову славу прекрасного и тонкого стилиста, большого русского писателя.

После февральской революции 1917 г. Розанов вместе с семьей переехал из столицы в Сергиев Посад, чтобы избежать политических преследований. А кроме того, чтобы иметь возможность общаться с близким ему по духу Павлом Флоренским.

«Русъ слиняла в два дня…»

Но вскоре власть захватили большевики. Вызванные Октябрьским переворотом разрушения, голод, нищета и другие превратности лишили Розанова остатков душевного спокойствия. Отражением его настроений в этот трагический период русской истории стала его последняя книга – «Апокалипсис нашего времени», которая выходила с ноября 1917 г. по октябрь 1918 г. в нескольких выпусках. В ней потрясенный гибелью вековой империи, автор объявил конец российской истории. «…В человечестве образовались колоссальные пустоты от былого христианства; и в эти пустоты проваливается все: троны, классы, сословия, труд, богатства. Все потрясено, все потрясены. Все гибнут, всё гибнет», – такими словами начал он эту книгу.

В ней Розанов, в какой-то мере уподобляясь Иоанну Богослову, описывает русский Апокалипсис: «Русь слиняла в два дня. Самое большее – в три. Даже «Новое Время» нельзя было закрыть так скоро, как закрылась Русь. Поразительно, что она разом рассыпалась вся, до подробностей, до частностей. И собственно, подобного потрясения никогда не бывало, не исключая «Великого переселения народов». Там была – эпоха, «два или три века». Здесь – три дня, кажется даже два. Не осталось Царства, не осталось Церкви, не осталось войска, и не осталось рабочего класса. Что же осталось-то? Странным образом – буквально ничего».

Розанов ужасался происшедшим, казалось, в одно мгновение, переменам: «Мы умираем как фанфароны, как актеры. «Ни креста, ни молитвы». Уж если при смерти чьей нет креста и молитвы – то это у русских. И странно. Всю жизнь крестились, богомолились: вдруг смерть – и мы сбросили крест. «Просто, как православным человеком русский никогда не живал». Переход в социализм и, значит, в полный атеизм совершился у мужиков, у солдат до того легко, точно «в баню сходили и окатились новой водой». Это – совершенно точно, это действительность, а не дикий кошмар…»

Но «дикий кошмар» был еще и в другом. Что именно русская интеллигенция горячо рукоплескала крушению монархии и с восторгом приветствовала Февральскую революцию, что потом и привело к почти полному истреблению ее самой.

«С лязгом, скрипом, визгом опускается над Русскою Историею железный занавес.

– Представление окончилось. Публика встала.

– Пора одевать шубы и возвращаться домой.

Оглянулись.

Но ни шуб, ни домов не оказалось».

Образ глухого железного занавеса, который отрезал советскую Россию от остального мира, впервые появился именно у Розанова.

Виновник катастрофы – литература

Но кто виноват в случившейся катастрофе? Один из главных виновников по мнению Розанова, – русская литература, которая стала, по его словам, несчастьем русского народа. И она непригодна для воспитания подрастающих поколений, так как пропитана проклятиями и насмешками в адрес своей земли, родного дома, своего родного порога. “По содержанию литература русская – писал Розанов, – есть такая мерзость – такая мерзость бесстыдства и наглости, как ни единая литература”.

Он называл Кантемира и Фонвизина изменниками. Ответом им, по его мнению должны быть не критические статьи, а виселица. Грибоедов, по Розанову, литератор, искавший грязь. Он сделал посмешище из того, над чем нельзя было глумиться. Мыслитель сожалел, что русская литература “прошла мимо Сергия Радонежского”. Розанов остро критиковал Гоголя, Белинского, Герцена, Добролюбова, Соловьева за их неуважительное отношение к отечеству. Результатом такого отношения русских писателей к своей Родине и своему народу, восхваление нигилистов, стало углубление аморализма в обществе, нарастание неуважения людей друг к другу. В нем становится все больше людей, игнорирующих исполнение общественного долга.

Литература, по мнению Розанова, показывала людям только «нестройности» жизни, вызывая стремление изменить мир вокруг, взбунтоваться. В этом смысле наиболее антисоциальным, по мнению Розанова, было творчество Некрасова: «Ни от кого нищеты духовной и карманно-русского юношества не пошло столько, как от Некрасова». А к чему призывали русские литераторы? «Да уж давно мы писали в «золотой своей литературе»: «Дневник лишнего человека», «Записки ненужного человека». Тоже – «праздного человека». Выдумали «подполья» всякие… Мы как-то прятались от света солнечного, точно стыдясь за себя…

Помимо всего прочего, русская литература заставила читателя презирать русскую армию: «…начало слагаться пренебрежение к офицеру как к дураку, фанфарону, трусу, во всех отношениях к – ничтожеству и отчасти к вору».

Скалозуб у А.С. Грибоедова, генерал Бетрищев у Н.В. Гоголя, генералы у Л.Н. Толстого. Все эти персонажи подготовили русскую публику к знаменитому Приказу № 1, «превратившему одиннадцатью строками одиннадцатимиллионную русскую армию в труху и сор». По этому приказу Петроградского совета в армии фактически отменялась воинская дисциплина, воинские части должны были создавать выборные комитеты из нижних чинов, которым они должны были подчиняться. Титулование офицеров отменялось, оружие передавалось под контроль солдатских комитетов. Армия развалилась и солдаты побежали с фронтов.

Пророчества, исполнившиеся буквально

Революцию Розанов принял как катастрофу, знаменующую собой трагический конец истории России. По своим взглядам Розанов оказался чужд как либеральной русской интеллигенции, так и, конечно, большевикам. В советское время его имя было предано забвению, и лишь перед началом нового тысячелетия было впервые предпринято издание нескольких его книг.

«Я считаю В.В. гениальным человеком, – писал Максим Горький, – замечательнейшим мыслителем, в мыслях его много совершенно чуждого, а – порою – даже враждебного моей душе, и – с этим вместе – он любимейший писатель мой».

«Монархизм Розанова и его пророческий дар, – сказал на конференции, посвященной творчеству Розанова историк Владимир Шульгин, – это две константы внутреннего мира мыслителя-консерватора. Удивительно: пророчества Розанова о Революционной России исполнились вполне и буквально. Его провидческий дар был сродни таковому у его главного учителя, Ф.М. Достоевского, и товарища по переписке, – К.Н. Леонтьева. Последнее обстоятельство – точное и ясное предвидение Розановым того, что случится с Россией в XX в., с Россией, обречённой и сегодня всё ещё «переваривать» Революцию, дополнительно заставляет нас обратиться к теме «Розанов – пророк»… Не затрагивается тот пласт его по сути пророческих характеристик Западноевропейской либеральной цивилизации, которую, по Розанову, ждёт неизбежная гибель. Розанов замечал, что происходящее на Западе свидетельствует об «ужасающей «убыли души»» цивилизованного человека, который «оставляя псалтири бежит забыться около шарманки». В результате Запад мечтает лишь о комфорте и технических усовершенствованиях, не ведая о духовной основе жизни.

Известный литературовед и публицист Вадим Кожинов обратился в 50-е годы XX в. за советом «что читать?» к выдающемуся мыслителю М.М. Бахтину. Кожинов вспоминал: «… при первой же встрече с Михаилом Михайловичем в 1961 году он на вопрос о том, кого из русских мыслителей необходимо изучать, прежде всего, почти не раздумывая, сказал: «Читайте Розанова!».

«Приведите ко мне простого батюшку…»

Перед кончиной Розанов бедствовал, голодал, в конце 1918 года обратился со страниц своего «Апокалипсиса» с трагической просьбой: «К читателю, если он друг. – В этот страшный, потрясающий год, от многих лиц, и знакомых, и вовсе неизвестных мне, я получил, по какой-то догадке сердца, помощь и денежную, и съестными продуктами. И не могу скрыть, что без таковой помощи я не мог бы, не сумел бы перебыть этот год. <…> За помощь – великая благодарность; и слёзы не раз увлажняли глаза и душу. «Кто-то помнит, кто-то думает, кто-то догадался». <…> Устал. Не могу. 2–3 горсти муки, 2–3 горсти крупы, пять круто испечённых яиц может часто спасти день мой. <…> Сохрани, читатель, своего писателя, и что-то завершающее мне брезжится в последних днях моей жизни…»

Но кто тогда мог ему помочь, когда в муках голода корчилась вся страна? Последние дни Василий Васильевич уже не вставал, но продолжал диктовать дочери Надежде свои мысли. Измученный и голодающий Розанов тихо скончался в Сергиевом Посаде 5 февраля 1919 г. от инсульта. Когда перед смертью его хотел исповедовать Павел Флоренский, Розанов отказался. «Нет, где же Вам меня исповедовать. Вы подойдете ко мне с «психологией», как к «Розанову», а этого нельзя. Приведите ко мне простого батюшку, приведите «попика», который и не слыхал о Розанове и который будет исповедовать «грешного раба Василия». Так и сделали…

Телохранитель России

Сейчас уже мало кто помнит Алексея Суворина, выдающегося русского издателя, журналиста, писателя и мыслителя. Он был блестящим мастером политического памфлета, и одним из тех, кто прозорливо понимал, что деятельность либералов и, уж тем более революционеров, направлена именно против консервативного большинства России, её государство образующего русского стержня, и накануне революции предупреждал о грядущей грозной опасности. К его призывам, увы, не прислушались.

Суворин родился в селе Коршеве Бобровского уезда Воронежской губернии (ныне Бобровский район Воронежской области). Отец его был государственный крестьянин того же села, отданный в солдаты, раненый при Бородине и получивший затем офицерский чин и дослужившийся до капитана, что в то время давало потомственное дворянство. Алексей был старшим ребёнком в его семье из 9 человек.

Учился будущий журналист и издатель в воронежском Михайловском кадетском корпусе и в специальных классах Дворянского полка, откуда был выпущен в сапёры. Но по стезе военного не пошел, а скоро вышел в отставку, выдержал экзамен на звание учителя уездного училища и отдался педагогической деятельности. Одновременно стал пробовать себя в роли писателя и журналиста. Помещать переводные стихи и мелкие статейки в газетах и журналах.

В 1863 году Алексей Сергеевич переселился в Петербург, где писал обозрение журналов в «Русском инвалид» и стал секретарём и ближайшим сотрудником «Санкт-Петербургских ведомостей», занявших после перехода к В.Ф. Коршу одно из первых мест в рядах умеренно-либеральной печати. Здесь Суворин под псевдонимом А. Бобровский поместил ряд очерков текущей жизни, собранных затем в отдельной книжке под заглавием «Всякие: очерки современной жизни». Издание, содержавшее острые сатирические выпады, послужило поводом к возбуждению против Суворина в 1866 году судебного преследования. Суд приговорил автора к двум месяцам тюремного заключения, но судебная палата заменила потом это наказание з неделями содержания на гауптвахте, а сама книга была сожжена.

Слава фельетониста

Но широкую известность Суворин приобрёл во второй половине 1860-х годов, когда он стал писать в «Санкт-Петербургские ведомостях» воскресные фельетоны, показавшие его блестящий талант журналиста, соединявший в себе тонкое остроумие с поднятием острых социально-общественных тем. Как считали современники, это были лучшие опыты русского политического памфлета, в которых автор не стеснялся нападать очень резко на отдельных лиц.

По своим убеждениям Суворин был поначалу умереннолиберальным западником, исходившим из принципов широкой политической свободы, терпимости и протеста против узкого национализма. Огромный успех злободневных фельетонов сделал его имя ненавистным для многих, и когда в 1874 году Корш и его редакция были устранены от «Санкт-Петербургских ведомостей», то одним из главных к тому мотивов были выставлены фельетоны Суворина. Но читатели его не оставили. Когда Суворин в начале 1875 году выпустил две книжки своих «Недельных очерков и картинок», то эти очерки, писанные на злобу дня, были раскуплены в несколько дней – факт для книжной торговли того времени почти небывалый.

Для своего времени Суворин был известным драматургом. Большим успехом пользовалась его драма из жизни актёров «Татьяна Репина», сюжет которой был навеян реальным событием – самоубийством молодой актрисы Евлалии Кадминой в Харькове в 1881 году. Чехов, друживший в то время с Сувориным, написал одноактное «продолжение» «Татьяны Репиной» под тем же названием с теми же персонажами. Такой же успех имела и драма «Медея», написанная Сувориным в сотрудничестве с В.П. Бурениным.

В начале своей журналистской деятельности Суворин не имел чёткой идеологической позиции, сотрудничал как с консерваторами, так и с умеренными либералами. Главным, как считают его биографы, он видел народное просвещение, написал много исторических брошюр для народного чтения, изданных московским «Обществом распространения полезных книг». Но за свои острые фельетоны и очерки, в том числе против главного имперского консерватора тех лет, Михаила Каткова, считался едким либералом-западником. Однако довольно быстро его взгляды претерпели существенные изменения и его стали считать консерватором.

В конце 1875 года Суворин приобрёл вместе с В.И. Лихачёвым газету «Новое время», которую сделал ведущей газетой России. В этой газете публиковались многие выдающиеся писатели и мыслители того времени, такие как Михаил Меньшиков, гениальный Василий Розанов, Антон Чехов, которого именно Суворин сделал знаменитым, и многие другие. В роли официального редактора сам он не мог выступить по цензурным причинам, хотя именно он им и был, а считался только ее издателем. Суворин сделал «Новое время» газетой европейского типа – острой, новостной, с многочисленными объявлениями —, а с другой – твердо консервативной. Параллельно он успешно развивал книгоиздательскую деятельность, выпустив сотни книг русских и зарубежных классиков, в том числе в популярной серии «Дешёвая библиотека», а также справочную литературу, такую как «Вся Россия» и «Весь Петербург».

Горячий русский патриот

В 1901 году Суворин принял участие в создании монархической организации «Русское собрание», вошёл в его совет. За это его стали травить не только революционеры, но и все тогдашнее «прогрессивное общество». Либералы обвиняли Суворина в предательстве, он же, напротив, упорно отстаивал русские интересы и интересы православных братьев-славян – болгар и сербов, которые в 1876 году восстали против многовекового османского ига. Даже Чехов, бывший с Сувориным одно время в близких отношения, и которого именно Суворин сделал знаменитым, перестал с ним сотрудничать, хотя и продолжал переписку до конца своих дней. Однако никаким «черносотенцем», каким его иногда называли, Суворин, конечно, не был. Он был горячим русским патриотом, который остро переживал надвигающуюся на Россию революционную смуту, но надеялся на то, что она воспрянет.

«Великороссия, – писал он, – встанет. Она покажет ещё независимость и бодрость своей души и заставит уважать себя, как государственную, великую, даровитую силу, и сплотит нас снова, не уступив ни пяди того, что она приобрела своею кровью, своим вековым тяжёлым трудом. Она докажет, что именно в этом корне русского племени вся созидательная и объединительная сила, и она проявится с такой упругой энергией, которой вы ещё не знаете…».

Но Суворин понимал, что деятельность либералов и, уж тем более революционеров, направлена именно против консервативного большинства России, её государство образующего русского стержня, и предупреждал о грядущей грозной опасности. «Когда возвратится, – писал он, – сознание к русскому, что настала пора упорной умственной и физической работы, что без этого Русь погибнет и распадётся? Да неужели погибнет? Вы, конечно, видите, что на Великоросса идут с оружием и дреколием. На него именно идёт эта революция. Его именно она хочет поглотить, обессилить и обезволить. Со всех окраин идут крики, что Великоросс ничтожен, что он должен уступить и подчиниться, что его век прошёл, его вековые работы уничтожены, его главенство должно разлететься прахом. Окраины поднимают оружие против него и грозят. Он, создавший Империю, должен спокойно выслушивать проклятия и угрозы и нести на своем горбу всю эту свалку. Твердый, мужественный, даровитый, государственный, Великоросс считается уже какой-то неважной величиной».

Тревоги оправдались…

Увы, тревоги Суворина оправдались. Хотя он сам и не дожил до революции, но именно русский народ, как он пророчески предсказывал, стал ее главной жертвой. Сам Суворин скончался 11 (24) августа 1912 года в Царском Селе, на даче вблизи Баболовского дворца.

О своей работе журналиста сам Суворин писал так: «Кто поставлен был в такие тиски, как современный журналист, тот едва ли выйдет сух из воды. Провинность я за собой чувствую, как журналист, но если я удостоюсь того, что моя деятельность будет когда-нибудь оценена беспристрастно, то я уверен, что в результате будет плюс. Как издатель я оставлю прекрасное имя. Да, прямо так и говорю. Ни одного пятна. Я издал много, я никого не эксплуатировал, никого не жал, напротив, делал все, что может делать хороший хозяин относительно своих сотрудников и рабочих. <…> Газета дает до 600 тысяч в год, а у меня кроме долгов ничего нет, то есть нет денег. Есть огромное дело, которое выросло до миллионного оборота, но я до сих пор не знал никакого развлечения, никаких наслаждений, кроме труда самого каторжного».

А выдающийся русский мыслитель Василий Розанов оценил подвижническую деятельность Суворина так: «Он принял бесчисленные оскорбления, принял лютый вой всей печати на себя, принял комки грязи, полетевшие на него… заслонив от уймы подлости и пошлости больное тело России. Раны Суворина – раны телохранителя России…».

Коктебельский отшельник

Поэт Максимилиана Волошина многим любителям литературы запомнился тем, что последние годы жил в Коктебеле в Крыму, в доме, который завещал Союзу писателей СССР. Но прославился он в Петербурге, и не только своими необычными стихами, внешностью античного грека, а еще и тем, что стал последним участником дуэли между литераторами.

Родился будущий поэт в Киеве в семье юриста, коллежского советника. Однако почти сразу после рождения сына родители разошлись, и ребенок остался на попечение у матери. Учится начал в 1-й Московской гимназии, но прилежанием за партой и примерным поведением не отличался. После переезда в Крым, директор тамошней феодосийской гимназии, когда ему показали его табель успеваемости, отреагировал на просьбу его матери так: «Сударыня, мы, конечно, вашего сына примем, но должен вас предупредить, что идиотов мы исправить не можем».

Московский университет, в который поступил, тоже не закончил. Был отчислен «за участие в беспорядках» с правом восстановления, но продолжать обучение не стал, занялся самообразованием. Деньги у семьи были и в 1900-х Волошин много путешествовал, занимался в библиотеках Европы, слушал лекции в Сорбонне. В Париже он также брал уроки рисования и гравюры.

Свой среди символистов

Вернувшись в начале 1903 года в Москву, Волошин с лёгкостью стал «своим» в среде русских символистов, начал активно публиковаться. Жил попеременно то на родине, то в Париже, много делал для сближения русского и французского искусства. Регулярно посылал корреспонденции для газеты «Русь» и журнала «Весы», писал о России для французской прессы. Не избежал модного тогда увлечения, и в марте 1905 года в Париже вступил в масонскую ложу «Труд и истинные верные друзья». В апреле того же года перешёл в ложу «Гора Синайская».

В апреле 1906 года Волошин женился на художнице Маргарите Сабашниковой и поселился с ней в Петербурге. Но скоро он принял решение об отъезде в Коктебель, где начал писать цикл «Киммерийские сумерки».

Последняя дуэль

22 ноября 1909 года между Волошиным и его собратом по перу, другим знаменитым поэтом Николаем Гумилёвым состоялась дуэль. Говорят, что это была последняя дуэль в Петербурге с участием поэтов. Секундантом Волошина был граф Алексей Толстой. Московская газета «Русское слово» сообщила: «Гумилёв резко и несправедливо отозвался об одной девушке, знакомой Волошина. Волошин подошёл к нему, дал пощёчину и спросил: «Вы поняли?» «Да», – ответил тот».

Дуэль назначили в районе печально знаменитой Чёрной речки и стрелялись из пистолетов времён Пушкина. Николая Гумилёв выстрелил первым. Промах! У Волошина – осечка. Он хотел прекратить поединок. Противник требовал продолжения дуэли. Что случилось дальше, не совсем ясно. По одной версии, вновь была осечка, по другой – Волошин выстрелил, стараясь не попасть в Гумилёва.

Причиной дуэли, как и положена, была поэтесса Елизавета Дмитриева, с которой Волошин сочинил весьма успешную литературную мистификацию – Черубину де Габриак. Её он просил о ходатайстве для вступления в антропософское общество, их переписка длилась всю жизнь, до смерти Дмитриевой в 1928 году.

«Стройтесь в роты, обормоты!»

Заметным поэтом Волошин стал, когда вышел его первый сборник «Стихотворения. 1900–1910» вышел в Москве в 1910 году, и получил репутацию «строгого парнасца». В 1914 году вышла книга избранных статей о культуре – «Лики творчества»; в 1915 – книга страстных стихотворений об ужасе войны – «Anno mundi ardentis 1915» («В год пылающего мира 1915»). В это время он всё больше внимания уделял занятиям живописью, писал акварельные пейзажи Крыма, выставлял свои работы на выставках «Мира искусства».

Шутя, Волошин называл «обормотами» себя и литераторов, обитавших в его коктебельском доме и постоянно бормотавших ритмичные строки. У них был свой походный марш, начинавшийся: «Стройтесь в роты, обормоты». Они дурачились, устраивали розыгрыши, весёлые импровизации, приводя в изумление чинных дачников. Одна из мистификаций, как мы уже знаем, обернулась дуэлью.

В автобиографической заметке он писал, вспоминая 1905–1912 годы: «Этапы блуждания духа: буддизм, католичество, магия, масонство, оккультизм, теософия, Рудольф Штейнер. Период больших личных переживаний романтического и мистического характера». Марина Цветаева, хорошо его знавшая, высказалась яснее: «Это был – скрытый мистик, то есть истый мистик, тайный ученик тайного учения о тайном».

Летом 1914 года, увлечённый идеями антропософии, Волошин приехал в Дорнах (Швейцария), где вместе с единомышленниками более чем из 70 стран (в том числе Андрей Белый, Ася Тургенева, Маргарита Волошина и др.) приступил к постройке Первого Гётеанума – культурного центра основанного Р. Штейнером антропософского общества. (Первый Гетеанум сгорел в ночь с 31 декабря 1922 года на 1 января 1923 года.)

В 1914 году Волошин написал письмо военному министру России Сухомлинову с отказом от военной службы и участия «в кровавой бойне» Первой мировой войны. После революции поэт окончательно осел в Коктебеле, в доме, построенном его матерью. Здесь он создал множество акварелей, прекрасно передающих не столько реальный пейзаж, сколько настроение, им навеваемое, разнообразие линий холмистой «страны Киммерии», их мягкие, приглушенные краски, линию морского горизонта, колдовские облака, тающие в лунном небе.

В годы Гражданской войны поэт, держался в стороне от схватки, пытался умерить вражду, спасая в своём доме преследуемых: сперва красных от белых, затем, после перемены власти, – белых от красных. Письмо, направленное Волошиным в защиту арестованного белыми Осипа Мандельштама, весьма вероятно, спасло того от расстрела.

Пророческие стихи

Современники относились к Волошину, напоминавшему внешностью античного грека в образе Зевса, по-разному. Бунину он казался снобом, эстетом, Бенуа воспринимал его с иронией. Своим лихим нравом он временами походил на запорожского казака. Но были и те, кто видел в нем вдохновенного мистика и пророка

Некоторые его стихи того времени буквально потрясали современников. Характерный эпизод приведён в воспоминаниях М.Д. Шульгиной. В 1921 году в турецком городе Галлиполи был организован лагерь покинувших Россию белогвардейцев. Там на концерте артист стал читать «Святую Русь» Волошина. В зале воцарилась напряжённая тишина. И вдруг в начале последней строфы при словах декламатора юноши-кадеты, стоявшие рядами у эстрады, стали опускаться на колени»:

Я ль в тебя посмею бросить камень?

Осужу ль страстной и буйный пламень?

В грязь лицом тебе ль не поклонюсь,

След босой ноги благословляя, —

Ты – бездомная, гулящая, хмельная.

Во Христе юродивая Русь!

Волошин с горечью понимал, что лучшие качества русского народа – долготерпение, доверчивость, доброта и пророчески предсказывал, чем могут обернуться для России бунты и революции:

А вслед героям и вождям

Крадётся хищник стаей жадной,

Чтоб мощь России неоглядной

Размыкать и продать врагам!

Сгноить её пшеницы груды.

Её бесчестить небеса,

Пожрать богатства, сжечь леса,

И высосать моря и руды.

В 1924 году с одобрения советских властей Волошин превратил свой дом в Коктебеле в бесплатный дом творчества, который потом стал Домом творчества Литфонда СССР.

Поэт скончался после второго инсульта 11 августа 1932 года в Коктебеле и был похоронен на горе Кучук-Янышар. Свой дом Волошин завещал Союзу писателей.

Председатель Земного шара

Сегодня имя Велимира Хлебникова знают только литературоведы. Но он был одним из крупнейших деятелей русского авангарда, входившим в число основоположников русского футуризма. Высшую оценку Хлебникову дал знавший его лично Роман Якобсон: «Был он, коротко говоря, наибольшим мировым поэтом нынешнего <двадцатого> века…». Да и сам Хлебников считал, что это именно так, и потому назвал сам себя «председателем земного шара». Он предсказал интернет, революцию, а Временное правительство объявил «не существующим». Верил в судьбу и таинственные знаки, которые сопровождают человека всю его жизнь.

Виктор Хлебников родился в главной ставке Малодербетовского улуса Астраханской губернии (ныне село Малые Дербеты, Калмыкия). Отец его был орнитолог, а мать – историк по образованию. О месте своего рождения Хлебников писал: «Родился… в стане монгольских исповедующих Будду кочевников… в степи – высохшем дне исчезающего Каспийского моря».

В 1898 году семья переехала в Казань, где Виктор поступил в гимназию. Окончив ее, поступил на математическое отделение физико-математического факультета Казанского университета. В ноябре того же года после участия в студенческой демонстрации был арестован и месяц провёл в тюрьме. Его первые литературные опыты относятся к 1904 году, он даже пытался опубликовать пьесу «Елена Гордячкина», послав её в издательство «Знание» Максиму Горькому, но тот отказал. Во время войны с Японией Хлебников изучает японский язык и ездит в экспедиции для изучения поведения птиц.

В сентябре 1908 он был зачислен на третий курс естественного отделения физико-математического факультета Санкт-Петербургского университета и переехал на берега Невы, желая серьезно заниматься литературой. В Петербурге Хлебников сблизился с кругом молодых поэтов и начал, по его собственным словам, вести богемную жизнь. Познакомился с символистами Алексеем Ремизовым и Сергеем Городецким, посещал поэтические вечера. В сентябре 1908 года состоялся его дебют в печати: в октябрьском номере «Весны» появилось стихотворение в прозе «Искушение грешника».

Велимир – «большой мир»

В сентябре Хлебников подал прошение о переведении его на факультет восточных языков по разряду санскритской словесности, но, передумав, изменил свой выбор на историко-филологический факультет славяно-русского отделения. Осенью поэт познакомился с Николаем Гумилёвым, Алексеем Толстым. Осенью же он взял себе творческий псевдоним Велимир, южнославянское имя, означающее «большой мир».

Василий Каменский познакомил его с художником Михаилом Матюшиным и братьями Бурлюками. Вскоре Хлебников переехал жить в квартиру Бурлюков. В марте 1910 года его стихотворение «Заклятие смехом» появилось в сборнике «Студия импрессионистов»:

О, рассмейтесь, смехачи!

О, засмейтесь, смехачи!

Что смеются смехами,

что смеянствуют смеяльно,

О, засмейтесь усмеяльно!

Вскоре Каменский, Бурлюк и Хлебников основали собственную группу – «будетляне» (от слова будет) и начали готовить выпуск сборника «Садок судей». Книга была выпущена тиражом 300 экземпляров без буквы Г и твёрдого знака на конце слов. Так в России появились футуристы. Валерий Брюсов писал: «Сборник переполнен мальчишескими выходками дурного вкуса, и его авторы прежде всего стремятся поразить читателя и раздразнить критиков».

Способы предвидения будущего

Хлебников верил в судьбу и таинственные знаки, которые сопровождают человека всю его жизнь. Он подсчитал число дней, прошедших между различными историческими событиями, и пришел к выводу, что в 1917 г. произойдет падение русского государства, а в 1917–1919 гг. – гражданская война. Осенью 1911 г. он составил «Очерк значения чисел и о способах предвидения будущего» и отправил его Александру Нарышкину, управляющему министерством земледелия и государственных имуществ. Сам «Очерк» не сохранился и, почему он обратился именно к этому чиновнику, остается неизвестным. Вероятно, Хлебникову просто понравилось название его министерства. Письмо осталось без ответа. Хлебников, однако, не унимается и в 1912–1913 гг. три раза публикует его в составе разных произведений. Так, в тексте под названием «Учитель и ученик» он предсказывает: «Не следует ли ждать в 1917 году падения государства?».

«Законы времени» Хлебников пытался применить не только к народам и цивилизациям, но и к отдельным людям: к примеру, на основе труда Лернера «Труды и дни Пушкина» он вычислил закономерность, согласно которой все значимые события в жизни Пушкина будто бы происходили с промежутком в 317 дней (число 317 Хлебников называл одним из важнейших в судьбах людей и народов). Доклад, посвящённый этому, а также связи между скоростью света и скоростями Земли, Хлебников прочитал перед кругом учёных-математиков в квартире Осипа Брика, но не получил у них поддержки.

В том же году футуристы начали активно пропагандировать свою деятельность. Проходят выставки художников-авангардистов (возглавляемая Давидом Бурлюком группа «Бубновый валет»), «Ослиный хвост», диспуты с участием футуристов, Маяковский читает свои стихи в арт-кафе «Бродячая собака». Вышел сборник, названный «Пощёчина общественному вкусу». Предварявший его манифест, написанный Бурлюком, Кручёных, Маяковским и Хлебниковым, призывал «бросить Пушкина, Достоевского, Толстого и проч., и проч., с парохода современности».

В этом сборнике появилось знаменитое стихотворение Хлебникова «Кузнечик»:

Крылышкуя золотописъмом

Тончайших жил,

Кузнечик в кузов пуза уложил

Прибрежных много трав и вер.

«Пинь, пинь, пинь!» – тарарахнул зинзивер.

О, лебедиво!

О, озари!

Критика негодовала: «Вымученный бред претенциозно бездарных людей!» Но через два месяца, футуристы издали листовку, где Хлебников провозглашался гением. Декабрь 1913 года был ознаменован публикацией первого авторского поэтического сборника Хлебникова «Ряв!».

Общество председателей Земного шара

В феврале 1916 года было основано утопическое «Общество председателей Земного шара» или «Союз 317». Хлебников намеревался создать общество из 317 членов – лучших людей со всей планеты, которые бы правили идеальным всемирным «Государством времени». Одними из первых «председателей Земного шара», помимо самого Хлебникова, были новый друг Хлебникова Дмитрий Петровский и Вячеслав Иванов.

Весной 1916 года Хлебников был мобилизован на военную службу. Но на войну не попал. Оказался в 93-й запасном пехотном полк, находившимся в Царицыне, а в начале весны 1917 года ему был предоставлен пятимесячный отпуск. Вскоре грянула революция, и Хлебников отправился в Петроград, где включился в литературную жизнь, написал несколько восторженных стихотворений:

Свобода приходит нагая,

Бросая на сердце цветы,

И мы, с нею в ногу шагая,

Беседуем с небом на ты.

23 октября 1917 года он отправил «Письмо в Мариинский дворец» от имени «председателей Земного шара». «Правительство Земного шара, – говорилось в нем, – постановило: считать Временное правительство временно не существующим». И снова предсказание Хлебникова сбылось: буквально через два дня произошел Октябрьский переворот и Временное правительство было действительно низложено.

В апреле 1920 года на севере Ирана вспыхнуло восстание. Советская Россия, поддерживавшая повстанцев, сформировала в Баку Персидскую красную армию (Персармию), которая была направлена в Персию. Хлебников был приписан к ней в качестве лектора. В Энзели Хлебников свёл знакомство с несколькими дервишами, а также сам стал известен среди местных жителей как «русский дервиш». Но из-за измены одного из главнокомандующих революционных войск наступление на Тегеран было приостановлено, и Хлебников в августе 1921 года вернулся в Россию.

Предсказание Интернета

В Москве его встретили старые друзья – Кручёных и Маяковский. Они обеспечили его жильём и поспособствовали тому, что Хлебников стал членом официального Союза поэтов. К тому времени уже была закончена сверхповесть «Зангези». В ней он излагает «законы времени», учение о «звёздном языке». Продолжает свои эксперименты со стихами, придумывает слова, которые используются в нашей речи по сей день, например, «лётчик», а тогда было известно только слово «пилот».

В поэме «Ладомир» поэт предвидел события сентября 2001 года, когда в Америке были разрушены здания-близнецы и пострадал Всемирный торговый центр. В его произведениях «Лебедия будущего» и «Радио будущего» появилось точное описание Интернета и «Живого Журнала». Он угадал даже определение «паутина». Хлебников видел Интернет летающей в воздухе паутиной нитей и молний, гаснущих и вновь зажигающихся, переносящихся в любую точку земного шара.

Свою смерть он тоже предвидел. Однажды сказал, что люди «его задачи» зачастую оканчивают жизненный путь в 37 лет. Так и случилось. Весной 1922 поэт начал страдать от приступов лихорадки и его друг, художник Пётр Митурич предложил поехать в деревню в Новгородской губернии. Вскоре после приезда туда Хлебников слёг, поражённый параличом. Развилась гангрена, и Хлебникова выписали из больницы уже как безнадёжного больного. 28 июня 1922 года поэт скончался и был похоронен на погосте в деревне Ручьи. В 1960 году его останки были перезахоронены на Новодевичьем кладбище в Москве.

Проигранный «Поединок» Куприна

Недавно исполнилось 150 лет со дня рождения знаменитого русского писателя Александра Куприна. До сих пор он один из наиболее читаемых классиков русской прозы. Литературную славу ему принесла написанная в 1905 году повесть «Поединок». Но свой собственный поединок с судьбой ее автор под конец жизни проиграл. Покинув Россию, во Франции спился, вернулся потом на родину, получив разрешение от Сталина, уже дряхлый и больной и вскоре умер. А его жена покончила с собой в годы блокады Ленинграда.

Родился Куприн в уездном городе Наровчате (сейчас Пензенская область) в семье чиновника. Его мать, урожденная Кулунчакова, происходила из рода татарских князей. Отсюда «татарская» внешность Куприна. Но отец умер через год после его рождения. Мальчик поступил в Разумовское училище, а затем – в Московскую военную гимназию.

После окончания Александровского военного училища в Петербурге, юный Куприн получил чин подпоручик и был направлен в пехотный полк, расквартированный в глухом провинциальном городке Подольской губернии. Бесконечные занятия с солдатами ружейными приемами и шагистикой, стрельбы, попойки в офицерском собрании, карты, мимолетные романы с полковыми дамами. Трясина провинциального быта неумолимо засасывала…

Чтобы избавиться от нее молодой честолюбивый офицер решил поступить в Академию Генерального штаба и отправился в Петербург. Но по дороге в столицу, в Киеве, он случайно ввязался в нелепую историю. В плавучем ресторане у задиристого Куприна произошла ссора с полицейским приставом. Придя в ярость, будущий писатель, человек могучего телосложения, да еще увлекавшийся борьбой и гиревым спортом, ненароком перебросил незадачливого пристава через перила прямо в Днепр. Жалоба обиженного пристава достигла столицы, и подпоручику Куприну запретили поступать в академию в течение пяти лет.

Годы скитаний

Оскорбленный, он подал в отставку и остался в двадцать три года без гроша в кармане, без крыши над головой и без гражданской специальности. Начались трудные годы скитаний по России и унизительной нужды. По его собственным воспоминаниям, «впору было красть»! Работал то грузчиком, то рабочим на металлургическом заводе, то актером в провинциальном театре, то землемером, то кузнецом. Но, как писали его биографы, «выручали богатырское здоровье, физическая сила и удивительная, феноменальная восприимчивость Куприна ко всяческим ремеслам, которыми он овладевал мгновенно, как талантливый полиглот овладевает чужими языками».

В конце концов, обнаружив себе тягу к писательству, Куприн начал сотрудничество в провинциальных газетах и журнальчиках. Его фамилия замелькала в печати, о нем заговорили. Неожиданным пропуском в мир столичной прессы стал рассказ «Ночная смена». Литературная слава его росла. Публика зачитывалась его «Гранатовым браслетом», «Ямой», «Молохом». Он переехал в Петербург и стал работать секретарем «Журнала для всех». Познакомился с Горьким и Буниным.

Сила и любовь

Настоящую литературную славу Куприну принесла его повесть «Поединок». Материалом к ней послужили несколько лет армейской службы в провинции. В этом произведении он рассказал правду об армейской жизни в провинции. В военной среде за эту повесть Куприна резко осуждали, считали, что он «опозорил русскую армию», но он лишь описал то, что хорошо знал.

Корней Чуковский вспоминал, что Куприн обладал необыкновенным умением сближаться с людьми разных профессий – «с шахтерами, банщиками, мастеровыми, карманниками, фальшивомонетчиками, взломщиками несгораемых касс, укротителями тигров и львов…»

Писатель совершил длительное путешествие по Европе, поднимался на высоту 1200 метров на воздушном шаре, летал на первых деревянных аэропланах в начале века, опускался в скафандре на морское дно. Эти свои впечатления он описал потом в рассказах. Куприн вообще был очень смелым человеком – однажды дрессировщик тигров предложил ему войти в клетку со зверями и он не отказался. Куприн потом сознался, что это было самое страшное из всего испытанного им и в жизни. Да и внешне Александр Иванович никак не походил на человека искусства. Он был коренаст, могуч и ничем не напоминал модного тогда среди читающей публики «чеховского интеллигента в пенсне».

Да и татарская кровь часто ударяла ему в голову. Нрава он был порой буйного и на трезвую голову мог высадить стекло в вагоне первого класса только потому, что некие господа не пожелали перестать курить в присутствии маленькой его маленькой дочери. А уж к пьяному к нему и вовсе мало кто решался подступиться. Как вспоминали современники, стоило Куприну, обряженному в татарскую тюбетейку, прищурить свои налитые кровью раскосые глаза и злобно крикнуть: «Геть!», как не вовремя приступившие к нему визитеры, по выражению Бунина, «словно сквозь землю проваливались». Но детей и зверей Куприн обожал – верное свидетельство души доброй и отзывчивой.

А потому особое место в его творчестве занимала тема любви. Один из самых волнующих и печальных рассказов Куприна о любви – его замечательный «Гранатовый браслет». Говорят, автор плакал над рукописью и сам потом признавался, что ничего более целомудренного он еще не писал. Тем более что все персонажи «Гранатового браслета» действительно существовали.

Парижская тоска

Февральскую революцию Куприн, как и многие в то время, встретил восторженно. Но вот Октябрьский переворот не принял. Вот, что он писал о Ленине: «Он заключил позорный мир с Германией, он впустил германские полки разорять русскую землю, он порвал всякие дружеские отношения с нашими старыми союзниками англичанами и французами, он вместе с немцами устроил самостоятельную Украину, и он же источил русскую землю кровью, уничтожил десятки тысяч людей в тюремных застенках и под орудиями пытки палачей, он призвал наемных китайцев и латышей, чтобы пытать и уничтожать русских людей, он задушил русскую свободу и вернул Россию к самым темным временам бесправия, полицейского режима, пыток и казней. В страшные времена Иоанна Грозного русскому народу легче жилось и дышалось, нежели в Советской России в неистовые времена Владимира Ленина».

В Гатчине Куприн поступил на службу в Белую армию в качестве корреспондента. После ее поражения оказался в Париже, где с тоски стал пить, влачил полунищенское существование. Однако продолжал писать. На чужбине был создан его великолепный роман «Юнкера», который называли его покаянием за «Поединок». В этом произведении Куприн уже не обличал, но поэтизировал старую Россию, с умилением вспоминал снег и Пасху, рождественские витрины и колокольный звон. Какой прекрасной казалась ему в Париже жизнь в России до революции! Считают, что «Юнкера», которые стали основой для фильма Михалкова «Сибирский цирюльник», – лучшее, что написано в нашей литературе о русских мальчиках, будущих русских офицерах. Однако денег ему это не принесло, положение Куприна в эмиграции стало отчаянным.

Бунин вспоминал: «Я как-то встретил его в Париже на улице и внутренне ахнул, и следа не осталось от прежнего Куприна! Он плелся такой худенький, слабенький, что казалось, первый порыв ветра сдует его с ног, он не сразу узнал меня, потом обнял с такой трогательной нежностью, с такой грустной кротостью, что у меня слезы навернулись на глаза».

В конце концов, уже старый и больной Куприн написал письмо Сталину с просьбой дать ему возможность вернуться на Родину. Вопрос о возвращении писателя решался на Политбюро. В 1937 ГОДУ Куприн приехал в СССР. Газета «Правда» писала от 30 мая 1937 года: «29 мая выехал из Парижа в Москву возвращающийся из эмиграции на родину известный русский дореволюционный писатель – автор повестей «Молох», «Поединок», «Яма» и др. – Александр Иванович Куприн (ТАСС)».

Ничего нового после возвращения на родину Куприн, увы, больше не написал. Через год он умер от рака пищевода. Похоронен в Ленинграде на Волковском кладбище рядом с могилой Тургенева. А его жена покончила с собой в годы блокады Ленинграда. В СССР Куприна печатали широко, по его произведениям ставили фильмы. Но особенную известность получил фильм «Колдунья», снятый во Франции по повести Куприна «Олеся», где главную роль сыграла Марина Влади.

По кличке «Соммервиль»

Он был одним из самых выдающихся английских писателей XX века, тонким стилистом, непревзойденным мастером рассказа. Его книги переводились и издавались огромными тиражами. Однако только после краха СССР его российские почитатели узнали, что на заре своей карьеры он был тайным агентом британской разведки МИ-5 и побывал в Петрограде с совершенно секретной миссией, некоторые детали которой неизвестны до сих пор.

Герой этой невероятной истории – Уильям Сомерсет Моэм – будущий агент по кличке Соммервиль – родился 25 января 1874 года в Париже в семье служащего британского посольства. В раннем возрасте его постигло несчастье – умерли сначала его мать, а потом и отец. Сироту отправили в Англию, где от перенесенных испытаний мальчик стал заикаться и остался заикой на всю жизнь. Что, впрочем, не помешало ему окончить Королевскую школу в Кентерберри, затем Гейдельбергский университет, где он слушал лекции по литературе и философии, а позднее – еще и медицинскую школу.

Еще в юном возрасте Сомерсет Моэм увлекся литературой и решил стать писателем. Но его первое произведение – биографию немецкого композитора Мербера издательство отвергло, и начинающий автор сжег рукопись. Успех принесла пьеса «Леди Фредерик», а потом роман «Бремя страстей человеческих», «Луна и грош» и другие.

Первое задание

Но еще раньше грянула война, и молодой врач отправился добровольцем Красного Креста во Францию. Вскоре его заприметила английская разведка и взяла на службу. Поначалу Моэма послали в Женеву, которая в те годы кишела шпионами всех мастей. Там еще неопытному разведчику была поручена скучная роль связника – принимать и передавать донесения от агентов. Свои впечатления от этой работы он описал позднее в сборнике новелл «Эшенден, или Британский агент». «Большей часть жизнь тайного агента исключительно монотонна, а значительная часть ее на удивление бесполезна», – констатировал разочарованный Моэм.

Однако он охотно принял следующее секретное поручение: отправиться в Россию, где тогда назревали грозные революционные события. Главной причиной решения агента-писателя стало его увлечение русской литературой. Моэм считал, что это вообще лучшая литература в мире и начал учить язык, чтобы читать русские романы в подлинниках.

Секретная миссия

«Меня, – писал он потом в своих воспоминаниях, – направили с секретной миссией в Петроград. Я не мог упустить случая пожить в стране Толстого, Достоевского и Чехова… Я бодро пустился в путь, имея в своем распоряжении неограниченные средства и четырех верных чехов для связи с профессором Масариком… Ответственная миссия приятно волновала меня». Добавим, что Масарик стал потом первым президентом Чехословакии, а в Петрограде, где он тогда жил, был одним из руководителей своих соотечественников – бывших военнопленных, из которых позднее сформировался знаменитый Чехословацкий легион, поднявший мятеж в Сибири и похитивший часть золотого запаса России. Сначала Соммервиль отправился в США, оттуда на пароходе добрался до Владивостока, а в Петроград прибыл на Транссибирском экспрессе. Стоя у окна поезда, англичанин был поражен открывшимися перед ним бескрайними просторами. Я «заболел» Россией, написал он позднее о своих впечатлениях.

Удержать Россию в войне

Однако успешный уже литератор мчался в Петроград вовсе не для сбора материалов для очередной книги. И даже не для того, чтобы работать журналистом, как значилось в его проездных документах, выписанных на имя корреспондента английской газеты «Дейли телеграф». В спрятанном под

одеждой поясе у английского шпиона была зашита 21 тысяча фунтов стерлингов – громадная по тем временам сумма, которая предназначалась для предстоящей шпионской операции. Ему было дано задание: сделать все возможное, чтобы не допустить выхода России из войны, изучать на месте обстановку и оперативно докладывать об этом в Лондон.

Джентльмен в Петрограде

И вот в один из жарких дней августа 1917 года на раскаленный перрон Николаевского вокзала из вагона первого класса Транссибирского экспресса вышел элегантный мужчина с классической щеточкой усов английского джентльмена. Едва разложив чемоданы в отеле «Европа», где он остановился, агент Соммервиль отправился в английское посольство.

Британский посол сэр Бьюкенен встретил его без энтузиазма. Он уже получил из Лондона секретную депешу о прибытии мистера Моэма, которому надлежало оказывать всяческое содействие. Однако посла возмутило предписание предоставить в его распоряжение посольские шифры. Бьюкенен понимал, что его гость будет слать в Лондон сообщения о положения в России, которые он, посол, никак не сможет контролировать. А потому он, по сути, отказался от сотрудничества с вновь прибывшим.

«Керенский не устоит»

Но британский резидент в этом и не нуждался. Во-первых, он сразу же получил нужные связи через Масарика. К тому же помогать ему вызвалась Маша Кропоткина, дочь вернувшегося из эмиграции знаменитого анархиста. Вскоре британский агент был уже в курсе всех важных событий в Петрограде и даже получил возможность часто встречаться с самим Керенским, черпая из этих встреч бесценную информацию.

Между тем от Керенского агент Соммервиль не был в восторге. Он увидел перед собой усталого, подавленного человека, неспособного совладать с рвущимися к власти большевиками. Пессимистически отзывался Моэм о положении в России вообще. «В революции на поверхность поднимается пена общества, негодяи и преступники», – констатировал он позднее. В Лондон он послал депешу, информируя, что Керенский не устоит. В предложенном им руководству британской разведки плане предлагалось создать в Петрограде некий «Отдел№з», который повел бы активную антибольшевистскую пропаганду, печатал разоблачающие их листовки и т. п.

Исторический шанс

Приближался роковой Октябрь, и именно тогда Моэма вдруг вызвал к себе Керенский. Он дал ему секретное поручение для передачи британскому премьеру Ллойд-Джорджу. Керенский просил у англичан срочно оказать ему помощь оружием и деньгами. Кроме того, он просил немедленно заменить в Петрограде британского посла. Сомерсет Моэм отправился в Лондон, где передал просьбу по назначению. «Что мне передать г-ну Керенскому в ответ?» – спросил он премьера. «Просто что я не могу этого сделать!» – развел руками Ллойд-Джордж. В своих воспоминаниях Сомерсет Моэм корил потом себя за то, что не был достаточно настойчив. «Так, – меланхолично констатировал он, – я упустил шанс повернуть колесо истории в другую сторону…». «Я самым плачевным образом провалился», – подвел разведчик итог своей миссии в России.

Тайна золота

Вряд ли, конечно, он смог бы «повернуть колесо». На Россию неумолимо накатывалось колесо красное. Однако были другие дела, которыми английский шпион занимался в нашей стране и о которых до сих пор ничего не известно. Сомерсет Моэм, вероятно, попытался описать их в еще нескольких шпионских романах, которые показал Черчиллю, тоже не чуждому литературе, в рукописи. Но когда тот возразил, что таким образом писатель нарушает закон о гостайне, публиковать их не стал.

Что было в этих романах? Может быть, история мятежа Чехословацкого корпуса? Ведь именно чехи его друга Масарика оказались причастными к одному из самых таинственных эпизодов тех лет – пропажи большой части золотого запаса России. Когда чехословацкий корпус из интернированных военнопленных в Сибири поднял мятеж (не без подстрекательства со стороны Англии), ему удалось захватить эшелон с золотым запасом Государственного банка России, которое спасла от большевиков Белая армия. Потом это золото бесследно исчезло (см. об этот отдельную главу).

Последние дни

Вернуться в Россию снова писателю-разведчику не удалось. Буквально через несколько дней после того, как он прибыл в Лондон, власть в Петрограде захватили большевики. Закончилась и шпионская карьера писателя, у него обнаружился туберкулез, и на работе в разведке пришлось поставить крест. Однако его писательские дела пошли в гору, книги Моэма имели огромный успех, издавались во многих странах мира, в том числе и в СССР, где, конечно, в официальных биографиях писателя не было ни слова о его шпионских приключениях в России.

Он купил виллу на Лазурном берегу, где и прожил оставшуюся жизнь. Подводя итоги жизни, писатель говорил: «На свете есть только две вещи, оправдывающие человеческое существование: любовь и искусство». Что касается второго, то можно сказать, что он действительно прожил жизнь не зря. Но, говорят, что когда началась Вторая Мировая война, бывший агент Соммервиль решил тряхнуть стариной и снова предложил свои услуги английской разведке. Но там сочли это лишь нелепой причудой старого человека.

Радетель русской идеи

Выдающийся русский мыслитель и публицист Михаил Меньшиков стал первой жертвой революции среди литераторов, хотя такой жертвой принято считать поэта Николая Гумилева, казненного в 1921 году по «Таганцевскому делу». Всю жизнь Меньшиков своими яркими статьями боролся за укрепление русского государства, отважно разоблачая продажных чиновников, либеральных демократов и революционеров, предупреждая о нависшей над страной угрозе. Захватившие в России власть большевики ему этого не простили. Меньшикова расстреляли в 1918 году с непостижимой жестокостью на глазах его жены и шестерых детей.

Михаил Осипович родился в Новоржеве Псковской губернии близ озера Валдай, в семье коллежского регистратора. Окончил уездное училище, после чего поступил в Техническое училище Морского ведомства в Кронштадте. Потом участвовал в нескольких дальних морских походах, писательским плодом которых явилась вышедшая в 1884 году первая книга очерков – «По портам Европы». Как морской офицер, Меньшиков высказал идею соединения кораблей и аэропланов, предсказав тем самым появление авианосцев.

Чувствуя призвание к литературному труду и к публицистике, в 1892 году Меньшиков вышел в отставку в чине штабс-капитана. Устроился корреспондентом в газету «Неделя», где вскоре обратил на себя внимание своими талантливыми статьями. Затем стал ведущим публицистом православно-патриотической газеты «Новое время», где проработал вплоть до революции.

В этой газете он вел свою знаменитую рубрику «Письма к ближним», которая привлекало внимание всего образованного общества России. Некоторые называли Меньшикова «реакционером и черносотенцем» (а кое-кто так называет его до сих пор). Однако все это – злостная клевета. 20 марта 1896 года русский националист Жеденов, в будущем видный деятель черносотенного движения, оскорбленный статьей Меньшикова в «Неделе», выставлявшей его как вороватого и глупого чинушу, выстрелил в публициста в упор. К счастью, пуля лишь его ранила.

В 1911 году в статье «Коленопреклоненная Россия» Меньшиков, разоблачая происки западной закулисы против России, предупреждал: «…Если в Америке собирается огромный фонд с целью наводнения России душегубами и террористами, то нашему правительству об этом стоит подумать. Неужели и нынче государственная наша стража ничего вовремя не заметит (как в 1905 году) и не предупредит беды?». Никаких мер в этой связи власти тогда не приняли. А что если бы к его предупреждению прислушались и меры приняли? Ведь не смог бы приехать в Россию в 1917 году с деньгами американского банкира Джекоба Шифа Троцкий-Бронштейн, главный организатор Октябрьского переворота!

Идеолог национальной России

Меньшиков являлся одним из ведущих публицистов консервативного направления, выступая идеологом русского национализма. Он стал инициатором создания Всероссийского Национального Союза (ВНС), для которого разработал программу и устав. В эту организацию, которая имела свою фракцию в Госдуме, вошли умеренно-правые элементы образованного русского общества: профессора, военные в отставке, чиновники, публицисты, священнослужители, известные учёные. Большинство из них были искренними патриотами, что потом доказали многие из них не только своей борьбой против большевиков, но и мученической смертью…

Сам Меньшиков ясно предвидел национальную катастрофу 1917 года и, как публицист, бил в набат, предупреждал, стремился предотвратить её. «Православие, – писал он, – нас освободило от древней дикости, самодержавие – от анархии, но возвращение на наших глазах к дикости и анархии доказывает, что необходим новый принцип, спасающий прежние. Это – народность… Только национализм в состоянии вернуть нам потерянное благочестие и могущество».

В статье «Кончина века», написанной в декабре 1900 года, Меньшиков призывал русских людей к сохранению роли державообразующего народа: «Мы, русские, долго спали, убаюканные своим могуществом и славой, – но вот ударил один гром небесный за другим, и мы проснулись и увидели себя в осаде – и извне, и изнутри… Мы не хотим чужого, но наша – Русская – земля должна быть нашей».

Возможность избежать революции Меньшиков видел в усилении государственной власти, в последовательной и твёрдой национальной политике. Михаил Осипович был убеждён в том, что народ в совете с монархом должен управлять чиновниками, а не они им. Со страстью публициста он показывал смертельную опасность бюрократизма для России: «Наша бюрократия… свела историческую силу нации на нет».

Необходимость коренных перемен

Близкие отношения Меньшиков поддерживал с великими русскими писателями того времени. Горький признавался в одном из писем, что любит Меньшикова, потому что он его «враг по сердцу», а враги «лучше говорят правду». Со своей стороны Меньшиков называл «Песнь о соколе» Горького «злой моралью», потому что, по его словам спасает мир не «безумство храбрых», несущих восстание, а «мудрость кротких», вроде чеховской Липы («В овраге»).

Известно 48 писем к нему Чехова, который относился к нему с неизменным уважением. Меньшиков бывал в Ясной у Толстого, но при этом критиковал его в статье «Толстой и власть», где писал, что он опаснее для России, чем все революционеры вместе взятые. Толстой отвечал ему, что во время прочтения этой статьи он испытал «одно из самых желательных и дорогих мне чувств – не просто доброжелательства, а прямо любви к вам…»

Меньшиков был убеждён, что России нужны коренные перемены во всех без исключения областях жизни, только в этом было спасение страны, но иллюзий он не испытывал. «Людей нет – вот на чём Россия гибнет!» – восклицал в отчаянии Михаил Осипович. До конца своих дней давал беспощадные оценки самодовольному чиновничеству и либеральной интеллигенции: «В сущности всё красивое своё и великое вы давно пропили (внизу) и прожрали (наверху). Размотали церковь, аристократию, интеллигенцию».

Меньшиков считал, что каждая нация должна настойчиво бороться за свою национальную идентичность. «Когда речь зайдет, – писал он, – о нарушении прав еврея, финна, поляка, армянина, подымается негодующий вопль: все кричат об уважении к такой святыне, как национальность. Но лишь только русские обмолвятся о своей народности, о своих национальных ценностях: подымаются возмущенные крики – человеконенавистничество! Нетерпимость! Черносотенное насилие! Грубый произвол!»

Выдающийся русский философ Игорь Шафаревич писал: «Михаил Осипович Меньшиков – один из небольшого числа проницательных людей, живших в тот период русской истории, который иным казался (и сейчас еще кажется) безоблачным. Но чуткие люди уже тогда, на рубеже XIX и XX веков видели главный корень надвигающихся бед, обрушившихся потом на Россию и переживаемых нами до сих пор (да и не видно, когда еще придет им конец). Этот основной порок общества, несущий в себе опасность будущих глубоких потрясений, Меньшиков усматривал в ослаблении национального сознания русского народа…»

Портрет современного либерала

Еще много лет назад Меньшиков энергично разоблачал тех в России, кто, как и сегодня, поносил ее, уповая на «демократический и цивилизованный» Запад. «Мы, – писал Меньшиков, – глаз не сводим с Запада, мы им заворожены, нам хочется жить именно так и ничуть не хуже, чем живут «порядочные» люди в Европе. Под страхом самого искреннего, острого страдания, под гнетом чувствуемой неотложности нам нужно обставить себя той же роскошью, какая доступна западному обществу. Мы должны носить то же платье, сидеть на той же мебели, есть те же блюда, пить те же вина, видеть те же зрелища, что видят европейцы». Чтобы удовлетворить свои возросшие потребности, образованный слой предъявляет к русскому народу все большие требования.

Интеллигенция и дворянство не хотят понять, что высокий уровень потребления на Западе связан с эксплуатацией им значительной части остального мира. Как бы русские люди ни работали, они не смогут достичь уровня дохода, который на Западе получают путем перекачки в свою пользу неоплаченных ресурсов и труда других стран…

Образованный слой требует от народа крайнего напряжения, чтобы обеспечить себе европейский уровень потребления, и, когда это не получается, возмущается косностью и отсталостью русского народа.»

Послушайте, а не нарисовал ли еще более ста лет назад Меньшиков с невероятной прозорливостью заодно и портрет нашей современной «элиты» и русофобствующих либералов?

Отвага для честного труда

Ну, а разве не к нам сегодня обращены эти слова великого русского публициста: «Чувство победы и одоления, – писал Меньшиков, – чувство господства на своей земле годилось вовсе не для кровавых только битв. Отвага нужна для всякого честного труда. Все самое дорогое, что есть в борьбе с природой, все блистательное в науке, искусствах, мудрости и вере народной – все движется именно героизмом сердца. Всякий прогресс, всякое открытие сродни откровению, и всякое совершенство есть победа. Только народ, привыкший к битвам, насыщенный инстинктом торжества над препятствиями, способен на что-нибудь великое. Если нет в народе чувства господства – нет и гения. Падает благородная гордость – и человек становится из повелителя рабом. Мы в плену у рабских, недостойных, морально ничтожных влияний, и именно отсюда – наша нищета и непостижимая у богатырского народа слабость».

Разве не из-за этой слабости рухнула Россия в 1917 году? Разве не потому развалился в 1991-м могучий Советский Союз? Не та ли опасность грозит нам и сегодня, если мы уступим глобальному натиску на Россию ополчившегося на нее Запада?

Месть революционеров

Те, кто подрывал основы Российской империи, а потом в феврале 1917 года захватили в ней власть, не забыли и не простили Меньшикову его позиции стойкого государственника и борца за единение русского народа. Публицист был отстранён от работы в «Новом времени». Лишившись дома и сбережений, конфискованных вскоре уже большевиками, зиму 1917–1918 гг. Меньшиков провел на Валдае, где у него была дача.

В те горькие дни он в своем дневнике писал: «27 февр.12. Ш.1918. Год русской великой революции. Мы еще живы, благодарение Создателю. Но мы ограблены, разорены, лишены работы, изгнаны из своего города и дома, обречены на голодную смерть. А десятки тысяч людей замучены и убиты. А вся Россия сброшена в пропасть еще небывалого в истории позора и бедствия. Что дальше будет и подумать страшно, – т. е. было бы страшно, если бы мозг не был уже досыта и до бесчувствия забит впечатлениями насилия и ужаса».

В сентябре 1918 года Меньшикова арестовали, а через пять дней поспешно расстреляли. В заметке опубликованной в «Известиях» говорилось: «Чрезвычайным полевым штабом в Валдае расстрелян известный черносотенный публицист Меньшиков. Раскрыт монархический заговор, во главе которого стоял Меньшиков. Издавалась подпольная черносотенная газета, призывающая к свержению советской власти». В этом сообщении не было ни слова правды. Не было никакого заговора и никакую газету Меньшиков тогда уже не выпускал. Ему мстили за его прежнюю позицию стойкого русского патриота.

Расстреляли публициста с какой-то особой садистской жестокостью, на глазах жены и шестерых детей, среди которых были малолетние. В письме жене из тюрьмы, где он просидел шесть дней, Меньшиков писал, что чекисты не скрывали от него, что этот суд есть «акт мести» за его статьи, печатавшиеся до революции.

Казнь выдающегося сына России произошла 20 сентября 1918 года на берегу Валдайского озера напротив Иверского монастыря. Его вдова, Мария Васильевна, ставшая вместе с детьми свидетелем расстрела, написал потом в своих воспоминаниях: «Придя под стражей на место казни, муж стал лицом к Иверскому монастырю, ясно видимому с этого места, опустился на колени и стал молиться. Первый залп был дан для устрашения, однако этим выстрелом ранили левую руку мужа около кисти. Пуля вырвала кусок мяса. После этого выстрела муж оглянулся. Последовал новый залп. Стреляли в спину. Муж упал на землю. Сейчас же к нему подскочил Давидсон с револьвером и выстрелил в упор два раза в левый висок. <…> Дети расстрел своего папы видели и в ужасе плакали. <…> Чекист Давидсон, выстрелив в висок, сказал, что делает это с великим удовольствием.

Сегодня могила Меньшикова, чудом сохранившаяся, находится на старом городском кладбище города Валдай (Новгородская область), рядом с церковью Петра и Павла. Только много лет спустя родные добились реабилитации знаменитого писателя. В 1995 году новгородские писатели при поддержке администрации общественности Валдая укрепили на усадьбе Меньшикова мраморную мемориальную доску со словами: «Расстрелян за убеждения».

Тайна смерти Есенина

Ожесточенные споры о том, покончил ли великий русский поэт жизнь самоубийством или был убит в ленинградской гостинице «Англетер», продолжают бушевать до сих пор. Официальная же версия, та, что приводится в энциклопедиях, прежняя – речь идет о самоубийстве. Таковой она была в советские времена, такой остается и сейчас.

Однако после краха СССР и раскрытия архивов появилось множество публикаций, книг, документальных фильмов, которые проводят другую версию – Есенина убили. Причем, некоторым исследователям, в частности, петербургскому писателю Виктору Кузнецову, удалось добыть такие документальные доказательства, что версия убийства выглядит более чем убедительно.

Однако, об этом позднее – а сейчас мы расскажем о том, на что многие прежние исследователи почему-то обратили мало внимания, или не обратили внимания вообще. Есенина не просто убили, он не мог не быть «ликвидированным», как говорили в те времена. И вовсе не за свои «смелые» разговоры, многочисленные скандалы и дебоши…а за стихи, которые он писал.

Вспомним, как только за одно стихотворение про «кремлевского горца» был стерт в лагерную пыль Осип Мандельштам. А у Есенина таких стихов, где он с ненавистью и презрением говорит не только о главарях коммунистического режима, но и об этом режиме вообще, было немало. Почему же на это не обратили внимания? А, наверное, по очень простой причине: эти стихи при советской власти не публиковались, а если кое-что и печаталось, то с купюрами, которые сохранились до наших времен.

«Страна негодяев»

Настоящим вызовом коммунистической власти стала его поэма «Страна негодяев» – так он называл в ней СССР.

Пустая забава.

Одни разговоры!

Ну что же?

Ну что же мы взяли взамен?

Пришли те жулики, те же воры

И вместе с революцией всех взяли в плен…

И еще:

Банды! Банды!

По всей стране.

Куда ни вглядись, куда ни пойди ты —

Видишь, как в пространстве,

На конях

И без коней,

Скачут и идут закостенелые бандиты…

Чекистов-Лейбман

Один из главных героев этой поэмы – Чекистов-Лейбман, в котором без труда угадывается могущественный Лейба – Лев Троцкий. В этой есенинской поэме он так отзывается о русских:

Жили весь век свой нищими

И строили храмы божие…

Да я бы их давным-давно

Перестроил в места отхожие.

Рязанский скандалист позволял себе резкие выпады против членов Политбюро ЦК РКП(б), характеризовал Гражданскую войну как «дикость подлую и злую», сгубившую тысячи прекраснейших талантов:

В них Пушкин,

Лермонтов,

Кольцов,

И наш Некрасов в них.

В них я.

В них даже Троцкий,

Ленин и Бухарин.

Не потому ль моею грустью

Веет стих,

Глядя на их

Невымытые хари.

Все эти крамольные строки неуклонно выбрасывались из сборников поэта с 1926 по 1990 год, да и сегодня без них обходится стихотворение «Русь бесприютная» во многих сборниках.

Не исключено, что до Троцкого могла дойти также фраза Есенина, сказанная в Берлине писателю-эмигранту Роману Гулю: «Не поеду в Россию, пока ею правит Троцкий-Бронштейн. <…> Он не должен править».

Троцкий и Есенин

Троцкий о таких выпадах в свой адрес, безусловно, знал, как же он после этого мог относиться к Есенину? Тем более что в «Стране негодяев» поэт называл Троцкого еще резче. А в те времена антисемитизм был в СССР уголовно наказуемым преступлением, за такие высказывания вполне могли бы поставить к стенке. Любого другого и поставили бы, но знаменитого поэта решили убрать другим способом.

Однако в среде наших либеральных историков имеется тенденция изображать Троцкого чуть ли не покровителем Есенина. Как это делает, например, Николай Сванидзе, состряпавший о Есенине документальный фильм. В оправдание Троцкого Сванидзе приводит тот факт, что после смерти поэта Троцкий опубликовал о нем в «Правде» хвалебный некролог. Но это, как считают, было ничем иным, как акцией по прикрытию совершенного преступления. Троцкому-Чекистову никак не могла нравиться поэзия русского крестьянского поэта, таких он люто ненавидел и презирал. Ведь не случайно же, что после пышных похорон стихи поэта были в СССР запрещены. Врагов Есенина не устраивала его чуждая Октябрю поэзия последних лет, о чем сам «архитектор революции» и писал в «Правде»: «Поэт погиб потому, что был не сроден революции».

Словом, «невымытые хари» помнили все и ничего не прощали. Недаром Ленин, сам политик коварный, называл Троцкого «Иудушкой», говорил о его «иезуитстве» и «утонченном вероломстве». После возвращения Есенина из-за границы Троцкий даже хотел его «приручить», предлагая ему возглавить новый литературный журнал, но договориться с поэтом не удалось. Есенин прекрасно понимал, что его ждет за такие стихи от «невымытых харь» и писал, предчувствуя свою трагическую судьбу:

И первого

Меня повесить нужно,

Скрестив мне руки за спиной,

За то, что песней

Хриплой и недужной

Мешал я спать стране родной…

Вот и повесили…

Был полон творческих планов

Множество фактов свидетельствует, что Есенин вовсе не был, как утверждают, в состоянии маниакальной депрессии во время своего приезда в Ленинград. По свидетельствам современников, поэт был настроен на работу, читал друзьям стихи, рассказывал о новом журнале. За 1925 год у него вышло 8 книг, им было подготовлено полное собрание сочинений. Материальное положение Есенина было успешным – и не только благодаря будущей хорошо оплачиваемой работе. Существовал договор с Госиздатом на выплату гонорара за полное собрание сочинений в течение полутора лет. Первый перевод на 640 рублей уже поступил. Еще в Москве издателю Евдокимову Есенин рассказывал о своих планах – работе в журнале “Поляне”, руководство которым обещал ему Киров. Племянница поэта Светлана Есенина рассказывала: “Вскоре в Ленинград Есенин должен был перевезти и семью, о чем свидетельствует его телеграмма от 7 декабря, в которой поэт просил Вольфа Эрлиха подыскать ему трехкомнатную квартиру”. Все это говорит о его позитивном настрое.

Есть еще одно обстоятельство, которое не могло не настраивать поэта на оптимистический лад. В Баку он познакомился с Сергеем Кировым, который отнесся к нему очень хорошо.

18 декабря 1925 года в Москве начал работу XIV съезд ВКП(б). На нем разворачивалась грандиозная политическая драма. Оппозиция Л. Каменева и Г. Зиновьева вчистую проиграла Сталину. Каменев был переведен в кандидаты в члены Политбюро, Зиновьев потерял контроль над Ленинградской парторганизацией, чистка которой была поручена Кирову. Кирова вот-вот должны были перевести в Ленинград, назначив на место Зиновьева. К тому же и Троцкий уже терял свою власть.

Склонность к суициду?

Сторонники версии о самоубийстве неизменно приводят, как доказательство склонности Есенина к суициду, факт его пребывания в психиатрической клинике Москвы. Мол, двинулся умом поэт на почве пьянства, вышел из психушки, приехал в Ленинград и тут же повесился. На самом деле Есенин оказался в клинике вовсе не по состоянию здоровья. Его устроили туда, спасая от судебного процесса, который хотели устроить над ним после скандала 6 сентября 1925 года в поезде Баку – Москва, где он резко повздорил с дипломатическим курьером Альфредом Рога и Юрием Левитом, близким знакомым всесильного Льва Каменева. Рога и Левит через канцелярию наркомата по иностранным делам подали на поэта в суд, требуя «возмездия». Секретарь суда В. Гольдберг строчила Есенину грозные предписания. С него взяли подписку о невыезде. Положение Есенина становилось угрожающим.

Выход из сложного положения подсказали сестры поэта Катя и Шура – «спрятаться» в клинике Московского университета. Поэт долго не соглашался, однако все-таки был вынужден 26 ноября 1925 года лечь в больницу. Опекал его здесь профессор Петр Ганнушкин, оберегая его от судебных исполнителей и всех тех, кто стремился во что бы то ни стало «упечь» его в тюрьму. Он даже выдал ему для этого удостоверение:

«Удостоверение

Контора психиатрической клиники сим удостоверяет, что больной Есенин С. А. находится на излечении в психиатрической клинике с 2б ноября с. г. и по настоящее время; по состоянию своего здоровья не может быть допрошен на суде.

Ассистент клиники Ганнушкин».

Чекисты приходили в клинику, чтобы арестовать Есенина, но врачи его не выдали.

О том, что Есенин в смысле состояния психики был совершенно здоров, говорит тот факт, что именно в клинике он написал некоторые свои стихотворные шедевры: «Клен ты мой опавший, клен заледенелый…», «Ты меня не любишь, не жалеешь..», «Кто я? Что я? Только лишь мечтатель…» и др. Есть версия, что по этой же причине – спасаясь от суда, он и уехал поспешно в Ленинград.

Свидетельство Сварога

Вопреки утверждениям в энциклопедиях, будто сразу после смерти Есенина никто об убийстве «несколько десятилетий» не говорил, об этом стали говорить сразу. Художник Василий Сварог, который сделал рисунок мертвого Есенина еще без грима, писал в 1927 году: “Мне кажется, этот Эрлих что-то ему подсыпал на ночь, ну… может бы ть, и не яд, но сильное снотворное. Не зря же он “забыл” свой портфель в номере Есенина. И домой он “спать” не ходил – с запиской Есенина в кармане. Он крутился не зря все время неподалеку, наверное, вся их компания сидела и выжидала свой час в соседних номерах.

Обстановка была нервозная, в Москве шел съезд, в “Англетере” всю ночь ходили люди в кожанках. Есенина спешили убрать, поэтому все было так неуклюже и осталось много следов.

Перепуганный дворник, который нес дрова и не вошел в номер, услышал, что происходит, кинулся звонить коменданту гостиницы Назарову. А где теперь этот дворник? Сначала была “удавка” – правой рукой Есенин пытался ослабить ее, так рука и закоченела в судороге. Голова была на подлокотнике дивана, когда Есенина ударили выше переносицы рукояткой нагана. Потом его закатали в ковер и хотели спустить с балкона, за углом ждала машина. Легче было похитить. Но балконная дверь не открывалась достаточно широко, оставили труп у балкона, на холоде. Пили, курили, вся эта грязь осталась… Почему я думаю, что закатали в ковер? Когда рисовал, заметил множество мельчайших соринок на брюках и несколько в волосах… пытались выпрямить руку и полоснули бритвой “Жилетт” по сухожилию правой руки, эти порезы были видны… Сняли пиджак, помятый и порезанный, сунули ценные вещи в карманы и все потом унесли… Очень спешили… “Вешали” второпях, уже глубокой ночью, и это было непросто на вертикальном стояке. Когда разбежались, остался Эрлих, чтобы что-то проверить и подготовить для версии о самоубийстве…”.

Свидетельство Сварога, который одним из немногих видел еще неприбранный труп Есенина, в нарушение законодательства к делу не приобщили.

Существует еще одна загадочная личность в деле о смерти Есенина, некто Л. Сосновский, приятель Троцкого, фельетонист. Именно по его обвинению возникло дело 4-х поэтов, обвиненных в антисемитизме (Есенин, Клычков, Орешин, Ганин). Все поэты умерли насильственной смертью, также, как, впрочем, и Сосновский (именно его имя фигурирует в деле расстрела царской семьи), расстрелян в 1937-м. Еще одна жертва – А. Соболь, который заступился за поэтов-»антисемитов». Вскоре после похорон Есенина он был найден возле памятника Достоевскому с простреленной головой.

В «Англетере» не жил?

Однако самое сенсационное открытие сделал упомянутый уже петербургский писатель В. Кузнецов: опровергая версию о самоубийстве, изучая документы гостиницы «Англетер», он пришел к выводу, что Есенин в ней вообще не жил!

Фамилии поэта нет в списке жильцов этой гостиницы в тот период, когда в ней будто бы обнаружили висящий на трубе парового отопления его труп. Те, кто помнит советские времена, хорошо знают, что значило тогда получить номер в престижной гостинице (а «Англетер», расположенный рядом с самым престижным отелем города «Астория», был именно таким). Каждый поселившийся регистрировался, портье записывал данные его паспорта. Органы следили за этим очень строго. На каждом этаже были специальные коридорные, связанные с ГПУ, так что безымянный жилец без регистрации в таком отеле никак не мог появиться.

И не появился, потому что никто из персонала гостиницы и проживавших там гостей Есенина в эти дни не видел. А все «свидетели», которые потом давали показания об общении с поэтом в его номере «Англетера», в том числе и Эрлих, были тайными агентами ГПУ и говорили то, что от них требовали. Тем более, заметим, что за Есениным тогда следили, в Москве на него было заведено уголовное дело, и его появление в Ленинграде вообще можно было рассматривать, как бегство от правосудия. А с такими в СССР разговор был короткий.

Как считает Кузнецов, короткий разговор был и с Есениным. Как только он появился в Ленинграде, то сразу же был арестован и привезен в следственный дом ГПУ на улице Майорова, д. 8\25. Там его с пристрастием допросили. Операцией руководил известный чекист Яков Блюмкин. Смысл допросов заключался в том, что Есенина хотели завербовать в качестве секретного сотрудника ГПУ.

Документ против Каменева

Есть еще версия, согласно которой у поэта требовали отдать документ, который компрометировал Л. Каменева. В Москве хмельной Есенин рассказал прозаику Тарасову-Родионову, что после отречения Николая II в 1917 году престол предложили брату Михаилу и Каменев из сибирской ссылки тут же послал телеграмму с поздравлениями новому царю. А Михаил отказался от престола. Есенин (он служил при санитарном поезде в Царском Селе) похвастался, что эта опасная для Каменева телеграмма якобы хранится у него: «Она у меня надежно спрятана». Прозаик, осведомитель ГПУ, тут же стукнул куда следует. И Есенина ждали в Ленинграде…

Вряд ли Троцкий лично давал приказ убить поэта, но так уж случилось. По-видимому, Есенин, привычный к дракам, сопротивлялся и с силой толкнул Блюмкина, тот упал. Тогда прогремел выстрел. На фотографии виден след от пулевого ранения, а после этого Блюмкин ударил Есенина рукояткой револьвера в лоб.

Блюмкин после убийства из Ленинграда связался с Троцким и спросил, что делать с трупом Есениным. Тот ему ответил, что завтра появится его статья в газете о том, что неуравновешенный, упаднический поэт наложил на себя руки, и все замолчат. Решили произвести инсценировку самоубийства – благо зловещий дом 8\25 находился недалеко от «Англетера». Труп перенесли в номер, в котором никто не жил.

Прямых доказательств нет

Разумеется, прямых доказательств того, что дело было именно так, нет, да и быть не может. Все свидетели давно мертвы, а документы – уничтожены. Однако Кузнецову удалось познакомиться со знакомой работавшей в «Англетере» уборщицы Варвары Васильевой. Перед смертью та успела ей рассказать, что поздно вечером 27 декабря какие-то пьяные громилы тащили то ли с чердака, то ли с подвального лабиринта мертвое тело. Не исключено, что это и был труп Есенина.

Об убийстве говорит и множество других фактов. Так, например, утверждается, что знаменитые предсмертные стихи «До свиданья, друг мой, до свиданья…» поэт написал кровью, поскольку в номере будто бы не было чернил. Однако на фотографии номера, где был повешен поэт, на столе отчетливо видна чернильница. Кроме того неизвестно куда пропала ручка, которой он якобы писал эти стихи. Бесследно исчез из номера и пиджак Есенина. Куда исчезли эти вещи, которых нет в описи, если речь шла о самоубийстве?

Мало того, порезы, из которых Есенин будто бы брал кровь для написания стихов, были сделаны на его правой руке, хотя поэт вовсе не был левшой.

Как же он мог макать в них ручку? Это очень неудобно! Такие порезы должны быть на его левой руке. Значит, это следы пыток или побоев. А как, например, объяснить синяк под глазом Есенина? И ссадины на теле, которые отчетливо видны на фото? Вмятину на лбу объясняли тем, что, повесившись, он прижался лбом к раскаленной трубе парового отопления, оттого, мол, и был этот страшный ожог. Однако в то время батареи в Ленинграде, в том числе и в «Англетере» были едва теплыми. Было холодно. Тот же Эрлих свидетельствует в своих показаниях, что придя в номер, он застал Есенина, сидящего в шубе!

Получается, что единственным документальным доказательством самоубийства было прощальное стихотворение самого поэта. Однако его обнародовал Эрлих, называвший себя «другом Есенина», а на самом деле бывший всего лишь крутившийся возле поэта «шестеркой» (и как уже давно установлено, тайным агентом ГПУ). Никак невозможно поверить в то, что поэт мог доверить ему свое трагическое «послание потомкам».

Утверждают, что графологическая экспертиза потом подтвердила, что почерк принадлежал Есенину. Но этому есть другое вполне логичное объяснение. Мастером по подделке почерков был Яков Блюмкин. В своем «Архипелаге ГУЛАГ» Александр Солженицын приводит тот факт, что Блюмкин в камере признался, что сделал поддельное письмо Савинкова, да так ловко, что потом этому все поверили. Для ГПУ подделка чужих писем вообще было обычным делом.

Вклад «друзей»

Немалый вклад в утверждение мифа о «самоубийстве» Есенина, увы, внесли и его собратья по поэтическому ремеслу. В 1926 году вышла книжка А. Крученых «Гибель Есенина». В ней этот отнюдь не ангажированный советской властью именитый тогда поэт писал: «Тупое, беспросветное нытье Есенина и есенистов делает их «поэзию» воем кандидатов в самоубийцы! Да, так жить, как жил Есенин, конечно, не ново. Современные поэты должны жить новой жизнью и надо сделать так, чтобы они хотели и могли жить этой жизнью и, чтобы в их творчестве не осталось ничего от умирающего старого мира…».

Но вот приговор истории: о Крученых и других недоброжелателях Есенина уже давно забыли, а светлое имя русского гения Сергея Есенина и его удивительные стихи по-прежнему с нами!

Соперник Набокова

Гайто Газданов, как писатель, в современной России до сих пор мало, кому известен. Однако Иван Бунин и другие авторитеты в литературе ставили его в один ряд с Владимиром Набоковым, а критики сравнивали с Камю и Прустом, считая большой надеждой русской литературы. Юношей Газданов воевал в Белой армии, а оказавшись потом в Париже, вступил в масонскую ложу, стал «досточтимым мастером». В нашей стране его книги появились только после 1991 года.

Родился будущий писатель 6 декабря 1903 года в Санкт-Петербурге в семье лесничего, осетина по национальности, отсюда и такое его странное для России имя. Его мать – Вера Абациева, этническая осетинка, с детства жила в Петербурге, была выпускницей Бестужевских курсов. Не случайно, что памятник на могиле Газданова в Париже на русском кладбище Сент-Женьев-де-Буа был установлен недавно благодаря знаменитому дирижеру Валерию Гергиеву, тоже осетину по национальности.

Отец по долгу службы, а с ним и семья жили в Сибири, в Тверской губернии, в Полтаве, в Харькове. В Полтаве Газданов учился в кадетском корпусе, а потом в Харьковской гимназии, где доучился только до 7-го класса. После революции в 16 лет Газданов вступил в армию Врангеля, служил в звании рядового солдата на бронепоезде. Вместе с отступающей Белой армией он оказался в Крыму, а потом пароходом уплыл в Турцию.

Свой первый рассказ («Гостиница грядущего», 1922) он написал в Константинополе. В болгарском городе Шумене окончил русскую гимназию. В 1923 году переехал в Париж, где прожил большую часть своей жизни.

Приходилось ночевать на улице

Но поначалу ему пришлось хлебнуть лиха – работал портовым грузчиком, мойщиком паровозов, слесарем на автозаводе «Ситроен», преподавал французский и русский языки. Когда работы не было, иногда ночевал, как клошар, на улице. Тем не менее, сумел четыре года проучился на историко-филологическом факультете Сорбонны, изучал историю литературы, социологию, экономику. Долгие годы, уже будучи известным писателем, был вынужден работать ночным таксистом. В романе «Ночные дороги» нашло отражение знакомство Газданова с парижским дном.

Многим русским в Париже, чтобы получить работу, пришлось прибегать к помощи влиятельных тогда во Франции масонских лож. В 1932 году через писателя и критика Михаила Осоргина Газданов тоже вступает в масонскую ложу «Северная звезда». В ней Газданов занимал ряд должностей, а в 1961 году стал её «досточтимым мастером» и был ее активным членом до самой кончины. На собраниях ложи писатель, которого считали незаурядным оратором, выступал с докладами на самые разные темы, в том числе и о литературе и положении в СССР. Его личный архив, где есть сборники этих докладов, сейчас находится в США.

Литературный успех

Первый роман Газданова «Вечер у Клэр» вышел в 1929 году и был высоко оценен Буниным и Горьким, а также критиками русского зарубежья. Критики признали его и Владимира Набокова самыми талантливыми писателями молодого поколения. В Париже он стал членом Союза молодых писателей и поэтов, переименованного в Объединение писателей и поэтов в 1931 году. Завоевав высокую литературную репутацию, Г. Газданов регулярно печатался в «Современных записках», считавшихся самым авторитетным периодическим изданием эмиграции, участвовал в литературном объединении «Кочевье». В «Кочевье» он читал свою прозу, а также выступал с докладами о В. Розанове, А. Ремизове, И. Бунине, В. Маяковском.

Однако поначалу сам Газданов сомневался в своем призвании и свои способности оценивал скромно: «писать люблю, могу делать это по десять часов подряд без отдыха, вот только лишен способности литературного изложения», признавался он в письме к Горькому. «Но помните ли Вы, как Толстой говорит о разнице между тем, когда человек пишет из головы или из сердца“? Я пишу из сердца – и поэтому у меня так плохо получается», – так Газданов закончил письмо Горькому.

Однако такой строгий критик, как Иван Бунин в интервью белградской газете особо отметил в русской эмигрантской литературе «младших писателей», из прозаиков, назвав Сирина (Набокова), Газданова и Берберову. А литературовед Владимир Вейдле в 1930 году после появления романа «Вечер у Клэр» писал: «Газданов – писатель очень талантливый и, несмотря на относительную незрелость его книги, непосредственного своеобразия в ней не меньше, а скорее больше, чем у Сирина».

Во Франции Газданов тосковал, хотел вернуться в Россию, для чего в 1935 году обратился с просьбой о помощи к Горькому, но тот не успел выполнить данного обещания, умерев в 1936 году. В годы войны, оказавшись в оккупированном Париже, Газданов принимал участие в движении Сопротивления, вступил в партизанскую бригаду, созданную советскими пленными. Работал в подпольном журнале: издавал информационные бюллетени. Его жена работала как связная между парижской группой «Русский патриот» и беглыми советскими военнопленными.

Девять романов

Несмотря на известность и всеобщее признание, работу таксиста Газданов смог оставить лишь после того, как вышел в печать его роман «Призрак Александра Вольфа». Роман сразу по выходе был переведён на основные европейские языки. В 1947 году Газданов получил французское гражданство. До конца жизни Газданов работал журналистом и редактором на радио «Свобода», где, под псевдонимом Георгий Черкасов, вёл передачи, посвящённые русской литературе. После войны была опубликована его книга «Возвращение Будды», имевшая большой успех, принесшая известность и деньги.

Газданов – автор девяти романов, 37 рассказов, книги очерков «На французской земле», а также десятков литературно-критических эссе и рецензий. Архив Газданова, хранящийся в Хотонской библиотеке Гарвардского университета, составляет около 200 единиц хранения, большая часть – варианты рукописей, которые были опубликованы.

Тяготение к экзистенциализму

Критики считают, что отличительной особенностью писателя является его тяготение к экзистенциализму, в особенности это наблюдается в поздних произведениях Газданова. Персонажей этих романов и рассказов можно охарактеризовать как странников, совершающих реальные и метафорические путешествия к смерти, путешествия, грозящие духовными переворотами. Душа человека, как правило, недоступна окружающим и ему самому не всегда ясна. Требуется определённая ситуация, может быть, даже опасная, чтобы скрытое стало явным. Персонажи Газданова, пишут его критики, оказываются в экстремальном положении, совершают преступления, потому что не ведают понятия «грех». Однако при этом христианские идеалы им близки и понятны: любовь к ближнему, сострадание, неприятие бездуховности. В какой-то мере можно утверждать, что герои живут в искажённо-религиозном пространстве, что, возможно, стало следствием увлечённости писателя масонством. Прозе Газданова присуща чувственная выразительность, ощущение дыхания жизни, ценности каждого мгновения. Его романы глубоко рефлексивны, и герои склонны не к действию, а к самоанализу.

Под конец жизни Газданов хорошо «вписался» в литературный мир Европы. Но у себя на родине этот талантливый писатель остался почти незамеченным. Даже в 1990-е годы, когда на Россию обрушился вал неизвестной ранее российскому читателю эмигрантской литературы, он оказался заслонен другими писателями – теми же Буниным и Набоковым.

«Он не любил насилия и не был отмечен наградами ни в одном боевом сражении, – писал о нем современник, – но эпитет «героический» неизменно сопровождал его имя и не был оспорен даже недоброжелателями. Все, кто знал Газданова лично, не забывали отметить его исключительную тягу к здоровому образу жизни, называя трезвенником и спортсменом. Фотография, где Газданов уже в преклонном возрасте стоит на руках, осталась своеобразной визитной карточкой писателя. Однако при этом Гайто Газданов был страстным курильщиком и никогда не пытался расстаться с дурной привычкой, которая и свела его в могилу, – шестидесяти девяти лет он умер от рака легких».

Гайто Газданов умер накануне 68-летия 5 декабря 1971 года в Мюнхене, похоронен на русском кладбище Сент-Женевьев де Буа под Парижем.

Перестройка от Саши Черного

В дореволюционном Петербурге поэт Саша Черный прославился своими острыми сатирическими стихами. Но сатирик он был не простой. Именно он еще в 1906 году написал пророческое стихотворение о «перестройке» и, к чему она приведет в России. Кстати, его самого революция забросила во Францию, где он и умер.

А родился Александр Гликберг (такова настоящая фамилия поэта) в солнечной Одессе, в зажиточной еврейской семье. Чтобы дать ребёнку возможность поступить в бело-церковскую гимназию, родители крестили его. Но в гимназии непоседливый Саша проучился не долго. Сбежал из дома, стал нищим, попрошайничал. О его горестной судьбе написали в местной газете, и житомирский чиновник К. К. Роше, растроганный этой историей, взял мальчика к себе. Много занимавшийся благотворительностью и любивший поэзию, Роше оказал на Александра большое влияние. В результате его подопечный скоро тоже стал писать стихи, которые потом стал публиковать под псевдонимом «Саша Черный».

С 1901 по 1902 год Александр Гликберг служил рядовым в учебной команде, затем работал в Новоселенской таможне. 1 июня 1904 года в житомирской газете «Волынский вестник» напечатан его «Дневник резонёра» за подписью «Сам по себе».

В 1905 году подающий надежды литератор переехал в Санкт-Петербург, где опубликовал принесшие ему известность сатирические стихи в журналах «Зритель», «Альманах», «Журнал», «Маски», «Леший» и др. Как писал Чуковский: «получив свежий номер журнала, читатель, прежде всего, искал в нём стихи Саши Чёрного». Первое стихотворение под псевдонимом «Саша Чёрный» – сатира «Чепуха», напечатанное 27 ноября 1905 года, привело к закрытию журнала «Зритель».

Трепов – мягче сатаны,

Дурново – с талантом,

Нам свободы не нужны,

А рейтузы с кантом…

Витте родиной живет

И себя не любит.

Вся страна с надеждой ждет,

Кто ее погубит…

В свет пустил святой синод

Без цензуры святцы,

Витте-граф пошел в народ…

Что-то будет, б р а т ц ы?..

Высшей милостью труха

Хочет общей драки…

Все на свете – чепуха,

Остальное – враки…

«Я живу, как последний дурак…»

Поэтический сборник «Разные мотивы» тоже был запрещён цензурой. Но Саша Черный, как ни в чем не бывало, продолжал над всем и вся насмехаться. Кстати, сам о себе он тогда писал так:

Все в штанах, скроённых одинаково,

При усах, в пальто и в котелках.

Я похож на улице на всякого

И совсем теряюсь на углах…

Проклинаю культуру! Срываю подтяжки!

Растопчу котелок! Растерзаю пиджак!!

Я завидую каждой отдельной букашке,

Я живу, как последний дурак…

В 1906–1908 годах жил в Германии, где продолжил образование в Гейдельбергском университете. Вернувшись в Петербург в 1908 году, сотрудничал с журналом «Сатирикон». В столице Гликберг вместе с женой жили очень скромно, в полутемной квартирке, где кроме книг, стола и кровати ничего не было. Он сторонился шумных компаний, популярности, всякой славы. Лучшими друзьями семьи были тогда Александр Куприн и Леонид Андреев. Как свидетельствовали современники, если Саше Черному приходилось где-то бывать, то он почти все время молчал, как будто про себя смеялся и над собой, и над всем происходящим. Зато часами он мог играть с детьми, которые его просто обожали.

Выпустил сборники стихов «Всем нищим духом», «Невольная дань», «Сатиры». Публиковался в журналах в газетах. Главный герой его сатирических стихов – российский обыватель, унылая канитель будней.

Губернатор едет к тете.

Нежны кремовые брюки.

Пристяжная на отлете

Вытанцовывает штуки.

А в соседнем переулке

Тишина, и лень, и дрема.

Всё живое на прогулке,

И одни старушки дома…

В 1912 году ездил на Капри, где познакомился с Максимом Горьким. Стал известным как детский писатель, опубликовав книги «Тук-Тук», «Живая азбука» и другие.

Жили были мышки,

Серые пальтишки.

Жил был кот,

Бархатный живот.

Пошел кот к чулану

Покушать сметану, —

Да чулан на задвижке,

А в чулане – мышки…

Пророческое стихотворение

Но постепенно в его сатирах стало появляться что-то, что оказалось выше простого ерничанья и насмешек. То, что делает из модного рифмоплета на злобу дня поэта, имя которого остается в истории. Так именно Саша Черный задолго до Горбачева, еще в 1906 году, написал пророческое стихотворение, посвященной перестройке, предугадав, к чему она в конечном итоге приведет в России:

Дух свободы… К перестройке

Вся страна стремится,

Полицейский в грязной Мойке

Хочет утопиться.

Не топись, охранный воин, —

Воля улыбнется!

Полицейский! будь покоен

– Старый гнет вернется…

Рядовой при лазарете

В годы Первой мировой войны он посчитал своим долгом защитить Родину. Служил в 5-й армии рядовым при полевом лазарете. Но ужасов войны вынести не смог, впал в депрессию и чуть не умер от расстройства, пришлось ему долго лечиться в госпитале. На фронте был написан его лирический цикл «Война».

В коридоре длинный хвост носилок…

Все глаза слились в тревожно-скорбный взгляд, —

Там, за белой дверью, красный ад:

Нож визжит по кости, как напилок, —

Острый, жалкий и звериный крик

В сердце вдруг вонзается, как штык…

В 1916 году Сашу Черного перевили в Псков. Февральскую революцию он встретил с энтузиазмом. Временное правительство назначило рядового санитара заместителем наркома Северного флота. Но тут грянул октябрьский переворот. Его поэт не принял и до конца жизни люто ненавидел большевиков. В отличие от других эмигрантов, надеявшихся на смягчение установившегося режима, он был напрочь лишен этой иллюзии и при первой же возможности покинул Россию.

О том, как он перебирался через советскую границу, Александр Михайлович не мог вспоминать спокойно. «Какой-то малограмотный чекист, осматривая мой чемодан, выхватывал из него рукописи. Некоторые из них рвал, другие отбрасывал в сторону, а третьи оставлял. И все это только чтобы показать свою власть. Если бы у меня была сила, я бы ему перегрыз горло». Революция большевиков, по мнению его биографов, раздавила поэта.

Эх, земля моя Россия…

В 1920 году Саша Черный эмигрировал, жил в Литве, Берлине и Риме, в 1924 году переехал в Париж. В 1925–1928 годах возглавлял отдел сатиры и юмора «Бумеранг» в парижском еженедельнике «Иллюстрированная Россия». Издал сборник прозы «Несерьёзные рассказы», повесть наше «Чудесное лето», детские книги: «Детский остров», «Сон профессора Патрашкина», «Дневник фокса Микки» и др. В 1929 году приобрёл участок земли на юге Франции, в местечке Ла Фавьер, построил свой дом, куда приезжали русские писатели, художники, музыканты. Незадолго до кончины, в апреле 1932 года был посвящён в масонство в русской парижской ложе «Свободная Россия». Зачем? В то время многие в эмиграции так поступали, потому что благодаря связям «братьев» по ложе можно было как-то устроиться на чужбине. Но Родина все равно продолжала оставаться в его сердце.

Тишина. Поля глухие,

За оврагом скрип колес…

Эх, земля моя Россия,

Да хранит тебя Христос!

Саша Чёрный скончался от сердечного приступа 5 августа 1932 года. Рискуя жизнью, он помогал в тушении пожара на соседней ферме, придя домой, слёг и больше не поднялся. Похоронен на кладбище Лаванду, департамента Вар.

Архиепископ и поэт

Его имя в России до сих пор, к сожалению, мало кому известно. А это был человек необыкновенный и с необыкновенной судьбой. Речь идет об архиепископе Иоанне Сан-Францисском, а в миру – князе Дмитрии Алексеевиче Шаховском. Он учился в Царскосельской школе, жил в Петербурге на Фурштатской. Потом вдруг оказался монахом на Афоне, а дни свои закончил далеко за океаном, в Калифорнии, куда его забросили бурные годы революции.

«Чувство России, – писал он потом в своих воспоминаниях, – стало развиваться у меня с 10-летнего возраста. С благоговением и детской гордостью читал я в историческом повествовании, как, во время Бородинского боя, действовал у деревни Утица против маршала Даву корпус «егерей Шаховского». Тогда генерал-майор и командир егерей в Бородинской битве, прадед мой Иван Леонтьевич стал в 1830-е годы одним из усмирителей Польши, а потом генералом аудиториата (высший чин юстиции в Русской армии). Император Николай I говорил о нем как о «своей совести». Его портрет, висевший у нас и показывавший все российские ордена, возбуждал во мне чувство России. Это чувство русскости у меня еще более обострилось, когда мне стало известно, что наша семья ведет свое начало от Рюрика».

Видел Ленина

Революция не дала ему возможности закончить Александровский императорский лицей, куда он поступил в 1915 году. «Помню эти дни, – пишет он в воспоминаниях, – я тогда жил на Фурштатской улице, напротив американского посольства (мысль о том, что я стану когда-нибудь американским гражданином, даже мухой не летала около меня). Помню, как с балкона этого посольства Родзянко произносил речь к толпе. Толпа стояла безмолвно. Никто, в сущности, не знал, как все сделалось и что сделалось». Видел он и Ленина. И об этом написал:

Я помню, как в семнадцатом году

Пришлось мне часто ездить мимо дома,

Где человек с бородкой, незнакомый,

Сулил довольство, обличал беду.

Истории я не расслышал грома…

Гром грянул

Но гром грянул, в России началась Гражданская война. Вскоре юный князь оказывается в Белой армии. «Наш небольшой отряд направили в только что взятую станицу Константиновскую, – вспоминает он. – Мы маршировали по станице и пели:

Смело мы в бой пойдем за Русь Святую,

И как один прольем, кровь молодую.

Потом, как известно, большевики переделали эту песню в свою:

Смело мы в бой пойдем за власть Советов… и т д.

Вскоре начались бои, и вчерашний лицеист вдосталь насмотрелся крови и нечеловеческой жестокости. «Контуженного душевно и физически, меня эвакуировали в Ростов и положили в клинику, поили бромом… Было ясно, что я своевольно сунулся туда, куда Богом не направлялась моя жизнь».

Стихи, посвященные России

В госпитале Шаховскому исполнилось 16 лет. В эмиграции сначала в Париже, потом в Бельгии князь устраивается неплохо, поступает в университет, живет со всеми удобствами в брюссельской квартире своей матери, редактирует журнал «Благонамеренный», пишет стихи. Известность получило одно из первых его стихотворений, посвященное России:

Хотя прекрасны дни былые,

А ныне чужд родимый край,

Но ты молчи, моя Россия,

И голосов не подавай.

Пройдут года, ты скажешь слово,

Тобой зажженное в ночи,

Но на закате дня людского

Ты, униженная, молчи.

Молчи и верь словам поэта:

Быстроизменчивы года.

Бывают ночи без просвета,

Но без надежды никогда.

Его стихотворные сборники выходят один за другим. В журнале Шаховского сотрудничают лучшие авторы русского зарубежья: Бунин, Цветаева, Ремизов, Ходасевич. С Буниным и Зайцевым он знакомится лично, Цветаева посвящает ему стихотворение, которое он так и не решился напечатать в своем журнале. И вдруг с молодым поэтом и редактором происходит нечто странное.

Нечто странное

Вот как он сам описывает это загадочное событие в своем дневнике: «Я сидел в редакции «Благонамеренного», занимаясь просмотром рукописей за письменным столом. Это была брюссельская квартира моей матери. Был я здоров, молод и совершенно ни о чем в те минуты не думал, кроме литературных задач, они занимали все мое внимание. И – вдруг – все исчезло. И я увидел перед собой огромнейшую Книгу, окованную драгоценным металлом и камнями, стоящую на некой, словно древней колеснице. И на этой Книге была яркая ясная надпись русскими буквами: «Книга книг соблазна». И в это мгновение молодой князь понял всю суету того, чего он занимался, все различие между относительным и абсолютным, преходящим и незыблемым. Он понял это видение, как указание свыше. Он бросает все, уезжает на Святую гору Афон в Греции и там, в русском монастыре Святого Пантелеймона, постригается в монахи, приняв имя отца Иоанна.

На Афоне

«На Афоне, – вспоминает он, – меня поразило погребение монахов. В миру погребение имеет вид искренней, глубокой печали, даже отчаяния. На Афоне монашеские погребения лишены всего этого. В них нет никакой печали, это – пасхальное торжество. Быстро идет служба погребения, и лица у монахов вдохновенные – усопший брат вошел в то, ради чего пришел на Афон. Кончина верующего человека – есть истинное начало. Психология и реальность тут иные, чем те, к которым мы привыкли в мире». Вернувшись с Афона, отец Иоанн окончил Духовную академию в Париже. А пастырство его началось в Югославии, в Белой церкви, где тогда было много эмигрантов из России. Потом его посылают в Берлин настоятелем Свято-Владимирского храма.

В то время в большой русской колонии сильно увлекались оккультными науками. Отец Иоанн начинает читать лекции, объясняя несовместимость этих учений с христианством. Яркие и глубокие, они привлекают толпы слушателей. Он начинает читать лекции в Прибалтике, в других местах. Имя отца Иоанна становится известным в Европе. Но над ней уже сгущаются грозные тучи новой войны.

Нести ободрение людям

В годы страданий и лишений он продолжает нести людям ободрение, помощь другим и славословие Господа.

Сегодня ночью плакали сирены

О бедной человеческой судьбе.

А мы вернулись, Господи, к тебе

Из долго мучительного плена.

Но фашизм разгромлен, к Берлину приближается Советская армия. Эмигранты уже знают, какая судьба их ждет в застенках НКВД. Чудом отцу Иоанну удается выбраться из пылающего Берлина. Он скрывается в Баварии, а потом с первым эшелоном уезжает в Париж. Но и там он пробыл недолго. Его друг Игорь Сикорский, знаменитый создатель вертолета, присылает ему вызов в Америку, где его назначают архиепископом Сан-Францисским. И вот только тогда его голос слышат, наконец, на родине. Сорок лет он ведет по радио «Голос Америки» «Беседы с русским народом». Нет, он, конечно, не призывает народ свергать советскую власть, не расхваливает «западную демократию». Архиепископ Сан-Францисский говорит о Боге, о душе, об освобождении человека от сатанинского плена безбожия и материализма. Как сказал один из его биографов: «Он зовет людей чаще поднимать свой взор к небу».

Взор, обращенный к небу

В своих беседах по радио он давал слушателям один важный для каждого совет: «Иногда у человека мелькает мысль: «Не дано мне» (то духовное, что дано другим). Или: «Если бы и мне Господь дал то же!». Захоти, загорись – и получишь много больше. Ты тлеешь, не горишь, оттого и не получаешь».

Некоторые его мысли весьма поучительны и сегодня. «Собственности у человека меньше, чем он думает. Лишь в мыслях своих миллионер обладает своими миллионами. На самом же деле они обладают миллионером, который в большинстве случаев бывает ими связан, принужден к определенному образу жизни, прикреплен к определенному кругу людей, вынужден иметь вокруг себя искательство, ложь, лесть, зависть, подобострастие, неискренность, покушения на свою жизнь – физическую и душевную. Разве это не рабство, не каторга, увеличивающаяся по мере увеличения состояния? Велико ли то, что можно купить за деньги? Находится в числе покупок мир души – высшее счастье?» «Жизнь всякого человека, – говорил он, – всегда слишком лична, но она всегда что-то может сказать другим. Ее тайна – единство и неповторимость личности человека. От младых ногтей несет человек в себе эту неповторимость как образ высшего мира. Удаленность от Света ввергает нас в стандартность и безличность, а хотя бы малое приближение к Свету открывает в каждом неповторимые, нужные всем черты жизни. Из этих черт составляется Царство Божие в человеке. Мы его носим в себе, и всякому оно открывается в лучшие минуты. Но царство это никого не принуждает к своей любви. Оно, как молитва, к которой нельзя принудить человека».

Поэтесса «с огромным бантом»

Ирина Одоевцева (настоящее имя Ираида Гейнике) родилась в Риге, но свою юность провела в Петербурге, который стал ее любимым городом. Но после революции оказалась от него далеко. В нашей стране имя этой популярной в среде русской эмиграции поэтессы и писательницы стало известно лишь с началом перестройки, когда были переизданы сборники ее очаровательных стихов и книги интереснейших воспоминаний «На берегах Невы» и «На берегах Сены», которые и сделали ее знаменитой.

Ночь, улица, фонарь, аптека,

Бессмысленный и тусклый свет,

Живи еще хоть четверть века,

Все будет так: исхода нет…

Александр Блок, когда писал эти строки, не подозревал, что будет еще хуже. Останутся только «ночь» и «улица», фонари разобьют, а аптеки закроют. «Зима 1919 -20 гг. Очень голодная, очень холодная, очень черная зима, – вспоминает Ирина Одоевцева в своей книге «На берегах Невы». – Грабежи стали бытовым явлением. С наступлением сумерек грабили всюду».

Стихи во время расстрелов

Но в Петербурге тогда не только грабили. В подвалах ЧК по ночам до утра гремели выстрелы. Там расстреливали людей. Уничтожали «класс эксплуататоров». А заодно и поэтов, художников, писателей, профессоров Университета, офицеров, проливавших кровь за Россию в мировую войну. Но вот что самое удивительное: в это грозное и страшное время в Петербурге были люди, которые ходили… слушать стихи! «Я каждый день, – пишет Одоевцева, – совершенно одна возвращалась поздно вечером из Института живого слова одна. По совершенно безлюдным, темным – «хоть глаз выколи» – страшным улицам».

«… Шесть часов вечера. Падает снег. Я иду домой по Бассейной… Поднимаюсь с черного хода. Парадный недавно заколотили – для тепла и за ненадобностью. «Теперь нет господ, чтобы по парадным шляться!» – заявляли большевики». Так с тех пор 70 лет мы и ходили в квартиры, превращенные в коммуналки, с черного хода…

«До чего же весело!»

Однако у юной Одоевцевой о том времени радужные воспоминания. «Голодный, холодный, снежный январь. Но до чего же весело! В «Живом слове» лекции сменялись практическими занятиями и ритмической гимнастикой по Далькрозу. Кони возглавлял ораторское отделение, гостеприимно приглашая всех на свои лекции…»

Дом искусств. Литераторов дом.

Девятнадцать жасминовых лет.

Гордость студии Гумилева,

Николая Степановича… —

писала восхищавшаяся тогда Гумилевым «поэтесса с огромным бантом», как она сама себя называла:

Ни Гумилев, ни злая пресса,

Не назовут меня талантом.

Я маленькая поэтесса с огромным бантом.

Она запоем слушает на вечерах в голодном городе, но в переполненных залах стихи Сологуба, Мандельштама, Белого. Популярного тогда и ныне совершенно забытого Тимофеева, прославившегося позднее знаменитыми «Бубличками»:

Купите бублички,

Горячи бублички,

Гоните рублички

Ко мне скорей!

Становится свидетелем невероятного успеха Маяковского: «Зал восторженно загрохотал. Казалось, все грохотало, грохотали стулья, грохотали люстры, грохотал потолок и пол под звонкими ударами женских ног.

– Бис, бис, бис!.. – неслось отовсюду».

Восторженно слушает Блока: «Блок стоит неподвижно. В «ярком беспощадном свете» электрических ламп, направленных на него, еще резче выступает контраст между темным усталым лицом и окружающими его, как нимб, светлыми локонами:

Вагоны шли привычной линией,

Подрагивали и скрипели,

Молчали желтые и синие,

В зеленых плакали и пели…».

Оказавшись потом в Париже, Одоевцева поражалась: «Просто невозможно себе представить, как слушали, как любили поэтов в те баснословные годы в Петербурге, да и во всей России. Марина Цветаева была права, когда писала: «Из страны, где мои стихи были нужны, как хлеб, я в 22-м году попала в страну, где ни мои стихи, ни вообще стихи никому не нужны».

Нужнее хлеба

«Нет, – поправляет ее в своих воспоминаниях Одоевцева, – на этот раз Цветаева не преувеличила, а скорее преуменьшила – стихи тогда многим были даже нужнее хлеба».

Гумилев, ее кумир тех лет, тоже ничего не боялся. Однажды в Петербурге на вечере у балтфлотцев, читая стихи, он вдруг продекламировал:

Я бельгийский ему подарил пистолет

И портрет моего государя…

По залу прокатился протестующий ропот. Несколько матросов вскочили. Но Гумилев продолжал читать спокойно и громко. Кончив читать, он спокойно обвел зал глазами. Гумилев ждал и смотрел на матросов, матросы смотрели на него.

«И, – продолжает Одоевцева, – аплодисменты вдруг прорвались, прогремели, загрохотали. Всем стало ясно: Гумилев победил. Так ему еще никогда не аплодировали».

– А была минута, мне даже стало страшно, – признался он ей потом. – Ведь мог же какой-нибудь товарищ-матрос, «краса и гордость красного флота», вынуть свой небельгийский пистолет и пальнуть в меня, как палил в портрет моего государя.

Да и не только в портрет, но и в самого государя и его детей палили. Как, впрочем, вскоре расстреляли и самого бесстрашного поэта Гумилева, обвинив его в контрреволюционном заговоре.

И нет на могиле его,

Ни холма, ни креста, ничего.

Однако петербургские обыватели после того памятного поэтического вечера долго восторгались Гумилевым: «Какой молодец, хоть и поэт!».

Трагические смерти

В то страшное время в Петербурге было много трагических смертей, о которых вспоминает Одоевцева. Жена знаменитого тогда поэта Федора Сологуба Анастасия Николаевна бросилась в отчаянии с Тучкова моста и утонула. Сологуб долго отказывался этому верить. Он ее ждал. Обед по-прежнему готовили на двоих. Постель Анастасии Николаевны ежедневно стелилась… Потом Сологуб при помощи высшей математики пришел к выводу о том, что загробная жизнь на самом деле существует и что он скоро встретится со своей обожаемой Анастасией. Только тогда он успокоился.

Перед отъездом за границу Одоевцева зашла к Сологубу попрощаться. Она уезжала легально, и Сологуб мрачно сказал: «Вы, конечно, думаете, что скоро вернетесь? Только прокатитесь по Европе? Да? Вы вернетесь лет через пятьдесят…». Одоевцева тогда ему не поверила. Но именно так и получилось. Сологуб ошибся не намного.

Разочарование

За границей – в Берлине и Париже – Одоевцева почти сорок лет прожила вместе со своим мужем – другим знаменитым поэтом русской эмиграции Георгием Ивановым, с которым они расписались еще в Петербурге после смерти Гумилева. Заграница разочаровала Одоевцеву. «Я никому не признаюсь в том, что разочарована… Большинство бежавших из России в восторге от берлинской жизни и наслаждаются ею… О стихах здесь как будто забыли. Трудно поверить, что эти самые люди еще совсем недавно шли по неосвещенным, страшным ночным улицам, усталые, голодные и озябшие, шли в мороз, под дождем, часто через весь Петербург только для того, чтобы в Доме искусств или в Доме литераторов послушать стихи».

В Берлине, а потом и в Париже Одоевцева общалась со всем цветом русской эмиграции и со многими приезжими знаменитостями: Есениным, Керенским, Северяниным, Алдановым, Буниным, Адамовичем, Анненковым и многими другими, о которых увлекательно рассказала потом в своих книгах. Она стала свидетелем их тоски, страданий и судорожных попыток хоть как-то утвердиться в чуждой им стране.

«Нежности нежней»

«… Есенин, – вспоминает она случайную встречу со знаменитым поэтом в ресторане для эмигрантов, – наливает мне рюмку водки. – Я качаю головой.

– Не пью.

– Напрасно! Этому необходимо научиться. Водка помогает.

– От чего помогает? – спрашиваю я.

– От тоски. От скуки. Если бы не водка и вино, я бы уже давно смылся с этого света! Еще девушки, конечно! Влюбишься, и море по колено! Зато потом, как после пьянки, даже еще хуже. До ужаса отвратительно… Вот еще животные. Лошади, собаки, коровы. С ними я всегда, с самого детства дружил… Вы непременно должны выпить. За нашу встречу! Хоть один бокал.

И я чокаюсь с ним и пью. Кругом шумят, но я слышу только то, что говорит Есенин. Я гляжу на него. Нет, я не могу поверить, что это тот самый хулиган-скандалист. Он так трогательно нежен. Он нежный, «нежности нежней»! Просто по Маяковскому, «не мужчина, а облако в штанах…».

Ей повезло

Одоевцева прожила долгую жизнь, а потому ей повезло. Она не умерла в парижской богадельне для престарелых русских эмигрантов, где оказалась в последние годы. В 1987 году она все-таки приехала в СССР, где уже вовсю бушевали ветры перестройки. В Ленинграде ее ждала громкая слава. После ничтожных эмигрантских изданий ее книги вышли гигантскими, еще «советскими» тиражами. «На берегах Невы» – тиражом 250 тысяч экземпляров, а «На берегах Сены» – 500 тысяч. Умерла «маленькая поэтесса с огромным бантом» 14 октября 1990 года в Ленинграде. Совсем немного не дождавшись возвращения своему любимому городу его прежнего имени Петербург.

«Я, гений Игорь Северянин…»

В начале прошлого века Игорь Северянин был в Петербурге чуть ли не самым знаменитым поэтом. На его могильной плите высечены строчки его собственных стихов: «Как хороши, как свежи будут розы, моей страной мне брошенные в гроб!» Но розы на могилу поэта, когда он умер, никто не бросал. Северянин оказался в эмиграции и умер в 1941 году, всеми забытый, в Таллине, где и был похоронен на православном кладбище.

Настоящее имя поэта было Игорь Васильевич Лотарёв. Родился он в Петербурге 4 мая 1887 г. в семье офицера инженерных войск, выходца из владимирских мещан.

Родился я, как все, случайно…

Был на Гороховой наш дом.

Вспоминал он потом в своих стихах. Мать происходила из известного дворянского рода Шеншиных, к коим принадлежал и поэт Афанасий Фет, нити родства связывали ее также со знаменитым историком Карамзиным. Небезынтересно, кстати, что по материнской линии Игорь Северянин находился в родственных отношениях также с близкой к Ленину Александрой Коллонтай.

Когда будущему поэту было всего 9 лет, родители расстались, и мальчика отправили в имение дяди Владимировка в Новгородской губернии. После окончания четырех классов Череповецкой гимназии отец увез сына с собой на Дальний Восток. А в 1904 г., после смерти отца, Игорь вернулся к матери, жившей в Гатчине.

Ранний дар

Дар к поэзии у него пробудился рано. Первые стихи Игорь написал, когда ему было 8 лет. А в 1905 году в журнале «Досуг и дело» за подписью «Игорь Лотарёв» появилось посвященное Русско-японской войне стихотворение «Гибель Рюрика». Тогда же начинающий поэт начал издавать за свой счет небольшие брошюрки со своими произведениями. Всего их вышло с 1904 по 1912 г. тридцать пять. В апреле 1908 года на одной из них, «Зарницы мысли», впервые появился ставший потом знаменитым псевдоним «Игорь-Северянин» (именно так, через дефис).

Самодельные брошюры поэт терпеливо рассылал по редакциям журналов и газет, но, увы, тщетно. Ответов не получал. В 1909 г. некий Иван Наживин привез один из сборников Северянина в Ясную Поляну и показал его Льву Толстому. Прочитав стихотворение Северянина «Хабанера»: «Вонзите штопор в упругость пробки, ⁄ И взоры женщин не будут робки…»), великий прозаик возмутился, и в гневе назвал его примером современной пошлятины. Но это оказалось для поэта лучшей рекламой. На Северянина, которого обругал сам граф Толстой, тут же обратили внимание и читатели, и критика. Вслед за ними его постепенно начали признавать коллеги-поэты – в 1911-м его стихи одобрил Валерий Брюсов, тогда же Игорем заинтересовался Федор Сологуб, пригласивший его в совместное турне по России и посвятивший ему триолет «Восходит новая звезда».

В 1912-м Северянин основал, что было тогда модно, новое литературное течение – эгофутуризм, последователями которого стали Константин Олимпов, Вадим Баян, Иван Игнатьев, Василиск Гнедов и Георгий Иванов. Совместно с кубофутуристами эгофутуристы даже провели в Крыму собственную «олимпиаду». Впрочем, ничем особенным движение себя не зарекомендовало, хотя один из его участников – Георгий Иванов стал знаменитым поэтом.

Настоящая слава пришла к Северянину, когда вышел его сборник «Громокипящий кубок». Восторженное предисловие к нему написал Сологуб. Сборник стал пользоваться бешеной популярностью – за год он выдержал семь переизданий. На какое-то время поэт стал настоящей суперзвездой эстрады – выступал с «поэзоконцертами» по всей стране. Именно Северянин ввел моду в России на чтение стихов с эстрады. У него были толпы восторженных поклонников и, особенно, поклонниц. Некоторые его строки тех лет – «Ананасы в шампанском, ананасы в шампанском, ⁄ Весь я в чем-то норвежском, весь я в чем-то испанском…» – стали одними из символов русской массовой культуры начала XX века.

Король поэтов

В советские времена их охотно цитировали, как образцы упаднической буржуазной поэзии. Особенно доставалось и таким его стихам:

Это было у моря, где ажурная пена,

Где встречается редко городской экипаж…

Королева играла – в башне замка – Шопена,

И, внимая Шопену, полюбил ее паж.

Или его шутливым строчкам про самого себя:

Я, гений Игорь Северянин,

Своей победой упоен:

Я повсеградно оэкранен!

Я повсесердно утвержден!

Однако насмехались над Северяниным зря. Тонкий знаток поэзии и взыскательный критик Валерий Брюсов писал: «Не думаю, чтобы надобно было доказывать, что Игорь Северянин – истинный поэт. Это почувствует каждый, способный понимать поэзию, кто прочтет «Громкокипящий кубок». О талантливости Северянина писали Блок, Мандельштам, Горький, Маяковский, Алексей Толстой. А что можно еще о нем сказать, прочитав, хотя вот это его стихотворение:

Скорей бы – в бричке по ухабам!

Скорей бы – в юные луга!

Смотреть в лицо румяным бабам!

Как друга, целовать врага!

Шумите, вешние дубравы!

Расти, трава! Цвети, сирень!

Виновных нет: все люди правы

В такой благословенный день!

До начала революции 1917 года Северянин успел выпустить еще несколько сборников – «Victoria Regia», «Златолира», «Ананасы в шампанском». И даже после захвата власти большевиками его популярность не сразу сошла на «нет». 27 февраля 1918 г. на вечере в московском Политехническом музее путем прямого тайного голосования Северянин был избран королем поэтов, победив «лучшего советского поэта» Владимира Маяковского.

Много позднее, уже за границей в своих воспоминаниях Северянин писал: «Оказывается, я очень сильно и по-настоящему любил Маяковского. Это я окончательно осознал в 1930 г., сразу же по возвращении из Берлина. А сколько раз собирался я послать ему это стихотворение в Москву, да не знал адреса, посылать же в «пространство» не в моих правилах». И тут же приложил к написанному стихи:

ВЛАДИМИРУ МАЯКОВСКОМУ

Мой друг, Владимир Маяковский,

В былые годы озорник,

Дразнить толпу любил чертовски,

Показывая ей язык.

Ходил в широкой желтой кофте,

То надевал вишневый фрак.

Казалось, звал: «Окатастрофъте,

Мещане, свой промозглый мрак!»

Затворник в Тойле

Но скоро стало ясно, что поэту, пишущему про розы и «ананасы в шампанском», делать в советской России нечего. В том же году Игорь Северянин уехал в Эстонию. Сначала для отдыха в приморской деревне Тойла, в которой поэт любил бывать еще до революции. Но разразившаяся вскоре Гражданская война сделала возвращение в его Россию невозможным, а в 1920-м Эстония провозгласила независимость. В 1921 г. Северянин женился на дочери плотника из Тойлы, поэтессе и переводчице Фелиссе Круут. За ней Северянин был как за каменной стеной, верная супруга оберегала его от всех житейских проблем, а иногда и спасала. Перед смертью Северянин признавал разрыв с Фелиссой в 1935 году трагической ошибкой.

В захолустной Тойле Северянин не только рыбачил и гулял по сосновым лесам, но и много писал. В 1919–1923 гг. у него вышло 9 новых сборников, поэт стал писать автобиографические романы в стихах («Падучая стремнина», «Роса оранжевого часа», «Колокола собора чувств»). Наиболее значительным стал изданный в Белграде сборник «Классические розы». Северянин часто выступал с чтением стихов, ездил в турне в другие страны. Его приглашали в Литву и Латвию, в Германию, в Польшу и в Чехословакию. Везде он встречал горячий прием эмигрантской публики, которая его не забыла и с ностальгией вспоминала времена «ананасов в шампанском». Однако по России поэт тосковал:

О России петь – что стремиться в храм

По лесным горам, полевым коврам…

О России петь – что весну встречать,

Что невесту ждать, что утешить мать…

О России петь – что тоску забыть,

Что любовь дарить, что бессмертным быть.

Гроб везли на телеге…

Над Европой между тем стали сгущаться тучи новой войны и публике стало не до «поэз» Игоря-Северянина. Поэт это остро чувствовал, и его творческая активность с 1930 годов стала снижаться. «Издателей на настоящие стихи теперь нет, – жаловался он. – Нет на них и читателя. Я пишу стихи, не записывая их, и почти всегда забываю». В маленькой Эстонии русский поэт стал вести уединенную жизнь, почти ни с кем не встречаясь. Да и общаться ему там было практически не с кем. По его признанию, часто он читал новые стихи только звездам в ночном небе.

Стала жизнь совсем на смерть похожа:

Все тщета, все тусклость, все обман.

Я спускаюсь к лодке, зябко ёжась,

Чтобы кануть вместе с ней в туман…

Присоединение Эстонии к СССР поэт приветствовал. Но дальше дело не пошло – началась Великая Отечественная война и вскоре гитлеровцы оккупировали Таллин. Умер бывший кумир Петрограда в декабре 1941 г. в возрасте всего 54 лет и был похоронен на эстонском православном Александро-Невском кладбище. Похороны организовал эстонский писатель Юхан Яйк. Гроб везли на крестьянской телеге. Хоронили поэта четыре женщины: сестры Круут и сестры Запольские. Шел мокрый снег. Юхан Яйк воткнул в могильный холм простой деревянный крест, никаких роз, конечно, не было. Не было даже и поминальной трапезы. С кладбища каждый ушел своей дорогой…

Юмор в эпоху перемен

Не дай нам Бог жить в эпоху перемен. Так и юмористу плохо оказаться среди передряг революций. Но именно это произошло со знаменитым фельетонистом дореволюционной России Аркадием Аверченко. Подшивку его фельетонов собирал сам Николай II. Аверченко пришлось покинуть родину, а умер он в возрасте 45 лет в Праге.

Родился будущий «король смеха» в Севастополе в семье небогатого купца. Никакого начального образования не получил, так как ввиду плохого зрения и слабого здоровья не мог долго заниматься. В результате Аверченко стал самоучкой, самостоятельно освоив школьную программу за домашними книгами. В этом ему помогали сестры. Таким образом, Аверченко стал единственным знаменитым русским писателем, который не имел ни школьного аттестата, ни диплома о высшем образовании.

После того как разорился бизнес отца его семья оказалась в тяжелом положении. В 15 лет пришлось идти работать – служил младшим писцом в транспортной конторе Севастополя. Потом служил конторщиком в Донбассе, на Брянском руднике. В начале 1900-х годов Аверченко переезжает вместе с правлением рудника в Харьков, где 31 октября 1903 года в газете «Южный край» появляется его рассказ «Как мне пришлось застраховать жизнь». Сам же Аверченко считал своим литературным дебютом рассказ «Праведник» (1904 год).

Мастер фельетона

Успех окрылил и, совершенно забросив службу, Аверченко редактирует сатирические журналы «Штык» и «Меч», а в 1907 году эти издания стали его первой постоянной трибуной, в которых он вёл почти все разделы под многочисленными псевдонимами. Но молодого писателя увольняют из правления рудников со словами: «Вы хороший человек, но ни к чёрту не годитесь». После этого, в январе Аверченко уезжает в Петербург.

В столице он поначалу становится сотрудником второстепенных изданий, в том числе в журнале «Стрекоза». В 1908 году группа молодых сотрудников «Стрекозы» решает издавать новый журнал «Сатирикон», секретарём, а вскоре и редактором которого становится Аверченко. Вместе с ним там работали такие знаменитости, как легендарная Тэффи, Саша Чёрный, Ремизов и др. Именно в этом издании и появились его самые блестящие юмористические рассказы.

У Аверченко была своя система, как заставить человека смеяться. Вот его рекомендации по написанию анекдотов:

1. Анекдот должен быть краток.

2. Блестящ по передаче.

3. В конце неожидан.

Так в анекдоте «Портрет», например, мы видим метод юмориста в действии. «Однажды Твен и его приятель совершали загородную прогулку на велосипедах. По близорукости Твен налетел на какой-то предательский камень и покатился под откос вместе с велосипедом. Его приятель, как завзятый спортсмен, первым долгом заинтересовался состоянием велосипеда. Он крикнул сверху:

– Цела ли рама, дружище?

– Рама-то цела, – отвечал Твен из оврага… – Но зато портрет, кажется, вдребезги!».

Пора славы

Вскоре «Сатирикон» стал необычайно популярен, по мотивам рассказов Аверченко ставились пьесы во многих театрах страны. Именно в этом журнале появился в России уникальный жанр лирической сатиры – тонкие наблюдения за сущностью человека, пропитанные самоиронией. Говорили, что журнал читал даже император Николай II и старательно собирал номера вместе, чтобы их подшивать. Именно благодаря публикациям в «Сатириконе» Аверченко и стали называть «королем смеха». Однако за острую политическую направленность некоторых материалов он не раз подвергался судебному преследованию.

Почти все, кто встречал Аверченко в Петербурге в пору его славы, вспоминают «крупного, дородного мужчину… в преувеличенно модном костюме, с брильянтом в сногсшибательном галстуке» (Корней Чуковский); «прекрасно выбритого, прекрасно одетого господина, немножко полного, красивого и ленивого» (Лев Гумилевский). Он заполнял своими произведениями чуть не половину каждого номера «Сатирикона» и издавал ежегодно два-три сборника рассказов. «Я пишу только в тех случаях, когда мне весело. Мне очень часто очень весело. Значит, я часто пишу», – признавался сам писатель.

Тэффи вспоминала: «В свите Аверченко были друзья, резавшие правду-матку и бравшие взаймы деньги, были шуты, как при средневековом дворе, были и просто идиоты. И вся эта компания, как стая обезьян, говорила его тоном, с его жестами и, не переставая, острила…»

Драма революции

Но тут грянула революция и всё резко изменилось. Голод, разруха, стало совсем не весело. В июле 1918 года большевики закрыли его журнал вместе с другими оппозиционными изданиями. Начала свирепствовать ЧК. Новую власть Аверченко сравнивал с “дьявольской интернационалистской кухней, которая чадит на весь мир”. В своем сатирическом памфлете писатель восклицал: “Да черт с ним, с этим социализмом, которого никто не хочет, от которого все отворачиваются, как ребята от ложки касторового масла”.

Чтобы вернуться к себе в родной Севастополь (в Крым, занятый белыми), Аверченко пришлось пройти через многочисленные передряги, пробираясь через Россию и оккупированную немцами территорию. Он бросил все, уехал с одним чемоданом, взял фрак, туфли, словно отправляясь на гастроли. В “Приятельском письме Ленину” он описывает это как бегство. “Вы приехали за мной, чтобы отвезти меня на Гороховую 2, а я уже сел в поезд и был таков”.

В Крыму писатель выступал с публичными вечерами юмора, как фельетонист печатался в газете «Таврический голос». Министр юстиции В.Д. Набоков (отец Владимира Набокова), опекавший газету, хорошо знал Аверченко и ему помогал. С июля 1919 года Аверченко работал в газете «Юг», агитируя за помощь белым. С 1920 он пишет в пользу Русской армии барона Врангеля. В Симферополе в типографии «Таврического голоса» в 1920 году был отпечатан первый тираж его книги «Дюжина ножей в спину революции». В этом же году вышла статья Ленина «Талантливая книжка», в которой Аверченко назван «озлобленным до умопомрачения белогвардейцем», но при этом вождь большевиков нашёл эту книгу «высокоталантливой».

Сотрудничество с белыми не сулило писателю в будущем СССР ничего хорошего. Перекоп пал и 15 ноября 1920 года Севастополь был взят красными. Аверченко в ходе трагической Крымской эвакуации на одном из последних пароходов уплыл в Константинополь, покинув Россию, и, как оказалось, навсегда.

Заграничные мытарства

Устроиться на Западе оказалось непросто, так как писатель не знал ни одного иностранного языка. В этот период творчество Аверченко резко меняется. Он начал уделять больше внимания острым социально-политическим темам. Писатель воспринимал революцию как обман рабочего человека, который должен в определённый момент спохватиться и вернуть всё на свои места в своей стране. При этом часто, как отмечали критики, доводил ситуацию до абсурда: из жизни людей исчезают книги, в рассказе «Урок в советской школе» дети по книжке изучают, какая была еда. А Троцкого и Ленина он изображает в образах беспутного мужа и сварливой жены («Короли у себя дома»).

В 1922 году Аверченко переезжает в Софию, затем в Белград. Ни в одном из этих городов Аверченко надолго не остался, а переехал в Прагу, где и обрел постоянное место жительства. Но своего жилья не имел, снимал номер в гостинице «Злата гуса» на Вацлавской площади.

В 1925 году после операции по удалению глаза Аркадий Аверченко серьёзно заболел. 28 января его в почти бессознательном состоянии положили в клинику при Пражской городской больнице с диагнозом «ослабление сердечной мышцы, расширение аорты и склероз почек». Спасти больного не смогли, и утром 12 марта 1925 года писатель умер всего на 45-м году жизни. Похоронен российский «король смеха» на Ольшанском кладбище в Праге. Пражский корреспондент газеты «Сегодня» так описывал день похорон писателя. «Ветер и снег, и мороз – такой, какого не было в декабре. Совсем русская зимняя погода… Так было в Праге в день похорон Арк. Аверченко. Как будто к нему, в день последнего его земного пути, пришёл север, на который он всегда стремился и теперь, во время заграничных скитаний…»

На родине русский «король смеха» на протяжении многих лет считался запрещенным автором. Активно публиковать его произведения начали у нас только в 1980-е годы.

Роковой англичанин Анны Ахматовой

Литературно-мемориальный музей, посвященной великой Анне Ахматовой, расположен в Петербурге доме № 34 на набережной Фонтанки, в так называемом Фонтанном доме, где великая поэтесса жила с 1918-го по 1952 г. Однако немногие знают, что в этом доме она встречалась с человеком, который сыграл роковую роль в ее судьбе. Этим человеком был Исайя Берлин, выдающийся либеральный мыслитель, профессор Оксфорда, которого некоторые считали английским шпионом.

Встреча с ним произошла в ноябре 1945 года. Берлин приехал из Москвы, где в те времена работал вторым секретарем английского посольства. Возле Лавки писателей он встретился с литературным критиком Владимиром Орловым, который и предложил познакомить его со знаменитой поэтессой. «Мы с критиком вышли из Книжной лавки, – вспоминал Берлин, – повернули налево вдоль набережной Фонтанки. Фонтанный дом, дворец Шереметевых – прекрасное здание в стиле позднего барокко, с воротами тончайшего художественного чугунного литья, которым так знаменит Ленинград. Внутри – просторная зеленая площадка, напоминающая четырехугольный дворик какого-нибудь большого колледжа в Оксфорде или Кембридже. По одной из крутых темных лестниц мы поднялись на верхний этаж и вошли в комнату Ахматовой. Комната была обставлена очень скупо, по-видимому, почти все, что в ней стояло раньше, исчезло во время блокады, было продано или растащено. В комнате стояли небольшой стол, три или четыре стула, деревянный сундук, тахта и над незажженной печкой – рисунок Модильяни. Навстречу нам поднялась статная седоволосая дама в белой шали, наброшенной на плечи…».

Сын британского премьера

Только начали говорить, как со двора раздались истошные крики: «Исайя! Исайя!». Выглянули в окно: во дворе стоял британский журналист Рэндольф Черчилль – сын британского премьера! Узнав от общих знакомых, что Берлин отправился к Ахматовой, он нашел дворец и, будучи с утра сильно под шофе, отправился искать приятеля. И вот вам невероятная картина: 1945 год, Ленинград, город еще не залечил раны страшной блокады, Сталин у власти, самый разгар шпиономании, и вдруг во дворе дома, где живут «простые советские люди», – иностранец, да еще сын британского премьера, который вскоре в Фултоне произнесет знаменитую антисоветскую речь, положившую начало холодной войне! В ужасе критик Орлов, не сказав ни слова, бросился бежать как заяц.

Неизгладимое впечатление

Однако Анна Ахматова, далекая от политики, и бровью не повела. Они вместе с Берлином проговорили всю ночь. Беседу прервал только сын поэтессы Лев Гумилев, который принес им вареной картошки, а потом ушел. Итогом ночной беседы стало стихотворение, написанное потом Ахматовой:

Истлевают звуки в эфире,

И заря притворяется тьмой.

В навсегда онемевшем мире

Два лишь голоса: твой и мой.

И под ветер незримых ладог,

Сквозь почти колокольный звон,

В легкий блеск перекрестных радуг

Разговор ночной превращен.

Ахматовой в то время было 56 лет, а Берлину 36. Но они произвели друг на друга неизгладимое впечатление. Об этой необычной истории в жизни великой поэтессы рассказал Бенедикт Сарнов в своей книге «Сталин и советские писатели». Большое впечатление произвела эта невероятная встреча на «лучшего друга советских писателей». Когда Сталину о ней доложили, он был взбешен: «Оказывается, наша монахиня принимает иностранных шпионов!».

Мнение товарища Сталина

Берлин был дипломатом, а в глазах товарища Сталина все сотрудники иностранных представительств в СССР, конечно же, являлись матерыми шпионами. А потому результатом встречи стало дело, заведенное на Ахматову по линии «Ш» – шпионаж. Оно до сих пор не опубликовано, но его видел бывший резидент советской разведки в Вашингтоне Олег Калугин, работавший потом в Ленинграде.

Там кем же был этот неожиданный ночной гость великой русской поэтессы, неожиданно явившейся к ней в Ленинграде? Исайя Берлин родился в Риге в богатой семье. После революции его родители эмигрировали в Англию. Там он преподавал в Оксфорде, стал профессором социальной политологии, а потом даже президентом Британской академии, был возведен королевой в рыцарское достоинство. Ему предлагали стать советником президента США и министром иностранных дел Израиля, но он предпочел Оксфорд. Берлина считают одним из крупнейших европейских мыслителей XX века, а в Риге на доме, где он родился, установлена мемориальная доска. И такой человек был шпионом!?

Сведения собирал

Тем не менее, не только подозрительный товарищ Сталин, но и некоторые исследователи считают, что на самом деле это было именно так. Как только началась война, Берлин пошел на дипломатическую службу и сначала работал в Британской службе информации в США, которая была тесно связана с разведкой. Потом его как знавшего русский язык перевели в посольство Великобритании в Москве. А, как известно, любая дипломатическая служба, тем более во время войны, обязательно имеет непосредственное отношение к разведке. К тому же, как теперь известно, в Ленинград будущий профессор и президент академии приехал не просто на экскурсию. Он собирал сведения о настроениях творческой интеллигенции СССР. Берлин был, кроме того, близко знаком с Гаем Берджессом – членом знаменитой «шпионской пятерки» выпускников Кембриджа, в которую помимо него входили Ким Филби, Дональд Маклин, Джон Кэрнкросс и Энтони Блан, завербованные советской разведкой. Именно Берджесс и устроил Берлина в британское посольство в Москве. С какой целью? Об этом можно только догадываться…

Для кого же Берлин составлял свой доклад? Ясно, что британский МИД писатели в СССР сами по себе мало интересовали, а вот английской разведке было бы интересно знать о настроениях творческой интеллигенции страны, которую она старательно изучала, чтобы точнее прогнозировать развитие политической ситуации в Европе. Именно для этого второй секретарь посольства встречался не только с Ахматовой, но еще и с Маршаком, Пастернаком, Чуковским, Эйзенштейном и другими видными деятелями культуры СССР.

Знаменитое постановление

Знал ли об этом Сталин? Вполне возможно, ведь кембриджская «пятерка» активно слала свои донесения в Москву. Впрочем, для тирана было вполне достаточно и одного сообщения о самой встрече «нашей монахини» с иностранным «шпионом». А потому гроза не заставила себя ждать. Вскоре ЦК издает знаменитое постановление о ленинградских журналах «Звезда» и «Ленинград», что для Анны Ахматовой обернулось драматическими последствиями. Ее совсем перестали печатать, она лишилась всяких средств к существованию. Перемены пришли только после смерти диктатора. Но в 1956 году, когда Берлин снова приехал в СССР, Ахматова уже побоялась с ним встречаться.

Так был ли этот ночной гость великой русской поэтессы и на самом деле британским шпионом? Сам Берлин публично утверждал, что он «никогда не служил ни в какой разведывательной организации». Однако наивно полагать, что если бы и служил, то в этом признался. Традиции британской разведки (да и любой другой) таковы, что она никогда не выдает тех, кто на нее работал. А раскрывать тайны шпионского ведомства в Британии запрещено законом. Так что, чем на самом деле занимался в России сэр Исайя Берлин и зачем он пришел к Ахматовой, навсегда останется исторической загадкой.

Драма «короля смеха»

Михаил Зощенко был писателем, но напечатал повесть «Перед восходом солнца», в которой, как считают ученые, предвосхитил многие открытия Фрейда в науке о бессознательном. На него обрушился такой поток яростной брани, что автор обратился к Сталину, прося его самого ознакомиться с книгой. В ответ ругань только усилилась, а его труд журнал «Большевик» назвал «галиматьей, нужной только врагам нашей родины». Умер он нищим, а хоронить одного из самых знаменитых в СССР писателей на Литераторских мостках Волковского кладбища в Ленинграде запретили.

Михаил Михайлович родился в Петербурге, в семье художника-потомственного дворянина и актрисы. В углу мозаичной картины на здании музея Суворова в Петербурге, которую выполнял его отец, есть маленькая елочка – ее выложил пятилетний Миша, будущий знаменитый в СССР писатель.

Гимназию он окончил в 1913 году, поступил на юридический факультет Петербургского университета, но тут грянула война.

Кавалер боевых орденов

Зощенко был зачислен в Павловское военное училище юнкером рядового состава, а потом отправлен прапорщиком в действующую армию, стал командиром маршевой роты, потом батальона. Воевал смело, ходил в штыковые атаки на немецкие траншеи, получил осколочное ранение, стал кавалером пяти боевых орденов, получил чин штабс-капитана. 20 июля 1916 года попал под газовую атаку немцев, отравился, был признан больным, но снова вернулся в строй. Однако Февральская революция и полученный в результате отравления газами порок сердца поставила крест на военной карьере будущего знаменитого писателя. Позднее Зощенко, как горячий патриот России, рвался на фронты Великой Отечественной войны, но его не пустили. Оказался в блокированном фашистами Ленинграде, а в эвакуации писал антифашистские фельетоны для газет и радио. Вместе с Евгением Шварцем написал пьесу «Под липами Берлина» – о взятии советскими войсками немецкой столицы.

Когда Зощенко вернулся в Петроград с Первой мировой, он познакомился с Верой Кербиц-Кербицкой, своей будущей женой, которую модная тогда писательница Лидия Чарская называла «Весенней принцессой». Вера Владимировна потом вспоминала: «Ему было 22 года, он был поразительно красив, умен, талантлив, тонок…». Словом, встретились принц и принцесса…

Жестокие времена

Увы, но наступали жестокие времена, когда быть не только принцем, но просто носить офицерские погоны стало смертельно опасно. Сразу после революции Зощенко получил пост начальника почт и телеграфов и коменданта Почтамта Петрограда, потом, несмотря на болезнь, снова пошел добровольцем на фронт, но был окончательно списан из-за порока сердца. Когда погоны сорвали, ему пришлось сменить множество профессий. Кавалер боевых орденов работал инструктором по кролиководству и куроводству, агентом уголовного розыска, столяром, сапожником…

В Стрельне, где он тогда жил, по ночам расстреливали заложников «за Володарского, Ленина, Урицкого». Как вспоминал академик Дмитрий Лихачев, хватали прямо на улицах и «тысячами расстреливали офицеров, «буржуев», профессоров и особенно священников и монахов…». Зощенко сам стал свидетелем таких расстрелов на стрельнинской дамбе и очень остро переживал весь этот ужас. В своей записной книжке он отмечал: «Закон возмездия. Все возвращается, все приходит обратно. Бросивший камень падает на бросившего его. Нет такого явления, за которым не было бы расплаты…».

«Король смеха»

В печати Зощенко дебютировал в 1922 году и быстро стал знаменитым. Славу ему принесли его короткие юмористические, как считали, рассказы. Их комическими героями были советские обыватели с убогой моралью и примитивным взглядом на окружающее. Говорили они на странном языке, «советском новоязе», которого еще не было в русской литературе. Зощенко, которого стали называть «королем смеха», становится известным не только в СССР, но и за границей. Его рассказ «Виктория Казимировна» стал первым произведением советского писателя, который был опубликован в переводе в Западной Европе. В 1939 году он получил орден Трудового Красного Знамени.

Однако, как поняли позднее, на самом деле это была острая сатира на новый строй, который и выдвинул таких убогих людей на первый план, а некоторых вознес на самые вершины власти. Поняли это и власть имущие.

Сатира на Сталина

Именно тогда появился его рассказ «Часовой и Ленин», который, как считал писатель, и стал главной причиной его будущих несчастий. В рассказе фигурировал некий «человек с усами», который кричал на часового, что тот не пропускает Ленина без пропуска в Смольный. Этот персонаж был бестактен, груб и нетерпелив, Ленин отчитывал его как мальчишку. «Сталин узнал себя – или его надоумили – и не простил мне этого… Он ждал случая, чтобы со мной разделаться», – вспоминал Зощенко.

Но это произошло позднее. Рассказами Зощенко зачитывалась вся страна. Он много работал для театров. Две комедии были поставлены в Ленинградском драматическом театре, а одна из них «Парусиновый портфель» – выдержала 200 представлений за год. Во время эвакуации в Алма-Ату он был зачислен сотрудником сценарного отдела киностудии «Мосфильм».

Штаны писателя Олеши

Но ужасы войны и революции наложили неизгладимый отпечаток на характер автора юмористических рассказов. Корней Чуковский в своих мемуарах вспоминал: «Живет замкнуто, насуплено… Готовит себе сам на керосинке, убирает свою комнату сам и в страшной ипохондрии смотрит на все существующее». «Ну, на что мне слава? – говорит он. – Только мешает! Звонят по телефону, пишут письма! К чему? На письма надо отвечать, а это такая тоска».

А вот что писал о нем другом литератор – Юрий Олеша: «… Между прочим, он умеет тачать сапоги и шить. У меня порвались штаны, и он великолепно исправил повреждение. По этому поводу я сказал приехавшему тогда в Ленинград и появившемуся в моем и Зощенко обществе Фадееву (тогдашнему секретарю Союза писателей СССР): «Ты думаешь, что это важное событие в текущем моменте нашей литературы – это то, что ты приехал в Ленинград? Ошибаешься, важнее это то, что писатель Зощенко починил штаны писателю Олеше».

Гром грянул

Гром грянул в 1946 году, когда было опубликовано Постановление Оргбюро ЦК ВКП (б) о журналах «Звезда» и «Ленинград», в которых их редакции подверглись уничтожающей критике за предоставление «литературной трибуны писателю Зощенко, произведения которого чужды советской литературе». Затем на Зощенко и поэтессу Анну Ахматову грубо обрушился лично секретарь ЦК Жданов. О его повести «Перед восходом солнца» он говорил: «Зощенко выворачивает наизнанку свою подлую и низкую душонку, делает это с наслаждением, со смакованием…». Негодование властей вызвал его рассказ «Обезьяна», где, как заподозрили, писатель якобы утверждал, что в СССР обезьяны в зоопарке живут лучше простых граждан.

Зощенко исключили из Союза писателей, перестали печатать. Ему пришлось зарабатывать на жизнь переводами, и снова подрабатывать сапожником.

Вновь приняли в Союз его только после смерти Сталина. Последние годы жизни Зощенко работал в журналах «Крокодил» и «Огонек». Однако в пенсии ему было отказано. Извещение о ее назначении он получил только 2 июля 1958 года, когда он жил в Сестрорецке. Он поехал в Ленинград за получением пенсионной книжки, а когда вернулся, ему стало плохо. Через две недели писатель умер. Его сердце, отравленное газами на войне, не выдержало многолетней травли и унижений. Хоронить замечательного писателя, книги которого читают до сих пор, на Литераторских мостках Волковского кладбища запретили. Его могила – в Сестрорецке.

«Легкой жизни я просил у Бога…»

В дореволюционном Петербурге Иван Тхоржевский был важным государственным чиновником, а умер в эмиграции во Франции. Его творчество как писателя, поэта и переводчика в СССР было запрещено, а потом прочно забыто. Сохранилось лишь одно замечательное стихотворение. Но этого, наверное, вполне достаточно, чтобы навсегда остаться в истории русской поэзии.

Лёгкой жизни я просил у Бога:

Посмотри, как мрачно всё кругом.

Бог ответил: подожди немного,

Ты еще попросишь о другом.

Вот уже кончается дорога,

С каждым днём всё тоньше жизни нить.

Лёгкой жизни я просил у Бога,

Лёгкой смерти надо бы просить…

Это стихотворение процитировал Даниил Гранин в своей книге «Заговор». «Это когда-то пела мама. Я услышал ее высокий нежный голос, память вдруг, спустя восемьдесят лет, почему-то вытолкнула на поверхность и это романс, и мелодию…» Почему этот маститый писатель, сам ушедший из жизни недавно, вдруг незадолго до смерти вспомнил про это стихотворение всеми забытого поэта? Наверное, потому, что оно оказалось пророческим. Разве была легкой жизнь у всех тех, кому пришлось пережить войну, блокаду, и все другие перипетии бурной и драматической истории нашей страны? Ни легкой жизни, ни легкой смерти не было ни у Тхоржевского, ни у его родственников.

Хотя начиналось у автора стихотворения все прекрасно. В Российской империи Сергей Сергеевич Тхоржевский дослужился до высоких постов. Окончил юридический факультет Петербургского университета. Был оставлен для подготовки к профессорскому званию, но предпочёл государственную службу. С 1901 года служил в канцелярии Комитета министров, дежурил при Сергее Витте. Работал в делопроизводстве Особого совещания по нуждам сельскохозяйственной промышленности, потом перешёл на службу в Министерство земледелия. По делам землеустройства объезжал всю Россию, ведал вопросами законодательства и внутринадельного землеустройства в канцелярии комитета по землеустроительным делам. В конце лета 1910 года сопровождал Петра Столыпина в его поездке по Сибири, составил записку о Сибири. Добрался до поста управляющего канцелярией Министерства земледелия, стал камергером Императорского двора и в 1916 вышел в отставку. Был избран председателем совета акционеров Нидерландского банка для русской торговли, вошёл в правление Торгово-промышленного банка, стал акционером петроградской промышленной мануфактуры «Треугольник». Но тут грянула революция…

Будучи ярым монархистом, Тхоржевский принял активное участие в антибольшевистской борьбе. В конце 1917 на его квартире в Петрограде проходили собрания «Правого центра». Летом 1919 тайно выехал в Гельсингфорс. В Финляндии редактировал газету «Новая русская жизнь». Стал одним из инициаторов создания в Финляндии Общества для борьбы с большевизмом, затем уехал в Париже, а потом вернулся в Россию, в правительстве генерала Врангеля был начальник канцелярии, управляющий делами Совета министров правительства Юга России. Но он понимал, что «белое дело» уже было обречено. Тхоржевский сочинил тогда – не для печати – язвительное и горькое стихотворение „Крымский съезд“ („Явились, много острого сбрехнули языком, но Крым из полуострова не стал материком"). Именно ему пришлось готовить эвакуацию русских войск в Константинополь.

В эмиграции

В декабре 1920 года Тхоржевский окончательно обосновался в Париже. Был членом правления Торгово-промышленного банка, видным деятель Российского торгово-промышленного и финансового союза. В 1922 г. был посвящен в масонство в русской парижской ложе «Астрея». Затем стал одним из основателей русских лож «Гермес» и «Юпитер».

По воспоминаниям современников, в те времена без помощи масонов русским эмигрантам во Франции было практически невозможно получить приличную работу.

Со времени основания в 1937 году Тхоржевский – председатель Национального объединения русских писателей и журналистов во Франции. От своих монархических взглядов не отказался, состоял в Союзе ревнителей священной памяти императора Николая II. Входил в Особую комиссию по делу генерала Н. Скобл ина, которого подозревали в предательстве и работе на НКВД. С 1937 председатель Национального объединения русских писателей и журналистов во Франции. Выступал с докладами о земельном вопросе в России, читал публичные лекции.

Годы оккупации были для Тхоржевского тяжелыми: печататься было негде, денег не хватало. Целыми днями он пропадал в библиотеках, и в итоге появился фундаментальный труд «Русская литература», вышедший уже после войны. Получил известность еще и как большой мастер художественного перевода. Переводил с французского и итальянского: Верлен, Маларме, Пруст, Корбьер, Леопарди. Главный переводческий труд поэта – рубаи персидского поэта Омара Хайама. За свои переводы он был дважды удостоен почётных отзывов Пушкинской премии Академии наук. По окончании войны сотрудничал в «Русской мысли». Основатель, редактор, член редколлегии журнала «Возрождение», привлек к участию в журнале Ивана Бунина, Бориса Зайцева, Георгия Иванова, Тэффи и других писателей. Автор исследований о Гоголе, Пушкине, Достоевском, Тургеневе и др. Член-основатель Общества охранения русских культурных ценностей. Похоронен на парижском кладбище в Сент-Женевьев-де-Буа.

«В изгнании Лебедь…Сон…»

Вот его перевод одного из стихотворений С.Маларме:

И снится Лебедю его былой полет,

В сиянии царственном мечты обледенелой.

Он не певец Земли. Надежда не блеснет.

Но зимней скуки сон блеснул, оцепенелый.

Предсмертный, белый сон! И чудится изгиб

Упрямой шеи… боль… В плену, он не погиб:

Зиме он странно-свой нарядом лебединым;

Бесцельно искрится и льнет к пушистым льдинам;

Безмолвно холоден, надменно озарен,

Белеет, девственный, в изгнании Лебедь… Сон…

Его книгу «Последний Петербург», благодаря которой, быть может, и дошло до нас процитированное в начале статьи его стихотворение, о котором вспомнил Гранин, уже в наши дни перепечатал его племянник Сергей Тхоржевский. Он родился в Ленинграде, и тоже стал литератором. Однако, имея такого родственника (у него не только дядя жил в эмиграции, где слыл «антисоветчиком», но и был сослан на Беломорканал его отец), в советские времена в возрасте 16 лет сам Сергей Тхоржевский оказался в лагерях в Воркуте, где работал на шахте, заболел туберкулезом.

После смерти Сталина Сергей Сергеевич вернулся в Ленинград, стал литератором. Но в 1968 году в результате доноса членов литературного клуба «Россия» в Обком партии после проведения вечера творческой молодежи (в числе участников вечера был поэт Иосиф Бродский) в Ленинградском доме писателей был снят с работы референта Ленинградского отделения Союза писателей. Словом, он тоже не получил от Бога легкой жизни. Оставаясь членом редколлегии журнала “Звезда”, последнее время Сергей Сергеевич жил преимущественно у дочери в Швейцарии. Умер в мае 2011 в Базеле.

Теория пассионарности и стихи

У великой поэтессы Анны Ахматовой был знаменитый сын – выдающийся историк Лев Гумилев. Трудно найти человека, у которого была бы такая невероятная биография. Сын двух замечательных поэтов – Анны Ахматовой и Николая Гумилева, он три раза был арестован, много лет сидел в лагерях и тюрьмах, пошел добровольцем в Советскую армию и дошел солдатом до Берлина, стал всемирно знаменитым ученым. На доме, где он жил в Ленинграде (Коломенская ул., 1/15), установлена мемориальная доска.

Лев Николаевич родился в Царском Селе 1 октября 1912 года. Но в детстве воспитывался у бабушки в имении Слепнево Тверской губернии. Родители были знаменитые поэты, к тому же довольно скоро развелись, а его отца потом расстреляли большевики, обвинив в причастности к контрреволюционному заговору. В 1930 году он вернулся уже не в Петербург, а в Ленинград. Юношей работал в экспедициях на Саянах, Памире и в Крыму. В 1934 году поступил на исторический факультет Ленинградского университета.

В 1935 году он был в первый раз арестован, но скоро освобожден, в 1937 году восстановлен в ЛГУ. Но быть в те годы сыном расстрелянного «контрреволюционера» и спокойно учиться оказалось невозможным. Органы не дремали. В марте 1938 года его снова арестовали. Получил пять лет и оказался в Норильлаге. Работал землекопом, горняком на шахте, геологом, а к концу срока стал лаборантом-химиком. Когда срок закончился, уже вовсю полыхала война, и Гумилев добровольно вступил в армию.

Дорогой русской славы

Прошел до Берлина рядовым в зенитно-артиллерийском полку. Сам он скупо рассказывал о тех годах, но до конца своих дней бережно хранил солдатский котелок, который стоял у него в квартире на полке вместе с иконами. О войне Гумилев говорил просто: «Войны выигрывают те народы, которые могут спать на голой земле. Русские и татары – могут, а немцы – нет… Немцы воюют по часам и только когда кофе попьют, а мы – всегда…».

Он был не только ученым, но и талантливым поэтом. Сохранились его стихи, посвященные освобождению Варшавы, в котором он принимал участие:

Мы шли дорогой русской славы,

Мы шли грозой чужой земле,

И лик истерзанной Варшавы,

Мелькнув, исчез в январской мгле.

А впереди цвели пожары,

Дрожала чуждая земля.

И знали тяжесть русской кары

Ее леса, ее поля…

Воевал Лев Гумилев, как и его отец, храбро. Как он сам вспоминал, однажды на Одере, когда на его часть пикировали немецкие самолеты, он вышел на берег и стал вслух читать Гете… по-французски. На это командир батареи развел руками и сказал: «Нуты, Гумилев, даешь!». Бывший зэк получил пять медалей, но закончил войну рядовым, как и начал.

Еще один срок

После демобилизации Гумилев был восстановлен в ЛГУ и окончил его в 1946 году. Вскоре защитил кандидатскую диссертацию, был принят научным сотрудником в Музей этнографии народов СССР. Увы, органы опять не дремали, и в ноябре 1949 года он был снова арестован. На этот раз его посадили на 10 лет. Сначала историка отправили в лагерь под Карагандой, а затем в Саяны. Приходилось в жестокий мороз без зимней одежды и обуви валить в лесу деревья, стоя по пояс в снегу. Но даже в тюрьмах и в сталинских лагерях ученый не переставал размышлять, в его голову приходили теории, которые он потом развил на свободе. «Сидя в камере, – вспоминал Гумилев, – я увидел, как луч света падает из окна на цементный пол. И тогда я сообразил, что пассионарность это энергия, такая же, как та, которую впитывают растения».

Почти спонтанно у него возникла мысль о мотивации человеческих поступков в истории. Почему, например, Александр Македонский шел в Индию и Среднюю Азию, хотя явно удержаться там не мог и грабить эти земли не мог, не мог доставить награбленное себе в Македонию? Гумилеву пришло в голову, что Александра Великого толкало что-то такое, что было внутри него, некий особый природный импульс. Это что-то он назвал «пассионарностью».

«Эврика» за решеткой

Как историк вспоминал потом, он выскочил из-под нар, где лежал, и завопил: «Эврика!». «Сидевшие выше этажом мои сокамерники, их было человек восемь, мрачно поглядели на меня, решив, что я сошел с ума: «Еще один! Чудик!». Такие случаи бывали нередко. Но на этот раз они ошиблись. Они не догадывались, что я минуту назад нашел ответ на загадку, которая вот уже несколько недель подряд неотступно преследовала меня». Это открытие раз и навсегда изменило всю его дальнейшую жизнь – в прямом и переносном смысле, а со временем повлияло и на развитие всей исторической науки. На этот раз досидеть до конца срока ему не пришлось – умер «самый большой друг советских ученых», и в 1956 году Гумилева реабилитировали «в связи с отсутствием состава преступления».

Исторические труды

Но даже после смерти Сталина бывшему зэку было непросто устроиться в Ленинграде. Начал работать библиотекарем в Эрмитаже. В 1961 году защитил докторскую диссертацию по истории на тему «Древние тюрки: У1-УШ в.», а в 1974 году докторскую по географии «Этногенез и биосфера земли». Но вот академиком великого ученого коллеги так и не избрали. Широкую известность за последнее время приобрели издаваемые массовыми тиражами исторические труды Льва Гумилева: «От Руси до России», «Черная легенда», «Древняя Русь и Великая степь», «Этногенез и биосфера земли» и другие.

Гумилев пытался объяснить закономерности исторического процесса при помощи выдвинутой им оригинальной пассионарной теории этногенеза. Суть ее состоит в том, что тот или другой этнос или народ поднимается или, наоборот, гибнет и исчезает в зависимости от пассионарности его представителей.

Горячий русский патриот

Гумилев считал масштабы монгольско-татарского ига сильно преувеличенными. По его мнению, для русско-монгольских отношений был характерен скорее симбиоз, а серьезные столкновения были связаны в основном с ордынскими мусульманами. Китай у него, как пишут в энциклопедиях, предстает не мирным оплотом цивилизации, борющимся с захватчиками, а хищным агрессором. То же самое он говорил и о Европе.

Гумилев был горячим русским патриотом. Он говорил: «В смысле любви, поклонения, обожания и даже обожествления России всегда был и буду патриотом». Однако не все ученые разделяют его оригинальные теории, некоторые подвергали их резкой критике.

В этой связи о Гумилеве и даже о его происхождении было запущено немало фантастических историй. Так, некие «исследователи» его биографии выдвинули гипотезу, будто он был… внебрачным сыном Николая II! При этом они ссылались на то, что его мать Анна Ахматова жила в Царском Селе рядом с царским дворцом и вполне могла иметь среди поклонников своих стихов самого императора. К тому же известно, что ее брак с Гумилевым явно не удался. В доказательство «теоретики» приводят также стихотворение Ахматовой «Сероглазый король». Мол, у Николая II тоже были серые глаза, а где король, там и царь. Ясно, что такого рода фантазии никакой серьезной критики не выдерживают.

Матъ и сын

Тяжело переживая разлуку с сыном, Анна Ахматова жестоко страдала. Ведь сначала в застенке оказался ее муж, где он погиб, а потом и единственный сын. Переживать такое любой матери очень не просто. Любопытно, что духовно мать и сын как бы вели перекличку. Так, все мы помним строки Ахматовой, которой пришлось месяцами стоять в Ленинграде в очередях у тюрьмы, из ее поэмы «Реквием»:

Нет, и не под чуждым небосводом,

И не под защитой чуждых крыл,

Я была тогда с моим народом,

Там, где мой народ, к несчастью, был.

Не случайно и ее сын, Лев Гумилев незадолго до смерти сказал: «Я доволен своей судьбой. Я был со своим народом и переживал то, что переживал мой народ». Умер великий русский ученый и талантливый поэт 15 июня 1992 года в нашем городе. Похоронен на Никольском кладбище Александро-Невской лавры. А в Казани Гумилеву поставлен памятник, на постаменте которого выбиты слова: «Русскому человеку, всю жизнь защищавшему татар от клеветы».

«Уходили мы из Крыма…»

Замечательный русский поэт Николай Туроверов воевал в Белой армии и умер в эмиграции, а потому его имя и творчество в нашей стране долго было неизвестно. После последних событий на Украине и в Крыму его патриотические стихи вдруг зазвучали с новой силой.

Николай Николаевич – донской казак, родился в станице Старочеркасской. Закончил реальное училище, а с началом войны в 1914 г. поступил добровольцем в Лейб-гвардии Атаманский полк, шефом которого был сам Николай II. Полк был расквартирован в Санкт-Петербурге. Потом отправился на войну. После Октября, когда его полк был расформирован большевиками, вернулся на Дон, и в отряде есаула Чернецова сражался с большевиками. Участвовал в драматическом Ледяном походе, был четырежды ранен. В ноябре 1919 г. стал начальником пулеметной команды Атаманского полка, музей которого потом вывез за границу. Покинул Крым вместе с Врангелем на одном из последних пароходов. Этому посвящено его замечательное стихотворение:

Уходили мы из Крыма

Среди дыма и огня.

Я с кормы, все время мимо,

В своего стрелял коня.

А он плыл изнемогая

За высокою кормой,

Все не веря, все не зная,

Что прощается со мной.

Сколько раз одной могилы

Ожидали мы в бою…

Конь все плыл, теряя силы,

Веря в преданность мою.

Мой денщик стрелял не мимо.

Покраснела чуть вода…

Уходящий берег Крыма

Я запомнил навсегда.

Стихи, посвященные коню, в СССР тайно переписывали, даже не зная имени автора. Нашел отражение этот эпизод и в кино. В финале советского фильма «Служили два товарища» белогвардеец в исполнении Высоцкого смотрит с борта эмигрантского корабля на своего белого Абрека, прыгнувшего в море с причала. Офицер достает револьвер и стреляет, но не в коня, а себе в висок. В реальности же кавалеристы, как и пишет Туроверов, действительно стреляли в лошадей – «чтоб не мучились».

Эмигрантское лихо

Затем вместе с другими казаками он оказался в Греции, в лагере на острове Лемнос, где была образована «Казачья станица». «Лемносское сиденье» было жестоким – «союзники» установили для русских строгий режим интернирования и обеспечили весьма скудное снабжение. Каждому казаку полагалось по пятьсот граммов хлеба, немного картошки и консервов. Жили в дырявых палатках, без кроватей, матрасов и одеял. Собирать бурьян для растопки печек не разрешалось: казакам запретили ходить по острову, за этим строго следила французская охрана, в основном состоявшая из сенегальцев и марокканцев.

Резкое похолодание усугубило ситуацию – спали, не раздеваясь, в лагере начали свирепствовать вши и чахотка. Но русские не сдавались. Одним из первых свидетельств несломленного духа стало строительство островной церкви – ее сколотили из ящиков и палаточной материи. Самодельный храм всегда был переполнен, а на службах пели казацкие хоры.

После Лемноса Туроверов мыкался в Сербии, рубил лес и был мукомолом. Затем приехал во Францию. Разгружал вагоны, потом повезло – устроился шофером такси, но одновременно учился в Сорбонне. Во время Второй Мировой войны воевал с немцами в Африке в составе 1-го кавалерийского полка французского Иностранного легиона, которому посвятил поэму «Легион».

Вернувшись в Париж, Туроверов много лет работал в банке и активно участвовал в жизни белоэмигрантов – казаков.

Создал «Кружок казаков-литераторов», возглавлял Казачий Союз, издавал «Казачий альманах» и журнал «Родимый край», собирал русские военные реликвии, устраивал выставки на военно-исторические темы: «1812 год», «Казаки», «Суворов», «Лермонтов». По просьбе французского исторического общества «Академия Наполеона» редактировал ежемесячный сборник, посвященный Наполеону и казакам, был главным хранителем уникальной библиотеки генерала Дмитрия Ознобишина. Умер поэт в 1972 г. и похоронен на знаменитом кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

Незадолго до смерти он написал:

Жизнь прошла. И слава Богу!

Уходя теперь во тьму,

В одинокую дорогу

Ничего я не возьму.

Но, конечно, было б лучше,

Если б ты опять со мной

Оказалась бы попутчик

В новой жизни неземной…

Когда Туроверов писал свои пронзительные стихи о том, как Белая армия покидала захваченный большевиками Крым, которые теперь часто цитируют, он, конечно, никак не мог предположить, что эта священная для русских земля будет потом отторгнута от России и окажется в составе другого государства. Не знал он, конечно, и о том, что, в конце концов, Крым вернется назад, домой, в Россию. Но поэт сам на родину так и не вернулся…

«Россия в концлагере»

Свою знаменитую книгу «Россия в концлагере» Иван Солоневич, выпускник Петербургского университета, написал в 1935 году, задолго до того, как появились «Архипелаг ГУЛАГ» Александра Солженицына и «Колымские рассказы» Варлама Шаламова. Однако, несмотря на то, что она ничем им не уступает, имела огромный успех на Западе и появилась значительно раньше, в России до сих пор ее мало кто читал.

А между тем это – замечательная книга. Иван Солоневич был первым, кто показал, что на самом деле произошло в СССР, сказал о том, что Ленин и Сталин превратили огромную страну в страшный концлагерь, а всех ее жителей – в бесправных рабов. Она увлекательна и как драматическое литературное произведение. Но главное ее отличие от тоже великих книг Солженицына и Шаламова в том, что он писал, как говорил сам, не о концлагере, не о ГУЛАГе, а о «России в концлагере», о русских людях, которые вдруг оказались рабами. Иван Солоневич был, пожалуй, первым, кто понял и разоблачил сталинский «социализм», оказавшийся на деле варварской диктатурой средневекового рабства, террора и истребления миллионов.

Понял и в деталях показал абсурд всей советской системы, бессмысленность «великих строек коммунизма», разорявших страну. «Скажите, а разве не глупо и разве правдоподобно, что сто шестьдесят миллионов людей, живущих на земле хорошей и просторной, семнадцать лет подряд мрут с голоду?», – спрашивает Солоневич. И сам отвечает: «Все это вопиюще глупо. Но эта глупость вооружена до зубов. За ее спиной – пулеметы ГПУ».

Иллюзий не было

Иван Лукьянович Солоневич родился в Гродненской губернии в семье школьного учителя. Окончил (экстерном) гимназию в Вильно, а потом юридический факультет Петербургского университета. Жил в Петербурге на улице Жуковского, работал в газете «Новое время». По поводу революции у него сразу не было никаких иллюзий, он воевал в Белой армии и не сумел уйти с Врангелем только по той причине, что заболел тифом. А потому остался в России и 17 лет провел в положении раба советского режима. Из СССР он пытался бежать вместе с братом Борисом и сыном Юрой дважды: первый побег был неудачным – за это они и угодили в лагерь, – а второй, невероятный по своей дерзости и уникальный в своем роде, – удался. «Революция, – писал Солоневич, – не отняла у меня никаких капиталов – ни движимых, ни недвижимых – по той простой причине, что капиталов этих у меня просто не было. Я даже не могу питать никаких личных и специальных претензий к ГПУ: мы были посажены в концентрационный лагерь не за здорово живешь, как попадают, вероятно, процентов восемьдесят лагерников, а за весьма конкретное «преступление», преступление, с точки зрения советской власти, весьма предосудительное: попытку оставить социалистический рай… Диапазон моих переживаний в советской России определяется тем, что я прожил в ней 17 лет и за все эти годы – с блокнотом и без блокнота, с фотоаппаратом и без фотоаппарата – исколесил ее всю. То, что я пережил в течение этих советских лет, определило для меня моральную невозможность оставаться в России».

Настоящий богатырь

В СССР Солоневич был человеком огромной физической силы, настоящим русским богатырем. Он профессионально занимался тяжелой атлетикой, борьбой и боксом. Сменил десяток профессий, работал журналистом, а перед арестом – инструктором по спорту и туризму в профсоюзах. Невероятными силачами были и его брат и сын. Именно по этой причине они смогли выжить в тюрьме, лагере, а потом бежать. Именно сила не раз спасала их в самых отчаянных ситуациях. «… Пахан продолжает ржать и тычет Борису в нос сложенные в традиционную эмблему три своих грязных посиневших пальца. Рука пахана сразу же попадает в Бобины тиски. Ржанье переходит в вой. Пахан пытается вырвать руку, но это дело совсем безнадежное. Кое-кто из урок срывается на помощь своему вождю, но Бобин тыл прикрываем мы с Юрой – и все остаются на своих местах. «Пусти», – тихо и сдающимся тоном говорит пахан. Борис выпускает его руку. Пахан корчится от боли, держится за руку и смотрит на Бориса глазами, преисполненными злобы, боли и… почтения».

Невероятный побег

Побег Солоневича из лагеря в Карелии вместе с братом и сыном – уникальный в своем роде. Несколько месяцев они готовились к нему, сумели достать карты, компас, тайно устроили в лесу склад продуктов. А потом, обманув охрану, 17 дней пробирались к финской границе. Через бурелом, многочисленные реки, болота и озера, невыносимо страдая от полчищ комаров. Не раз слышали лай собак, выстрелы, иногда погоня оказывалась совсем близко. Но тогда они бросались бежать. Бежали, как тренированные спортсмены, по многу часов подряд и, наконец, добрались до Финляндии. Финские пограничники встретили опухших и измученных беглецов сочувственно, накормили, уложили в чистые постели. «Однако комфорт не помогал. И вместо того ощущения, которое я ожидал, вместо ощущения достигнутой наконец цели, ощущения безопасности, свободы и прочего в мозгу кружились обрывки тяжелых мыслей о прошлом и будущем, на душе было отвратительно скверно… Чистота и уют этой маленькой семейной казармы, жалостливое гостеприимство жены начальника заставы, дружественное зубоскальство пограничников, покой, сытость, налаженность этой жизни воспринимались, как некое национальное оскорбление: почему же у нас так гнусно, так голодно, так жестоко?»

Книга грузчика в порту

Первые два года эмиграции Солоневич провел в Хельсинки, работая грузчиком в порту. Написанная в эти годы книга «Россия в концлагере» была издана более чем на десяти иностранных языках, вызвала сенсацию во всем мире и принесла автору материальное благополучие, что позволило ему впоследствии сосредоточиться на издательской и литературной деятельности. Затем он жил в Софии, в Берлине, издавал газеты «Голос России», «Наша жизнь», журнал «Родина», стал известным публицистом. Его основной целью была борьба с советской властью, разоблачение ужасов бесчеловечного режима террора. НКВД устроило за ним охоту, ему прислали бомбу под видом почтовой бандероли, в результате покушения погибла жена.

Как русский патриот, Солоневич болезненно переживал нападение нацистской Германии на его родину. Перед началом войны он написал Гитлеру меморандум, в котором предупреждал о гибельности ведения войны против русского народа. За что и был отправлен немецкими властями в ссылку в Померанию, где и провел всю войну, после окончания которой перебрался в Аргентину. В Буэнос-Айресе он продолжил издавать газету «Наша страна», но после доносов российской эмиграции был выслан правительством Перона из страны и умер в Уругвае.

«Народная монархия»

Солоневич получил известность и как крупный мыслитель своей книгой «Народная монархия». Его идеи, так же как и Ильина, Бердяева и других русских философов и историков, стали известными в России только после краха СССР. Он считал, что монархия – единственно возможная для России форма государственного устройства. Причем не крепостническая монархия Петра I, создавшая привилегированную и космополитическую касту дворян-рабовладельцев, а та, которая сложилась в России до петровских реформ. «Русская история, – писал Солоневич, – является самой трагической историей мира, но она является и самой простой… Крепостной режим искалечил Россию».

Он вел по этим вопросам жестокую полемику с другими эмигрантами из России, попал в полосу отчуждения, перессорившись со всеми, даже с родным братом, с которым бежал из лагеря. В ответ эмигранты обвиняли его во всех грехах, в том числе и несуществующих, в частности, в сотрудничестве с советской разведкой. Писали на него доносы. Разумеется, сотрудничать с НКВД Солоневич никак не мог, он был русским патриотом и советскую власть ненавидел всеми фибрами души, считая ее виновной в беспрецедентной национальной катастрофе.

До последнего дня он верил в великое будущее Родины, в ее освобождение от оков. На его простой могиле на английском кладбище в Монтевидео начертаны слова: «Идеологу народной монархии, будущей России и борцу против коммунизма».

Несостоявшийся гений

Князь Владимир Палей мог стать выдающимся поэтом, но его жизнь трагически оборвалась в Алапаевске, где его в 1918 году злодейски убили большевики вместе с великими князьями династии Романовых.

Владимир Павлович был сыном великого князя Павла Александровича, внуком Александра II. В семье его обычно звали Водей, как впервые его имя Владимир прозвучало в устах младенца. Хотя он и родился в Петербурге, но детство его прошло во Франции. Володя выучился читать и писать сначала по-французски, по-английски и по-немецки, а только потом и по-русски, прекрасно играл на фортепиано и других инструментах, великолепно рисовал.

Семья жила в Париже, часто путешествовала. В 1908 году Владимир Палей приехал в Санкт-Петербург и поступил в Пажеский корпус – военно-учебное заведение для молодых аристократов. Вскоре он открыл в себе призвание к литературе и начал с увлечением писать стихи. Мария Павловна, сводная сестра Палея так писала о своем брате: «Володя Палей был удивительным человеком, живым инструментом редкой чувствительности, способным производить удивительные мелодии и создавать мир ярких образов. По возрасту и жизненному опыту он был ещё ребёнком, но его разум достиг высот, до которых добираются немногие. Он был гением».

Верность до гроба

С началом Первой мировой войны князь Владимир поступил в императорский гусарский полк, а в феврале 1915 он уже отправился на фронт. Шел самый сложный год войны. В письме матери юный князь писал: «На прошлой неделе у нас была присяга новобранцев и, довольно, я скажу, неожиданно, наша офицерская. Все эскадроны собрались в колоссальном манеже. Была дивная торжественная минута, когда эти сотни рук поднялись, когда сотни молодых чинов выговаривали слова присяги и когда все эти руки снова опустились в воцарившемся гробовом молчании. Ах, как я люблю такие минуты, когда чувствуешь мощь вооруженного войска, когда что-то святое и ненарушимое загорается во всех глазах, словно отблеск простой и верной до гроба своему Царю души».

Несмотря на то, что Палей был сыном великого князя, его посылали в опасные разведки, когда пули и снаряды постоянно сыпались рядом. За храбрость молодой офицер был награжден военным орденом Анны 4-й степени, ему присвоили звание поручика.

Шли затяжные позиционные бои, русские войска несли тяжелые потери. Некоторые стихи писались прямо в окопе или в дозоре на бланках служебных донесений:

Спите, солдатики, спите соколики,

Вам здесь простор и покой,

Благословил вас Господь наш Всевидящий

Миротворящей рукой!

В части, где служил Владимир, его все любили. Игумен Серафим, также находившийся в это время на фронте, характеризовал его так: «Статная фигура, прекрасные задумчивые глаза, детское простодушие и редкая учтивость моментально вызывали к нему любовь и уважение окружающих».

Поклонник Пушкина

Владимир Палей по-прежнему, даже на фронте, много читал, становясь всё более преданным поклонником Пушкина, написав драму в стихах «Смерть Пушкина». Летом 1916 года Владимир выпустил первую книгу стихов, вышедшую в свет под скромным названием «Сборник». Вот одно из его стихотворений:

Как на сердце вдруг стало тихо

Среди наскучившего дня…

Наверно, кто-то помолился

Душою чистой за меня.

Наверно, кто-то незнакомый,

Далекий, старый и простой,

Мой образ вспомнил промелькнувший

Своею тихою мечтой…

Вскоре в Петрограде грянула революция. Часть полков присоединилась к восставшим, а затем власть захватили большевики. Николая II и его семью отправили на Урал. В марте 1918 года глава Петроградской ЧК Моисей Урицкий издал предписание всем оставшимся Романовым немедленно явиться в ЧК. Владимир явился и его принял Урицкий, который сделал оскорбительное предложение: «Вы подпишете документ, в котором будет указано, что вы более не считаете Павла Александровича своим отцом, и немедленно получите свободу». Однако Владимир Палей решительно его отверг.

Вскоре Палей и его родственники, великие князья, были сосланы в Екатеринбург, а затем переправлены в Алапаевск. 8 июня большевики отобрали у узников их личные вещи, деньги и драгоценности, оставив им лишь ту одежду, что была на них надета.

Зверская расправа

В ночь на 5 июля 1918 года узников вывезли за город к одной из заброшенных шахт железного рудника Нижняя Селимская. После удара обухом топора по голове всех сбросили в шахту. После этого забросали гранатами, завалили жердями, брёвнами и присыпали землёй. Когда позднее тела были извлечены на поверхность, то обнаружили, что некоторые жертвы погибли практически моментально, а другие остались живы и после падения, медленно умирая от голода и ран. Окрестные крестьяне рассказывали, что несколько дней из шахты доносилось пение молитв.

Незадолго до своей страшной гибели в Алапаевске, Палей, словно предчувствуя ее, написал:

В страницу славы непочатую

Вонзились грязные мечи —

И перед Родиной распятою

Одежды делят палачи.

И длится страшное видение,

Блестит смертельная коса.

О, где же Бог? Где Провидение?!

О, как безмолвны небеса!!!

Инсценировка палачей

Палачи устроили вокруг расправы инсценировку. В телеграмме Уралуправлению от Алапаевского исполкома от 18 июля 1918 года, на следующий день после расстрела Николая II в Ипатьевском доме в Екатеринбурге сообщалось, будто «банда неизвестных вооруженных людей напала на напольную школу, где помещались Великие Князья. Во время перестрелки один бандит убит и видимо есть раненые. Князьям с прислугой удалось бежать в неизвестном направлении. Когда прибыл отряд красноармейцев, бандиты бежали по направлению к лесу. Задержать не удалось. Розыски продолжаются». По городу даже расклеили объявления о побеге Романовых. Было проведено расследование, которое, разумеется, не дало результатов и объявило беглецов без вести пропавшими.

Тела «сбежавших» были найдены лишь в начале октября 1918 года, после взятия Алапаевска армией Колчака. Белым удалось отыскать свидетелей. Вскоре, из шахт извлекли тела всех «пропавших без вести». Однако похоронить их сразу не удалось. В результате неожиданного наступления Красной армии на Алапаевск, было принято решение увезти тела в Забайкалье, в Читу, а оттуда переправить через границу в Пекин. Там, за городской чертой состоялось тайное захоронение убитых. Сейчас на этом месте находится Парк Озера молодежи. Возможно, останки алапаевских мучеников, великих князей Российской империи находятся где-то под площадкой для игры в гольф, где ранее стоял православный Серафимский храм…

В 1981 году Русская православная церковь в изгнании канонизировала царя Николая II и его семью вместе со всеми мучениками революции, включая жертвы расправы в Алапаевске. В связи с этим изображение Владимира Палея появилось на иконе Новых Российских Мучеников, находящейся в монастыре Пресвятой Троицы в Джордансвилле, Нью-Йорк. На ней он изображён в военной форме и со свитком стихов в руке.

Мистический адрес Грина

На доме № п по улице Декабристов прохожие с любопытством разглядывают укрепленную на фасаде мраморную мемориальную доску, текст которой гласит: «В этом доме с 1921 по 1922 гг. жил и работал известный советский писатель Александр Грин». Однако на самом деле знаменитый автор «Алых парусов» никогда по этому адресу в Петербурге не проживал…

Говорят, что сюжет одной из лучших своих повестей «Бегущая по волнам» пришел ему в голову в Летнем саду. Грин, как повествуют его биографы, бродил по аллеям в поисках окурков. Подобрав «бычок», нищий писатель сел на скамейку, с наслаждением затянулся и закрыл глаза. Он видел парусник, стремительно несущийся по ослепительной синеве моря, прекрасную девушку с развевающимися волосами, в которых блестел жемчуг гребней. Но представить черты ее лица ему никак не удавалось. Когда он очнулся от видения, то неожиданно увидел на скамейке рядом с собой незнакомую даму, лицо которой закрывала шелковая вуаль. Она ласково улыбнулась и протянула писателю коробку дорогих дамских папирос. Изумленный Грин закурил и тут же стал с увлечением рассказывать ей сюжет новой повести. Дама внимательно слушала его, не произнося ни звука, только одобрительно качая головой. Потом неожиданно встала и, не прощаясь, быстро пошла прочь. Грин поспешил за ней, но она так же внезапно остановилась, достала из сумочки листок бумаги, что-то написала и стремительно удалилась. Грин поднес к глазам бумагу и прочитал: «Не преследуйте меня, я – глухонемая». И тут Грин понял, что это и есть Фрэзи Грант, героиня романа, облик которой он никак не мог себе представить…

Трудное детство

Такими невероятными событиями, придуманными им самим, которые многие цитируют, путая с подлинными, пронизана вся жизнь писателя. А родился автор «Алых парусов» в захолустном городке Вятской губернии в 1880 году в семье ссыльного поляка-повстанца. Настоящая его фамилия – Гриневский, а Грин – взятый позднее литературный псевдоним. «Эй, Грин!» – так окликали его ребята в школе. Мать была русская, но она умерла, когда Александру было всего 13 лет, а отец начал жестоко пить. «Я не знал нормального детства», – писал потом Грин в своей «Автобиографической повести». От реальной жизни мальчик уходил в мир грез и фантазий. Делал химические опыты, пытаясь открыть «философский камень», учился гадать по руке. «Я понял одну нехитрую истину, – говорил он позднее, – она в том, чтобы делать чудеса своими руками».

Семья жила очень бедно, учился Грин плохо, и все предсказывали ему печальную судьбу бродяги, солдата «золотой роты», как тогда говорили. Так и получилось. В четвертом классе Вятского городского училища Грин сочинил эпиграмму на учителей, за что и был исключен. Занялся самообразованием, а потом решил отправиться путешествовать. Дома его не удерживали.

Годы странствий

Уехал в Одессу с одним узелком белья, имея в кармане всего шесть рублей. Нанялся на шхуну матросом, удалось побывать даже в Египте. В память о морских приключениях у него на груди на всю жизнь осталась татуировка – шхуна под двумя парусами. Потом работал лесорубом, плотогоном, рыбаком, золотоискателем на Урале. Однако в царской России юноша призывного возраста долго не погулял – его быстро «забрили в солдаты». Нравы в Оровайском резервном пехотном батальоне, где он оказался, царили жестокие. Оттуда Грин бежал, сблизился с эсерами, попал в тюрьму, а потом в ссылку. Из ссылки он бежал, и тогда ему достали паспорт умершего почетного гражданина Мальгинова. С ним Грин и прибыл в Петербург. Но потом снова оказался в ссылке. Только после Февральской революции писатель смог вернуться в Петроград. В 1919 году он был призван в Красную армию, где служил связистом, а потом заболел сыпным тифом. «Мой жизненный путь был усыпан не розами, а гвоздями», – вспоминал потом Грин о тех годах, полных лишений.

Фантастические истории

Он был человеком со сложным причудливым характером. Не любил, когда его расспрашивали о его жизни, и, чтобы отделаться от назойливых собеседников, часто рассказывал о себе самые фантастические истории. Свои первые рассказы Грин опубликовал в Петербурге. Самый первый «Заслуга рядового Пантелеева» не понравился цензуре, был конфискован и сожжен. А свою знаменитую повесть-феерию «Алые паруса» Грин написал в Петрограде в 1916 году. Странно, но именно северная столица, город туманов, пасмурного неба и холодных дождей, стала местом рождения самых ярких фантазий о приключениях в теплых морях.

В повестях и рассказах Грина фигурировали выдуманные миры, сильные и мужественные герои, невероятные приключения. Он прославлял людей, которые могли подняться над обыденностью, добиваться исполнения своих желаний. «Мечта нужна людям, потому что это одно из самых могучих орудий переустройства мира», – считал Грин. Критики поначалу хором его ругали, обвиняя в подражании Киплингу и Эдгару По. Однако сам он с этим решительно не был согласен, ведь в отличие от По его художественная палитра была светлой и радостной.

Алые паруса

Славу принесли Грину «Алые паруса», «романтическая феерия», как он сам ее назвал. Это рассказ о Великой любви, о бедной девушке Ассоль, к которой однажды пришел корабль под алыми парусами, на котором явился благородный капитан Артур Грей. Приехав в Петроград, Александр Грин сначала поселился в доме № 44 по 11-й линии Васильевского острова. Там он написал свой первый рассказ. Потом он переселился в дом № 1 по 6-ой линии того же Васильевского острова на самом берегу Невы. После развода с первой женой, с которой он познакомился, сидя в «Крестах», писатель оказался бездомным. Благодаря Горькому он смог получить пристанище в так называемом Доме искусств на Невском проспекте, 15 (на углу с Мойкой). Там же жили многие другие знаменитые писатели: Гумилев, Зощенко, Мандельштам и др. Последним адресом Грина в нашем городе стал дом № 21 по улице, которая ныне называется 8-я Советская.

Память в празднике

Оттуда он вместе со второй женой Ниной, уехал в Крым. А как же быть с доской на улице Декабристов, где он якобы «жил и работал»? Ее установили в Ленинграде по инициативе районных властей во времена хаоса перестроечных времен. Какими именно соображениями они при этом руководствовались, неизвестно… Хотя, если верить фантазиям самого Грина, то на самом деле он, быть может, обитал вообще не в Петрограде, а… в придуманном им сказочном Зурбагане!

Грин прожил всего 52 года и умер в Крыму. Перед смертью он опять сильно нуждался, с луком охотился в горах на диких птиц. Но зато потом у его дома поставили удивительный памятник – девушку, бегущую по волнам. В Петербурге о нем сегодня напоминают великолепный праздник выпускников «Алые паруса», когда летней ночью на Неве появляется корабль под алыми парусами, и мемориальная доска на доме, в котором он на самом деле никогда не жил.

Под трехцветным флагом

«Поэты Первой мировой войны» – книга под таким названием вышла в Петербурге. Сборник включает биографии и стихи 36 поэтов, людей удивительной судьбы. Одни из них хорошо известны, но о большинстве знают немногие, при этом большинство – родом из города на Неве. Книга издана по инициативе Санкт-Петербургского отделения Союза писателей России.

Первая мировая, говорится в предисловии, многие десятилетия оставалась белым пятном в учебниках России. В СССР ее называли «империалистической», хотя это Германия напала на Россию, а подстрекали ее руководители тех стран Европы, которые сейчас пытаются задушить нашу страну экономическими санкциями. Еще меньше известно о русских поэтах, которые в ней участвовали, надев солдатские и офицерские шинели. В России грянула Гражданская война, и ее участники оказались по разные стороны баррикад, а многие были вынуждены бежать потом за границу, спасаясь от арестов и расстрелов.

Федор Касаткин-Ростовский

Строго запрещено было в советские времена упоминать имя князя Федора Николаевича Касаткина-Ростовского, автора гимна Добровольческой армии. Представитель старинного рода, он окончил в Петербурге Пажеский корпус и был выпущен подпоручиком. В 1912 году его песня «1812-й год» победила на конкурсе патриотических песен. В годы войны был фронтовым корреспондентом и продолжал писать стихи. В сражениях получил ранение и четыре контузии.

После убийства большевиками его матери, вступил в Добровольческую армию, сформировал в Новороссийске Сводно-гвардейский полк. В 1919 году возглавлял в Киеве подпольную офицерскую организацию. После окончания Гражданской войны оказался во Франции.

Там вместе с женой основал Русский театр, в котором ставились и пьесы собственного сочинения. Умер в Париже и был похоронен на Русском кладбище в Сент-Женевьев-де-Буа. Его перу принадлежит «Трехцветный флаг» или «Победная песнь Добровольческой армии», которая стала ее гимном:

Подобно витязям-варягам,

Чтоб воедино Русь собрать,

Идет на бой с трехцветным флагом

Без страха смерти наша рать.

Ей не страшны в пути лишенья,

Смешон кровавых страхов бред,

Она несет нам возрожденье

В сиянье радостных побед.

В эмиграции он тосковал по далекой родине, призывая эмигрантов не забывать о России, и писал об этом в стихах, обращаясь к русским детям:

Копите силы молодые,

В изгнанье, в дальней стороне,

Не забывайте о России,

О нашей русской старине.

Не забывайте ширь и дали,

Лесов Руси, ее степей,

Ее прибежища в печали:

Святых церквей, монастырей…

О мощи дней ее прошедших,

О силе, вере, простоте

И славе в вечный мир ушедших

Служивших правде, красоте

Ее сынов, ей жизнь отдавших,

Заветам следуя отцов,

Ее сбиравших, создававших

На протяжении веков.

Георгий Гончаренко (Юрий Галич)

Немногие даже сегодня знают, что стихи популярной песни «Четвертые сутки пылают станицы…» написал бывший белый генерал Георгий Иванович Гончаренко, писавший под псевдонимом Юрий Галич.

Он родился в Полтаве, потом окончил петербургское Николаевское кавалерийское училище, учился в Академии Генерального штаба. Воевал отважно, дослужился до звания генерал-майора, был награжден многими орденами. Во время Гражданской войны оказался на Украине, потом через Дальний Восток пробрался в Китай. В конечном итоге обосновался в Риге. Это ему принадлежат строки:

Четвертые сутки пылают станицы,

Горит под ногами Донская земля.

Не падайте духом, поручик Голицын,

Корнет Оболенский, седлайте коня…

Ах, русское солнце – великое солнце,

Корабль-император застыл, как стрела…

Поручик Голицын, а может, вернемся?

Зачем нам, поручик, чужая земля?

Но сам поэт в Россию не вернулся. В 1940 году, когда прибалтийские республики вошли в состав СССР, после вызова в НКВД он покончил с собой…

Павел Булыгин

Павел Булыгин, из старинного дворянского рода, начал службу в лейб-гвардии Петроградском полку. Прошел «мясорубку» сражений на реке Стоход, чудом остался жив, получил орден Св. Анны с надписью «За храбрость». Потом воевал в Белой армии, предпринял неудачную попытку освобождения из плена большевиков императора и его семьи, и умер в эмиграции. Ему принадлежат эти строки:

Слава погибшим бойцам,

С жизнью умевшим бороться,

Пусть их порыв, по сердцам

Нашим гудя, пронесется.

В дикие хмурые дни

Злого и страшного века

Нам показали они

Силу любви человека.

Годы, сменяясь, пройдут,

Пусть же всегда для народа

Жгучим примером пройдут

Дни Ледяного похода…

Николай Бруни

Николай Бруни родился в Санкт-Петербурге, учился в консерватории, а на фронт ушел добровольцем. Воевал летчиком, был награжден тремя Георгиевскими крестами. После аварии спасся чудом и принял сан священника. После революции был расстрелян по приговору тройки УНКВД.

Ему принадлежат строки:

Сильней симфоний и стихов

Греметь мы будем кандалами,

И мученики всех веков,

Как братья старшие над нами.

Пусть нам свободы не вернуть,

Пусть мы бессильны и бесправны!

Но наш далекий, трудный путь

Постигнет прозорливый правнук…

Олег Романов

На фронтах Первой мировой сражался правнук Николая I князь Олег Романов, сын известного русского поэта и великого князя Константина Константиновича (К.Р.). Он окончил Полоцкий кадетский корпус и императорский Александровский лицей, с золотой медалью. Был необычайно талантлив и с детских лет мечтал стать писателем, его кумиром был Пушкин.

Однако грянула война, и юный князь ушел на фронт, хотя ему предлагали поступить ординарцем в Главную квартиру. Но уже в августе 1914 года он был тяжело ранен в бою и скончался в лазарете. Князь Олег Романов стал единственным членом Российского императорского дома, погибшим на Первой мировой.

В 1939 году кладбище, где он был похоронен, снесли. Сохранились его стихи:

О, дай мне, Боже вдохновенье,

Поэта пламенную кровь.

О, дай мне кротость и смиренье,

Восторги, песни и любовь.

О, дай мне смелый взгляд орлиный,

Свободных песен соловья…

О, дай полет мне лебединый,

Пророка вещие слова…

Борис Савинков

Стихи писал даже знаменитый террорист Борис Савинков. В годы Первой мировой, оказавшись во Франции, он вступил добровольцем во французскую армию, воевал с немцами. Потом принимал участие в заговорах белогвардейцев, был завлечен чекистами, в рамках операции «Трест», на территорию СССР. Стихи свои не печатал, они были изданы только после его смерти.

Когда понесут мой гроб,

Пес домашний залает

И жена поцелует в лоб,

А потом меня закопают.

Глухо стукнет земля,

Сомкнется желтая глина,

И не будет того господина,

Который называл себя: я.

Но умереть Савинкову было суждено не дома, он был приговорен в СССР к смертной казни и погиб в тюрьме ОГПУ.

Николай Новиков

Поэт Николай Новиков в годы войны, после окончания Павловского военного училища в Петрограде, прапорщиком был отправлен со своим полком в составе русского экспедиционного корпуса во Францию. В декабре 1916 года он погиб в боях под Верденом. В кармане его френча боевые товарищи обнаружили листок бумаги, на котором было написано замечательное стихотворение в прозе «Моей Родине»:

«Из прекрасной Франции я вижу тебя, моя милая и далекая, бесконечно любимая Родина. Мое сердце тянется к тебе и грустит непонятной грустью, вместе с твоими широкими, необъятными просторами.

Я грущу по твоим лесам дремучим, по твоим зеленым приволжским полям, среди которых лентой могучей развернулась наша красавица – Волга. Я грущу по тебе, мой родной старый дед – мой угрюмый – Урал. И по вас я грущу, белые тихие стены старинных монастырей, утренние, на заре, колокольные звоны.

Грущу и по вас, широкие казацкие степи – ваш шелковый ковыль грезится мне, и наше южное солнце целует мои щеки… Я люблю тебя, моя милая, грустная такая, бесконечно родная, бесконечно любимая Родина. Как влюбленный пламенным сердцем тянусь я к тебе и грущу о том, что мы далеки друг от друга…».

Власть соловецкая

Имя Бориса Ширяева мало кому у нас известно. Родился он в Москве, а в Петербурге окончил Императорскую военную академию. Но после революции, когда будущий писатель сидел в первом советском концлагере на Соловках, 84-летний профессор-серб Кривош-Неманич, занимавшийся магией и хиромантией, предсказал, что он умрет в Италии. Ширяев не поверил, однако ему удалось спастись, и свою книгу о советской каторге «Неугасимая лампада» он закончил на Капри. В ней он не только описал все ужасы зарождавшейся тогда в СССР организованной системы рабского истребительного труда, но и привел многочисленные примеры необыкновенной высоты духа, героизма и самопожертвования безвестных мучеников Соловков.

Ширяев вместе с другими узниками прибыл на Соловки на пароходе «Глеб Бокий», названный так по имени известного тогда чекиста. Новую партию осужденных встречал сам начальник лагеря свирепый «товарищ Ногтев». Он выстроил прибывших на берегу и заявил: «Вот, надо вам знать, что власть у нас здесь не советская, а соловецкая! Обо всех законах надо теперь позабыть. У нас свой закон…». Как действует это закон, товарищ Ногтев тут же и показал. Один за другим заключенные проходили мимо будки, в которой он сидел с карабином, хладнокровно убив несколько человек. «Он делал это, – вспоминает Ширяев, – не силу личной жестокости, он скорее был добродушен во хмелю. Но этими выстрелами он сразу стремился нагнать страх на новоприбывших, внедрить в них сознание полной бесправности, безвыходности, пресечь в корне возможности попытки протеста».

Фрейлина трех императриц

Однажды на Соловки доставили старую баронессу, «с известной всей Россией фамилией», служившей при дворе фрейлиной «трех императриц». Ее специально поместили в барак, в котором жили проститутки, уголовницы, бывшие содержательницы притонов, торговки кокаином. Там баронесса была встречена не «в штыки», а даже еще более жестоко и враждебно. «Стимулом к травле было ее прошлое. Женщины не умеют подавлять в себе, взнуздывать это чувство и всецело поддаются ему. Слабая хилая старуха была ненавистна не сама по себе в ее настоящем, а как носительница той иллюзии, которая чаровала и влекла к себе мечты ее ненавистниц.

Прошлое, элегантное, утонченное, ярко проступало в каждом движении старой фрейлины, в каждом звук ее голоса. Она оставалась аристократкой в лучшем, истинном значении этого слова, и а Соловецком женбараке, в смраде матерной ругани, в хаосе потасовок она была тою же, какой ее видели во дворце. Она не чуждалось, не ограничивала себя от окружающих, не проявляя и тени того высокомерия, которым грешит ложный аристократизм».

Тотчас по прибытии баронесса была, конечно, назначена «на кирпичики» – тяжелейшую работу по тасканию кирпичей, которую редко кто выдерживал более двух-трех месяцев. «Баронесса! Фрейлина! Это тебе не за царицей хвост таскать!» – ликовали уголовницы. Они не спускали с нее глаз и жадно ждали вопля, жалобы, слез бессилия, но этого им не пришлось увидеть. Самообладание, внутренняя дисциплина, выношенная в течение всей жизни, спасла баронессу от унижения. Не показывая своей усталости, она доработала до конца, а вечером, как всегда долго молилась, стоя на коленях перед маленьким образком». То же повторялось и в последующие дни. Баронесса спокойно и мерно носила сырые кирпичи, вернувшись в барак, тщательно чистила свое платье, молча съедала миску тресковой баланды, молилась и ложилась спать на свой аккуратно прибранный топчан. Она не чуждалась никого и со всеми разговаривала совершенно одинаковым тоном. Она делала и говорила «что надо», так, как делала это всю жизнь.

Таинство пробуждения Человека

Нарастающее духовное влияние баронессы чувствовалось в бараке все сильней. Проститутки и воровки начали относиться к ней с явным уважением. В ее присутствии

стали сдерживаться, переставали материться. «Это великое таинство пробуждения Человека совершалось без насилия и громких слов», – отмечает Ширяев. Когда пришла пора выбирать кандидата на «блатную» должность – уборщицы барака, то уголовницы единогласно выбрали баронессу. Это было большой «милостью» к ней. Работа считалась легкой, за место уборщицы жестоко боролись. Во время страшной эпидемии сыпняка, срочно понадобились санитарки в барак к умирающим. Туда, на верную смерть, посылали на добровольной основе, но никто из заключенных сам идти не хотел.

– Так никто не хочет помочь умирающим? – спросила начальница санчасти.

– Я хочу, – тихо ответила баронесса. И тут же за ней записалось еще несколько женщин.

Работа в сыпнотифозном бараке была страшной. Больные лежали вповалку на полу и сестры руками выгребали из-под них пропитанные нечистотами стружки. Но баронесса работала днем и ночью, так же мерно и спокойно, как носила кирпичи и мыла пол женбарака. Но час пробил, и на руках и шее баронессы появилась зловещая сыпь.

– Баронесса, идите и ложитесь в особой палате… Разве вы сами не видите? – сказала начальница.

– К чему? – спокойно ответила та. – Вы же знаете, что в мои годы от тифа не выздоравливают. Господь призывает меня к себе, но два-три дня я еще могу служить ему. Надзирательница не выдержала, обняла и поцеловала умирающую…

Душу за други

Убежать с Соловков было невозможно. У чекистов имелись быстроходные катера и даже самолет. Однако несколько морских офицеров все же решились на побег. Душой заговора был князь Шаховской, более известный на Соловках под фамилией Круглов. Им помог случай. Талантливый морской инженер Стрижевский сконструировал для морских прогулок начальника лагеря глиссер-моторный катер с воздушным винтом (кстати, первый в мире!), развивавший скорость вдвое большую, чем катера обычного типа, которые были у чекистов береговой охраны.

Но оставался самолет. Он хранился в ангаре, который охранялся и днем и ночью. Уход за самолетом вел некто Силин. О нем было мало, что известно. Говорили, что в прошлом он был знаменитым морским летчиком, носившим другую фамилию. Он и взял на себя главную роль в осуществлении побега, пообещав вывести самолет из строя. «Это не был риск, – пишет Ширяев, – это было осознанное обречение себя на гибель. Сам он бежать не мог, потому что находился под постоянным наблюдением. На сохранение жизни у него не было ни единого шанса. Он шел на неотвратимую смерть. Но он пошел».

Отважные беглецы вышли в море ночью. Часового при катере оглушили и связали. Их отсутствие было обнаружено только на утренней поверке. Беглецы могли уйти за ночь на 250–300 километров. «Самолет!» Мотор его был разобран для генеральной чистки. Некоторые его части оказались негодными. Силин был расстрелян, но никого не назвал на допросах. Он «положил живот свой за други своя» и совершил этот подвиг, следуя славной традиции Русского императорского флота. Он был верен ей до конца.

Неугасимая лампада

«Однажды, – пишет Ширяев в заключение своей книги, – глухой безлунной ночью я возвращался пешком из отдаленной командировки». Дорога шла лесом, и он сбился с тропинки. Вдруг в темноте мелькнул отблеск какого-то луча. Подойдя вплотную, автор понял, что свет идет из крохотного оконца землянки. Заглянув в него, он увидел стоящего на коленях возле раскрытого гроба отшельника. Горела лампадка, и бледные отблески ее света падали на темный лик древней иконы… До рассвета пораженный заключенный стоял у окна, не в силах войти. «Я думал, – пишет он, – нет… верил, знал, что пока светит бледное пламя Неугасимой, жив и дух Руси – многогрешной, заблудшейся, смрадной, кровавой… кровью омытой, крещенной ею, покаянной, прощенной и грядущей к воскресению…».

Тайна смерти Мандельштама

Трагическая история гибели этого знаменитого поэта – страшный пример того, когда стихи могут убивать. Он стал жертвой собственного стихотворения-памфлета о «Кремлевском горце» – Сталине. Борис Пастернак на это его стихотворение отреагировал так: «То, что Вы мне прочли, не имеет никакого отношения к литературе, поэзии. Это не литературный факт, но факт самоубийства, которого я не одобряю и в котором не хочу принимать участия». Это и в самом деле оказалось самоубийством…

Осип Эмильевич родился в Варшаве в еврейской семье. Отец будущего поэта был мастером перчаточного дела, купцом. В 1897 г. его семья переехал в Петербург. Там Мандельштам поступил в Тенишевское училище, несколько месяцев посещал лекции в Санкт-Петербургском университете. В 1908 году он отправился во Францию, где поступил в Сорбонну и Гейдельбергский университет. Но в 1911 году из-за сложного финансового положения семьи Мандельштаму пришлось вернуться в Петербург. Он поступил на историко-филологический факультет Петербургского университета, но курса так и не окончил.

Его первые стихотворения были опубликованы в петербургском журнале «Аполлон». В столице Мандельштам познакомился с Николаем Гумилевым и Анной Ахматовой и стал постоянным участником заседаний «Цеха поэтов». В 1913 году увидел свет его первый сборник стихов поэта – «Камень» и вскоре был избран членом Всероссийского литературного общества.

Во время гражданской войны поэт скитался по России, Украине, Грузии. У него был шанс уехать с белогвардейцами в Турцию, однако он предпочел остаться в России. В 1925 году увидела свет автобиографическая его повесть «Шум времени», а в 1928 году вышли последние прижизненные книги Мандельштама – «Стихотворения» и «О поэзии».

В ноябре 1933 года Мандельштам написал свое знаменитое стихотворение о Сталине,

Мы живем под собою не чуя страны,

Наши речи за десять шагов не слышны,

А где хватит на полразговорца, —

Там помянут кремлевского горца.

Его толстые пальцы, как черви, жирны,

И слова, как пудовые гири, верны,

Тараканьи смеются усища,

И сияют его голенища…

Самоубийственные стихи

В те времена такое было действительно равносильно самоубийству. Вряд ли можно предположить, что Мандельштам не знал, что за эти строки об «отце народов» его будет ожидать. Однако поэт поначалу даже не пытался скрыть столь опасное произведение, а прочитал его полутора десяткам человек, будто сознательно идя на «самоубийство».

Затем, боясь обыска в своей квартире, Мандельштам уничтожил все записи этого стихотворения. Эмма Герштейн в своих мемуарах писала: «Утром неожиданно ко мне пришла Надя (жена Мандельштама), можно сказать влетела. Она заговорила отрывисто. «Ося написал очень резкое сочинение. Его нельзя записать. Никто, кроме меня, его не знает. Нужно, чтобы еще кто-нибудь его запомнил. Это будете вы. Мы умрем, а вы передадите его потом людям. Ося прочтет его вам, а потом вы выучите его наизусть со мной. Пока никто не должен об этом знать».

8 января 1934 года умер поэт Андрей Белый. На похоронах на Мандельштама случайно упала крышка его гроба. Присутствующие расценили это как страшное предзнаменование, на что сам поэт ответил с иронией: «Я к смерти готов».

В ночь с 13 на 14 мая 1934 года поэта арестовали по доносу. «Ордер на арест был подписан самим Ягодой. Обыск продолжался всю ночь. Искали стихи, ходили по выброшенным из сундучка рукописям. Мы все сидели в одной комнате. Было очень тихо. За стеной у Кирсанова играла гавайская гитара…», – вспоминала Анна Ахматова. Мандельштам назвал всех, кому читал опасное стихотворение, но никто из них арестован, как практиковалось в те времена, не был.

Жена Мандельштама в отчаянии обратилась к Николаю Бухарину, который симпатизировал поэту, с просьбой вступиться за арестованного. Бухарин согласился, но узнав, что поэт оказался в руках НКВД «за эпиграмму на Сталина» пришел в ужас. Но все же написал письмо вождю. Получив его, Сталин неожиданно позвонил Пастернаку.

Знаменитый разговор

Сталин: Дело Мандельштама рассматривается. Все будет хорошо. Почему вы не обратились в писательские организации или ко мне? Если бы я был поэтом и мой друг поэт попал в беду, я бы на стены лез, чтобы ему помочь.

Пастернак: Писательские организации не занимаются этим с 1927 года, а если б я не хлопотал, вы бы, вероятно, ничего не узнали.

Сталин: Но ведь он же мастер? Мастер?

Пастернак: Но дело не в этом!

Сталин: А в чем же?

Пастернак ответил, что хотел бы встретиться и поговорить.

Сталин: О чем?

Пастернак: О жизни и смерти.

На этом Сталин в явном раздражении бросил трубку.

Но есть другие версии этого разговора, который вошел в историю литературы. В 1988 году в журнале «Новый мир» появились мемуары свидетеля, который вспоминал о том, как он присутствовал в этом коридоре, как он снял трубку, как он позвал Пастернака. Жена Пастернака, Зинаида Николаевна, в это время болела. Это переводчик Николай Вильям-Вильмонт. Снимается трубка, вопрос о Мандельштаме. Ответ Пастернака, что он ему не очень близок как поэт, и сразу ответ: «Мы, большевики, никогда не сдавали своих друзей». Все. Никаких разговоров «о жизни и смерти», никаких «мастеров».

Зачем же Сталин вообще звонил Пастернаку? Представить, что он звонил писателю, чтобы узнать подробности дела, невозможно. Тогда зачем ему понадобился этот разговор? По мнению Бенедикта Сарнова, Сталин хотел выпытать ценность Мандельштама как поэта, величину его таланта. Он понимал, что потомки будут вспоминать его не по тем стихам, которые были написаны из лести, а по тем, которые смогут донести его величие искренне и талантливо.

Неожиданная «милость»

Уже будучи в ссылке, Мандельштам действительно написал несколько восхваляющих вождя сочинений. Фазиль Искандер даже полагал, что Сталину понравилось критическое сочинение Осипа Эмильевича. С одной стороны, герой стихотворения предстает здесь в гиперболизированном и даже «мерзком» образе тирана, с другой – за этим обликом скрывается «неодолимая сила Сталина»: его слова «как пудовые гири, верны», он «играет услугами полулюдей» и вся страна живет в страхе перед ним, так как даже «речи за десять шагов не слышны».

Все с трепетом ожидали, что после ареста Мандельштама ждет неминуемая казнь. В те времена расстреливали и не за такое. Но в случае с поэтом вдруг произошло чудо. Сталин не просто смягчил ему приговор, а приказал его «изолировать, но сохранить». Как считают сегодня историки, все дело в том, что в то время вождь подчеркнуто демонстрировал заботу о писателях, что не всем в его окружении нравилось. А потому он понял, что «дело Мандельштама» оппозиция в ЦК пытается использовать против него и решил не обострять ситуацию. На письме Бухарина он даже поставил резолюцию: «Кто дал им право арестовать Мандельштама? Безобразие…»

В результате Мандельштам был сослан на три года в город Чердынь Свердловской области, куда вместе с ним разрешили выехать и его жене. Вскоре и эта ссылка была отменена: Осип Эмильевич пытается покончить жизнь самоубийством, выбросившись из окна, Надежда Яковлевна в отчаянии пишет друзьям и знакомым в Москву. И благодаря письму Бухарина, о котором упомянуто выше, Мандельштамам позволяют поселиться где угодно, исключая двенадцать крупнейших городов страны. Мандельштамы выбрали Воронеж. Жили в нищете, изредка им помогали деньгами немногие не отступившиеся друзья. Время от времени Осип Эмильевич подрабатывал в местной газете, в театре.

Второй арест

В 1937 году срок ссылки закончился, и поэт получил разрешение выехать из Воронежа. Пробыв недолгое время в Москве, он вместе с женой уезжает в профсоюзную здравницу, где в ночь с 1 на 2 мая Мандельштама неожиданно арестовывают вторично. На этот раз поводом к аресту послужило заявление секретаря Союза писателей СССР В. Ставского, в котором предлагалось «решить вопрос о Мандельштаме», чьи стихи являются «похабными и клеветническими». Письмо было адресовано новому наркому внутренних дел Николаю Ежову. Появление такой просьбы и ее немедленное исполнение, как считают историки литературы, свидетельствуют, что в новом аресте поэта был заинтересован сам Сталин. Почему после освобождения он решил его снова арестовать, неизвестно. Вероятно, когда на поэта поступил очередной донос, счел, что второй раз заступаться за него нецелесообразно. Или попросту играл, как кошка с мышкой?

В обвинительном заключении говорилось: «Антисоветские элементы из среды литераторов использовали Мандельштама в целях враждебной агитации, делая из него «страдальца», организовывали для него денежные сборы среди писателей. Мандельштам на момент ареста поддерживал тесную связь с врагом народа Стеничем, Кибальчичем до момента высылки последнего за пределы СССР и др. Медицинским освидетельствованием Мандельштам О. Э. признан личностью психопатического склада со склонностью к навязчивым мыслям и фантазированию. Обвиняется в том, что вёл антисоветскую агитацию, то есть в преступлениях, предусмотренных пост. 58-1О УК РСФСР. Дело по обвинению Мандельштама О. Э. подлежит рассмотрению Особого Совещания НКВД СССР».

Гибель

2 мая Мандельштама отправили по этапу в лагерь на Дальний Восток и по дороге, 27 декабря 1938 года, Осип Эмильевич погиб. Однако дата смерти на одном из пересыльных пунктов во Владивостоке не является точной. До сих пор неизвестна и причина, по которой он скончался. По одной из версий – от тифа. В официальном же заключении НКВД указано – паралич сердца. Тело поэта несколько месяцев лежало непогребенным. А затем всех заключенных, не переживших зиму, похоронили в братской могиле, место которой до сих пор не известно.

Предвидением собственной судьбы стало переведённое Мандельштамом ещё в 1921 году стихотворение грузинского поэта Н. Мицишвили:

Когда я свалюсь умирать под забором в какой-нибудь яме,

И некуда будет душе уйти от чугунного хлада —

Я вежливо тихо уйду. Незаметно смешаюсь с тенями.

И собаки меня пожалеют, целуя под ветхой оградой.

Не будет процессии. Меня не украсят фиалки,

И девы цветов не рассыплют над чёрной могилой…

Добрый доктор Айболит?

В историю литературы родившийся в Петербурге писатель Корней Чуковский вошел, как автор веселых стихов для детей и большой «друг советской детворы». Мало кто знает, что в свое время он написал письмо Сталину с предложением… создать ГУЛАГ для детей, а излюбленным местом его развлечений… был устроенный большевиками первый в России крематорий в Петрограде.

Во многих нынешних сочинениях о сталинских временах с негодованием говорится об указе, допускавшим изоляцию «социально-опасных» детей начиная с 12-летнего возраста. Но, оказывается, что «друг детей», известный писатель Корней Иванович Чуковский не мог примириться с тем, что на свободе остаются «социально-опасные» первоклассники – то есть 7-8-летние! Цитируемое послание лишний раз свидетельствует, что разграничение людей 1930—1940-х годов на «сталинских опричников» и «гуманных интеллигентов» не столь легко провести. К тому же Сталин не оправдал выраженных в письме надежд Чуковского, не предпринял предложенных «мер» по созданию детского ГУЛАГа…

Глубоко уважаемый Иосиф Виссарионович!

После долгих колебаний я наконец-то решил написать Вам это письмо. Его тема – советские дети. Нужно быть слепым, чтобы не видеть, что в огромном своем большинстве они благородны и мужественны. Уже одно движение тимуровцев, подобного которому не существует нигде на земле, является великим триумфом всей нашей воспитательной системы. Но именно потому, что я всей душой восхищаюсь невиданной в истории сплоченностью и нравственной силой наших детей, я считаю своим долгом советского писателя сказать Вам, что в условиях военного времени образовалась обширная группа детей, моральное разложение которых внушает мне большую тревогу.

Хуже всего то, что эти разложившиеся дети являются опасной заразой для своих товарищей по школе. Между тем школьные коллективы далеко не всегда имеют возможность избавиться от этих социально-опасных детей.

Около месяца назад в Машковом переулке у меня на глазах был задержан карманный вор. Его привели в 66-е отделение милиции и там оказалось, что этот вор-профессионал, прошедший уголовную выучку, до сих пор как ни в чем не бывало учится в 613-й школе! Он учится в школе, хотя милиции отлично известно, что он не только вор, но и насильник: еще недавно он ударил стулом по голове свою мать за то, что она не купила ему какой-то еды. Фамилия этого школьника Шагай. Я беседовал о нем с директором 613-й школы В.Н.Скрипченко и она сообщила мне, что он уже четвертый год находится во втором классе, попрошайничает, ворует, не хочет учиться, но она бессильна исключить его, так как Рай-ОНО возражает против его исключения.

Я не осмелился бы писать Вам об этом случае, если бы он был единичным. Но к сожалению, мне известно большое количество школ, где имеются социально-опасные дети, которых необходимо оттуда изъять, чтобы не губить остальных.

Вот, например, 135-я школа Советского района. Школа неплохая. Большинство ее учеников – нравственно здоровые дети. Но в классе 3 «В» есть четверка – Валя Царицын, Юра Хромов, Миша Шаковцев, Апрелов, – представляющая резкий контраст со всем остальным коллективом. Самый безобидный из них Юра Хромов (с обманчивой наружностью тихони и паиньки) принес недавно в класс украденную им женскую сумочку.

В протоколах 83-го отделения милиции ученики этой школы фигурируют много раз. Сережа Королев, ученик 1-го класса «В, занимался карманными кражами в кинотеатре «Новости дня». Алеша Саликов, ученик 2-го класса «А», украл у кого-то продуктовые карточки. И т. д. и т. д. Стоит провести один час в детской комнате любого отделения милиции, чтобы убедиться, как мало эффективны те меры, которые находятся в распоряжении милицейских сержантов, – большей частью комсомолок 17-летнего возраста. Комсомолки работают очень старательно, с большим педагогическим тактом, но вряд ли хоть один вор перестал воровать оттого, что ему в милиции прочитал наставление благородный и красноречивый сержант.

Особенно смущают меня проявления детской жестокости, которые я наблюдаю все чаще. В Ташкентском зоологическом саду я видел 10-летних мальчишек, которые бросали пригоршни пыли в глаза обезьянкам, чтобы обезьянки ослепли. И одна из них действительно ослепла. Мне рассказывали достоверные люди о школьниках, которые во время детского сеанса, воспользовавшись темнотою зрительного зала, стали стрелять из рогаток в актеров, – так что спектакль пришлось отменить.

Но как бы я ни возмущался проступками этих детей, я никогда не забываю, что в основе своей большинство из них – талантливые, смышленые, подлинно-советские дети, которых нельзя не любить. Они временно сбились с пути, но еще не поздно вернуть их к полезной созидательной работе. Для их перевоспитания необходимо раньше всего возможно больше трудколоний с суровым военным режимом типа колонии Антона Макаренко. Режим в этих колониях должен быть гораздо более строг, чем в ремесленных училищах. Основное занятие колоний – земледельческий труд. Во главе каждой колонии нужно поставить военного.

Для управления трудколониями должно быть создано особое ведомство, нечто вроде Наркомата Безнадзорных детей. В качестве педагогов должны быть привлечены лучшие мастера этого дела, в том числе бывшие воспитанники колонии Макаренко. При наличии этих колоний можно произвести тщательную чистку каждой школы: изъять оттуда всех социально-опасных детей и тем спасти от заразы основные кадры учащихся. А хулиганов – в колонии, чтобы по прошествии определенного срока сделать из них добросовестных, дисциплинированных и трудолюбивых советских людей!

Может быть, мой проект непрактичен. Дело не в проекте, а в том, чтобы сигнализировать Вам об опасности морального загнивания, которая грозит нашим детям в тяжелых условиях войны. Прежде чем я позволил себе обратиться к Вам с этим письмом, я обращался в разные инстанции, но решительно ничего не добился. Зная, как близко к сердцу принимаете Вы судьбы детей и подростков, я не сомневаюсь, что Вы, при всех Ваших титанически-огромных трудах, незамедлительно примете мудрые меры для коренного разрешения этой грозной проблемы.

С глубоким почитанием,

писатель К. Чуковский

Ул. Горького, 6, кв. 89.К-5-11-19

Но Сталин «мудрые меры» не принял, и на письмо «друга детей» вообще не ответил.

В крематорий, как в театр

А вот другие записки Чуковского, рассказывающие о том, как он вместе с чекистом Каплуном посещал в Петрограде первый в нашей стране крематорий, созданный большевиками. Отрывок, который тоже говорит сам себя:

«Вчера чёрт меня дернул к Белицким. Там я познакомился с черноволосой и тощей Спесивцевой, балериной, – нынешней женой Каплуна. Был Борис Каплун – в жёлтых сапогах, – очень милый. Он бренчал на пьянино, скучал и жаждал развлечений. – Не поехать ли в крематорий? – сказал он, как прежде говорили: «Не поехать ли к «Кюба» или в «Виллу Родэ»»? – А покойники есть? – спросил кто-то. – Сейчас узнаю. – Созвонились с крематорием, и оказалось, что, на наше счастье, есть девять покойников.

– Едем! – крикнул Каплун.

Я взял Лиду (дочь Чуковского – прим. ред.), она надела два пальто, и мы двинулись.

Мотор чудесный. Прохожие так и шарахались. Правил Борис Каплун. Через 20 минут мы были в бывших банях, преобразованных по мановению Каплуна в крематорий…

В печи отверстие, затянутое слюдой, – там видно беловатое пламя – вернее, пары напускаемого в печь газа. Мы смеёмся, никакого пиетета. Торжественности ни малейшей. Все голо и откровенно. Ни религия, ни поэзия, ни даже простая учтивость не скрашивает места сожжения. Революция отняла прежние обряды и декорумы и не дала своих. Все в шапках, курят, говорят о трупах, как о псах.

Я пошел со Спесивцевой в мертвецкую. Мы открыли один гроб (всех гробов было 9). Там лежал – пятками к нам – какой-то оранжевого цвета мужчина, совершенно голый, без малейшей тряпочки, только на ноге его белела записка «Попов, умер тогда-то».

– Странно, что записка! – говорил впоследствии Каплун. – Обыкновенно делают проще: плюнут на пятку и пишут чернильным карандашом фамилию.

В самом деле: что за церемонии! У меня все время было чувство, что церемоний вообще никаких не осталось, всё начистоту, откровенно. Кому какое дело, как зовут ту ненужную падаль, которую сейчас сунут в печь. Сгорела бы поскорее – вот и всё…

Для развлечения гроб приволокли раньше времени. В гробу лежал коричневый, как индус, хорошенький юноша красноармеец, с обнаженными зубами, как будто смеющийся, с распоротым животом, по фамилии Грачев. (Перед этим мы смотрели на какую-то умершую старушку – прикрытую кисеей – синюю, как синие чернила.) Долго и канительно возились сифилитики с газом. Наконец молодой строитель печи крикнул: – Накладывай! – похоронщики в белых балахонах схватились за огромные железные щипцы, висящие с потолка на цепи, и, неуклюже ворочая ими и чуть не съездив по физиономиям всех присутствующих, возложили на них вихляющийся гроб и сунули в печь, разобрав предварительно кирпичи у заслонки.

Смеющийся Грачев очутился в огне. Сквозь отверстие было видно, как горит его гроб – медленно (печь совсем холодная), как весело и гостеприимно встретило его пламя. Пустили газу – и дело пошло еще веселее. Комиссар был вполне доволен: особенно понравилось всем, что из гроба вдруг высунулась рука мертвеца и поднялась вверх – «Рука! рука! смотрите, рука!» – потом сжигаемый весь почернел, из индуса сделался негром, и из его глаз поднялись хорошенькие голубые огоньки. «Горит мозг!» – сказал архитектор.

Рабочие толпились вокруг. Мы по очереди заглядывали в щелочку и с аппетитом говорили друг другу: «раскололся череп», «загорелись легкие», вежливо уступая дамам первое место. Гуляя по окрестным комнатам, я со Спесивцевой незадолго до того нашел в углу… свалку человеческих костей. «Летом мы устроим удобрение!» – потирал инженер руки…».

Такие вот «жизнерадостные» записки от добродушного Корнея Ивановича Чуковского, автора всем известных веселых стихов для детей. Нужны комментарии?

Ни могилы, ни памятника…

Последние годы в Петербурге с невероятной поспешностью устанавливают монументы литераторам. Не успели поставить памятники Бродскому и Довлатову, как буквально через несколько месяцев после смерти открыли памятник Даниилу Гранину. Однако целому ряду других выдающихся поэтов и писателей, которые жили в нашем городе, памятников до сих пор нет. Нет, например, памятника гению русской поэзии Федору Тютчеву, нет памятника замечательному писателю Николаю Лескову. Нет памятника и злодейски расстрелянному большевиками выдающемуся русскому поэту Николаю Гумилеву. А между тем памятники ему есть в Бежецке, в Коктебеле, в Харькове на Украине, в Латвии в усадьбе Арендоле и даже в США – памятный знак на Аллее поэтов в Гай Мейсон парке в Вашингтоне. Но ни в Петербурге, ни в Царском Селе, ни в Кронштадте их до сих пор нет. Даже место захоронения Гумилева до сих пор точно не установлено.

Гумилев родился в дворянской семье кронштадтского корабельного врача Степана Яковлевича Гумилева. В детстве он был слабым и болезненным ребёнком, его постоянно мучили головные боли. Стихи начала писать рано, первое четверостишие создал в возрасте шести лет. Поступил в знаменитую Царскосельскую гимназию, однако, проучившись лишь несколько месяцев, из-за болезни перешёл на домашнее обучение. Он снова в нее поступил, когда семья вернулась в Царское Село после поездки на Кавказ. Но учился плохо, гения поэзии едва не исключили, при окончании гимназии в его аттестате была всего одна пятерка – по логике. Уже тогда Гумилева больше всего интересовали стихи, и за год до окончания гимназии была издана его первая книга стихотворений.

Затем молодой поэт уехал учиться во Францию. Слушал лекции по французской литературе в Сорбонне, изучал живопись, издавал литературный журнал. В Сорбонне Гумилёв познакомился с молодой поэтессой Елизаветой Дмитриевой, которая через несколько лет сыграла роковую роль в его судьбе.

Муза дальних странствий страстно влекла поэта. Он побывал в Италии, в Турции, в Египте, в Греции. Много путешествовал по Африке, бродил по пустыням, испытал множество приключений. Всем запомнились его волшебные строки:

Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд

И руки особенно тонки, колени обняв.

Послушай: далёко, далёко, на озере Чад

Изысканный бродит жираф.

В Аддис-Абебе русский поэт побывал на парадном приёме у негуса. В Хараре познакомился с расом Тэфэри, впоследствии ставшим императором Хайле Селассие I. Поэт подарил будущему императору ящик вермута. В результате своих путешествий Гумилев стал одним из крупнейших исследователей Африки. Привёз в Музей антропологии и этнографии (Кунсткамеру) в Санкт-Петербурге богатейшую коллекцию.

Дуэль на Черной речке

Вернувшись в Россию, Гумилёв стал посещать знаменитую «Башню поэтов» Вячеслава Иванова, где завел множество новых литературных знакомств. Вновь встретил Елизавету Дмитриеву, у них завязался роман. Но Дмитриева предпочла Гумилёву другого знаменитого тогда поэта – Максимилиана Волошина. Осенью, когда скандально была разоблачена личность Черубины де Габриак – литературная мистификация Волошина и Дмитриевой, и Гумилёв позволил себе нелестно высказаться о поэтессе, Волошин публично дал ему пощечину. И тут же получил вызов. Дуэль состоялась 22 ноября 1909 года на Черной речке. Волошин стрелял дважды, и каждый раз была осечка, Гумилев же демонстративно выстрелил вверх.

25 апреля 1910 года Николай Гумилев женился. Его женой стала Анна Горенко, ставшая знаменитой поэтессой Анной Ахматовой. Венчание произошло в Николаевской церкви села Никольская слободка возле Киева. При активнейшем участии Гумилёва был основан «Цех поэтов», в который, кроме Гумилёва, входили Анна Ахматова, Осип Мандельштам, Сергей Городецкий, Елизавета Кузьмина-Караваева (будущая монахиня «Мать Мария», погибшая от рук гестапо) и другие стихотворцы. В 1912 году Гумилёв заявил о появлении нового художественного течения – акмеизма, в которое были вовлечены члены «Цеха поэтов». Акмеизм провозглашал материальность, предметность тематики и образов, точность слова.

Решив получить высшее образование, Гумилёв поступил на историко-филологический факультет Петербургского университета, где изучал старофранцузскую поэзию. Вскоре у него и Ахматовой родился сын Лев, ставший потом знаменитым историком.

После начала Первой мировой войны 1914 года Гумилёв записался добровольцем в армию. В то время почти все именитые поэты охотно слагали или патриотические, или военные стихи, но в боевых действиях добровольцами участвовали всего лишь двое: Гумилёв и Бенедикт Лившиц.

Гумилёв был зачислен вольноопределяющимся в Лейб-гвардии Уланский Её Величества полк. 19 ноября состоялось первое сражение. За ночную разведку перед сражением поэт был награждён знаком отличия военного ордена (Георгиевского креста) и повышен в звании до ефрейтора. В 1915 году на Западной Украине (Волынь) он получил 2-й Георгиевский крест, которым очень гордился. В окопах Гумилев оставался вплоть до января 1917 года.

В 1917 году он решил перевестись на Салоникский фронт и отправился в Русский экспедиционный корпус во Францию. Прибыв в Париж, проходил службу в качестве адъютанта при комиссаре Временного правительства, 10 апреля 1918 года поэт вернулся в советскую Россию в то время, когда из нее многие уже бежали.

Снова в России

В 1918–1920 годах Гумилёв читал лекции о поэтическом творчестве в Институте живого слова. В 1920 году был учреждён Петроградский отдел Всероссийского Союза поэтов, куда вошёл и Гумилёв. В 1921 году поэт опубликовал два сборника стихов. С весны 1921 года он руководил студией «Звучащая раковина», где делился опытом и знаниями с молодыми поэтами, читал лекции о поэтике.

Гумилев был отчаянно смелым человеком не только на войне. Ирина Одоевцева вспоминала, что однажды на вечере поэзии у балтфлотцев в революционном Петрограде, он читал свое знаменитое стихотворение «Капитаны» и отчетливо продекламировал:

Я бельгийский ему подарил пистолет

И портрет моего государя.

За упоминание про «моего государя» в те времена можно было сразу получить пулю в лоб от «братишки» в клешах. «По залу, – писала Одоевцева, – прокатился протестующий ропот. Несколько матросов вскочило. Гумилев продолжал читать спокойно и громко, будто не замечая, не удостаивая вниманием возмущенных слушателей. Кончив стихотворение, он скрестил руки на груди и спокойно обвел зал своими косыми глазами, ожидая аплодисментов. Гумилев ждал и смотрел на матросов, матросы смотрели на него. И аплодисменты вдруг прорвались, загремели, загрохотали. Всем стало ясно: Гумилев победил. Так ему здесь еще никогда не аплодировали…»

«Мало кто так умирает…»

Живя в Советской России, Гумилёв не скрывал своих взглядов – открыто крестился на храмы. На одном из поэтических вечеров он на вопрос из зала – «каковы ваши политические убеждения?», он смело ответил: «Я убеждённый монархист». За все это поэт потом жестоко поплатился.

3 августа 1921 года Гумилева арестовали по подозрению в участии в заговоре «Петроградской боевой организации Таганцева» и вскоре он был расстрелян. Есть несколько версий относительно причастности Гумилева к заговору Таганцева. Согласно советской, он участвовал в заговоре, по второй – он знал о заговоре, но не донес, что в те времена считалось преступлением. А по третьей, заговора не было вообще, он полностью был сфабрикован ЧК в связи с Кронштадтским восстанием.

Свою трагическую смерть Гумилев предвидел, и еще в 1921 году сам себе написал эпитафию в стихах:

В красной рубашке с лицом, как вымя,

Голову срезал палач и мне,

Она лежала вместе с другими

Здесь в ящике скользком, на самом дне…

О мужественном поведении Гумилева в ЧК ходили легенды. Из тюрьмы он писал жене: «Не беспокойся обо мне. Я здоров, пишу стихи и играю в шахматы». Перед расстрелом поэт написал на стене камеры: «Господи, прости мои прегрешения, иду в последний путь».

Г. Иванов передает рассказ С. Боброва, поэта-футуриста, кокаиниста и большевика, возможно, чекиста, с каким достоинством Гумилев вел себя на расстреле: «Знаете, шикарно умер. Я слышал из первых уст. Улыбался, докурил папиросу… Даже на ребят из особого отдела произвел впечатление… Мало кто так умирает…»

Петербургский писатель Виктор Ушаков в своей статье о Гумилеве утверждает, что роковую роль в его судьбе сыграл Александр Блок. «В дневнике А.А. Блока, – пишет он, – имеется любопытная запись, датированная 25 мая 1921 года: “Депутация (Я. Волковысский, Волынский) к Озолину в ЧК. В феврале меня выгнали из Союза поэтов и выбрали Гумилёва”. Затем по Петрограду в заинтересованных организациях в машинописном варианте стала “ходить” обличительная статья Александра Блока, направленная против акмеизма и лично Николая Гумилёва под заглавием “Без Божества, без вдохновенья”.

Блок не мог простить Гумилёву своего провала на выборах председателя Петроградского Союза поэтов. Кроме того, Николай Степанович остро критиковал блоковскую поэму “Двенадцать”. Гумилёв говорил, что в этой поэме Блок снова распял Христа и убил царя».

«С собой в камеру, – продолжает Ушаков, – он взял томик Гомера и Евангелие. В результате доноса Александра Блока, а также вероятных показаний Н. Пунина (красного искусствоведа и, впоследствии – гражданского мужа Анны Ахматовой) распоряжением Григория Зиновьева от 24 августа 1921 года Николай Гумилёв в числе прочих “заговорщиков” сфабрикованного “Таганцевского дела” без суда был приговорён к расстрелу.

…Я не трушу, я спокоен,

Я – поэт, моряк и воин,

Не поддамся палачу.

Пусть клеймит клеймом позорным —

Знаю, сгустком крови чёрной

За свободу я плачу…

В одном из номеров газеты “Правда” в первых числах сентября 1921 года от ВЧК было опубликовано сообщение “О раскрытом в Петрограде заговоре против советской власти” и список казнённых. Под № 33: “Гумилёв Николай Степанович, 35 лет, б. дворянин, филолог, член коллегии издательства “Всемирная литература”, женат, беспартийный, б. офицер, участник Петроградской боевой контрреволюционной организации, активно содействовал составлению прокламаций контрреволюционного содержания, обещал связать с организацией в момент восстания группу интеллигентов, кадровых офицеров, которые активно примут участие в восстании, получил от организации деньги на технические надобности” (Ю.В. Зобин “Николай Гумилёв”).

Где же его прах?

Но где же покоится прах великого русского поэта? Это до настоящего времени в точности неизвестно. Литературовед – биограф Гумилёва Павел Лукницкий, со слов Анны Ахматовой, зарисовал план места погребения поэта. В излучине реки Лубья, неподалёку от станции Бернгардовка Всеволожского района Ленинградской области.

Ахматова несколько раз посещала это место, разговаривала с жителями. Первый раз – в 1930 году, затем – в 1941-м. Последний раз она приезжала в Бернгардовку летом 1960 года. Анна Ахматова говорила, что именно здесь находятся две могилы двух человек: одна её бывшего мужа, Н.С. Гумилёва, и назвала фамилию второго человека (к сожалению, пока имя казнённого вместе с поэтом установить не удалось. – В.У.).

Об этом захоронении писала в своих воспоминаниях и Лидия Чуковская. Расхождения в том, что А.А. Ахматова говорила о могиле двух человек, а Л.Ч. (Л. Чуковская) писала о двух братских захоронениях шестидесяти человек, казнённых по делу контрреволюционной организации, возглавляемой бывшим приват-доцентом Санкт-Петербургского университета В.Н. Таганцевым.

Тем же летом 1960 года это скорбное место у Бернгардовки посетил архиепископ Лука (Бруно-Ясенский). Владыка сказал: “Надо бы увековечить память о страдальцах земли российской, поставив часовню, но лучше не у могилы, а при дороге”.

Автор труда о жизни и трагической гибели великого поэта Анатолий Доливо-Добровольский, возглавлявший с областную общественную организацию “Мемориал поэта Н.С. Гумилёва”, обратился к сотруднику института авиаприборостроения, разработчику аппаратуры для поиска людей в местах катастроф и стихийных бедствий А. Г. Голубкову с просьбой на месте предполагаемого захоронения провести исследование с использованием его прибора. Аппаратура показала, что массового захоронения у Бернгардовки нет. Но прибор чётко указал на захоронение двух человек, подтвердив свидетельство А.А. Ахматовой. Кроме того, он указал размеры погребённых, они совпадают, в частности, с ростом Н.С. Гумилёва.

Дело “за малым” – произвести эксгумацию, и с помощью компьютерной графики по черепным костям установить, чьё это захоронение. Но, как всегда, нет денег….

В час роковой российского поэта,

У края заболоченной земли,

стоял он, глядя в дуло пистолета,

глазами засвинцованной любви…

В примечании к своей статье о Гумилеве В. Ушаков пишет: «В сентябре 2019 года руководитель центра “Возвращенные имена” А.Я. Разумов передал мне копию списка расстрелянных по делу группы Таганцева.

Извлечение: “ПЕТРО ГУБЧКА ПРИГОВОР

24 августа 1921 года

Таганцев Владимир Николаевич…

Таганцева Надежда Феликсовна…

Гумилёв Николай Степанович…”

По краю списка, напечатанного на пишущей машинке, небрежно, от руки и с ошибками надпись, что означенные в списке гвардейцы в количестве пятидесяти семи (57 – В.У.) 26 августа расстреляны. Один гражданин Рыльке возвращен обратно.

П.Г.Ч. Подпись (неразборчиво) Пучигов?

Этот список подтверждает версию Лидии Чуковской о погребении тела поэта в братском захоронении и ставит под сомнение предположение Павла Лукницкого, записанного со слов Анны Ахматовой, о двух погребенных в районе Бернгард овки».

Впрочем, справедливости ради, надо все-таки сказать, что весной 2019 года на территории РГПУ им. А. И. Герцена было установлено скульптурное изображение Николая Гумилева. Однако полноценным памятником этот странный бронзовый уродец в половину человеческого роста признать никак нельзя. А кроме того он установлен в закрытом дворе, куда можно попасть только по пропускам.

«Он поразил меня благородным обликом…»

Выдающийся русский писатель Борис Зайцев после революции был вынужден покинуть Россию, жил и умер в эмиграции во Франции. У себя на родине он был запрещен и потом прочно, казалось навсегда, забыт. Но из небытия Борис Зайцев вернулся еще раньше, чем другие русские писатели-эмигранты, чьи книги стали печатать в нашей стране только после краха СССР. Это произошло после того, как с ним встретился в Париже французский филолог-славист, а тогда еще студент Сорбонны Ренэ Герра, автор многих книг о русских писателях и художниках.

Но сначала о биографии самого писателя. Борис Зайцев родился в благополучной дворянской семье 10 февраля 1881 года в Орле, однако большая часть его детства прошла в родовом имении под Калугой. Позднее Зайцев описывал это время как идиллическое наблюдение за природой и общение с родными. Поначалу юный Борис находился на домашнем обучении, затем его отправили в калужское реальное училище, которое он окончил в 1898 году, после чего поступил в Московский технический институт. Однако в 1899 году Зайцева исключили из учебного заведения как участника студенческих волнений. Но уже в 1902 году он поступил на юридический факультет, который, впрочем, также не закончил.

Впервые Зайцев поехал в Италию осенью 1904 года, посетил Флоренцию, Венецию, Рим, Неаполь, Капри. В апреле 1907 года писатель едет в Париж, а в мае – во Флоренцию, где встречается с Л. Андреевым и А. Луначарским. Потом совершает новое путешествие в Италию в 1908 году, где в Риме завязывается его дружба с Павлом Муратовым. Четвертая поездка в Италию состоялась в октябре 1910 года; зимой Зайцев живет в Риме, где встречает Новый год с П. Муратовым, который посвятил ему свою знаменитую книгу «Образы Италии». По совету П. Муратова, в 1913 году, Б. Зайцев начинает работу над переводом «Ада» из «Божественной комедии» Данте, которую он закончит уже в эмиграции. Еще в России, в 1907 году, Горький публикует «Искушение Святого Антония» Флобера в переводе Зайцева, который высоко оценил Луначарский.

Училище в Петербурге

Писать Зайцев начал еще в 17 лет, в 1901 году напечатал в журнале «Курьер» рассказ «В дороге». Первый сборник рассказов писателя был издан в 1903 году. Еще в начале своего творческого пути Зайцеву посчастливилось встретиться с такими именитыми писателями, как Чехов и Андреев, которые оказали серьезную помощь в начале его литературной карьеры. А знакомство с религиозно-философским творчеством Владимира Соловьева стало его первым шагом к вере. Зайцев ощутил небывалый духовно-религиозный подъем, пережил «вовлечение в христианство – разумом, поэзией, светом».

Во время Первой мировой войны Борис Зайцев окончил обучение в Александровском военном училище в Петербурге. Его произвели в офицеры, но на фронт из-за воспаления легких он не попал. После окончания войны он вместе с семьей вернулся в Москву, где его тут же назначили председателем Всероссийского союза писателей. Другим важным этапом в духовной эволюции Зайцева стала трагедия 1917 года. Писатель пережил немало потрясений: расстрел пасынка Алексея Смирнова, голод, лишения, арест за участие во Всесоюзном Комитете Помощи Голодающим. Но из всех этих тяжких испытаний он вышел обновленным – нашел духовную опору в Евангельском учении: «Страдания и потрясения, вызванные революцией, не во мне одном вызвали религиозный подъем. Удивительного в этом нет. Хаосу, крови и безобразию противостоит гармония и свет Евангелия, Церкви».

«Папа, мы никогда не вернемся…»

В 1922 году Зайцев тяжело заболел тифом. Он сумел получить визу и отправляется сначала в Берлин, а потом в обожаемую им Италию, но на родину ему уже не суждено было вернуться. «Да, я не думал, что это навсегда, – вспоминал впоследствии Зайцев. – А дочь моя, десятилетняя Наташа, когда поезд переходил границу, задумчиво бросила на русскую почву цветочек – прощальный. “Папа, мы никогда не вернемся в Россию”. А мы с женой думали – временное отсутствие…».

В самом начале Второй мировой войны в газете «Возрождение» печатается его серия «Дни». Однако уже в 1940 году, когда Германия оккупирует

Францию, все публикации прекращаются, Зайцев надолго умолкает. Сам Борис Константинович остался в стороне от политики и войны. Как только Германия была разгромлена, он вновь возвращается к прежней религиозно-философской тематике и в 1945 году публикует повесть «Царь Давид».

В 1947 году Зайцев Борис Константинович начинает работать в парижской газете «Русская мысль». В том же году он становится председателем Союза русских писателей во Франции и остается им до последних дней своей жизни. В 1964 году печатает рассказ «Река времени» – последнее опубликованное произведение писателя, завершающее его творческий путь. Находясь вдали от России, но пристально вглядываясь в ее судьбу, Зайцев, как отмечали его биографы, все отчетливее стал прозревать сияющий лик Святой Руси. В своем дневнике писатель отметил: «Если возможно счастье, видение рая на земле, – грядет оно лишь из России».

Писатель совершил два паломничества – на Святую гору Афон в Греции и на Валаам (последний относился после революции к Финляндии, а потому был открыт для посещения русскими эмигрантами). «Неслучайным считаю, – отмечал Зайцев, – что отсюда (из Европы) довелось совершить два дальних странствия – на Афон и на Валаам, на юге и на севере ощутить вновь Родину и сказать о ней…». И своими произведениями писатель убедительно доказывал непостижимую духовную высоту Руси и русского человека, способного на великий подвиг. В его произведении «Преподобный Сергий Радонежский» образ великого русского Святого еще раз напоминал о лучшем – Божественном начале в русском народе.

Борис Зайцев скончался в возрасте 91 года в Париже 21 января 1972-го и был похоронен на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа, где покоятся многие русские эмигранты.

Смелый шаг

«До сих пор не могу с точностью объяснить, почему, окончив Сорбонну в 1967 году, я выбрал творчество Зайцева для своей магистерской диссертации, – вспоминает сегодня живущий в Ницце Ренэ Герра. – Что это было: наитие? интуиция? предназначение? Мог ли я тогда себе представить, что делаю отчаянно смелый, даже дерзкий шаг? Мог ли предвидеть его последствия: высылку из Советского Союза в марте 1969 года; «волчий билет», притом не только в СССР, но и во Франции, где меня отвергли раболепствовавшие перед Кремлем здешние слависты; навешенный на меня ярлык «друга белогвардейцев»…

Профессор Гранжар предложил мне писать диссертацию о Глебе Успенском. «Писателя этого я, конечно, читал, но мне хотелось бы написать о Борисе Зайцеве», – решительно сказал я Гранжару. Он посмотрел на меня с удивлением: «Зачем? Нашли, кого выбрать». Меня это покоробило. Я про себя подумал, что профессоров много, а писателей уровня Бориса Зайцева раз-два и обчелся. Однако у меня был веский для Гранжара аргумент: «Борис Зайцев, – напомнил я, – автор замечательной книги «Жизнь Тургенева», и – редкий случай в эмиграции – она была переиздана в 1949 году». «Да, – согласился Гранжар, – я даже с ним один раз встретился. Ну, раз вы хотите… только я вам не советую».

Он дал мне понять, что лучше не заниматься писателем-эмигрантом, что это будет плохо для карьеры начинающего слависта. Но карьеристом я не был, таким и остался по сей день. Дальнейшее показало, насколько трудно было идти против течения. Я сделал свой выбор, не понимая до конца, какими будут последствия. В Париже, куда я приехал с юга, из Ниццы, в 1963 году, общение с «белыми» эмигрантами не поощрялось…

Судя по дарственной надписи на его книге «В пути» (издательство «Возрождение», Париж, 1951), я впервые встретился с Зайцевым в Париже 28 сентября 1967 года. Помню, как сейчас, свой первый визит к нему на авеню де Шале дом 5. Этот «проспект» на самом деле представлял собой тихую аллею с утопавшими в зелени особняками и воротами по обе стороны – оазис в фешенебельном XVI округе. Совсем рядом была и улица Оффенбаха, где столько лет жил (и здесь же умер) Иван Алексеевич Бунин, его друг еще по России, с которым он, единственным из эмигрантских писателей, был на ты. Уютно посидели мы в его кабинете – спальне на втором этаже».

Взаимное удивление

Что же произошло? Почему Ренэ Герра, в то время еще совсем юный выпускник Сорбонны, обратил столь пристальное внимание на старого русского писателя-эмигранта, которым тогда не только в СССР, но и во Франции уже никто не интересовался?

«Меня, – объясняет он, – молодого француза, он поразил своим благородным обликом, аристократизмом, интеллигентностью, учтивостью, сердечным расположением, теплым общением. Он и не скрывал своей радости: впервые за сорок пять лет его жизни во Франции молодой французский славист наконец-то решился написать о его творчестве. Сегодня такой выбор никого бы не удивил, но тогда сама эта идея казалась провокационной, даже безумной. Посвятить диссертацию совершенно забытому писателю? Да не просто забытому, а какому-то второстепенному, чуть ли и не третьестепенному? Писателю, которого почти полвека не печатали на родине, который фактически исключен, вычеркнут из русской литературы XX века?!»

Не менее чем Зайцев Герра, сам молодой французский славист тоже поразил русского писателя. «Сейчас ко мне ходит французский студент, пишущий работу обо мне (будет защищать в Сорбонне, в здешнем университете), – так он по-русски говорит, как мы с Вами. И без всякого акцента. Точно в Калуге родился», – писал Зайцев о встречах с Ренэ Герра Лихоносову.

«На днях Союз писателей и журналистов устраивал в Консерватории Русский вечер Солженицына… Был мой бородач Ренэ… Тот французский стажер, который несколько месяцев прожил в Москве (готовит докторскую диссертацию обо мне)… Милейший малый, говорящий по-русски и вообще больше русский, чем француз (был случай, что я сделал маленькую ошибку в русском языке – он поправил меня», – так отозвался он о Герра в другом письме к сотруднице Пушкинского дома Л.Н.Назаровой.

Такое взаимное удивление не было случайным. Дело в том, что в те времена в среде французской интеллигенции в Париже преобладали представители левых взглядов, которые с симпатией относились к СССР и к проводимому в этой стране, невиданному в истории, как они считали, социальному эксперименту. А многие литераторы и художники вообще были членами Французской компартии. А потому все они с крайней неприязнью относились к русским эмигрантам, которых, как и в СССР, считали «белогвардейцами», а их творчество устарелым, реакционным и никому больше не нужным. Поэтому, когда Герра, проникшись симпатией к Зайцеву, заинтересовался его творчеством, то сам тоже был подвергнут у себя на родине такому же остракизму.

«Его, – с горечью писал Герра о том, что произошло после того, как он объявил в Сорбонне о намерении написать о Зайцеве диссертацию, – вычеркнули из русской литературы, а меня из французской славистики. Я стал изгоем. Я и не подозревал тогда, сколь презрительно и брезгливо относятся эти слависты, почти сплошь или коммунисты или левые «попутчики», к Белой эмиграции и к писателям-эмигрантам, сколь их ненавидят, сознательно или подсознательно считая их отщепенцами и предателями. Еще бы: ведь они не «поняли» и не приняли «великую октябрьскую»!..

Однако это всеобщее отторжение нисколько не повлияло на отважного Герра и не изменило его намерения изучать творчество Зайцева и других русских писателей-эмигрантов.

Мы были «содружниками»

«Мы были, – вспоминает Герра, – «содружниками» (не смею назвать Бориса Константиновича свои другом) пять лет, до самой его кончины, но за все эти годы я ни разу не видел у него ни одного французского слависта, даже и русского происхождения, – таких, как скажем, Н. А. Струве, В. К. Лосская, И. Сокологорская, Д. М. Шаховской или кто-то еще. Как же они проглядели русского классика, живущего просто под боком? Не понимали, что он классик? Нет, я лучшего мнения о литературных познаниях этих «товарищей». Прекрасно все понимали, но карьера была дороже, чем «гамбургский счет» в литературе. Общение с патриархом русской литературы в изгнании, непреклонным противником советской власти, могло (и это сущая правда) повредить их карьере. Ведь тогда они лишились бы поездок в Союз, разных грантов и стипендий, доступа в советские архивы и, наверно, еще многого другого. Где уж тут думать о подлинной литературе, о долге перед изгнанниками!»

«Уместно напомнить, – и сегодня не скрывает своего негодования Герра, – и о таком, позорном для Франции, случае. Когда в 1971 году Брежнев нанес официальный визит в Париж, префектура полиции, не смея ослушаться приказа Кремля, обязала девяностолетнего писателя дважды в день самолично отмечаться в участке. Видимо, эти «отметки» должны были гарантировать, что Зайцев не метнет в Брежнева гранату… Чего же тогда требовать от славистов-конформистов? Чтобы добывать визы в СССР, полагалось дружить с его литературоведами в штатском, которых, в свою

очередь, охотно приглашали выступать перед студентами Сорбонны. Но этой чести ни разу не удостоились Зайцев, Газданов, Адамович, Вейдле, Одоевцева, Терапиано, Варшавский, Анненков, Шаршун… А ведь по масштабу личности, уровню таланта, широте мышления любой из них не чета тем, которые витийствовали с трибун Сорбонны…»

Личная драма

«Для меня, – признается Ренэ Герра, – встреча и дружба с Зайцевым – великое счастье и большая удача, но одновременно это оказалось и моей личной драмой. Ведь в марте 1969-го меня, французского стажера-аспиранта филфака МГУ, выслали из советского рая. На 14 лет я стал невъездным в СССР. Тем самым получил «волчий билет» не только в Советском Союзе, но и во Франции, точнее в Парижском университете».

В своих воспоминаниях Герра подробно рассказывает, как он подвергался преследованиям во время стажировки в СССР, поскольку его связи с русскими эмигрантами во Франции считались подозрительными. Он поехал в Переделкино, чтобы передать Корнею Чуковскому книгу от Зайцева и записал с ним большое интервью… «Достал магнитофон размером в целый чемодан, с большими катушками. Добрые люди одолжили. Конечно, это было безумие с моей стороны и чревато последствиями. Но беседу я записал, по времени часа на два. Я, конечно, подготовился к этой встрече. Вопросы – ответы. В начале записи Корней Иванович приветствовал своего старшего собрата по перу. Я наивно заранее радовался, что смогу привезти Борису Константиновичу его живой голос…

Эту магнитофонную запись изъяли «таможенники» у моей невесты в аэропорту Шереметьево, когда она в начале января 1969 года улетала с моим братом и его женой во Францию. Я их провожал. В аэропорту после их отлета меня повели в отделение милиции. Они хотели, чтобы я признался в каких-то нарушениях и расписался. Не хочу утверждать, что я такой уж храбрый и смелый, но в тот момент я вспомнил все нецензурные слова и заявил, что ничего не подпишу. К сожалению, Борис Константинович так и не смог услышать голос своего младшего собрата…»

Ненужные архивы

Сегодня в архиве французского филолога-слависта сохранилось множество книг с дарственными надписями Зайцева. «Их у меня, – говорит он, – несколько десятков. Могу процитировать хотя бы три: «Дорогому Ренэ Герра дружески. Бор. Зайцев 2 марта 1968 г. Париж» (надпись на книге «Юность», Париж, 1950); «Дорогому Ренэ Герра душевный привет. Бор. Зайцев 3 окт. 1968» (надпись на книге «Далекое», Вашингтон 1965); «Дорогому Ренэ на память об общих литературных занятиях. Всего лучшего. Бор. Зайцев 12.ХП.70» (надпись на книге «Италия», Берлин 1923). К 70-летию Зайцева была издана его рукопись «Италия» (обложка раб. Добужинского).

«Зайцевский архив, как и архивы А. М. Ремизова, И. С. Шмелева, Мережковских, И. И. Милюкова и множества других оказались не нужными французской науке, – говорит Р. Герра. – В свое время парижский Институт Славяноведения отказался их принять. И никак не случайно, что в Париже, который в 1924 году стал фактически столицей Зарубежной России, не сохранились, кроме архивов названных выше писателей, еще и архивы Бунина, Адамовича, Тэффи, Ходасевича, Вейдле, Газданова, Бердяева, Карташева, Мельгунова, Анненкова, Добужинского, Бенуа, Лифаря и других фигур первой величины русской и мировой культуры.

Равно как не сохранились во Франции и архивы Союза русских писателей и журналистов, знаменитых газет и журналов («Последние Новости», «Возрождение», «Россия и Славянство», «Русский Инвалид», «Иллюстрированная Россия», «Звено», «Современные Записки», «Русские Записки»), Союза русских военных инвалидов, Земгора, Русского Общевоинского Союза (РОВС) и других эмигрантских организаций. К счастью, большая их часть была отправлена в США, где они бережно хранятся и доступны для исследователей. Могу в завершение сказать, что и мои архивы, десятки тысяч единиц хранения, не останутся во Франции: им здесь, увы, не место», – сообщил Р. Герра.

Но в громадном собрании-архиве Р. Герра сегодня хранятся не только книги, фотографии и другие документы, связанные с Борисом Зайцевым, но и со многими другими русскими писателями и художниками (в большинстве своем из Петербурга), оказавшимися изгоями у себя на родине. Это – огромное, уникальное собрание, целый пласт русской культуры! Этот француз еще и – автор ряда глубоких книг-исследований, посвященных их творчеству и чуть ли не каждый год публикует все новые.

Расстрелянный поэт

Выдающегося русского поэта, горячего патриота России Николая Клюева некоторые ставят даже выше Есенина, однако мемориальной доски его памяти в городе на Неве нет, хотя поэт долго жил в Петербурге-Ленинграде.

Николай Клюев, которого называют поэтом «крестьянского направления», родился в глухой деревне Ковштуги Олонецкой губернии. Отец – урядник, сиделец в винной лавке. Среди предков Клюева были староверы, сам он говорил, что его род восходит к протопопу Аввакуму. Мать была сказительницей и первая обучила сына «грамоте, песенному складу и всякой словесной мудрости». Затем он учился в городских училищах Вытегры и Петрозаводска. Участвовал в революционных событиях 1905–1907 годов, неоднократно арестовывался за агитацию крестьян и сидел за это в тюрьме. В молодости много путешествовал по России. Рассказывал, что встречался в Ясной Поляне с Львом Толстым и с Распутином, хотя это и не подтверждается источниками.

Стихи Клюева появились в печати в 1904 году. Первый сборник – «Сосен перезвон» – вышел в 1911 году. Яркое и своеобразное творчество поэта было с большим интересом воспринято поэтическим сообществом России, похвально отозвались о нем Блок, Брюсов и Гумилев. Блок даже говорил, что Клюев – это «Христос среди нас». Николая Клюева связывали близкие, хотя и сложные отношения с Сергеем Есениным, который считал его своим учителем.

Но оба они, выходцы из деревни, все-таки оказались чужаками, как в Петрограде, так и в Москве. «Голубь мой белый, – писал Клюев Есенину, – ведь ты знаешь, что мы с тобой козлы в литературном огороде и только по милости нас терпят в нем… Я холодею от воспоминаний о тех унижениях и покровительственных ласках, которые я вынес от собачьей публики… Видите ли – неважен дух твой, бессмертное в тебе, а интересно лишь то, что ты, холуй и хам смердяков, заговорил членораздельно…»

Посвященный от народа

Но свое великое призвание поэт ясно понимал и чувствовал:

Я – посвященный от народа,

На мне великая печать,

И на чело свое природа

Мою прияла благодать.

Благотворно повлиял потом Клюев и на некоторых поэтов. Д.Молдавский вспоминал, как он наставлял Ольгу Берггольц: «…В юности, когда она (Берггольц) еще писала слабенькие стихи «под Есенина», у нее был знакомый начинающий поэт, который знал Клюева. Он и повел ее к старику. Дверь открыл какой-то отрок в поддевке. Борзые собаки. Множество икон и лампад. Клюев говорил: «Читайте, девушка, стихи». Я читала, он слушал. Потом встал и сказал: «Орел Сафо над вами парит… Сами не знаете, кем будете… Идите к Анне, Анне Ахматовой. Держитесь ее советов».

Революцию Клюев поначалу встретил с восторгом, рассматривая ее как наступление Царства Божьего. В 1918 году вступил в компартию и создал ряд пафосных революционных стихов. С ликованием он писал:

Да здравствует Коммуны

Багряная звезда:

Не оборвутся струны

Певучего труда!

Да здравствуют Советы,

Социализма строй!

Орлиные рассветы

Трепещут над землей.

Однако вскоре поэт убедился, что ни воли, ни земли крестьяне не получили. После нескольких лет голодных странствий около 1922 года Клюев снова появился в Петрограде и Москве, его новые книги были подвергнуты резкой «пролетарской» критике и изъяты из обращения, жить стало не на что, поэт бедствовал. Катастрофическое положение Клюева не улучшилось даже после выхода в свет его сборника стихов о Ленине. В апреле 1920 Клюев был исключен из партии «за религиозные взгляды».

Много лет спустя Клюев со стыдом и горечью отречется от этих стихов о Ленине такими словами:

Увы… волшебный журавель

Издох в октябрьскую метель!

Его лодыжкою в запал

Я книжку «Ленин» намарал,

В ней мошкара и жуть болота.

От птичьей желчи и помета

Слезами отмываюсь я,

И не сковать по мне гвоздя,

Чтобы повесить стыд на двери!..

Красный ливень

Вскоре Николай Клюев, как и многие крестьянские поэты, окончательно дистанцировался от советской действительности, разрушавшей традиционный мир русской деревни. После убийства Есенина в гостинице «Англетер» он написал «Плач о Есенине», который был изъят из продажи, поэта яростно громили, как «идеолога кулачества». А в его поэме «Погорелыцина» усмотрели открытый памфлет на коллективизацию. В неоконченным цикле стихов «Разруха» Клюев так упомянул о стройке Беломоро-Балтийского канала:

То Беломорский смерть-канал,

Его Акимушка копал,

С Ветлуги Пров да тётка Фёкла.

Великороссия промокла

Под красным ливнем до костей

И слёзы скрыла от людей,

От глаз чужих в глухие топи…

2 февраля 1934 года Клюев был арестован по обвинению в «составлении и распространении контрреволюционных литературных произведений» и сослан в Нарымский край. Распоряжение об этом утвердил лично Сталин. Положение ссыльных было ужасно. В письме другу-поэту Сергею Клычкову Клюев писал: “Поселок Колпашево – это бугор глины, усеянный от бед и непогодиц избами, дотуга набитыми ссыльными. Есть нечего, продуктов нет, или они до смешного дороги. У меня никаких средств к жизни, милостыни же здесь подавать некому… Скажу одно: “Я желал бы быть самым презренным существом среди тварей, чем ссыльным в Колпашеве”. Долго быть ссыльным ему не пришлось, в 1937 году поэта расстреляли. В 1957 году Николая Клюева реабилитировали, однако его первая посмертная книга в СССР вышла только в 1977 году в Ленинграде.

«О, кто ты родина?»

Критики считают, что редкостный талант Клюева, которого часто ставят выше Есенина, вырос из народного крестьянского творчества и многовековой религиозности русского народа. Стихи в духе народных плачей перемежаются со стихами, созвучными библейским псалмам:

О, кто ты, родина? Старуха?

Иль властноокая жена?

Для песнотворческого духа

Ты полнозвучна и ясна.

Твои черты январь-волшебник

Туманит вьюгой снеговой,

И схимник-бор читает требник,

Как над умершею тобой.

Но ты вовек неуязвима,

Для смерти яростных зубов,

Как мать, как женщина, любима

Семьей отверженных сынов.

На их любовь в плену угрюмом,

На воли пламенный недуг,

Ты отвечаешь бора шумом,

Мерцаньем звезд да свистом вьюг…

В Петрограде-Ленинграде Клюев жил в доме 149 на набережной Фонтанки и на улице Герцена (ныне Большая Морская) в доме № 45. Однако мемориальных досок с именем выдающегося русского поэта на этих зданиях нет до сих пор. Петербургский поэт Александр Кушнер уже предлагал увековечить в мемориальных досках память петроградских и ленинградских писателей и поэтов, погибших и пострадавших от репрессий, в том числе и Николая Клюева.

Король разведки, ставший писателем

Имя секретного агента-нелегала советской разведки Дмитрия Быстролетова у нас до сих пор мало кому известно, а ведь его судьба куда более невероятна, чем выдуманные Юлианом Семеновым похождения Штирлица в годы Второй мировой войны. Накануне войны он сумел добыть шифры и секретнейшие документы чуть ли не всех стран Западной Европы. Владевший более чем двадцатью языками, наследный граф, он был прямым потомком Петра Андреевича Толстого, того самого соратника Петра I, который руководил тайной канцелярией, первой секретной службой России. Однако судьба отважного разведчика в СССР оказалась трагичной. По ложному обвинению он 17 лет провел в тюрьмах и лагерях, а когда его освободили, стал писателем. Но в своих книгах Быстролетов, которого считают самым выдающимся разведчиком XX века, рассказал далеко не все, что знал.

Дмитрий Александрович Быстролетов родился в январе 1901 года в Крыму. Он был внебрачным сыном графа Александра Николаевича Толстого и, соответственно, племянником известного писателя Алексея Николаевича Толстого. Мать Дмитрия Александровича – Клавдия Дмитриевна Быстролётова. Дмитрий с рождения носил ее фамилию. А свой получил графский титул он официально получил 2 ноября 1917 года – за пять дней до революции в Петрограде. С 1904 по 1913 год Дмитрий Быстролётов жил и воспитывался в Петербурге, в семье Елизаветы Робертовны де Корваль. Потом обучался в Севастопольском морском кадетском корпусе; в составе Черноморского флота он принимал участие в десантных операциях против Турции.

В 1919 году Быстролётов окончил выпускные классы Мореходной школы в городе Анапа. Вскоре же был зачислен вольноопределяющимся матросом во флот белой Добровольческой армии: ходил на судах «Рион» и «Константин», на последнем в 1919 году был вывезен в Западную Турцию. За рубежом Дмитрий служил матросом на судах различных пароходных компаний. В мае приехал в Чехословакию, был принят на медицинский факультет Университета имени Яна Амоса Коменского в Братиславе, но потом перевёлся на юридический факультет университета в Праге. Защитил диссертацию и получил учёную степень доктора права. Позднее Быстролётов окончил медицинский факультет Цюрихского университета, получил учёную степень доктора медицины. Обнаружив в себе дарование художника, учился также в Академиях искусств Парижа и Берлина.

Охотник за секретами

На способного юношу обратила внимание ЧК, Быстролетов тайно посетил Москву, где с ним встретился тогдашний начальник внешней разведки А. Артузов, предложивший ему стать «охотником за секретами». Внешность красавца, утонченные манеры, аристократическое воспитание – женщины были от него без ума, – он мог дать сто очков вперед любому западном Джеймсу Бонду. До 1937 года Быстролетов под псевдонимом «Андрей» работал на нелегальном положении в государствах Европы, Азии, Африки, Северной и Южной Америки. Он объездил многие государства на разных континентах, жил среди туарегов в Сахаре, среди пигмеев в Экваториальной Африке, в среде аристократов Англии, Франции и Италии, промышленников и банкиров Германии, Америки и Голландии.

В 1927 году Быстролётов удачно осуществил разработку секретарши-француженки, которая имела доступ к переписке и шифрам своего МИД. Она стала агентом «Ларош», ОГПУ получил от неё доклады и шифры французского посла в Праге. В 1930 году был направлен на нелегальную работу в Германию, где он подключается к изучению сотрудника Форин офиса «Арно», который занимался разработкой шифров. В течение трёх лет работы от англичанина были получены английские шифры и коды, другие секретные документы. Эта работа молодого разведчика получила высокую оценку руководства. Приказом ОГПУ 17 сентября 1932 года он был награждён боевым оружием с надписью: «За беспощадную борьбу с контрреволюцией от Коллегии ОГПУ». Быстролетов обеспечил руководство СССР дипломатическими шифрами и кодами Англии, Германии, Франции, Италии, Финляндии, Турции. Организовал получение секретной информации из Государственного департамента США. Контролировал личную переписку Гитлера и Муссолини. Достал для СССР ряд новейших технологий и образцов вооружения.

Личное задание Сталина

Ему пришлось принять участие в операции по личному заданию Сталина. Надо было найти человека, который пытался продать шифры итальянского МИДа. Тот явился в советское посольство и предложил их купить за 200 тысяч франков, но незадачливого торговца секретами выгнали с криком: «Вы – провокатор!». Скандальную историю рассказал в своей книге перебежчик Беседовский. Книга попала на глаза Сталину, и тот приказал разведке немедленно найти этого торговца шифрами. Задание казалось невыполнимым – про торговца шифрами, которого условно назвали «Росси», было известно только то, что у него золотистый загар и красный носик. Быстролетов догадался, что он не шифровальщик посольства, а лишь посредник, торгующий секретами. А золотистый загар – от горного солнца. Тогда он понял, что «Росси» находится в Женеве – там вокруг Лиги наций кишели шпионы всех мастей и всех стран. Быстролетов стал дежурить в баре, где собирались иностранцы, и вскоре нашел «Росси»! Прикинувшись американцем, работавшим на японскую разведку, Быстролетов сумел его завербовать и стал получать итальянские шифры на постоянной основе. А кроме того, узнал, что секретами торгует сам министр иностранных дел в правительстве Муссолини граф Чиано.

Потом Быстролетов провел такую же блестящую операцию по получению шифров британского МИДа. Для этого ему пришлось прикинуться венгерским графом, выучить венгерский язык, изучить обычаи и традиции этой страны. Подход к английскому чиновнику Арно он нашел через его жену, обожавшую аристократов.

Для другой операции разведчик использовал собственную жену – красавицу-чешку Иоланту. Надо было получить доступ к секретным документам итальянской разведки о вооружении Германии, которые хранились на вилле в Локарно, где жил отставной итальянский полковник Джулиани. Иоланта заключила фиктивный брак с обедневшим венгерским графом Эстергази и под видом графини сумела очаровать галантного полковника. Джулиани часто уезжал в командировки, и тогда ночью на вилле появлялся Быстролетов, открывал сейф ключами, слепок с которых сняла «графиня», и фотографировал секретные документы.

Разведчик так вживался свои роли, что забывал, кто он такой на самом деле. «Однажды, – писал он в воспоминаниях, – мне разрешили после трех лет зарубежного подполья приехать на одну недельку отдыха к матери. А она возьми и скажи, что день выдался невероятно жаркий. Тогда я долго выдавал себя за бразильца и поэтому немедленно вспыхнул: «Невероятно жаркий?! Эх, мама! Ты поживи у меня на родине в Бразилии – тогда узнаешь, что такое жара!» Увидел испуганные глаза старушки и спохватился».

В застенках… НКВД

В 1938 году Быстролетова вызвали в СССР. Сам нарком НКВД Ежов предложил ему новое задание: отправиться в голландскую Индию, купить там плантацию, а потом перебраться в Южную Америку и вступить в прогитлеровскую партию. После этого Быстролетов должен был поехать в Германию, где его свели бы с важнейшим источником в генштабе вермахта. Однако машина истребления в СССР уже работала на полную мощь, уничтожали многих руководителей не только Красной армии, но и разведки. По ложному доносу арестовали и Быстролетова. После жестоких пыток и избиений отважному разведчику дали 20 лет лагерей. Его жена Иоланта покончила с собой в лагере, а мать умерла от горя, узнав об аресте сына, которым так гордилась.

После войны, когда началась война холодная, в 1947 году Быстролетова прямо из лагеря неожиданно привезли в Москву в кабинет самого министра МГБ Абакумова.

– Хватит отдыхать, – цинично заявил министр и предложил Быстролетову снова вернуться на работу в разведку.

– Если скажете «да», – посулил он, – то сегодня вечером будете ужинать в «Метрополе», а завтра – обедать в «Рице» в Париже.

Однако Быстролетов потребовал снять с него все обвинения, которые он считал ложными. В ответ Абакумов пообещал лишь реабилитацию, с чем гордый потомственный русский граф не согласился. Тогда рассвирепевший сталинский сатрап приказал бросить его в страшную спецтюрьму МТБ «Сухановку». Там, запертый на три года в каменном мешке без окон, Быстролетов чуть не сошел с ума.

Служил Родине до конца

Просидев в застенках в общей сложности 17 лет до смерти Сталина, разведчик все-таки вышел на свободу, но уже полным инвалидом, без жилья и работы. После освобождения он получил документ, который гласил: «Приговор отменен за отсутствием состава преступления». Дмитрий Александрович получил комнатку в коммунальной квартире и стал сотрудником Всесоюзного научно-исследовательского института медицинской информации. Он делал переводы с двадцати языков, поражая всех своей эрудицией. Но даже ближайшие коллеги не знали, что рядом с ними работает один из самых выдающихся разведчиков 20 века.

Вскоре Быстролетов стал писателем. Еще в лагерях он тайно начал писать воспоминания обо всем, что видел. Его перу принадлежат более десяти книг, где разведчик рассказал правду о сталинских лагерях и необыкновенных приключениях своей жизни. Но когда хрущевская оттепель закончилась, Быстролетов, уже тяжело больной, испугался и многое из того, что написал, сжег. Оставшееся он принес в отдел рукописей Публичной библиотеки в Ленинграде, где его записки чудом сохранились до тех пор, пока их не смогли опубликовать. Собственно говоря, именно благодаря этим книгам, правда о выдающемся разведчике Быстролетове не сгинула в недрах секретных архивов.

Одна из публикаций разведчика в журналах случайно попались на глаза генералу КГБ, Быстролетова снова вызвали на Лубянку, вернули квартиру. Он смог даже написать сценарий фильма «Человек в штатском», который вышел на экраны в 1973 году. Самые страшные испытания не смогли сломить отважного разведчика. Он был убежден, что прожил жизнь правильно и, несмотря ни на что, верно и до конца служил своей Родине. «Лежа на грязной соломе, я закрываю глаза и слушаю размеренный стук колес,

уносящих меня все дальше и дальше на восток, от семьи, в неизвестность. Я еду в ту самую Сибирь, где мне предстоит отбыть двадцать четыре года заключения и ссылки… Но… Я на боевом посту. В моей груди – залог бессмертия. Я должен оказаться достойным своей судьбы. По-солдатски ей отвечаю: «Служу Советскому народу!», – писал Быстролетов в главной книге своей жизни «Пир бессмертных».

Увы, но многие его подвиги навсегда останутся тайной. «Архивные материалы об оперативной деятельности легендарного российского разведчика Дмитрия Быстролётова никогда не станут достоянием общественности, так как до сих пор содержат данные высочайшей секретности», – заявил в свое время руководитель пресс-бюро Службы внешней разведки Сергей Иванов. «Без сомнения, Быстролётов является самой заметной фигурой в славной плеяде разведчиков страны», – сказал он.

Известно, например, что именно Быстролетов принимал участие в вербовке знаменитой кембриджской «четверки» – Кима Филби, Дональда Маклина, Энтони Бланта и Гая Берджесса, невероятная история работы которой на советскую разведку потрясла весь мир. Если бы Быстролетов не стал разведчиком, он бы мог стать выдающимся врачом, юристом или художником. А знакомство с его книгами показывает, что недаром он по отцу был родственником Толстого. Он мог бы стать выдающимся писателем, обладал даром рассказчика, писал ярким и образным языком.

Запретные дневники Ольги Берггольц

Ее называли «блокадной музой Ленинграда», «блокадной мадонной», её горячие патриотические стихи звучали в эфире Ленинградского радио и помогали жителям осаждённого города бороться и выживать. Она стала знаменитой, но ее жизнь оказалась полной драм и страданий. О многом в те времена ей приходилось молчать. Об этом поэтесса написала в своих дневниках, которые закопала в Ленинграде до лучших времён. Ее «запретная» исповедь была опубликована лишь недавно, а личное дело самой Берггольц рассекретили лишь в 2006 году.

Немецкая фамилия ей досталась благодаря деду, врачу-хирургу. Детские годы будущей поэтессы прошли на окраине рабочей Невской заставы. С 1918 по 1920 годы вместе с семьёй она жила в Угличе в бывших кельях Богоявленского монастыря. Росла и училась в трудовой школе, которую окончила в 1926 году. Первое ее стихотворение «Пионерам» было напечатано в газете «Ленинские искры» в 1925 году, а первый рассказ «Заколдованная тропинка» – в журнале «Красный галстук». В 1925 году она пришла в литературное объединение рабочей молодежи – «Смена». В 16 лет вышла замуж за поэта Бориса Корнилова, но вскоре развелась. Уже позднее Корнилов был арестован, а потом расстрелян по ложному обвинению.

Поступила на филологический факультет Ленинградского университета. Вторично вышла замуж – за однокурсника Николая Молчанова, с которым прожила до его смерти в 1942 году. Окончив в 1930 году университет, уехала в Казахстан, работая корреспондентом газеты «Советская степь», о чём рассказала в книге «Глубинка». Вернувшись в Ленинград, работала редактором в газете завода «Электросила. В 1930-е годы выходят ее книги: очерки «Годы штурма», сборник рассказов «Ночь в Новом мире», сборник «Стихотворения», с которых началась поэтическая известность Берггольц.

Суровые испытания

Но юную поэтессу ждали суровые испытания. В декабре 1938 года Ольгу Берггольц по ложному обвинению «в связи с врагами народа» и как «участника контрреволюционного заговора против тт. Сталина и Жданова» арестовали.

Знаю, знаю – в доме каменном

Судят, рядят, говорят

О душе моей о пламенной,

Заточить ее хотят.

За страдание за правое,

За неписаных друзей

Мне окно присудят ржавое,

Часового у дверей…

Беременная, она полгода провела в тюрьме, где после пыток и издевательств родила мертвого ребенка (обе ее дочери умерли прежде). Об этом, когда Берггольц освободили, она так, с горечью и гневом, написала в дневнике: «Ощущение тюрьмы сейчас, после пяти месяцев воли, возникает во мне острее, чем в первое время после освобождения. Не только реально чувствую, обоняю этот тяжелый запах коридора из тюрьмы в Большой Дом, запах рыбы, сырости, лука, стук шагов по лестнице, но и то смешанное состояние… обреченности, безвыходности, с которыми шла на допросы… Вынули душу, копались в ней вонючими пальцами, плевали в нее, гадили, потом сунули ее обратно и говорят: «живи».

Голос спасения

После начала блокады ее с тяжело больным мужем должны были эвакуировать из Ленинграда, но Молчанов умер, и Ольга Федоровна осталась в осажденном городе одна. Ее направили в распоряжение литера!урно-драматической редакции Ленинградского радио, где ее голос стал голосом самого блокадного Ленинграда. Молодая женщина вдруг стала поэтом, олицетворяющим стойкость защитников Ленинграда. В Доме Радио она работала все дни блокады, практически ежедневно ведя радиопередачи, позднее вошедшие в ее книгу «Говорит Ленинград».

Перед лицом твоим,

Война, я поднимаю клятву эту,

как вечной жизни эстафету,

что мне друзьями вручена.

Их множество – друзей моих,

друзей родного Ленинграда.

О, мы задохлисъ бы без них

в мучительном кольце блокады.

Ее голос звучал в ленинградском эфире три с лишним года, ее выступлений ждали с нетерпением, сидя у черных тарелок репродукторов. Голос Берггольц, ее стихи входили в ледяные промерзшие дома, вселяли надежду, согревали сердца ленинградцев, которые называли ее «ленинградской мадонной».

Как и Левитан в Москве, Ольга Берггольц была внесена немцами в список лиц, подлежащих после взятия города немедленному уничтожению. Но 18 января 1943 года именно Ольга Берггольц объявила по радио: «Ленинградцы! Дорогие соратники, друзья! Блокада прорвана! Мы давно ждали этого дня, мы всегда верили, что он будет… Ленинград начал расплату за свои муки. Мы знаем – нам ещё многое надо пережить, много выдержать. Мы выдержим всё. Мы – ленинградцы!»

Великий дар любви

За эту работу в годы войны Ольга Берггольц была награждена орденом Ленина, орденом Трудового Красного Знамени и медалями. Лучшие поэмы Берггольц, посвящёны защитникам Ленинграда: «Февральский дневник» и «Ленинградскую поэму».

Александр Крон вспоминал: «У Ольги Берггольц был великий дар любви… Она любила детей и страдала от того, что из-за перенесенной травмы материнство было для нее недоступно. Любила друзей, не просто приятельствовала, а любила – требовательно и самоотверженно. Даря друзьям свои книги, чаще всего писала на титуле: «с любовью» – и это не было пустой фразой, она говорила другу «я тебя люблю» с целомудрием четырехлетней девочки и при случае доказывала это делом. Она любила Анну Андреевну Ахматову и бросалась к ней на помощь в самые критические моменты ее жизни; любила Александра Александровича Фадеева, узнав об его смерти, выскочила из дому в одном платье, без билета приехала «стрелой» на похороны, обратно ее привезли простуженную… Она любила свой город, свою страну, и это была не абстрактная любовь, позволяющая оставаться равнодушной к частным судьбам. Обостренная способность к сопереживанию – один из самых пленительных секретов ее творчества».

После войны на гранитной стеле Пискаревского мемориального кладбища, где покоятся сотни тысяч ленинградцев, умерших во время Ленинградской блокады и в боях при защите города, были высечены именно её слова:

Здесь лежат ленинградцы.

Здесь горожане – мужчины, женщины, дети.

Рядом с ними солдаты-красноармейцы.

Всею жизнью своею

Они защищали тебя, Ленинград,

Колыбель революции.

Их имен благородных мы здесь перечислить не сможем,

Так их много под вечной охраной гранита.

Но знай, внимающий этим камням:

Никто не забыт и ничто не забыто

После войны вышла ее книга «Говорит Ленинград» о работе на радио во время войны. Появляется прозаическая книга «Дневные звезды», позволяющая, как отмечали критики, понять и почувствовать «биографию века», судьбу поколения. Но Ольга Берггольц была человеком своего времени. Несмотря на страшное испытание тюрьмой, она вступила в партию. А в дни прощания со Сталиным в газете «Правда» были опубликованы следующие строки поэтессы:

Обливается сердце кровью…

Наш любимый, наш дорогой!

Обхватив твоё изголовье,

Плачет Родина над Тобой

«Если выживу, пригодятся…»

Свои дневники Ольга Берггольц вела всю блокаду. В них она писала о том, о чем говорить не могла. «Сегодня Коля закопает эти мои дневники. Все-таки в них много правды… Если выживу – пригодятся, чтобы написать всю правду», – записала Ольга Берггольц в своем дневнике. И написанная ею правда о блокаде дошла до нас.

22 июня она записала всего три слова: «14 часов. ВОЙНА!» А вот запись от второго сентября 1941 года: «Сегодня моего папу вызвали в Управление НКВД в 12 ч. дня и предложили в шесть часов вечера выехать из Ленинграда. Папа – военный хирург, верой и правдой отслужил Сов. власти 24 года, был в Кр. Армии всю гражданскую, спас тысячи людей, русский до мозга костей человек, по-настоящему любящий Россию, несмотря на свою безобидную стариковскую воркотню. Ничего решительно за ним нет и не может быть. Видимо, НКВД просто не понравилась его фамилия – это без всякой иронии. На старости лет человеку, честнейшим образом лечившему народ, нужному для обороны человеку, наплевали в морду и выгоняют из города, где он родился, неизвестно куда. Собственно говоря, отправляют на смерть. «Покинуть Ленинград!» Да как же его покинешь, когда он кругом обложен, когда перерезаны все пути! Я еще раз состарилась за этот день…»

Очень страшно!

Запись от 12 сентября: «Без четверти девять, скоро прилетят немцы. О, как ужасно, боже мой, как ужасно. Я не могу даже на четвертый день бомбардировок отделаться от сосущего, физического чувства страха. Сердце как резиновое, его тянет книзу, ноги дрожат, и руки леденеют. Очень страшно, и вдобавок какое это унизительное ощущение – этот физический страх… Нет, нет – как же это? Бросать в безоружных, беззащитных людей разрывное железо, да чтоб оно еще перед этим свистело – так, что каждый бы думал: «Это мне» – и умирал заранее. Умер – а она пролетела, но через минуту будет опять – и опять свистит, и опять человек умирает, и снова переводит дыхание – воскресает, чтоб умирать вновь и вновь. Доколе же? Хорошо – убейте, но не пугайте меня, не смейте меня пугать этим проклятым свистом, не издевайтесь надо мной. Убивайте тихо! Убивайте сразу, а не понемножку несколько раз на дню… О-о, боже мой!»

24 сентября: «Зашла к Ахматовой, она живет у дворника (убитого артснарядом на ул. Желябова) в подвале, в темном-темном уголке прихожей, вонючем таком, совершенно достоевщицком, на досках, находящих друг на друга, – матрасишко, на краю – закутанная в платки, с ввалившимися глазами – Анна Ахматова, муза Плача, гордость русской поэзии – неповторимый, большой сияющий Поэт. Она почти голодает, больная, испуганная. А товарищ Шумилов сидит в Смольном в бронированном удобном бомбоубежище и занимается тем, что даже сейчас, в трагический такой момент, не дает людям вымолвить живого, нужного, как хлеб, слова…»

«Назад, в Ленинград!»

Знаменательны и свидетельства Берггольц о поездке в Москву, куда ее, истощенную и измученную, друзья отправили в марте 1942 года. Она провела в столице меньше двух месяцев, и вернулась назад в осажденный город. В Москве, по ее словам, – после «высокогорного, разреженного, очень чистого воздуха» ленинградской «библейски грозной» зимы дышать было нечем. «Здесь не говорят правды о Ленинграде…» «…Ни у кого не было даже приближенного представления о том, что переживает город… Не знали, что мы голодаем, что люди умирают от голода…» «…Заговор молчания вокруг Ленинграда». «…Здесь я ничего не делаю и не хочу делать, – ложь удушающая все же!» «Смерть бушует в городе… Трупы лежат штабелями… «По официальным данным умерло около двух миллионов…» «А для слова – правдивого слова о Ленинграде – еще, видимо, не пришло время… Придет ли оно вообще?…»

Ненависть и раздражение

«Итак, немцы заняли Киев. Сейчас они там организуют какое-нибудь вонючее правительство. Боже мой, Боже мой! Я не знаю, чего во мне больше – ненависти к немцам или раздражения, бешеного, щемящего, смешанного с дикой жалостью, – к нашему правительству. Этак обосраться! Почти вся Украина у немцев – наша сталь, наш уголь, наши люди, люди, люди!.. А может быть, именно люди-то и подвели? Может быть, люди только и делали, что соблюдали видимость? Мы все последние годы занимались больше всего тем, что соблюдали видимость. Может быть, мы так позорно воюем не только потому, что у нас не хватает техники (но почему, почему, черт возьми, не хватает, должно было хватать, мы жертвовали во имя ее всем!), не только потому, что душит неорганизованность, везде мертвечина… кадры помета 37–38 годов, но и потому, что люди задолго до войны устали, перестали верить, узнали, что им не за что бороться».

Восемнадцатого город обстреливал немец из дальнобойных орудий, было много жертв и разрушений в центре города, невдалеке от нашего дома. Об этом молчат, об этом не пишут, об этом («образно») даже мне не разрешили сказать в стихах. Зачем мы лжем даже перед гибелью? О Ленинграде вообще пишут и вещают только системой фраз – «на подступах идут бои» и т. п. Девятнадцатого в 15.40 была самая сильная за это время бомбежка города. Я была в ТАССе, а в соседний дом ляпнулась крупная бомба. Стекла в нашей комнате вылетели, густые зелено-желтые клубы дыма повалили в дыру. Я не очень испугалась – во-первых, сидя в этой комнате, была убеждена, что в меня не попадет, а во-вторых, не успела испугаться, она ляпнулась очень неожиданно. Самое ужасное в страхе и, очевидно, в смерти – ее ожидание».

«О подлецы, подлецы!»

Запись от 2 июля 1942 года: «Тихо падают осколки… И всё падают, и всё умирают люди. На улицах наших нет, конечно, такого средневекового падежа, как зимой, но почти каждый день видишь все же лежащего где-нибудь у стеночки обессилевшего или умирающего человека. Вот как вчера на Невском, на ступеньках у Госбанка лежала в луже собственной мочи женщина, а потом ее волочили под руки двое милиционеров, а ноги ее, согнутые в коленях, мокрые и вонючие, тащились за ней по асфальту.

23/Ш-42 «Теперь запрещено слово «дистрофия» – смерть происходит от других причин, но не от голода! О, подлецы, подлецы! Из города вывозят в принудительном порядке людей, люди в дороге мрут… Смерть бушует в городе. Он уже начинает пахнуть как труп. Начнется весна – боже, там ведь чума будет. Даже экскаваторы не справляются с рытьем могил. Трупы лежат штабелями, в конце Мойки целые переулки и улицы из штабелей трупов. Между этими штабелями ездят грузовики с трупами же, ездят прямо по свалившимся сверху мертвецам, и кости их хрустят под колесами грузовиков.

В то же время Жданов присылает телеграмму с требованием – прекратить посылку индивидуальных подарков организациями в Ленинград. Это, мол, вызывает «нехорошие политические последствия»…

2/VII-42 Ленинград

«…А дети – дети в булочных… О, эта пара – мать и девочка лет з, с коричневым, неподвижным личиком обезьянки, с огромными, прозрачными голубыми глазами, застывшими, без всякого движения, с осуждением, со старческим презрением глядящие мимо всех. Обтянутое ее личико было немного приподнято и повернуто вбок, и нечеловеческая, грязная, коричневая лапка застыла в просительном жесте – пальчишки пригнуты к ладони, и ручка вытянута так перед неподвижно страдальческим личиком… Это, видимо, мать придала ей такую позу, и девочка сидела так – часами… Это такое осуждение людям, их культуре, их жизни, такой приговор всем нам – безжалостнее которого не может быть. Все – ложь, – есть только эта девочка с застывшей в условной позе мольбы истощенной лапкой перед неподвижным своим, окаменевшим от всего людского страдания лицом и глазами».

Блокада прорвана!

В ночь на 18 января 1943 года пришла весть о прорыве Ленинградской блокады. Сообщить об этом первой по радио доверили Ольге Берггольц. Но в дневнике в этот день она записала: «…мы знаем, что этот прорыв еще не решает окончательно нашу судьбу… немцы-то еще на улице Стачек».

24 января. Из письма сестре: «У нас всё клубилось в Радиокомитете, мы все рыдали и целовались, целовались и рыдали – правда!»

В этот же день в продажу поступила книга Берггольц «Ленинградская поэма». И ее ленинградцы «…покупали за хлеб, от 200 до 300 грамм за книгу. Выше этой цены для меня нет и не будет», – признается она в своих записях.

Страшная система

Но даже о том, что она увидела уже после войны, писать было нельзя. Вот ее заметки о посещении в 1949 году колхоза в Старом Рахлине. «Первый день моих наблюдений принес только лишнее доказательство к тому же, все к тому же; полное нежелание государства считаться с человеком, полное подчинение, раскатывание его собой, создание для этого цепной, огромной, страшной системы.

Весенний сев, т[аким] о[бразом], превращается в отбывание тягчайшей, почти каторжной повинности; государство нажимает на сроки и площадь, а пахать нечем: нет лошадей (14 штук на колхоз в 240 дворов) и два, в общем, трактора… И вот бабы вручную, мотыгами и заступами, поднимают землю под пшеницу, не говоря уже об огородах. Запчастей к тракторам нет. Рабочих мужских рук – почти нет. В этом селе – 400 убитых мужчин, до войны было 450. Нет ни одного не осиротевшего двора – где сын, где муж и отец. Живут чуть не впроголодь.

Вот все в этом селе – победители, это и есть народ-победитель. Как говорится, что он с этого имеет? Ну, хорошо, послевоенные трудности, пиррова победа (по крайней мере для этого села) – но перспективы? Меня поразило какое-то, явно ощущаемое для меня, угнетенно-покорное состояние людей и чуть ли не примирение с состоянием бесперспективности».

Иконка матери

Иконка – «Ангел Благое Молчание», которую ей подарила мать, и которую Ольга Берггольц всю жизнь с собой носила, сохранилась в семье. Про эту иконку она написала стихотворение, которое называется “Отрывок”:

Достигшей немого отчаянья,

давно не молящейся богу,

иконку «Благое Молчание»

мне мать подарила в дорогу.

И ангел Благого Молчания

ревниво меня охранял.

Он дважды меня не нечаянно

с пути повернул. Он знал…

Он знал, никакими созвучьями

увиденного не передать.

Молчание душу измучит мне,

и лжи заржавеет печать…

Скончалась Ольга Федоровна Берггольц, муза блокадного Ленинграда, ставшая за годы войны поистине народным поэтом, в ноябре 1975 года. Она просила, чтобы ее похоронили «со своими», на Пискаревском кладбище, где погребены сотни тысяч жертв блокады и, где на памятнике начертаны ее слова: «Никто не забыт и ничто не забыто». Но тогдашний секретарь Ленинградского обкома, всесильный Романов ей отказал. Похороны прошли 18 ноября на Литераторских мостках Волковского кладбища. А памятник на могиле блокадной музы появился лишь в 2005 году. После смерти её архив был конфискован властями и помещен в спецхран. Выдержки из «запретных» дневников Ольги Берггольц были напечатаны лишь в 2ою году, а полностью дневник опубликовали совсем недавно.

С горячей страстью патриота

Судьба Валентина Пикуля была необыкновенной и даже какой-то загадочной. Человек даже без школьного аттестата внезапно стал самым популярным писателем в СССР. Да еще в таком сложном литературном жанре, как исторический роман. Его увлекательные произведения, которые автор, обладавший невероятной трудоспособностью, выпускал один за другим, издавались миллионными тиражами, ими зачитывалась буквально вся страна. Потом так же внезапно его вдруг забыли. Сегодня о творчестве выдающегося исторического романиста снова заговорили.

Валентин Саввич родился 13 июля 1928 года в Ленинграде. В годы войны его отец, по образованию инженер-корабельщик, воевал в морской пехоте и погиб в окопах Сталинграда. Маленький Валя оказался в блокадном городе. «Как и все ленинградские дети, – вспоминал он, – я дежурил на чердаках, совал в бочки с водой брызжущие фосфором немецкие зажигалки». В 1942 году вместе с матерью он был эвакуирован на Большую землю. Но в день своего 14-летия неугомонный подросток сбежал «на войну», и оказался в Соловецкой школе юнг. После нее подростка отправили на эсминец «Грозный» в суровое Заполярье, где он и прослужил юнгой до конца войны, участвуя в конвоировании союзных караванов. После войны Пикуль поступил в военно-морское подготовительное училище, но оттуда его отчислили за неуспеваемость. Так настоящего образования будущий писатель и не получил, у него не было ни аттестата зрелости, ни диплома техникума или ВУЗа.

Писатель без аттестата

Но уже тогда его страстно тянуло к перу, юноша мечтал стать писателем. Пытался писать стихи, но скоро бросил, опыт оказался неудачным. Стал писать о флоте, но его первый роман «Курс на солнце» тоже оказался неудачным. Но ему повезло, талантливым юношей заинтересовал известный тогда писатель Юрий Герман, тоже служивший на Северном флоте, он взял его рукопись и отдал редактировать. Но потом роман очутился в руках Всеволода Кочетова, отказавшегося его публиковать. Столкнувшись с первой неудачей, вчерашний моряк по-черному запил. К тому же им вдруг заинтересовалось КГБ. Возникло подозрение, будто Пикуль вступил в некий тайный комитет национального освобождения России. Пришлось две недели просидеть в следственном изоляторе. Однако скоро все разъяснилось, и бывшего юнгу отпустили с миром, и он снова взял в руки перо. Его следующий роман «Океанский патруль» вышел в 1954 году, и имел успех, переиздавался дважды. Однако сам автор потом считал его творческой неудачей. Талантливому юноше посоветовали поступить в Литературный институт в Москве, но без аттестата его не приняли. Так и пришлось на всю жизнь остаться самоучкой. Но молодой писатель уже поверил в свое призвание. Он пишет самозабвенно, не спит ночами. Один за другим выходят романы «Баязет», «Пером и шпагой», «Слово и дело», «Фаворит», «Три возраста Окини-сан», «Крейсера», «Каторга», «Моозунд», «Реквием каравану PQ-17» и другие.

В советские времена многие героические страницы выхолощенной большевиками русской истории, ее трагедиях и подлинных героях были читателям неизвестны. Героями книг Пикуля стали не «комиссары в пыльных шлемах», а боевые царские офицеры и адмиралы, князь Потемкин, строители великой империи, русские моряки. О них и рассказывал с увлечением и с горячей страстью патриота в своих увлекательных произведениях Валентин Пикуль.

Титанический труд

Чтобы понять причины невероятного успеха его книг в СССР, надо вспомнить, что в советские времена создавать исторические романы, писать правду, вспоминать многие важные факты истории, было очень нелегко. Многие дореволюционные издания были запрещены, документы уничтожены, архивы недоступны, и, оставшееся, приходилось собирать буквально по крупицам.

Для работы над своими романами Валентин Савич собрал великолепную библиотеку редких книг, доставал, где мог, и анализировал добываемые по случаю документы, создал уникальную картотеку. Это был поистине неустанный, титанический труд, не только романиста, но и самого скрупулезного и дотошного историка. Те, кто бывал в его рижской квартире, поражались богатством его архивов.

Пикуль был человеком широкой души, настоящий матрос, душа нараспашку, тельняшку он почти не снимал, свои немалые гонорары щедро раздавал направо и налево. Но себе цену хорошо знал, был тверд во взглядах, упрям и непреклонен в достижении поставленной цели. Всенародный успех писателя без аттестата, который, к тому же имел не простой характер, не шел на компромиссы и не заискивал у «сильных мира сего», не участвовал в литературных «тусовках», породили для него влиятельных недоброжелателей. Писателя замалчивали, маститые критики отзывались о его творчестве пренебрежительно, цензура вымарывала из его книг многие эпизоды, а «серьезные» историки его ругали за «ошибки», справка о популярнейшем в народе авторе даже не вошла в пятый том «Краткой литературной энциклопедии». Кое-кто его просто ненавидел. Когда утонул сын его жены Виктор, Пикуль был уверен, что это подстроили его враги.

«Нечистая сила»

Настоящий скандал вызвал его роман «Нечистая сила» («У последней черты»), посвященный Распутину. Говорили, будто роман не понравился супруге Леонида Ильича. Слишком уж откровенным было сходство оргий и безобразий, которые творились в разложившейся верхушке царской России накануне 1917-го года, с брежневскими временами. Но ругала роман не только проворовавшаяся партийная элита и либеральная интеллигенция, называвшая его «гнусной бульварщиной». Не все приняли его и в патриотически настроенной части общества. «Такой «распутинской» литературы в России не видели еще и в самые немые и постыдные времена», – писал известный критик Валентин Курбатов.

А сегодня оценка событий вокруг Распутина Пикулем не совпадает с новыми сведениями, которые говорят о том, что его устранение было на самом деле делом рук английской разведки, стремившейся сокрушить Россию, а также с тем, как оценивает загадочную фигуру старца русская православная церковь.

Его не забудут

Но всенародная слава романиста уже была велика, за него горой стояли флотские офицеры и адмиралы и даже некоторые члены Политбюро. Пикуль вспоминал потом, что на его стороне оказался Косыгин, который, расхваливая «Моозунд», говорил, что «если бы в 41-м году мы имели таких адмиралов, как Эссен и Колчак, то у нас не было бы ни приснопамятного таллинского перехода, ни ленинградской блокады». Писатель был награжден правительственными орденами и премиями.

Однако Пикуль тяжело переживал идущую против него травлю. Он переехал в Ригу, чтобы иметь возможность спокойно работать. Там он написал один из интереснейших романов, посвященных русской контрразведке «Честь имею». А уже перед самой смертью готовил роман о Сталинграде «Барбаросса», который не успел дописать. Вернувшая с дачи жена нашла его лежащим мертвым на полу.

Когда рухнул СССР и раскрылись архивы, к которым Пикуль не имел доступа, то на книжный рынок хлынул такой поток прежде неизвестной информации о нашей истории, что его романы, как, впрочем, и книги других исторических писателей, сразу как бы отошли в тень. Новое поколение уже их почти не знает. Однако некоторые его произведения, такие, например, как «Реквием по каравану RQ-17» и «Честь имею» продолжают сохранять свою актуальность и ценность. Пикуля, которого по литературному пути вела пламенная страсть любви к России и ее истории, в нашей стране будут продолжать читать и помнить.

«Тихая моя Родина…»

Жизнь Николая Рубцова была трудной и печальной, а смерть ранней, страшной и мучительной. Как, увы, и положено настоящему русскому поэту. Он обладал вещим даром и сам предсказал свою судьбу. «Я умру в крещенские морозы…», – писал Николай Рубцов, и – «Мне поставят памятник на берегу…».

Все так и произошло, 19 января, как раз в Крещенские морозы, он был убит женщиной, которая собиралась стать его женой. А после этой трагедии, когда уже все поняли истинное значение стихов Рубцова для русской поэзии, ему поставили памятник на родине – на берегу реки Сухони, на Володчине.

Свое грустное детство он описал в стихах:

Мать умерла.

Отец ушел на фронт.

Соседка злая

Не дает проходу.

Я смутно помню

Утро похорон

И за окошком

Скудную природу…

Хлебнул лиха

Детство Рубцов провел в детдоме, хлебнул лиха. Еще шла война, было трудное и голодное время. Детям давали тарелку жидкого супа и кусочек хлеба в 50 граммов в день. Но учился Коля отлично, был, по воспоминаниям друзей, мальчиком ласковым и ранимым. С нетерпением ждал, когда вернется с фронта отец, но этим надеждам не суждено было сбыться. Отец вернулся, но женился на другой женщине, а о сыне забыл. Николай окончил семь классов, потом учился в лесотехническом техникуме. Работал кочегаром, разнорабочим. Потом служил на Северном флоте матросом. После демобилизации жил в Ленинграде. Снова работал слесарем, шлихтовщиком на Кировском заводе. Но уже тогда начал активно писать стихи, занимался в литобъединении «Нарвская застава», выпустил первый машинописный сборник. Впрочем, свое первое стихотворение он написал еще в тот день, когда умерла его мать.

В 1962 году поступил в Москве в Литературный институт и вскоре стал известен в среде столичных поэтов. Из института его три раза выгоняли, говорили, что за «пьяные дебоши и скандалы в общественных местах», но потом снова восстанавливали. Оказывалось, что он был не так уж и виноват. Поэтому закончил он институт только в 1969 году и тогда же получил первую в свою жизни однокомнатную квартиру. Один за другим выходят его замечательные стихи, из которых процитируем знаменитое «Тихая моя родина!»:

Тихая моя родина!

Ивы, река, соловьи…

Мать моя здесь похоронена

В детские годы мои.

– Где тут погост? Вы не видели?

Сам я найти не могу. —

Тихо ответили жители:

– Это на том берегу.

Там, где я плавал за рыбами,

Сено гребут в сеновал:

Между речными изгибами

Вырыли люди канал.

Тина теперь и болотина

Там, где купаться любил…

Тихая моя родина,

Я ничего не забыл.

Новый забор перед школою,

Тот же зеленый простор.

Словно ворона веселая,

Сяду опять на забор!

Школа моя деревянная!

Время придет уезжать —

Речка за мною туманная

Будет бежать и бежать.

С каждой избою и тучею,

С громом, готовым упасть,

Чувствую самую жгучую,

Самую смертную связь.

Рубцов умер, когда ему было всего 35 лет. Он не оставил воспоминаний, не тянулся к славе, не старался стать известным, не рвался на эстрадные подмостки. На телевидении не сохранилось ни одного кадра с его изображением. Он не вписывался в московские модные окололитературные тусовки, где тогда гремела шумная слава Вознесенского, Рождественского и Евтушенко.

Наследник Есенина

Современники вспоминают, что через год после его гибели в Литературном институте, о «тихой лирике» Рубцова говорили больше, чем о каком-либо другом поэте, считая его наследником Есенина. Поэтом, который возвращает русскую поэзию на ее традиционный путь на фоне поддерживаемого властями господства коммунистического рифмоплетства насчет «Братской ГЭС», “комиссаров в пыльных шлемах» и «стихов о Ленине». Позднее выяснилось, что в этом тогдашние кумиры лукавили, а строчили угодные властям стихи, рассматривая свое ремесло просто как кормушку.

Родом из деревни, Рубцов был человеком мистического склада, верил во всякого рода предсказанья, приметы, знал много историй «про нечистую силу», которые любил рассказывать по ночам соседям по комнате в общежитии Литературного института, сам любил погадать. Однажды, как вспоминали его друзья, Рубцов решил погадать «на судьбу». Вырезал из бумаги три самолетика, на каждом написал имя каждого из присутствовавших и запустил их в окно. Первые два самолета, плавно спланировав, опустились на снег. А когда он запустил третий самолетик, на котором было его собственное имя, невесть откуда взявшийся порыв ветра подхватил его и резко швырнул вниз. Увидев это, Рубцов потемнел лицом и закрыл окно.

После окончания Литературного института в 1969 году его приняли в штат газеты «Вологодский комсомолец». Жил поэт бедно. У него не было никакого имущества, как вспоминали знакомые – «одна только прожженная простыня и рваное одеяло». В это же время в его жизни появилась женщина – Людмила Дербина, поклонница его стихов, которая приехала за Рубцовым в Вологду.

Характеры и у поэта, и у его музы были трудные, они часто ссорились. Однако решили пожениться, регистрацию брака назначили на 19 января 1971 года. На улице было холодно, стояли крещенские морозы. Накануне молодые зашли на вечеринку к друзьям, и там разыгралась трагедия.

«В минуты музыки печальной…»

О том, что произошло, рассказала потом сама Дербина в своих воспоминаниях. У Рубцова случился нелепый приступ ревности. Ссора переросла в схватку. Дербина схватила поэта за горло. Пытаясь остановить ее, он закричал: «Люда, прости! Люда, я люблю тебя!» «Он упал ничком, – вспоминает Дербина, – уткнувшись лицом в то самое белье, которое рассыпалось по полу при нашем падении. Я стояла над ним, пораженная шоком. Все это произошло в считанные секунды. Я еще не могла подумать, что это конец. Теперь я знаю: мои пальцы парализовали сонные артерии, его толчок был агонией…»

Осознав, что произошло, Дербина, шатаясь от потрясения, вышла из дома и поплелась в милицию. Там ей долго не верили. Когда в квартиру все-таки пришли, тело еще не успело остыть, – если бы немного раньше поэта можно было бы еще спасти…

Дербина получила семь лет лагерей за убийство в ссоре. Просидела почти шесть и вышла по амнистии 8 марта. После этого приехала в Ленинград, молилась в церкви, заливаясь слезами, исполняя епитимью – наказание за грехи. Может быть, вспоминала его стихи:

В минуты музыки печальной

Я представляю желтый плес,

И голос женщины прощальный,

И шум порывистых берез,

И первый снег под небом серым

Среди погаснувших полей,

И путь без солнца, путь без веры

Гонимых снегом журавлей…

Душа давно блуждать устала

В былой любви, в былом хмелю,

Давно понять пора настала,

Что слишком призраки люблю.

Но все равно в жилищах зыбких —

Попробуй их останови! —

Перекликаясь, плачут скрипки

О желтом плесе, о любви.

И все равно под небом низким

Я вижу явственно, до слез,

И желтый плес, и голос близкий,

И шум порывистых берез.

Как будто вечен час прощальный,

Как будто время ни при чем…

В минуты музыки печальной

Не говорите ни о чем.

Стол Александра Исаевича

Великий русский писатель Александр Солженицын никогда не жил в городе на Неве. Однако с Ленинградом-Пе-тербургом, который он однажды предложил переименовать в «Неваград», его прочно связывают некие таинственные, но прочные нити и на это почему-то мало обращали внимания.

Всем известно, что значит в жизни писателя… стол. Обыкновенный письменный стол, за которым он создает свои произведения. У нас, пожалуй, только Пушкин писал, стоя за конторкой. Для остальных же писателей стол – не только место работы, а, пожалуй, некий символ, оберег, заветный талисман успешного творчества. Был такой стол и у скончавшегося недавно великого русского писателя Александра Солженицына. Его прислал ему в подарок один из ленинградских помощников, когда был опубликован «Один день Ивана Денисовича». В те годы у Солженицына появились помощники в разных городах. Они перепечатывали рукопись «Архипелага ГУЛАГ», а копии хранили в разных местах, чтобы помешать ищейкам из КГБ их обнаружить и уничтожить.

Чудо столярного искусства

Это был замечательный стол еще петербургского производства. Настоящее чудо столярного искусства – громадное сооружение с тумбами, ящиками и ящичками, карнизами и колоннами. Он чудом сохранился, пережив революцию и блокаду. Его сначала отправили в Рождество-на Истье под Москвой, где тогда работал писатель. Затем переправили на дачу Ростроповича в Жуковке, куда переселился Солженицын. Затем стол последовал за ним в квартиру его второй жены в Москве в Козицком переулке. После этого стол отправился вслед за ним в изгнание – в Цюрих, а оттуда – в США, где писатель работал за ним долгие 18 лет.

Однако и после этого приключения не прекратились. Было решено взять верный стол с собой назад в Россию, и в 1994 году он совершает обратное путешествие вместе с семьей Солженицына из США в подмосковное Троице-Лыково. Именно за этим «петербургским» столом наш великий современник работал и в свой последний день перед смертью.

За Солженицыным в СССР неутомимо следили. О его связях в Ленинграде упомянуто в секретной записке КГБ за подписью Юрия Андропова, составленной 17 июля 1973 года. В них перечисляются «стоящий на антимарксистских позициях» доктор филологических наук Эткинд Е.Г., пенсионер Самутин Л.А., пенсионер Воронянская Е.Д., преподаватель музыки Иванова Е.В. и др.

«Все они, – говорилось в записке, – активно поддерживают Солженицына, разделяют его враждебные взгляды, размножают и хранят его произведения». «Особого внимания, – считали в органах, – заслуживают документы, хранящиеся у ленинградки Пастуховой Н.Ф., до ухода на пенсию работавшей старшим геологом Северо-Западного геологического управления. В частности, Пастухова хранит так называемые «Воспоминания» Воронянской, в которых автор излагает антисоветское содержание сочинения Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ». По мнению Воронянской, – отмечали в КГБ, – Солженицын в этом произведении показал: «…Растление 200-миллионого народа. Уничтожение лучшей его части, в том числе половины партийных рядов. Убийство ума, совести, человеколюбия…».

Помощник Солженицына «Лиля» – Елизавета Воронянская была из числа тех, кто перепечатывали «Архипелаг ГУЛАГ» и хранили его копии. КГБ сумело ее «вычислить», пять дней пожилую женщину непрерывно допрашивали. В конце-концов, она не выдержала и выдала имя Леонида Самутина. Это был тот самый помощник Солженицына, который подарил ему стол. У него и хранилась копия «Архипелага ГУЛАГ» и КГБ удалось захватить документы. После этого Воронянскую отпустили. Она вернулась к себе домой, зажгла перед портретом Солженицына свечи и повесилась.

Еще одна ниточка, тянущаяся к Петербургу, – сходство Солженицына с Достоевским. «Солженицын, – был уверен известный литературовед Михаил Бахтин, – это человек масштаба Достоевского». Сходство между ними не только в масштабах мировой славы и популярности. Поразительно похожи и биографии этих, двух, казалось, совершенно разных людей разных эпох. У обоих было трудное бедное детство. Оба лишились в молодости свободы: Достоевский был арестован в 28 лет, а Солженицын – в 27. Обоим грозила смерть. Достоевского приговорили к смертной казни, а потом, в последний момент заменили ее каторгой. Много раз писатель мог умереть от припадков эпилепсии. Солженицыну смерть много раз грозила и на войне, и в сталинском лагере, а потом он чуть не умер от рака. Оба после первого же опубликованного произведения стали знаменитыми. Достоевский – после повести «Бедные люди», а Солженицын – после «Одного дня Ивана Денисовича». Но самое главное, что их объединяет, оба стали, в конечном итоге, пророками в своем отечестве.

Много общего

Очень много общего между двумя писателями подметила автор книги о Солженицыне, доктор филологических наук Людмила Сараскина. «Солженицын и Достоевский, – подчеркивает она, – для меня – писатели одного ряда. Я считаю, что один продолжает другого. То, что Достоевский напророчил в Х1Х веке про XX век, то и случилось. Именно это Солженицын и описал». Достоевский предупредил о надвигающихся на Россию «бесах», а Солженицын описал их и все то, что они в ней натворили.

«Часы коммунизма – свое отбили, но, – предупреждал Солженицын сразу после распада СССР, – бетонная постройка еще не рухнула. Как бы нам, вместо освобождения, не расплющится под его развалинами». И он оказался прав. Страна и в самом деле чуть не задохнулась под глыбами рухнувшего исполина. Только сейчас она начинает подниматься и расправлять плечи.

«Я вижу, когда я вернусь в Россию!», – уверенно сказал Солженицын своему издателю Никите Струве сразу после своего появления на Западе. Тот не поверил. Но через 20 лет Солженицын и в самом деле вернулся.

От Достоевского Солженицын унаследовал идею о мессианстве писательского дела: «Литература, которая не есть воздух современного ей общества, которая не смеет передать обществу свою боль и тревогу, в нужную пору предупредить о грозящих нравственных и социальных опасностях, не заслуживает даже названия литературы», – говорил он.

Неудобный писатель

Достоевский тоже был в советские времена «неудобным» писателем. Его роман «Бесы» вообще не печатали. Солженицын же пришелся не ко двору власть имущим и в 1990-е годы. В гламурном треске, в тусовочной суете, в политической истерике, его пророческий голос, увы, слышали немногие. Не все оценили его мужественные поступки: отказ от ордена, который хотел ему вручить Ельцин, постоянное и открытое и резкое неприятие той власти, которая позволила разграбить и унизить его Родину. Не повторил грандиозный успех «Архипелага ГУЛАГ» его роман о русской революции «Красное колесо», который он сам считал главным делом своей жизни. Его брошюру «Как нам обустроить Россию» издали тиражом в 15 миллионов экземпляров. «И что? – с горечью сказал он потом сам, – Люди ее не поняли…» Его поддержал Владимир Путин, наградивший Солженицына Государственной премией и сам приехавший к писателю.

…Но в заключение снова о столе. Кому он принадлежал раньше в Петербурге? В чьем кабинете стоял? Как известно, письменный стол Достоевского хранится сегодня в его музее. Но ведь Федор Михайлович переезжал в Петербурге 20 раз. Может, у него были и другие столы и именно один из них оказался потом у Солженицына? Кто знает… В любом случае и такую, конечно, уже совсем фантастическую возможность тоже исключать нельзя.

Одиночество Сергея Довлатова

На доме № 23 по улице Рубинштейна в Петербурге, в котором жил этот писатель, уже установлена мемориальная доска. Между тем в СССР не было напечатано ни одной его книги, а знаменитым он стал только в эмиграции. Как и другой литератор из нашего города советской эпохи лауреат Нобелевской премии поэт Иосиф Бродский, он умер и был похоронен на чужбине. Бродский – в Венеции, а Довлатов – в Нью-Йорке.

Довлатов родился в Уфе, где оказались в эвакуации его родители, театральные работники, в 1941 году. Однако уже в 1944 году его семья возвратилась в Ленинград. После окончания школы будущий писатель поступил на отделение финского языка филологического факультета Ленинградского университета. Проучившись в нем два с половиной года, был исключен за неуспеваемость – не сдал экзамен по немецкому языку. После отчисления из Университета три года прослужил в армии. Попал во внутренние войска, в охрану исправительных лагерей в республике Коми, где познакомился со страшной изнанкой «другой» советской действительности. После армии поступил на факультет журналистики ЛГУ, работал в студенческой многотиражке. С 1972 по 1975 гг. жил в Эстонии, где работал в местных газетах, писал рецензии для журналов. В 1976 году за публикации в иностранной прессе был исключен из Союза журналистов СССР. Набор его первой книги, подготовленный в эстонском издательстве, был уничтожен по указанию КГБ. В 1978 году Довлатов эмигрировал и поселился в США.

Жизнь коротка…

О своей жизни сам он написал так: «Я родился не в очень-то дружной семье. Посредственно учился в школе. Был отчислен из Университета. Служил три года в лагерной охране. Писал рассказы, которые не мог опубликовать. Был вынужден покинуть родину. А в Америке я так и не стал богатым или преуспевающим человеком. Мои дети неохотно говорят по-русски. Я неохотно говорю по-английски. В моем родном Ленинграде построили дамбу. В моем любимом Таллине происходит непонятно что. Жизнь коротка. Человек одинок. Надеюсь, все это достаточно грустно, чтобы я мог продолжать заниматься литературой…».

Когда говорят, что литература – это зеркало жизни, то это в полной мере относится к Довлатову. Он писал только о том, что хорошо знал, – абсурдную жизнь советского человека и еще больший абсурд жизни мыкающегося за границей эмигранта. По сути дела, во всех своих произведениях Довлатов описывал свою собственную жизнь. Его «Зона» – записки лагерного надзирателя из войск МВД, в которых он служил. «Компромисс» – рассказ о жизни писателя в Эстонии и его работе журналистом. «Заповедник» – история его работы экскурсоводом в Пушкинских горах. «Наши», «Чемодан» – рассказ о своей семейной жизни и вывезенном за границу житейском скарбе.

Получилось так, что еще в юности, в армии он столкнулся с очень страшной стороной жизни. «Мир, в который я попал, был ужасен. В этом мире дрались заточенными рашпилями, ели собак, покрывали лица татуировкой и насиловали коз. В этом мире убивали за пачку чая», – пишет он в «Зоне». И не отделяет себя от тех, кого он охранял.: «Мы были очень похожи и даже взаимозаменяемы». Говорили на одном приблатненном языке, распевали одинаковые сентиментальные песни. Претерпевали одни и те же лишения. «Почти любой заключенный годился на роль охранника. Почти любой надзиратель заслуживал тюрьмы».

Страшная реальность «зоны»

Из армии Довлатов, по словам знавших его в то время, вернулся как бы оглушенным. Ошеломленным той страшной реальностью, с которой он невольно столкнулся. Оказавшись потом за пределами родины, писатель не испытал на себе ужасных последствий распада СССР и того хаоса, которые воцарились на просторах прежде «единого и могучего». Но тот опыт абсурда, который он уже получил во время своего пребывания на «зоне», еще до этого ошеломил его и наложил неизгладимый отпечаток на всю его жизнь и на все его творчество. Именно зона сделала Довлатова Довлатовым. «Одним из серьезных ощущений, связанных с нашим временем, стало ощущение надвигающегося абсурда, когда безумие становится более или менее нормальным явлением», – говорил писатель.

Довлатов писал простым и ясным языком. Его проза лаконична, лишена каких-либо украшений, в ней нет описаний сложных психологических коллизий, изысканных картин природы. Его персонажи говорят тем языком, который мы слышали на улицах и на кухнях коммунальных квартир, и который он услышал в эмигрантских кварталах Нью-Йорка. Как и у Чехова, в его рассказах трагическое и комическое, абсурдное и смешное, ирония и юмор тесно переплетены. Писатель в своих книгах неотделим от своих персонажей, как его вертухай был неотделим от зэков, которых он охранял. Довлатов пил, как часто пьет по-черному разочарованный происходящим вокруг русский интеллигент, хотя его отец был еврей, а мать – армянка. Пьянство в его рассказах неотделимо от самого писателя, как оно, увы, до сих пор неотделимо от российского быта. Близко знавший Довлатова Александр Генис писал: «Сергей ненавидел свои запои и бешенно боролся с ними. Он не пил годами, но водка, как тень в полдень, терпеливо ждала своего часа. Признавая ее власть, Сергей писал незадолго до смерти: «Если годами не пью, но помню о Ней, проклятой, с утра до ночи».

В Америке

За двенадцать лет жизни в эмиграции Довлатов издал двенадцать книг в США и Европе. Вместе с друзьями начал издавать в Нью-Йорке газету на русском языке «Новый американец», тираж которой составлял 11 тысяч экземпляров. Его прозу переводили на английский. Довлатов стал вторым после великого В. Набокова русским литератором, писавшим в престижном журнале «Нью-Йоркер». Однако много литературных наград при жизни он так и не получил. Ему была присуждена премия американского ПЕН-клуба за лучший рассказ 1986 года. Но от премии писатель отказался. По условиям конкурса, премия присуждалась неопубликованной вещи, а Довлатов предпочел опубликовать свои рассказы.

Непростой была и его личная жизнь. Он дважды состоял в официальном браке. У него родились три дочери, третья – от его гражданской жены, а последний ребенок – сын Коля в эмиграции от Елены Довлатовой. В Советском Союзе писателя все-таки знали и при жизни. Но только из публикаций в «Самиздате» и авторской передачи по радио «Свобода». Вернулся ли бы он на родину, в ставший Петербургом родной Ленинград, когда рухнул СССР и границы открылись? Трудно сказать. Довлатов умер 24 августа 1990 года в Нью-Йорке от сердечной недостаточности. Теперь его книги в нашей стране издаются большими тиражами.

Неизвестный Бродский

В своих стихах лауреат Нобелевской премии по литературе Иосиф Бродский, как известно, писал, что «придет умирать» на Васильевский остров в родном Ленинграде. Однако умер он в Нью-Йорке, а был похоронен в Венеции. В России поэт сегодня тоже знаменит, однако некоторые его стихи многим неизвестны до сих пор.

…Вечер 27 января 1996 года Бродский, высланный до этого из СССР, проводил в своем доме в Нью-Йорке. Пожелав жене спокойной ночи, поэт сказал, что ему нужно ещё поработать, и поднялся к себе в кабинет. Утром, на полу в кабинете его и обнаружила жена. Бродский был полностью одет. На письменном столе рядом с очками лежала раскрытая книга. Инфаркт – констатировали врачи. Похоронили его на следующий день – в склепе на кладбище при храме Св. Троицы на берегу Гудзона. Впрочем, высказанное в стихах пожелание:

Ни страны, ни погоста

Не хочу выбирать

На Васильевский остров

Я приду умирать…

вполне могло быть исполнено. Но присланное телеграммой предложение депутата Государственной Думы Галины Старовойтовой – похоронить поэта на Васильевском острове – было отвергнуто.

Поэт и переводчик Илья Кутик рассказал, будто за две недели до своей смерти Бродский купил себе место в небольшой часовне на нью-йоркском кладбище по соседству с Бродвеем и составил достаточно подробное завещание. Однако это не подтверждается другими источниками, близкими к поэту, которые заявили, что Бродский не оставлял указаний относительно своих похорон и не покупал место на кладбище.

По словам вдовы Бродского итальянки Марии Соццани, «идею о похоронах в Венеции высказал один из его друзей. Это город, который, не считая Санкт-Петербурга, Иосиф любил больше всего. Кроме того, рассуждая эгоистически, Италия – моя страна, поэтому было лучше, чтобы мой муж там и был похоронен. Похоронить его в Венеции было проще, чем в других городах, например, в моем родном городе Компиньяно около Лукки. Венеция ближе к России и является более доступным городом».

Впрочем, желание быть похороненным на Сан-Микеле встречается в шуточном послании Бродского Андрею Сергееву:

Хотя бесчувственному телу

равно повсюду истлевать,

лишенное родимой глины,

оно в аллювии долины

ломбардской гнить не прочь. Понеже

свой континент и черви те же.

Стравинский спит на Сан-Микеле…

В 1997 году на кладбище Сан-Микеле в Венеции Иосифа Бродского похоронили во второй раз. Устроить могилу между могилами Стравинского и Дягилева, как собирались, оказалось невозможным – Бродский не был православным. Также отказало в погребении и католическое духовенство. В результате решили похоронить тело в протестантской части кладбища…

Становление поэта

А родился поэт в мае 1940 года в Ленинграде. Отец, вернувшись с войны, работал фотографом и журналистом в газетах. Мать была бухгалтером. В 1942 году после блокадной зимы его мать вместе с Иосифом уехала в эвакуацию в Череповец. Вернулись они в Ленинград в 1944 году. В 1947 году Иосиф пошёл в школу, но так ее и не закончил. После седьмого класса бросил учебу и стал работать учеником фрезеровщика на завод «Арсенал».

В автобусе утром я еду туда,

где ждет меня страшная рожа труда.

[…] в конце ноября, в темень, слякоть и грязь,

спросонья в нем едут, вахтеров боясь,

угрюмые толпы с гнилыми зубами.

Полощется ветер, злорадно смеясь.

В это время его семья получила жилье в «доме Мурузи». Этот большой доходный дом, изукрашенный в «мавританском» стиле, был построен для князя А.Д. Мурузи годах на участке, некогда принадлежавшем Н.П. Резанову, известному своим роковым плаванием в Калифорнию в 1803 году. Бродский жил в описанных им позднее «полутора комнатах» до самого отъезда из России. Там же до конца своих дней оставались его родители. Из окна своей комнаты с детства поэт видел Спасо-Преображенский собор. «Все детство я смотрел на его купола и кресты, на звонаря, на крестные ходы, на Пасхи, на заупокойные службы – сквозь окна, на факелы, на венки и жезлы центурионов, обильно украшавшие его белые стены, на легкий классический бордюр его карнизов», – вспоминал потом Бродский

Безуспешно пытался поступить в школу подводников, а потом вдруг загорелся идеей стать врачом. Но поработав месяц помощником прозектора в морге при областной больнице, отказался от медицинской карьеры. Бродский трудился также истопником в котельной, матросом на маяке, рабочим в геологических экспедициях в Сибири. В то время такая работа была для него чуть не единственной возможностью вырваться из отупляющей рутины заводских будней.

Ступая неловко,

Шагом

ухожу навсегда.

Пахнет новенькая спецовка

Ветром свободы,

огнем труда.

В это время Бродский много читал, в первую очередь, поэзию, стал изучать английский и польский языки, а также начал писать стихи. 14 февраля 1960 года состоялось первое крупное публичное выступление Бродского на «турнире поэтов» в ленинградском Дворце культуры им. Горького с участием местных поэтов Кушнера, Горбовского и Сосноры.

Его биографы рассказывают, что во время поездки в Самарканд в декабре 1960 года Бродский и его друг, бывший лётчик Олег Шахматов, рассматривали план захвата самолёта, чтобы улететь за границу. Но осуществить этот план они не решились. 29 января 1961 года Бродский был задержан КГБ, но через двое суток был освобожден. Постепенно Бродский становится известным в среде ленинградских поэтов. В августе 1961 года в Комарове Евгений Рейн познакомил Бродского с Анной Ахматовой. Первым опубликованным стихотворением Бродского стала «Баллада о маленьком буксире», напечатанная в сокращенном виде в детском журнале «Костёр» в 1962 году.

Суд и ссылка

29 ноября 1963 года в газете «Вечерний Ленинград» появилась статья «Окололитературный трутень». Ее авторы клеймили Бродского за «паразитический образ жизни». Началась травля поэта. Затем «Вечерний Ленинград» опубликовал подборку писем читателей с требованиями наказать «тунеядца Бродского».

13 января 1964 года его арестовали по обвинению в тунеядстве. Протокол судебного заседания был потом распространен в самиздате и переправлен на Запад, где его опубликовали.

Судья: А вообще какая ваша специальность?

Бродский: Поэт, поэт-переводчик.

Судья: А кто это признал, что вы поэт? Кто причислил вас к поэтам?

Бродский: Никто. (Без вызова). А кто причислил меня к роду человеческому?

Судья: А вы учились этому?

Бродский: Чему?

Судья: Чтобы быть поэтом? Не пытались кончить вуз, где готовят… где учат…

Бродский: Я не думал… я не думал, что это даётся образованием.

Судья: А чем же?

Бродский: Я думаю, это… (растерянно) от Бога…

В итоге Бродский был приговорён к пяти годам принудительного труда. Он был сослан в Коношский район Архангельской области и поселился в деревне Норенская. Но потом в интервью Волкову Бродский назвал это время, как это ни странно, самым счастливым в своей жизни.

А. Буров – тракторист – и я,

сельскохозяйственный рабочий Бродский,

мы сеяли озимые – шесть га.

Я созерцал лесистые края

и небо с реактивною полоской,

и мой сапог касался рычага.

В ссылке Бродский изучал английскую поэзию, в том числе творчество Уистена Одена: «Я помню, как сидел в маленькой избе, глядя через квадратное, размером с иллюминатор, окно на мокрую, топкую дорогу с бродящими по ней курами, наполовину веря тому, что я только что прочёл… Я просто отказывался верить, что ещё в 1939 году английский поэт сказал: «Время… боготворит язык», а мир остался прежним».

Сторонники Бродского, а также некоторые видные деятели культуры СССР, в том числе Шостакович, Твардовский, Паустовский и другие писали письма в защиту Бродского в партийные и судебные инстанции. В сентябре 1965 года под давлением общественности (в частности, после обращения к советскому правительству Жан-Поля Сартра и ряда других зарубежных писателей) срок ссылки был сокращен и Бродский вернулся в Ленинград.

Между тем, сам Бродский противился навязываемому ему – особенно западными средствами массовой информации— образу борца с советской властью. Он не любил рассказывать о перенесенных лишениях, не старался прослыть «жертвой режима». Бродский делал утверждения вроде: «Мне повезло во всех отношениях. Другим людям доставалось гораздо больше, приходилось гораздо тяжелее, чем мне» и т. п.

Положение Бродского, как поэта, в СССР было трудным. В конце 1965 года он сдал в Ленинградское отделение издательства «Советский писатель» рукопись своей книги «Зимняя почта (стихи 1962–1965)». Но рукопись была возвращена. Пришлось заниматься переводами. Поэт интенсивно работал, и стихи его появлялись в самиздате. Он стал популярным у иностранных журналистов и славистов, приезжавших в СССР. В результате его стали издавать на Западе, присылать приглашения, что раздражало власти и КГБ.

Вызов в ОВИР

10 мая 1972 года Бродского вызвали в ОВИР, а уже 4 июня 1972 года, лишенный советского гражданства, поэт вылетел из Ленинграда в Вену. О своем прибытии на Запад он сам потом написал так: «Самолет приземлился в Вене, и там меня встретил Карл Проффер… он спросил: «Ну, Иосиф, куда ты хотел бы поехать?» Я сказал: «О Господи, понятия не имею»… и тогда он спросил: «А как ты смотришь на то, чтобы поработать в Мичиганском университете?».

Так закончив всего 7 классов средней школы, поэт стал преподавателем в университете (он сменил их несколько – в США и Англии), преподавая историю русской литературы, поэзию, теорию стиха, выступал с лекциями и чтением стихов на международных литературных фестивалях и форумах, в библиотеках разных стран. Как рассказывали его друзья, поначалу Бродский вообще не знал, как надо преподавать. Он регулярно появлялся перед студентами и говорил с ними о том, что сам любил больше всего на свете – о поэзии…

Но в СССР к нему отношение не изменилось. Родители Бродского несколько раз подавали заявление с просьбой разрешить им повидать сына, но каждый раз получали отказ. Когда они умерли, Бродскому не позволили приехать на их похороны. В 1977 году Бродский принял американское гражданство. В 1990 году женился на Марии Соццани, итальянской аристократке, русской по материнской линии.

В 1987 г., в возрасте сорока семи лет, Бродский был награжден Нобелевской премией по литературе «за всеохватное авторство, исполненное ясности мысли и поэтической глубины». Таким образом, он стал одним из самых молодых лауреатов Нобелевской премии за все годы ее присуждения.

Домой так и не вернулся

Его проза, по крайней мере, а не только поэзия, сделала имя Бродского широко известным миру за пределами СССР. Американским Национальным советом литературных критиков сборник «Less Than One» был признан лучшей литературно-критической книгой США за 1986 года. Вместе с тем усложненность его работ – особенно «позднего» Бродского – отталкивала от него даже некоторых литераторов.

Библиотека Конгресса избрала Бродского Поэтом-лауреатом США на 1991–1992 годы. Незадолго до смерти Бродский решил основать в Риме Русскую академию. Осенью 1995 года он обратился к мэру Рима с предложением о создании академии, где могли бы учиться и работать художники, писатели и учёные из России. Эта идея была реализована уже после смерти поэта. Прожив многие годы за границей, Бродский стал говорить о себе так: «Я – еврей, русский поэт и американский гражданин».

Перестройка в СССР прорвала завесу молчания на родине, произведения Бродского стали, наконец, широко публиковать и в России. В 1995 году поэту было присвоено звание почётного гражданина Санкт-Петербурга, мэр Анатолий Собчак настойчиво приглашал его вернуться. Но Бродский откладывал приезд. Говорят, его смущала публичность такого события. Мешали и проблемы со здоровьем, больное сердце. В оправдание же он говорил: «Лучшая часть меня уже там – мои стихи».

Загадки Бродского

Бродский политикой не занимался и даже когда оказался за границей, всячески избегал делать негативные заявления об СССР. Мало того, он писал стихи, некоторые из которых те, кто пытался создать ему репутацию активного диссидента и противника советской власти, всячески замалчивали и даже заявляли, что они ему не принадлежат.

Прежде всего, речь идет о стихотворении «На независимости Украины», которое Бродский написал после того, как Украина стала участником программы НАТО «Партнерство ради мира». Вот его текст:

Дорогой Карл XII, сражение под Полтавой,

Слава Богу, проиграно. Как говорил картавый,

Время покажет «кузькину мать», руины,

Кость посмертной радости с привкусом Украины.

То не зеленок – виден, траченный изотопом,

Жовто-блакытный реет над Конотопом,

Скроенный из холста, знать, припасла Канада.

Даром что без креста, но хохлам не надо.

Горькой вошни карбованец, семечки в полной жмене.

Не нам, кацапам, их обвинять в измене.

Сами под образами семьдесят лет в Рязани

С залитыми глазами жили как каторжане.

Скажем им, звонкой матерью паузы метя строго:

Скатертью вам, хохлы, и рушником дорога.

Ступайте от нас в жупане, не говоря – в мундире,

По адресу на три буквы, на стороны все четыре.

Пусть теперь в мазанке хором гансы

С ляхами ставят вас на четыре кости, поганцы.

Как в петлю лезть, так сообща, суп выбирая в чаще,

А курицу из борща грызть в одиночку слаще.

Прощевайте, хохлы, пожили вместе – хватит!

Плюнуть, что ли, в Днипро, может, он вспять покатит.

Брезгуя гордо нами, как оскомой битком набиты,

Отторгнутыми углами и вековой обидой.

Не поминайте лихом, вашего хлеба, неба

Нам, подавись вы жмыхом, не подолгом не треба.

Нечего портить кровь, рвать на груди одежду,

Кончилась, знать, любовь, коль и была промежду.

Что ковыряться зря в рваных корнях покопом.

Вас родила земля, грунт, чернозем с подзомбом,

Полно качать права, шить нам одно, другое.

Эта земля не дает, вам, калунам, покоя.

Ой, ты левада, степь, краля, баштан, вареник,

Больше, поди, теряли – больше людей, чем денег.

Как-нибудь перебьемся. А что до слезы из глаза

Нет на нее указа, ждать до другого раза.

С Богом, орлы и казаки, гетьманы, вертухаи,

Только когда придет и вам помирать, бугаи,

Будете вы хрипеть, царапая край матраса,

Строчки из Александра, а не брехню Тараса.

Это стихотворение было прочитано 28 февраля 1994 года на вечере в Квинси-Колледже (США). А когда его опубликовали в 1996 году в газете «Вечерний Киев», то оно вызвало на Украине бурю негодования. Да и у нас некоторые заявляли, что Бродский никоим образом не мог написать это стихотворение. Утверждали, что стихотворение якобы вообще «плохо написано», и Бродский не мог написать такой «слабый текст». В любом случае это стихотворение не было включено в собрание «Сочинений Иосифа Бродского» (СПб., 2001) и в настоящее время доступно только в интернет-версии.

Да, это Бродский!

«Я бы назвал стихотворение Иосифа Бродского «На независимость Украины» – главным стихотворением 2014 года, – писал Владимир Колесников. – Когда я прочитал его в 1994 году, поразился его радикальности, подумал, не перебарщивает ли автор?»

«Стихотворение, – продолжает Колесников, – стало пророческим. Поэт как бы по велению свыше написал то, что вырывалось из души, никак не насилуя свою поэтическую волю. И неоднократно читал его вслух своим друзьям. Законопослушный гражданин и член уважаемого элитарного сообщества Иосиф Бродский не осмелился опубликовать его в своих книгах, но и письменного запрета на его публикацию он не оставил. Впрочем, после его смерти примерно треть его стихов еще была не опубликована».

В 2014 году, в связи с событиями на Украине, стихотворение начали активно распространять, и спор об авторстве разгорелся с новой силой. Именно в этот момент в Интернет и была выложена видеозапись его выступления, которая сразу сняла все вопросы, – да, это написал Бродский!

Так не говорил Заратустра

Академик РАН, профессор кафедры иранской филологии Восточного ф-та СПбГУ Иван Стеблин-Каменский всю жизнь изучал творения древнего арийского пророка Заратустры, которого большинство наших читателей знает, пожалуй, лишь по роману Ильфа и Петрова «Двенадцать стульев»: «Набил бы я тебе рыло, – мечтательно сообщил Остап, – только Заратустра не позволяет».

Получилось так, что имя пророка в форме Заратустра прославилось из философской поэмы «Так говорил Заратустра», в которой Фридрих Ницше устами арийца Заратустры возвестил свою идею о сверхчеловеке. Эта книга была необычайно популярной на рубеже позапрошлого и прошлого веков и в России, («…в эту зиму все читали «Так говорил Заратустра», – писала Л.Д. Менделеева Блоку), «Заратустрой увлекались Бальмонт, Гумилев, Вячеслав Иванов. В Германии в воинственных изречениях Заратустры услышали утверждение немецкого превосходства и призыв к возрождению германского милитаризма, слово ариец стало использоваться для обозначения высшей, по недоразумению объявленной нордической, расы, призванной править недочеловеками, и имя Ницше прочно связалось с нацизмом и фашизмом.

Хотя на самом деле Ницше вовсе не был антисемитом, ни славянофобом – он чуть ли не гордился своим польским происхождением.

Заратустра и Ницше

Заратустрой называли пророка зороастрийцев из Ирана, который жил в глубокой древности. По мнению некоторых исследователей, он родился в степях к востоку от Волги, т. е. фактически на территории бывшего СССР. Сейчас зороастрийцев в мире осталось очень немного.

Профессор Базельского университета Фридрих Ницше, занимавшийся классической филологией, хотя и использовал подлинное имя пророка (в приблизительной передаче) Заратустра, но следов его настоящих изречений, которые уже тогда были известны, в его книге «Так говорил Заратустра» обнаружить невозможно. Его имя в искаженной греческой передаче стало звучать как Зороастр, а потому стало ассоциироваться с греческим «астра» – звезда. Зороастр в античных легендах предстает могущественным чародеем, магом, откуда потом взяты все европейские использования его имени. Например, маг Зарастро в опере Моцарта «Волшебная флейта» или упоминание статуи Петра Великого в облике Зороастра в оде Державина к императрице Екатерине:

Представь ее облокачену

На Зороастров истукан,

Смотрящу там на всю всленну

На огневидный океан.

Вообще-то Ницше был больным, а можно сказать, что и попросту сумасшедшим. Его книга «Так говорил Заратустра» – мрачные аллюзии и видения-галлюцинации самого Ницше. С научной точки зрения его книга вообще – полный бред, полностью противоречащий учению и откровениям древнего арийца. Никак не мог он проповедовать насилие и вседозволенность, считать, что зло, зависть и война – необходимы.

Курьезно, кстати, что выражение «горячее сердце и холодная голова», столь любезное когда-то чекистам-коммунистам, заимствовано из этой же книги, а под «белокурой бестией» подразумевается совсем не голубоглазый «нордический» блондин – идеал гитлеровских расистских бредней, а белогривый лев.

Словом, Заратустра, – реальное историческое лицо, так никогда не говорил и книга Ницше не имеет к нему ровно никакого отношения.

Кто такие арии?

Арии – это индоиранцы, древние жители Ирана, к германским народам их приписывали ошибочно. В Европе их потомки – цыгане, те самые, которых Гитлер считал «низшей расой» и безжалостно истреблял. А если следовать логике фюрера, называвшего арийцев – высшей расой, то получается, что как раз высшую-то расу он и уничтожал!

Заратустра сам себя называл ариа, но неверно, что арии это – высшая раса.

Применение этого термина к обозначению предков германских или других народов ошибочно и восходит к середине 19 века, когда изучение индоевропейских языков только начиналось – прародину их находили где-то на Востоке. Уже в конце 19 века выяснилось, что название арии относится только к древним иранским и индийским племенам.

В полном соответствии с научными данными великий норвежский индоиранист Георг Моргенстиерне во время нацистской оккупации Норвегии прочитал в университете Осло лекцию «Кто такие арии Европы?». В ней он показал, что ариями в Европе нужно считать только сохранивших индоарийское наречие цыган, предназначавшимися нацистами, как известно, к полному уничтожению как «недочеловеки» в числе первых. За эту лекцию Моргенстиерне нацисты бросили в тюрьму.

Что такое зороастризм

Свое учение этот пророк Заратустра изложил в так называемых «Гатах» – стихотворных поэмах, я как раз их сейчас перевожу. А Зороастризм – самая древняя из мировых религий откровения (термин для обозначения религий, полученных пророком от Бога), и, по видимому, он оказал на человечество, прямо или косвенно, больше влияния, чем какая-либо другая вера, пишет в своей книге «Зороастрийцы» английская исследовательница Мэри Бойс. Зороастризм был государственной религией трех великих Иранских империй, существовавших непрерывно с У1 века до н. э. по Уи век н. э. и господствовавших на большей части Ближнего и Среднего Востока. Власть и могущество Ирана обеспечили зороастризму огромный престиж, и некоторые из его доктрин заимствованы иудаизмом, христианством, исламом. На Востоке зороастризм повлиял на развитие буддизма. В настоящее время зороастрийев в мире уже немного, они распались на небольшие общины и проживают преимущественно в Иране и Индии. Но верования, впервые провозглашенные пророком зороастризма, все еще признаются людьми во всем мире.

Так что же говорил Заратуштра

Пророк Заратуштра, которого греки переделали в Зороастра (Дар звезд) был иранцем. Установить точные даты его жизни невозможно. Но, основываясь на его собственных изречениях, можно предположить, что он жил около 1200 г. до н. э. Он известен, прежде всего, по гатам – семнадцати великим гимнам, которые сам сочинил. Эти гимны были добросовестно сохранены его последователями. Они не поучения, а вдохновенные, страстные изречения, многие из которых обращены к Богу. Сам Заратуштра ничего не писал, его изречения передавались из поколения в поколение и были записаны только много позднее.

Долгие годы Зороастр провел в скитаниях. Его гимны позволяют предположить, что он был свидетелем многих войн, ужасных насилий над мирными жителями и грабежей. Сознавая себя бессильным, Зороастр преисполнился страстным стремлением к справедливости, чтобы нравственный закон был установлен одинаково для сильных и для слабых, чтобы восторжествовали покой и порядок, чтобы все могли вести добрую и мирную жизнь.

Согласно преданиям, Зороастр достиг тридцати лет, возраста зрелой мудрости, когда он, наконец, получил откровение. Однажды он отправился на рассвете к реке, чтобы набрать воды. Он вошел в реку и постарался взять воду из середины потока. Когда он возвратился на берег, перед ним в свежем воздухе весеннего утра возникло видение. Он узрел на берегу сияющее существо, которое открылось ему, как Во-ху-Мана, то есть «Благой помысел». Оно привело Зороастра к Ахура-Мазде и пяти другим, излучающим свет персонам, в присутствии которых пророк «не увидел собственной тени на земле из-за их яркого свечения». От этих семи божеств Зороастр и получил свое откровение.

Созданную им религию называют «благородной», отдельные ее положения уникальны и замечательны. Они давали возможность последователям вести целеустремленную и приносящую удовлетворение жизнь, что, в свою очередь, пробудило в них глубокую преданность своей вере.

Жить с благой мыслью

Если верующий хотел стать совершенным, он должен был призывать ко всем семи божествам. Он должен был почитать их, заботясь об их физических творения – храня огонь, воду и металлы чистыми и незагрязненными, землю – неоскверненной и плодородной, деревья и растения – хорошо ухоженными, он должен был присматривать за животными.

Для зороастрийца, например, немыслимо на огне сжигать мусор. В него надо подкладывать только чистые, сухие дрова. Вымыть что-то в воде просто тоже нельзя, загрязненный предмет надо было сначала тщательно очистить коровьей мочой и песком, а только потом мыть в реке или в колодце.

Человек должен следить и за собственным физическим и нравственным здоровьем, а равно и заботиться о своих собратьях, потому что каждый из них в отдельности является созданием Бога. Зороастр дал последователям особый моральный закон – жить в соответствии с благой мыслью, благим словом и благим делом. Его учение, таким образом, обязывало к всеобщей нравственности и внушало верующему чувство ответственности за окружающий мир, для окончательной победы над злом.

Как попасть в Рай

Зороастр стал первым, кто учил о суде над каждым человеком, о рае и аде, о грядущем воскрешении тел, о Последнем суде и о вечной жизни воссоединившихся души и тела. Это заимствовали потом все другие религии мира. Мысли, слова и дела каждой души взвешиваются на особых весах правосудия. Добрые – на одной чаше, дурные – на другой. Если добрых дел и мыслей больше, то душа считается достойной рая. Тогда, ведомая прекрасной девушкой, олицетворением собственной совести каждого, душа пересекает широкий мост и устремляется вверх. Если же весы склоняются в сторону зла, то мост сужается и становится словно лезвие клинка, а отвратительная ведьма, встречающая душу, хватает ее и тянет вниз, в ад, где грешник «переживает долгий век страданий, мрака, дурной пищи и скорбных стонов».

По Зороастру, каждый человек должен сам держать ответ за судьбу собственной души и разделять общую для всех ответственность за судьбы мира.

Человек имеет с благими божествами общее предназначение – постепенно победить зло и восстановить мир в его первоначальном, совершенно виде. Таким образом, Зороастр обосновал не только начало, но и конец человеческой истории.

Нет пророка в своем отечестве

Однако проповеди Зороастра его соплеменники не приняли. Он сумел обратить в свою веру лишь двоюродного брата. Тогда пророк покинул свой народ и отправился у другому. Он смог добиться благосклонности царицы Худаосы и ее мужа царя Виштаспы, которые его поддержали. Разгневанные отказом от старой веры, соседи объявили Виштаспе войну, но он их победил и учение Зороастра было принято в стране Виштаспы.

После этого Зороастр прожил еще долго, но о его жизни известно мало. Рассказывают, что он был женат трижды, имел трех сыновей и трех дочерей, создал общину своих последователей. У них имелся свой отличительный знак – шнур, который зороастрийцы носили как пояс, трижды обернув им поясницу. Шнур повязывали вокруг белой рубашки, в воротнике которой зашивали маленький кошелек. Он должен был напоминать верующему о том, что всю жизнь следует наполнять его благими мыслями, словами и делами, чтобы обрести себе сокровище на небесах.

Зороастрийцы в Петербурге?

Сегодня зороастрийцы живут, в основном, в Иране, но их небольшие общины имеются в Москве и в Петербурге. Главой зороастрицев в городе на Неве называет себя небезызвестный Павел Глоба. Последнее время он именует себя жрецом зороастрийев и основал т. н. «Авестийскую школу астрологии». Однако весь фокус в том, что зороастрицем нельзя стать, им можно только родится, таковы правила их учения. А потому г-н Глоба к настоящим зороастрийцами не имеет абсолютно никакого отношения. То, что он проповедуют, вообще – ересь. А их община – нечто вроде «клуба по интересам», который дурачит наивных и недостаточно образованных людей.

Глоба ссылается на то, что приобрел свои знания в горах Бадахшана. Первые его писания изобиловали прямыми заимствованиями из книги Мэри Бойс. Подозреваю, что мой перевод этой книги вдохновил в какой-то степени супругов Глоба на авестийские и позднее зороастрийские притязания. Сейчас «Пал Палыч», правда, апеллирует к бабке (или прабабке?), вывезенной из Ирана в середине позапрошлого века и якобы исповедовавшей зороастризм. Право же, если бы он признался, что является по происхождению бухарским евреем (или армянином), то у него было бы не меньше оснований считать себя арийцем или зороастрийцем по культурным традициям.

Прогулки с Соснорой

Немного было в мире писателей, за которыми ходили их почитатели, старательно записывали их высказывания, а потом издавали об этом книги. Так о Гете писал Эккерман, о Льве Толстом – его верный Чертков и т. д. Но оказывается, что совсем недавно в Петербурге жил человек, о котором написали такую книгу. Речь идет о петербургском поэте, прозаике и драматурге Викторе Сосноре. Именно о нем издана недавно книга Вячеслава Овсянникова «Прогулки с Соснорой».

Уже сама биография Сосноры была необыкновенной. Родился Виктор Александрович в 1936 г. в г. Алупка Крымской области, где тогда выступал его отец-ленинградец, артист цирка. Во время Великой Отечественной войны отец дослужился до полковника, командовал лыжными истребительными батальонами на Ленинградском фронте. Мать Сосноры работала на Невском машиностроительном заводе, где изготавливали гаубицы. В шестилетнем возрасте Соснора пережил блокадную зиму Ленинграда 1941–1942 гг., был вывезен по Дороге жизни на Большую землю и отправлен к родственникам на Кубань. В результате оказался на оккупированной немцами территории; находился в партизанском отряде, которым командовал его дядя.

«Сын полка»

В восемь лет Соснора стал у партизан связным. Отряд был уничтожен немцами, чудом спасшегося мальчика нашел отец, ставший к тому времени командиром корпуса Войска Польского и взял с собой на фронт. В роли “сына полка” Виктор дошел до Франкфурта-на-Одере. Он научился метко стрелять, был определен в снайперы и стрелял в немцев, которые во время отдыха, сняв каски, неосторожно высовывали головы из окопов… “Отец командовал корпусом, и он хотел меня откормить, а получилось… Сначала дал мне дамский револьвер, чтобы я учился стрелять, и я начал с ходу, с первого же раза, бить в десятку. Врожденный снайпер. Он созвал свой штаб, хвастался. И я пулял. Мне достали легкую английскую винтовку, и я стал снайпером, и войну прошел не при штабе, а в окопах, с солдатами. Этих немцев я много прихлопнул… Наши окопы – здесь, а их – метрах в трехстах. Передышка – и у них и у нас. В каске же не будешь все время гулять, вот он выглядывает из окопа, каску приподнимет, тюк – и готов.”

После войны Соснора с отцом, который продолжал служить в армии, долго еще колесил по городам и весям. Школьные годы провел в Варшаве, Ленинграде, Архангельске, Махачкале и Львове. Занимался в спортивных школах – лыжи, прыжки с трамплина (лыжного), фехтование, бокс, футбол. Еще учился в музыкальной школе и в Львовском институте прикладных искусств (не закончил). В 1954 г. переехал к матери в Ленинград. Работал грузчиком на Невском машиностроительном заводе. В 1955 г. был призван в армию. Служил наводчиком на зенитках, вычислителем артиллерийских минометных частей. По его собственному признанию, стал там «чемпионом по одеванию противогаза (2,2 сек.)». Демобилизовавшись в 1958 г., вернулся на тот же завод и работал слесарем-электромонтажником; одновременно (с 1962 г.) заочно учился на философском факультете Ленинградского университета, однако и его не закончил. Чувствовал у него – иное призвание.

Проба пера

Как он сам потом признавался, начал писать во Львове в 1952 году. Однако, «уезжая навсегда в Ленинград, я, – писал Соснора, – сжёг 3 сундука рукописей, 8 куб. м, «творчества». Стихи, драма в стихах «Иван Болотников», 2 романа в прозе: «Сказка о трёх ефрейторах с голубыми глазами» и «Чёрная месть» – из испанской жизни. Я сжёг большие тетради-дневники, исторические исследования, статьи о поэтике авангарда XX века. Да, ещё свои стихи, написанные на немецком, польском и украинском языках, т. е. сжёг целую литературу мальчишеско-юношеской чепухи. Мир праху».

Впервые стихотворения Сосноры, посвященные Древней Руси, были опубликованы в 1960 г. в газете «Литература и жизнь». Хвалебную сопроводительную статью к ним написал знаменитый Николай Асеева, который высоко оценил дарование молодого поэта. Первый сборник стихов Сосноры «Январский ливень» также вышел с предисловием Н. Асеева. Центральное место в сборнике занимает стихотворный цикл «За Изюмским бугром. По мотивам „Повести временных лет» и „Слова о полку Игореве»».

Печенег шел на Русь,

в сталь

и мех наряжен,

только не подобру

шел —

с ножом на рожон,

не слабей, и не трус, —

получился просчет…

И кочевнику Русь обломала плечо.

Был закат не багров,

а багрово-кровав.

За Изюмским бугром

побурела трава.

Солнце

четкий овал

задвигало за гать.

Печенег доживал

свой последний закат.

Тема Древней Руси получила отражение и в двух последующих сборниках «Триптих» и «Всадники». Поэта горячо поддержал академик Дмитрий Лихачев. Положительно отозвались о стихах Сосноры Константин Симонов, Борис Слуцкий и др. Важную роль в судьбе Сосноры сыграла Лили Брик. Благодаря ей его стихи стали известны за границей (сестрой Брик была известная французская писательница Эльза Триоле), а сам поэт побывал во многих зарубежных странах. Он стал известным, близко сошелся с поэтами Н. Заболоцким, В. Каменским, А. Крученых, Д. Бурлюком, художниками В.Татлиным и А.Зверевым. В 1963 г. Соснора был принят в Союз писателей СССР.

Пришлось писать «в стол»

В 1967 г. он открыто выступил в поддержку письма Александра Солженицына Четвертому Всесоюзному съезду писателей СССР – против диктата цензуры, в защиту свободы творчества. В результате его перестали печатать. Находясь под подозрением у властей, Соснора вместе с тем не пользовался поддержкой и либеральных кругов. Будучи единственным в своем роде «эстетическим диссидентом», мужественно переносил одиночество. В это время он работал в театрах и в студии научно-популярных фильмов. Первая книжка прозы «Властители и судьбы» вышла в 1986 г. Другие его произведения впервые увидели свет спустя более двух десятилетий после их создания. В России его сборники: «37» (1993), «Верховный Час» (1998), «Куда пошел? И где окно?» появились в печати только в 1990-х гг.

Прощай, Париж!

Летают самолёты, —

большое небо в красных параллелях,

дожди, как иностранные солдаты,

идут через Голландию в Берлин.

Прощай, Париж!

Я не уеду боле

туда, где листья падают, как звёзды,

где люстры облетают, как деревья,

на улицы квартала Бабилон.

Прости за то, что миллион предчувствий

в моей душе, как в башне Вавилона,

прости мои монгольские молитвы,

монашество моё и гамлетизм.

Сегодня Соснора – автор нескольких десятков поэтических сборников и ряда прозаических произведений. Читал лекции в вузах Франции, США и Польши, лауреат литературных премий Андрея Белого (2004) и Аполлона Григорьева (1999). В 2011 г. он стал лауреатом престижной премии «Поэт». Ранее лауреатами премии «Поэт» становились Александр Кушнер, Олег Чухонцев, Тимур Кибиров.

Парадоксальный мыслитель

Со страниц книги Овсянникова Виктор Соснора предстает человеком невероятной эрудиции, парадоксальным мыслителем, которого, наверное, не зря считают одной из самых оригинальных фигур современной русской литературы. Анализируя в предисловии к книге творчество Сосноры, Евгений Лукин пишет: «Именно такая безудержная фантастическая личность и могла возникнуть в середине минувшего столетий в городе трех революций, за крепостными стенами идеологических догм. Это был бунт не только против закоснелого порядка вещей, но и против закоснелого порядка персон. С тех пор Виктор Соснора является настоящим постмодернистом потому, что истина в его глазах не открывалась откуда-то сверху – нет, истина творилась им самим здесь и сейчас».

А В.Овсянников так объясняет появление своей оригинальной книги о Сосноре. «Я начал посещать его ЛИТО в Доме культуры имени Цюрупы в 1978 году. К тому времени я уже знал и любил его стихи и считал его самым большим поэтом нашего времени. То, что говорил Соснора на занятиях ЛИТО и как говорил, произвело на меня сильнейшее впечатление. Его речи опрокидывали все устоявшиеся, книжные представления о поэзии, поэзии, литературе, искусстве, рушили все шаблоны и трафареты. Авторитетов не существовало. Ценились только оригинальность и гениальность. «Голая гениальность», как выразился сам Соснора в одной из своих статей. Он сам и есть эта «голая гениальность». Потом Овсянников стал ходить к Сосноре на Ржевку, где тот жил, они подолгу гуляли, а потом он записывал, что Соснора говорил. Овсянников работал над этой книгой 30 лет, и теперь, наконец, она вышла из печати.

Овсянников приводит такие слова Сосноры: «Книга напишется, опубликуется – дело твое сделано. Дальше – неизвестность. Заметят, не заметят. Да и что толку. Рукопись Катулла, в единственном экземпляре, пролежала где-то в монастырской рухляди более тысячи лет. Чудо! То же самое и «Дон Кихот» Сервантеса. Эту книгу забыли уже при жизни автора. А через триста лет ее обнаружил доктор богословия у торговца селедкой, тот заворачивал свой товар, то есть селедку, в страницы «Дон Кихота».

Война Николая Никулина

Книга «Воспоминания о войне» вышла впервые небольшим тиражом в издательстве Эрмитажа, где долгие годы работал после войны ее автор, с предисловием директора музея Михаила Пиотровского. Никулин написал ее в 1975 году, когда «броня страха, стискивавшая наши души, стали давать первые трещины». В то время о том, что на самом деле творилось в осажденном Ленинграде и на фронтах вокруг него, писать было еще нельзя. 30 лет пролежало поразительное произведение – страшная правда о войне – в письменном столе автора.

Николай Николаевич родился в 1923 году в селе Погорелка Мологского уезда Ярославской губернии. В 1941 году окончил десятилетку и сразу со школьной скамьи добровольцем ушёл на фронт. Воевал солдатом на самых на самых кровавых участках фронта под Ленинградом, был четыре раза ранен, дошел до Берлина. После демобилизации поступил и с отличием окончил исторический факультет Ленинградского государственного университета. В 1957 году успешно окончил аспирантуру при Государственном Эрмитаже и защитил диссертацию. С 1949 года работал в Государственном Эрмитаже экскурсоводом, а затем научным сотрудником отдела западноевропейского искусства, где трудился более 50 лет, а также преподавал в Институте имени И. Е. Репина. Стал член-корреспондентом Российской академии художеств, ведущим научным сотрудником и членом Учёного совета Государственного Эрмитажа. Умер 19 марта 2009 года.

Воспоминания Никулина, конечно, больно и горько читать. Автор и сам понимал это, а потому не хотел свою книгу печатать, сделав это всего лишь немногим более, чем за год перед смертью и уже много лет спустя после окончания войны. Он, чудом уцелевший, предчувствовал, что найдутся те, кто будет его за эту беспощадную правду осуждать. Сам писал, что тому есть несколько причин, «во-первых, потому, что живы остались, в основном тыловики и офицеры, не те, кого посылали в атаку, а те, кто посылал. И политработники. «Последние, – считал он, – сталинисты по сути и по воспитанию. Они воспринять войну объективно просто не в состоянии». Во-вторых, он сам сделал оговорку, что рассказывает о войне с точки зрения того, кто ползет на брюхе по грязи и сидит в окопах на передовой, кто сам ходил в смертные атаки на пулеметы. По этой причине в его книге и нет анализа сражений с точки зрения генералов и штабистов, нет эпической панорамы битв и сражений, звона литавр и барабанного боя, а есть всего лишь описание ужасов и тягот самой страшной в истории войны, пережитой простым солдатом.

Никто не мог предполагать…

«…Весной 1941 года в Ленинграде многие ощущали приближение войны, – вспоминает Никулин. – Информированные люди знали о ее подготовке, обывателей настораживали слухи и сплетни. Но никто не мог предполагать, что уже через три месяца после вторжения немцы окажутся у стен города, а через полгода каждый третий его житель умрет страшной смертью от истощения. Тем более мы, желторотые птенцы, только что вышедшие из стен школы, не задумывались о предстоящем. А ведь большинству суждено было в ближайшее время погибнуть на болотах в окрестностях Ленинграда. Других, тех немногих, которые вернуться, ждала иная судьба – остаться калеками, безногими, безрукими или превратиться в неврастеников, алкоголиков, навсегда потерять душевное равновесие…

Объявление войны я и, кажется, большинство обывателей, встретили не то чтобы равнодушно, но как-то отчужденно. Послушали радио, поговорили. Ожидали скорых побед нашей армии – непобедимой и лучшей в мире, как об этом постоянно писали в газетах. Сражения пока что разыгрывались где-то далеко. В первые военные дни в городе сложилась своеобразная праздничная обстановка. Стояла ясная, солнечная погода, зеленели сады и скверы, было много цветов. Город украсился бездарно выполненными плакатами на военные темы. Улицы ожили. Множество новобранцев в новехонькой форме деловито сновали по тротуарам. Повсюду слышалось пение, звуки патефонов и гармошек: мобилизованные спешили в последний раз напиться и отпраздновать отъезд на фронт. Почему-то в июне-июле появилось в продаже множество хороших, до тех пор дефицитных книг. Невский проспект превратился в огромную букинистическую лавку: прямо на мостовой стояли столы с кучами книжек. В магазинах пока еще было продовольствие, и очереди не выглядели мрачными».

Нож в масло

В начале войны немецкие армии, рассказывает Никулин, вошли на нашу территорию, как раскаленный нож в масло. Чтобы затормозить их движение не нашлось другого средства, как залить кровью лезвие этого ножа. Постепенно он начал ржаветь, тупеть и двигался все медленней. А кровь лилась и лилась. Так сгорело ленинградское ополчение. Двести тысяч лучших, цвет города. Но вот нож остановился. Был он, однако, еще прочен, назад его подвинуть никак не удавалось. И весь 1942 год лилась и лилась кровь, все же помаленьку подтачивая это страшное лезвие. Так ковалась наша будущая победа.

Кадровая армия погибла на границе. У новых формирований оружия было в обрез, боеприпасов и того меньше. Опытных командиров – наперечет. Шли в бой необученные новобранцы…

– Атаковать! – звонит Хозяин из Кремля.

– Атаковать! – телефонирует генерал из теплого кабинета.

– Атаковать! – приказывает полковник из теплой землянки.

И встает сотня Иванов, и бредет по глубокому снегу под перекрестные трассы немецких пулеметов. А немцы в теплых дзотах, сытые и пьяные, наглые, все предусмотрели, все рассчитали. Все пристреляли и бьют, бьют, как в тире. Однако и вражеским солдатам было нелегко. Недавно один ветеран рассказал мне о том, что среди пулеметчиков их полка были случаи помешательства: не так просто убивать людей ряд за рядом – а они все идут и нет им конца.

Полковник знает, что атака бесполезна, что будут лишь новые трупы. Уже некоторых дивизиях остались лишь штабы и три-четыре десятка людей. Были случаи, когда дивизия, начиная сражение, имела 6–7 тысяч штыков, а в конце операции ее потери составляли 10–12 тысяч – за счет постоянных пополнений…

Один лишь номер

От дивизии нашей давно остался один лишь номер, повара, старшины да мы, около пушки. Скоро и наш черед… Каша опять с осколками: когда подносчик пищи ползет, термос на его спине пробивает… Хочется пить и болит живот: ночью два раза пробирался за водой к недалекой воронке. С наслаждением пил густую, коричневую, как кофе, пахнущую толом и еще чем-то воду. Когда же утром решил напиться, увидел черную, скрюченную руку, торчащую из воронки…

Гимнастерка и штаны стали как из толстого картона: заскорузли от крови и грязи. На коленях и локтях – дыры до голого тела: проползал. Каску бросил, тут их мало кто носит, но зато много валяется повсюду. Этот предмет солдатского туалета используется совсем не по назначению. В каску обычно гадим, затем выбрасываем ее за бруствер траншеи, а взрывная волна швыряет все обратно, нам на головы… Покойник нестерпимо воняет. Их много здесь кругом, старых и новых. Одни высохли до черноты, головы, как у мумий, со сверкающими зубами. Другие распухли, словно готовы лопнуть. Лежат в разных позах. Некоторые неопытные солдаты рыли себе укрытия в стенах траншеи, и земля, обвалившаяся от близкого взрыва, придавила их. Так они и лежат, свернувшись калачиком, будто спят, под толстым слоем песка. Картина, напоминающая могилу в разрезе. В траншее тут и там торчат части втоптанных в глину тел: где спина, где сплющенное лицо, где кисть руки, коричневые, под цвет земли. Ходим прямо по ним.

«Что делают, гады!»

…Уже третий день пехота штурмовала деревню. Сперва пошла одна дивизия – 6 тысяч человек. Через два часа осталось от них две тысячи. На другой день оставшиеся в живых и новая дивизия повторили атаку с тем же успехом. Сегодня ввели в бою третью дивизию, и пехота опять залегла. Густая россыпь трупов была нам хорошо видна на склоне холма. «Что делают, б…!» – твердил полковник, а на холме бушевал огонь. Огромные языки пламени, клубы дыма, лес разрывов покрывал немецкие позиции. Били наша артиллерия, катюши, минометы, но немецкие позиции оставались целы и косили наступавшие полки. «Что делают, гады! Надо же обойти с флангов! Надо же не лезть на пулеметы, зачем гробить людей!» – все стонал полковник. Но «гады» имели твердый приказ и выполняли его…

Хозяин из Москвы ткнул пальцем в карту, велит наступать. Генералы гонят полки и дивизии, а начальники на месте не имеют права проявлять инициативу. Приказ: «Вперед!», и пошли умирать безответные солдаты. Пошли на пулеметы. Обход с фланга? Не приказано! Выполняйте, что велят. Да и думать и рассуждать разучились. Озабочены больше тем, чтобы удержаться на своем месте, да угодить начальству. Потери значения не имеют. Угробили одних – пригонят других. Иногда солдаты погибали, не успев познакомиться перед боем…

Великий Сталин, не обремененный ни совестью, ни моралью, создал столь же великую партию, развратившую всю страну и подавившую инакомыслие. Отсюда и наше отношение к людям…

«Что делают, гады! Ах, что делают, сволочи!» – все твердил наш полковник. Мы сидели рядом и смотрели с высоты на творившееся перед нами злодейство. Вдруг связист позвал полковника. Выслушав то, что говорили ему по телефону, полковник повернулся к нам: «Разведчиков и радистов накрыло тяжелым снарядом на подступах к деревне. Собирайтесь, пойдете им на смену!» Он указал пальцем туда, на холм, в кромешный ад огня и дыма. «Есть!» – ответили мы.

Но нужно ли это? Нужна ли нам страшная правда Никулина? Не есть ли это «очернение» нашего подвига, великой Победы нашего народа, как считают некоторые? Нет, наоборот! Страшная, беспощадная правда Николая Никулина поднимает этот подвиг на небывалую высоту, убедительно показывает, что, несмотря на все то, о чем он с горечью и болью писал, мы победили сильнейшую армию мира, а именно потому бессмертный подвиг народа, подвиг миллионов Никулиных становится еще более величавым и поражающим воображение.

На языке готов

В книге Никулина есть поразительные страницы, свидетельствующие о неоспоримом моральном превосходстве русского солдата над гитлеровцами, которые надменно считали, что воюют со страной «унтерменшей», недочеловеков. Однажды, пишет автор, в зимние дни конца 1943 года, когда холод сковал тундру и скалы Кольского полуострова, русские разведчики притащили из вражеского тыла здоровенного рыжего верзилу – майора. Фамилия его начиналась с приставки «фон». На допросах он молчал, презрительно глядя на своих противников с высоты своего двухметрового роста… Его допрашивали много раз, лупили, но безуспешно. Наконец, кто-то из переводчиков, устав, решил обратиться к Дьяконову (тоже переводчику, мобилизованному ученому из Ленинградского университета – прим. ред.). Игорь Михайлович предложил немцу закурить и, помолчав, спросил его: «Кем Вы были до войны?» Тот удивился: немецкий этого русского был безупречен… Он процедил сквозь зубы, совсем не уверенный, что этот варвар поймет; «Филологом». – «Да, чем же вы конкретно занимались?» – «Языком времен готов». Дьяконов был взволнован. Давно-давно, в детстве, ему с братом попалась рукопись стихотворения готских времен из библиотеки отца. Это стихотворение не

было опубликовано, о нем знали только узкие специалисты, человек восемь-семь на всем земном шаре. С трудом вспоминая, Дьяконов стал декламировать готские стихи… И вдруг верзила-немец словно сломался, согнулся, опустил голову, и крупные слезы покатились из его глаз. Он обнял Дьяконова, несколько минут приходя в себя, переживая крушение своих представлений о русских, о мире, и потом заговорил, заговорил, заговорил…

Переводчики пристали к Дьяконову с расспросами, как он сумел добиться такого успеха? Но понять это им было не дано, так же, как многие не понимают, почему вообще русские победили немцев в этой страшной войне.

Так кто же победил?

Как ни странно, лучше всех это понял Сталин. Еще в 1941 году, убедившись в том, что в армии развал, а от войск, стоявших на границе, осталось всего восемь процентов и стране грозит катастрофа, он обратился к тем, кого топтал, над кем измывался долгое время – к народу: «Братья и сестры…» Позже он ослабил пресс, придавивший церковь, ввел погоны в армии, тем самым возродив дореволюционные традиции, упразднил институт комиссаров, распустил Коминтерн, реабилитировал многих арестованных ранее военачальников. Великие полководцы прошлого – Суворов, Кутузов, еще недавно обливаемые грязью самим Сталиным, вернулись на русские знамена… И народ сплотился, тем более, что немцы своими безобразиями, убийствами, насилием над мирным населением уничтожили всякие иллюзии, связанные с ними в начале войны: многие крестьяне, загнанные в колхозы, жители ГУЛАГа, да и просто население городов и деревень, ждали их, как освободителей. Теперь эти иллюзии рухнули. Немцы увидели перед собой единый, вставший против них народ. Так кто же победил немцев? Сталин и его партия? Или Дьяконов и миллионы других, подобных ему?» – спрашивает Никулин в конце своей книги. Ответ ясен: победил русский народ. А потому, как ни страшны те военные ужасы, которые описаны у Никулина, это – глубоко патриотическое произведения. Оно показывает, что не смотря на тяжелейшие испытания, наш народ разгромил сильнейшую армию мира, спас Европу и весь мир от фашистского рабства. Вот это и есть настоящий, а не бутафорский патриотизм. Это и есть подлинная правда войны. Быть патриотом, – это значит, не бояться открыто, во весь голос говорить правду, какой бы горькой, она порой ни была. Что и сделал в своей книге профессор Эрмитажа, дошедший до Берлина русский солдат Николай Никулин. Он имел на это право. Он завоевал его кровью. Вечная ему память, вечная слава!

Любимый писатель президентов США

Как ни удивительно, но это действительно так. Речь идет о самой известной в США писательнице. А ее книга «Атлант расправил плечи» – вторая по тиражам в Америке после Библии. Но самое главное, что речь идет об авторе, родившемся в Петербурге, об Алисе Розенбаум, которая уже за океаном превратилась в легендарную в Америке Айн Рэнд.

Ее отец в Петербурге управлял аптекой на Вознесенской площади (ныне площади Восстания, 2), где на втором этаже жила семья будущей писательницы, а покинула она родину только в 1924 году. Несмотря на то, что за океаном она обрела и славу, и благополучие, и даже богатство, а из СССР была вынуждена бежать, она все равно продолжала обожать Петербург. А вот ее родном городе, на доме, где жила известная во всем мире писательница, нет мемориальной доски. Американскому корсару Джемсу Куку мемориальная доска в Петербурге есть. Есть доски петербуржцам Бродскому и Довлатову, тоже оказавшимися за океаном, а Айн Рэнд, куда более знаменитой во всем мире, – нет.

А вот вот, как она писала о Петербурге, в своей первой изданной за океаном книге «Мы – живые»:

«Города растут как леса, расползаются как сорняки. Но Петроград не рос. Он явился в окончательном совершенстве. Петроград не ведает природы. Это творение человеческих рук. Природе свойственно ошибаться и рисковать, она смешивает цвета и не имеет представления о прямых линиях. Петроград был создан человеком, который знал, чего хотел. Величие Петрограда осталось незапятнанным, а убожество – ничем не смягченным. Его линии, ровные и четкие, – свидетельство упорного стремления человека к совершенству.

Города растут вместе со своими жителями, борются за первенство среди других городов, медленно поднимаясь по лестнице времени. Петроград не поднимался. Он явился, чтобы стоять на высоте, чтобы повелевать. Еще не был заложен первый камень, а город уже стал столицей. Это монумент силе человеческого духа…»

Проникновенные строки

Странно, что до сих пор в нашей стране, и тем более в Петербурге, мало кто знает писателя, который написал о северной столице такие проникновенные строки. Впрочем, так произошло со многими гениями, которым пришлось покинуть родину, когда власть в ней захватили большевики. А что было делать, если их родителей ограбили, а некоторых убили, да и им самим, благодаря происхождению тоже угрожал или лагерь, или же пуля в подвале НКВД? А оказавшись на чужбине, на родине они были заклеймены и прокляты, и, как «предатели», обречены на долгое забвение. Такое долгое, что даже сейчас, их имена у нас многим неизвестны.

В Петербурге Алиса училась в престижной гимназии Марии Николаевны Стоюниной. А учителем Айн по логике и философии был самый известный тогдашний русский философ той эпохи Николай Лосский. Учеба там не только познакомила ее с семейством Набоковых, но и дала первые уроки: в 13 лет она написала работу по персонажам поэмы Пушкина «Евгений Онегин», после чего учитель рассказал ей о причинно-следственных связях в литературе, научил оценивать героев в связи с конкретными событиями или действиями.

И вот еще один поразительный отрывок о Петербурге из уже упомянутой книги:

«…Невский разрезан потоком мутной бурлящей воды, через который перекинут мост. Четыре черные статуи украшают этот мост. Может быть, они всего лишь случайные декорации, но возможно, в них затаен истинный дух Петрограда, города, воздвигнутого человеком вопреки воле природы. Каждая статуя – это дуэт мужчины и лошади. В первой – ужасные копыта хрипящего животного зависли в воздухе, готовые раздавить стоящего на коленях обнаженного мужчину, протягивающего руки в попытке укротить чудовище. Во второй – мужчина уже стоит на одном колене, в апогее борьбы он из последних сил удерживает уздечку, его торс изогнулся назад, мышцы его ног, его рук, его тела готовы разорвать кожу в клочья. В третьей – они лицом к лицу, мужчина твердо стоит на ногах, его голова находится у самых ноздрей удивленного животного, впервые почувствовавшего хозяина. В четвертой – лошадь покорена, она ступает спокойно, ведомая рукой высокого стройного человека, который, гордясь своей победой, с высоко поднятой головой, твердым взглядом и непоколебимой уверенностью идет прямо в неизвестное будущее…»

Бегство

Когда Алиса после революции 1917 года бежала вместе с семьей в Крым, то ее будущее тоже не было известно. Но не этот ли могучий и необыкновенный город, с которым она с таким восторгом и восхищением описывает, хотя чуть сама в нем не погибла, дал ей потом силы, что в далекой и чужой стране стать знаменитой и богатой? Не этот ли город породил и других исполинов русской культуры, которым пришлось его покинуть: Набокова, Рахманинова, Репина, Георгия Иванова, Шаляпина, Мережковского и многих других?

В США ее жизненный путь не был поначалу усыпан розами. Ее первый роман «Мы – живые» о жизни лишенцев в СССР, который она писала шесть лет, успеха не имел. Только в 1942 году Муссолини дал санкцию на экранизацию, сочтя его критикой советского коммунизма.

Да и ставший потом бестселлером ее роман «Источник» сначала тоже отклонили 12 издательств. Но потом, как и «Атлант расправил плечи» имел огромный успех.

«Сверхчеловек» для США

Но популярность получили не только её книги, но ещё и её идеологическая система. Джон Грэй назвал Айн Рэнд самым влиятельным атеистическим мыслителем XX века, полагая, что Джон Голт – главный герой её программного романа «Атлант расправил плечи» – заменил собой ницшеанского «сверхчеловека». Проповедуемая в нём её философия объективизма основана на принципах индивидуализма и эгоизма, являющихся интеллектуальным обоснованием капиталистических ценностей в противовес социализму. Айн Рэнд привлекла к себе молодых правых и стала лидером идей либертарианства и экономической политики Белого дома в 1970-х и 1980-х годах. Её книгами зачитывался знаменитый «охотник за красными», сенатор Барри Голдуотер. Учеником и соратником Айн Рэнд стал Алан Гринспен, на протяжении многих лет председатель Совета управляющих Федеральной резервной системы США. Но ещё более знаменитой писательница стала после своей смерти.

Проповедник морали капитализма

Восторженно относился к ней Рональд Рейган. А нынешний президент США Дональд Трамп сразу после избрания окружил себя, как пишут, коллегами-объективистами, т. е. последователями философии и идеологии Айн Рэнд. Бывший государственный секретарь Трампа Рекс Тиллерсон сообщил, что роман «Атлант расправил плечи» – его любимая книга. Майк Помпео, нынешний госсекретарь США, назвал писательницу главным источником, все годы вдохновлявшим его в личной жизни и профессиональной деятельности. Республиканский лидер Палаты представителей Пол Райан признался, что дарит её книги всем знакомым в качестве рождественских подарков и даже заставляет своих стажёров читать их.

Когда Алиса Розенбаум умерла в Нью-Йорке в марте 1982 года, группа её друзей и последователей собралась в метель у её могилы и положила у гроба венок в форме знака доллара – именно его чертил на песке герой – «Атланта» Джон Голт… Как знак цивилизации, которая поклоняется золотому тельцу.

Зазеркалье Натальи Бехтеревой

Не так давно в петербургском издательстве «Нотабене» вышла в свет удивительная книга «Магия мозга и лабиринты жизни». Это – мемуары академика Натальи Бехтеревой, выдающегося нейрофизиолога, внучки легендарного ученого Владимира Бехтерева. В них она не только описывает историю своей драматической жизни, а еще и рассказывает о совершенно невероятном. О том, как она, академик, член КПСС, встретила своего мужа… после его смерти.

Родилась Наталья Петровна в Ленинграде 7 июля 1924 года. То были страшные времена. Ее отец-инженер был арестован и расстрелян, как «враг народа». И уже тогда у маленькой Наташи стали проявляться невероятные способности. Она стала видеть вещие сны. Накануне ареста отца она увидел сон, который потом сама описала в своих воспоминаниях.

«…Стоит папа в конце коридора, почему-то очень плохо одетый, в чем-то старом, летнем, как будто в парусиновых туфлях. А папа даже дома одевался хорошо, хотя и иначе, чем на работу. И вдруг пол начинает подниматься, именно с того конца, где стоял папа. По полу вниз покатились статуэтки – папа любил их… А под полом – огонь, причем языки пламени – по бокам коридора. Папе трудно устоять на ногах, он падает, я с криком просыпаюсь… А на следующую ночь проснулась от того, что в квартире горел свет, ходили какие-то люди… Рядом стояли важные дворники. Те самые, дети которых недели за две показывали нам руками знак решетки – растопыренные пальцы обеих рук, наложенные друг на друга перед лицом. Знали…»

Страшные испытания

После ареста мужа ее мать оказалась в концлагере, а потому в 13 лет Наталья с братом попали в детский дом. Там детей «врагов народа» мучили, над ними издевались. «Перед каждой скудной едой – но все-таки едой, которая мы знали, сейчас дымится на столах, – стоим мы на линейке. Стоим, пока каша не замерзнет, – слушаем монолог директора-садиста о том, как надо есть, как надо пережевывать пищу… Он уже позавтракал (поужинал, пообедал), причем позавтракал досыта: он всегда требовал, чтобы тарелка была «с верхом», ведь дело у него такое ответственное – руководить всеми нами».

Но характер у маленькой Наташи уже тогда был твердый. Не дрогнула, даже когда узнала, что ее отца расстреляли. А когда на уроке истории услышала про Муция Сцеволу, который, чтобы доказать стойкость врагам, клал руку в огонь, прикладывала к руке раскаленный гвоздь.

А потом война – новые страшные испытания. В войну Бехтерева жила в блокадном Ленинграде. Голод, холод, обстрелы. «По сирене спускались в подвал. По мере того, как шли блокадные дни, подвал давался все труднее – и потому, что сил было все меньше, и потому, что приходилось совсем рядом откапывать подвалы разрушенных домов… И потому, что в подвале было страшнее слышать свист падающей бомбы: «Пронесло… на этот раз пронесло». В памяти у нее сохранились удивительные детали тех трагических дней: «За хождение по Марсову полю во время артиллерийского обстрела меня оштрафовали на 2 рубля 50 копеек. Узенькую белую квитанцию я долго хранила как доказательство моей храбрости…». Как она вспоминает, «до 50-х годов я никак не могла наесться досыта, мне все время хотелось есть».

Доктор наук и академик

Тем не менее, после войны Наталья Петровна сумела окончить 1-й Ленинградский медицинский институт и поступить в аспирантуру. Работала в Институте экспериментальной медицины АМН СССР, затем – в Нейрохирургическом институте, пройдя путь до заместителя директора. В 35 лет стала доктором наук, потом академиком РАН, научным руководителем Центра «Мозг» АН СССР, а с 1992 года Института мозга человека РАН. Как ученый, сделала множество открытий, получила признание не только в нашей стране, но и за рубежом. Бехтерева одной из первых применила способ долгосрочного вживления электродов в мозг человека, выявила свойство нейронов подкорковых образований головного мозга реагировать на смысловое содержание речи и участвовать в обеспечении мыслительной деятельности. Открыла мозговой механизм оптимизации мыслительной деятельности – детектор ошибок. Была избрана членом-корреспондентом АН СССР и членом Академии медицинских наук СССР, а также многих научных академий других стран, стала Почетным гражданином Санкт-Петербурга. Ей даже предлагали пост министра здравоохранения СССР, но она отказалась. При этом Бехтерева вовсе не была сухим кабинетным ученым, а живым общительным человеком. Сотрудники посвящали ей шутливые стихи:

Ну и впрямь она – царица.

Высока, стройна, бела,

И умом и всем взяла.

Став депутатом Верховного Совета многим помогала. Прекрасно пела, ее даже приглашали на профессиональную сцену. Однажды во время научной командировки в ФРГ, организаторы научного конгресса в Мюнхене устроили вечеринку, на которой собравшимся полагалось что-нибудь спеть. Советская делегация, ожидавшая в те времена провокаций и повсюду видевшая «шпионов», была в растерянности. Неожиданно на сцену вышла Наталья Петровна и, подойдя к оркестру, концертным голосом запела «Катюшу». Зал буквально взревел от восторга.

Но и после научных успехов ее жизненный путь отнюдь не был усыпан розами. Когда СССР распадался, наука оказалась в трудном положении, институты оказались без финансирования, ученые впали в нищету. Бехтереву жестоко травили, ее любимая ученица вывешивала плакаты: «Медвеску-Бех-тереску ждет участь Чаушеску!», намекая на расстрел румынского диктатора (Медведев была фамилия ее мужа). Наталью Петровну обвиняли в убийстве своего мужа, а ее сын от второго мужа покончил жизнь самоубийством. Все это не сломило ученую, Бехтеревой упорно продолжала свой путь в науке и до последних дней успешно руководила институтом.

Последний разговор

Получилось так, что я был одним из последних, кто говорил с нею перед смертью. Я позвонил Наталье Петровне по телефону накануне того дня, когда ее отправили в больницу, откуда она уже больше не вышла. Речь шла об одном тяжело больном греческом мальчике. Его родители безрезультатно объехали весь мир, и надежда осталась только на Россию, где, как они слышали, живет удивительный врач, нейрохирург с мировым именем, который сможет помочь – Наталья Бехтерева.

– Конечно, конечно, – охотно согласилась заняться ребенком Валентина Петровна, – привозите документы, посмотрим, что можно сделать.

Договорились о встрече и, заодно (таков уж наш брат, журналист!), я попросил академика еще и об интервью.

– А на какую тему? – поинтересовалась Наталья Петровна.

– А о том, есть ли жизнь после смерти, – объяснил я, не подозревая, что очень скоро моя собеседница будет решать эту проблему уже совсем в «другом измерении».

– Ну, уж вы из меня ведьму-то не делайте! – засмеялась Наталья Петровна и тут же согласилась: – Ну, ладно, приходите. Я вам свою книгу подарю: «Магия мозга и лабиринты жизни». Увы, на другой день, когда я позвонил ей на квартиру, мне сказали, что Наталью Петровну только что увезли в больницу…

С академиком Бехтеревой я познакомился в Греции, куда она приезжала в командировку. Мы долго гуляли с ней по афинской Плаке, посидели в кафе. Говорили о многом. Вспомнили, конечно, ее знаменитого деда – легендарного физиолога Владимира Бехтерева. Его загадочную смерть (есть подозрение, что великого ученого отравили по приказу Сталина), работы по изучению психологии толпы, возможную причастность к секретным попыткам создания в СССР «идеологического оружия».

– А вы думаете просто, иметь такого именитого предка? – спросили Наталья Петровна. – У меня в кабинете долгое время не было его портрета. Я не смела его повесить, считала, что это – недостойно. Повесила только тогда, когда меня избрали в Академию. Кстати, она была уверена, что ее дед погиб не потому, что, как говорили, поставил диагноз Сталину – шизофрения, а за то, что обнаружил, что Ленин умер от сифилиса головного мозга.

Жизнь после смерти

Разговор почти сразу зашел о Кашпировском – он был очень популярен в нашей стране в те годы. Наталья Петровна отозвалась о нем резко. По его мнению, в Кашпировском горит какой-то «злой огонь». То, что он делал с людьми на стадионах, сказал она, недопустимо. Он как бы упивается своей властью над людьми, унижает их, заставляет дергаться, ломать руки, ползать и т. п. Так может поступать не врач, а садист.

– Ну, а телепатия, наверное, все-таки есть? Можно читать мысли на расстоянии?

– К нам в институт приходило много таких людей, мы их обследовали, но ничего не подтвердилось. Однако известно, что матери иногда на большом расстоянии чувствуют, что с их детьми происходит что-то трагическое. А вообще должна сказать, что обществу не выгодно чтение мыслей других. Если бы все могли это делать, жизнь в социуме стала бы невозможной.

– А есть ли жизнь «там», за гробом? Ведь вы долгое время работали в реанимации… Что там вам рассказывали?

– Много фактов доказывает, что тот мир есть. Певец Сергей Захаров, который пережил клиническую смерть, например, рассказал потом, что в этот момент все видел и слышал как бы со стороны. Все, о чем говорили врачи, что происходило операционной и т. п. С тех пор он перестал бояться смерти.

У меня самой, продолжала Наталья Петровна, был в жизни период, когда я разговаривала с умершим мужем. Как это было, она подробно описывает в своей книге в главе под характерным названием «Зазеркалье». По ее словам, после смерти мужа, которая ее потрясла, она находилась в особом состоянии, в котором человек «начинает слышать, обонять, видеть, ощущать то, что было закрыто для него ранее и чаще всего, если специально не поддерживать этого, закроется для него потом».

Но что же такое необычное стала видеть, слышать и ощущать академик Бехтерева? Она стала слышать голос мужа и, что совершенно невероятно – увидела того, кто уже лежал в могиле! Причем, что, наверное, самое важное, свидетелем этого была не только она одна, но еще и ее секретарь, которую Бехтерева называет инициалами Р. В. Сначала в гостиной они отчетливо услышали шаги идущего человека, но никакого «человека» не увидели. Потом у них обоих стало появляться ощущение чьего-то присутствия, кого-то из двоих, уже ушедших в иной мир.

И вот еще один, совсем уже фантастический эпизод. «За занавеской на окне, выходящем в двор-сад, – бесстрастно ведет свой рассказ академик, – стоит банка с водой. Я протягивают к ней руку, слегка отодвигая занавеску, и рассеянно гляжу вниз с моего третьего этажа во двор-сад нашего дома. Сойдя с поребрика, прямо на тающем снегу, стоит странно одетый человек и – глаза в глаза – смотрит на меня. Я знаю его даже слишком хорошо, но этого просто не может быть. Никогда. Я иду на кухню, где сию минуту должна быть Р.В. и, встретив ее на полпути, прошу посмотреть в окно спальни.

Я – продолжает Бехтерева, – впервые в жизни увидела лицо живого человека, действительно белое как полотно. Это было лицо бежавшей ко мне Р.В. «Наталья Петровна! Да это Иван Ильич там стоит! Он пошел в сторону гаража – знаете, этой своей характерной походкой… Неужели вы его не узнали?!» В тот-том и дело, что узнала, но в полном смысле слова не поверила своим глазам… И сейчас по прошествии многих лет, я не могу сказать: не было этого. Было. Но что?»

«Отлетает» ли душа? Я – человек верующий и убеждена, что душа есть. Но где она находится? Наверное, во всем теле. Но с научной точки зрения доказать, что «душа отлетела» нельзя.

Описывает Бехтерева и свои странные сны, которые тоже никак рационально объяснить не могла. Один из них связан с ее матерью, которая была больна и жила в другом месте. Однажды во сне к ней пришел почтальон, который принес телеграмму: «Ваша мама умерла, приезжайте хоронить». Во сне Бехтерева приезжает в село, видит множество людей, деревенское кладбище, а в голове почему-то жужжит забытое слово – «сельсовет». После этого Наталья Петровна проснулась с сильной головной болью. Заплакала, стала говорить родным, что надо срочно ехать к маме, она умирает и т. п. «Вы же ученый, ну как можно верить снам!» – возражают те. Дала себя уговорить и уехала на дачу. Вскоре получила телеграмму. В ней… все как во сне! А сельсовет понадобился потом для получения справки. На вопрос о справке о смерти соседи в селе отвечали: «А зачем тебе? Мать справкой не вернешь. Ну а если нужно – иди в сельсовет, там дадут…»

В другом сне увидела мужа. «Ну как же ты пришел? Ты же умер?» – «Да, умер, очень надо было – отпустили…»

«Кротовые норы» академика Сахарова

Надо признать, что Бехтерева говорила и писала обо всех невероятных вещах, которые произошли с ней, очень осторожно. Явно опасаясь, что коллеги могут поднять на смех, обвиняя в «ненаучном» подходе. Неохотно произносила такие слова, как «душа». А загробный мир именовала «Зазеркальем». Однако и некоторые другие самые крупные ученые тоже были уверены, что то, что мы считаем чудом, вполне возможно.

Еще десятка три лет назад знаменитый академик Андрей Сахаров писал: «Мы сейчас рассматриваем такую фантастическую возможность, что области, отделенные друг от друга миллиардами световых лет, имеют одновременно связь между собой при помощи дополнительных параллельных ходов, называемых часто «кротовыми норами», то есть мы не исключаем, что возможно чудо – переход из одной области пространства в другую, почти мгновенный, за короткое время, причем в этом новом месте мы появимся совершенно неожиданно или, наоборот, кто-то появится рядом с нами неожиданно».

Другими словами, то, о чем писала Бехтерева, некоторые ее коллеги-физики считают со строго научной точки зрения вполне допустимым. А раз так, то совершенно не важно, как это назвать: «загробный мир» или «Зазеркалье». Если высшие авторитеты в науке не сомневаются и даже сами сталкивались с такими явлениями в своей жизни…

Бехтереву интересовало многое. «Я много думала о том, – говорила она, – как можно объяснить гениальность. Как происходит творческое озарение, сам процесс творчества. В повести Стейнбека «Жемчужина» ловцы жемчуга говорят, что для того, чтобы найти крупный жемчуг нужно особое состояние души, некое озарение. Но откуда оно? На этот счет имеются две гипотезы. Первая состоит в том, что в момент озарения мозг работает, как своего рода приемник. Другими словами, информация вдруг поступает извне, из космоса или из четвертого измерения. Однако доказать это пока нельзя. С другой стороны, можно сказать, что мозг сам создает идеальные условия для творчества, «озаряется».

Думаю, что речь идет об особой биохимии мозга, которая и объясняет гениальность. В свое время оживленно обсуждалась идея о создании института для изучения особо одаренных людей. Но никаких отличий гения от обычного человека не нашли. Наверное, объяснение причин гениальности будет найдено в области генетики.

Тот мир есть!

Бехтерева долго не хотела предавать огласке все, что с ней произошло, опасаясь насмешек ученых коллег и обвинений в шарлатанстве. Свои воспоминания Бехтерева опубликовала лишь незадолго до смерти. Она пришла к невероятному для ученого выводу: будущее существует уже сегодня, и мы можем его увидеть. По ее мнению, человек входит в контакт с высшим разумом или с Богом и получает нужную информацию, только дано это не всем. Только немногим, как ей самой, удается заглянуть в «Зазеркалье». При этом она была уверена, что за такие знания можно жестоко поплатиться. В другие времена, говорит она, «меня бы сожгли как ведьму… Например, я могу ответить человеку на его мысль. Очень редко. Но делать этого все равно нельзя. А в Средневековье меня за это точно бы укокошили!»

Сама Наталья Петровна умерла в 2008 году. Всю свою жизнь она посвятила изучению тайн человеческого мозга. И пришла к выводу, что мозг – величайшая загадка мироздания, которую вряд ли кому удастся разгадать. Когда ей задавали вопрос, есть ли все-таки потусторонний мир или нет, то она отвечала, что не знает, но много фактов говорят, что тот мир есть.

Воскресший из мертвых

На войне, на которую Федор Абрамов пошел добровольцем, записавшись в народное ополчение, с ним произошло чудо – он воскрес из мертвых. Воевал Абрамов под Ленинградом. Его взвод послали разрезать проволочное заграждение перед грядущей атакой. Делать это пришлось под ураганным огнем гитлеровцев. Федор Александрович был тяжело ранен в обе ноги и почти всю ночь пролежал без сознания. Когда трупы убитых бойцов собирала похоронная команда, его тоже сочли мертвым. Но тут один из смертельно усталых санитаров споткнулся, и вода из его котелка выплеснулась на лицо Абрамова – «убитый» вдруг застонал. Вместо братской могилы его отправили в госпиталь, вылечили.

Сам Федор Александрович считал, что так он родился во второй раз. Для какой цели? Он был верующим, из семьи старообрядцев, и считал, что это Бог помог. В окопах не было атеистов. Перед атакой крестились и бормотали молитвы даже комиссары. А ему жизнь, наверное, была ниспослана для того, чтобы он смог написать свои книги, которые и сегодня живут с нами. Как писатель, которого сегодня считают классиком современной русской литературы, Федор Абрамов прославился своей бескомпромиссной, яростной борьбой за правду жизни.

Родился будущий писатель в деревне Веркола Архангельской области в бедной крестьянской семье, был младшим из пяти детей. Кругом были только бескрайний лес, да болота. Только в 18 лет Федор впервые увидел город, железную дорогу, трамвай и театр. Когда мальчику было всего два года, умер отец-кормилец. Семья превратилась в «ребячью коммуну». Работать вместе с матерью пришлось всем, а место отца занял старший сын Михаил, «отец-брат», как вспоминал потом Федор. Сестра Мария по утрам, до школы, должна была прясть, а в школу часто носила, кроме учебников и тетрадей, таз с бельем – прополоскать на переменке. А Федя косить научился в шесть лет.

Когда Федору исполнилось 10 лет, семье из бедняков удалось выбраться в середняки: две лошади, две коровы, бык и полтора десятка овец. Однако это потом сыграла плохую роль в его жизни. После окончания четырех классов Федора, первого ученика, в семилетку поначалу не приняли: в первую очередь брали детей бедняков, красных партизан, а детей из семей середняков считали тогда «классово-вредными». По словам самого писателя, «это была страшная, горькая обида ребенку, для которого ученье – все».

Но школу Федор все-таки потом приняли, разобрались, что семья добилась всего своим трудом, и он окончил с отличием и без экзаменов был зачислен на филологический факультет Ленинградского университета. После третьего курса, 22 июня 1941 года ушёл добровольцем в народное ополчение. Служил пулемётчиком 377-го артиллерийско-пулемётного батальона, в сентябре 1941 года был ранен в руку, после краткого лечения снова вернулся на передовую.

Годен к нестроевой

После второго, уже тяжелого ранения, страшную блокадную зиму 1941–1942 гг. Абрамов провел в ленинградском госпитале, куда был доставлен полуживым. Госпиталь помещался в том самом университете, где еще несколько месяцев назад Федор учился. В ледяном неотапливаемом помещении раненые лежали в одежде, в шапках, в рукавицах, укрытые сверху двумя матрасами. Эти матрасы помогли многим из них выжить. В апреле 1942 года будущего писателя эвакуировали по льду Ладожского озера одной из последних машин.

И тут снова с ним случилось чудо. «Дорогу жизни», как называли ленинградцы трассу через Ладогу, немцы безжалостно бомбили и обстреливали. Да еще лед был уже тонким. Машина впереди ушла под лед. Машина, что шла сзади, с ранеными, тоже оказалась на дне Ладожского озера. А та, в которой ехал Федор Абрамов, добралась до Большой земли. Будущий писатель снова остался жив… Поэтому всю жизнь Федор Абрамов считал себя должником тех, кто не выжил. «Погибли, может быть, самые талантливые, самые гениальные ребята» – говорил он.

По ранению получил отпуск на з месяца, преподавал в школе. Признан годным к нестроевой службе, с июля 1942 года был заместителем командира роты в 33-м запасном стрелковом полку в Архангельском военном округе, с февраля 1943 года – помощником командира взвода Архангельского военно-пулемётного училища. С апреля 1943 года был переведён в отдел контрразведки «Смерш», работал следователем следственного отделения отдела контрразведки. Борьба с разведкой и диверсантами противника на территории Архангельского военного округа была главной задачей контрразведчиков «Смерша», среди которых был и Федор Абрамов.

После войны личное дело в «Смерше» Федора Абрамова рассекретили. За участие в радиоиграх и успешную дезинформацию противника лейтенант Федор Абрамов был награжден именными часами. Впечатления от работы следователем контрразведки отразились в неоконченной повести «Кто он?». Но вскоре Абрамов вскоре демобилизовался из армии и продолжил учебу в университете.

В 1951–1960 годах Абрамов был старшим преподавателем, затем доцентом и заведующим кафедрой советской литературы ЛГУ. Во время учебы он познакомился с Людмилой Крутиковой – своей будущей женой, впоследствии – литературным критиком. О ней он потом сказал: «… она мой соратник. Она человек, без которого я вообще-то ничего не делаю ни в жизни, ни в литературе…»

Жили они с женой поначалу в маленькой комнатке коммунальной квартире, мебели почти не было. Буфетом служила картонная коробка из-под печенья. На защиту кандидатской диссертации Абрамов пришел в ветхих рваных ботинках. После защиты сотрудники вручили ему новые ботинки – в подарок.

Яростный борец за правду

У Федора Александровича был страстный темперамент борца. Поэтому, начиная с самых первых своих произведений, Абрамов яростно сражается за правду. Его первая большая статья в журнале «Новый мир» «Люди колхозной деревни в послевоенной прозе» буквально «взорвала» общество. Автор резко обрушился на тех, кто рисовал лубочную идиллическую картину послевоенной деревни: с плясками и весельем (как, например, в фильме «Кубанские казаки»), когда на самом деле в деревне, с неимоверным трудом поднимавшей разрушенное войной, хозяйство, царили голод и нищета. После войны Абрамов посетил родную деревню и там ему открылась ещё одна народная трагедия – «бабья, подростковая и стариковская война в тылу», где голодные, разутые дети, бабы и старики взвалили на себя всю мужскую работу – в поле, в лесу, на сплаве. Правда Абрамова была настолько жестокой, что редактора «Нового мира», поэта Твардовского сняли с должности. А самого автора статьи подвергли разгромной критике, грозили взысканиями и прочими неприятностями, – делали все, чтобы Абрамов отказался от своей позиции.

В 1958 году вышел его роман «Братья и сестры». На этот раз критика приняла его труд хорошо: к тому времени уже появилась литература, рассказывающая достаточно правдиво о жизни деревни в военные и послевоенные годы. Продолжение романа – «Две зимы и три лета» – увидело свет через десять лет – в 1968 году, в журнале «Новый мир». Но до этого в журнале «Нева» появляется повесть Абрамова «Вокруг да около». За нее автор был снова подвергнут разгромной критике. Было даже выпущено постановление Ленинградского горкома КПСС об искажении в повести колхозной жизни.

Но писатель продолжал упорно трудиться. Вскоре затем появился второй роман трилогии «Пряслины». Появление романа «Две зимы и три лета» в «Новом мире» вызвало шквал благодарных и восторженных читательских откликов.

И, несмотря на то, что «Роман-газета» отказалась печатать роман, сославшись на то, что нет единого мнения о его значении и художественной ценности, «Новый мир» выдвинул «Две зимы и три лета» на соискание Государственной премии СССР, которую ему так и не дали. А после того, как Абрамов написал письмо в защиту Солженицына, которого исключили из Союза писателей, «по указанию сверху» в «Ленинградской правде» была напечатана статья, оценивающая повесть негативно. Удостоен госпремии за трилогию «Пряслины» писатель был только позднее. В 1974 году режиссер Юрий Любимов в Московском театре драмы и комедии на Таганке ставит по повестям Абрамова спектакль «Деревянные кони», ставший знаменитым.

Последняя книга из цикла о Пряслиных, роман «Дом», был задуман автором практически сразу же по окончании работы над «Братьями и сестрами». Критики считают, что это произведение по праву можно считать лучшим романом Федора Абрамова. Как отмечали критики, книги Абрамова высвечивают великий подвиг народа и страдания тех, кто остался в тылу и обеспечил Победу в страшное лихолетье войны, повествуют о судьбах русской деревни. В них автор предстаёт как подлинный мастер создания разнообразных характеров, изображения сложного многоцветья жизни, яркой палитры людских отношений. В центре – перипетии судеб семьи Пряслиных. В романе «Дом» нарисована горькая, но правдивая картина: уходят старики, спиваются бывшие фронтовики, погибает Лизавета Пряслина – хранительница пряслинской совести и родного очага, а Михаил Пряслин, хозяин и труженик, ничего не может сделать с разрушением Дома на фоне всеобщего распада. Обо всех проблемах Абрамов писал прямо, не отступая от своего призыва: писать «только правду – прямую и нелицеприятную».

В августе 1977 года в родную деревню Абрамова Веркола приехал курс студентов Ленинградского театрального института со своим руководителем Львом Додиным. Студенты собирались ставить дипломный спектакль по «Братьям и сестрам». Молодые актеры попробовали себя в сельскохозяйственных работах, знакомились с местными жителями, и скептическое поначалу настроение Федора Александровича довольно скоро сменилось радостью. Спектакль, поставленный весной 1978 года, стал лучшим в театральном сезоне Ленинграда.

Став знаменитым, Абрамов много путешествовал, его приглашали зарубежные издательства. Но от США у него остались тяжелые впечатления. Его поразила царившие там бездуховность, делячество. Писатель не выдержал, не дождался окончания официальной программы пребывания и улетел из Америки на несколько дней раньше. «Америка – это антипод поэзии… Неужели по этому пути идти всему человечеству? Неужели у людей нет другого пути?» – с горечью записал Абрамов после возвращения из поездки. – «Человек, которого мы жаждем сегодня, – это не радость. Он непременно вырождается в дельца».

Правда без оговорок

Федор Абрамов был награжден многими орденами и медали, он был страстным патриотом России, страстно и бескомпромиссно боролся за правду в литературе и в жизни. Он был замечательным оратором, трибуном. «Слушать его было почти потрясением», – вспоминал академик Д. Лихачев. Федора Александровича называли проповедником, народным трибуном, рожденным для того, чтобы вести за собой массы.

«Сегодня, – писал Абрамов, – иногда приходится слышать: о войне надо писать правду такую, которая бы не разоружила нас духовно. Я думаю, есть одна правда. И настоящая правда никогда никого не разоружает. А потом, – разве правда о войне с оговорками – не оскорбление тех, кто погиб?»

Сам о войне Абрамов не писал долго. Почему? Все еще удивлялись: как же так? Писатель-фронтовик, а все о деревне и о деревне, а о войне – ни слова! Наверное, потому, что по тем временам правду писать было нельзя, а врать или писать полуправду, создавать «военный лубок», как некоторые, он не хотел. Его единственная книга «О войне и Победе» была издана только после смерти писателя. В ней нет описаний побед и парадов. А только горькая правда страшной народной трагедии, мучений и бед народа, разгромившего врага ценой невероятных страданий и лишений. Вот, к примеру, короткая зарисовка «В день Победы»: «У нас Ваня Пахомов самый веселый в палате был, хотя обеих ног не было. Всех утешал, всех на жизнь наставлял. А утром, как только объявили победу по радио, выбросился из окна. Почему выбросился-то? Жена была злая? Не думаю. Пока война была, держался, а из войны в мир переступить не мог. Ног-то у него не было».

Или вот другая зарисовка: «Ужасы блокады». «Анна с ужасом вспоминает блокаду: ее почти год не выпускали на улицу. Почему? Потому что она была полненька, розовенькая девочка (мать работала на фабрике пищеконцентратов) и дома боялись, что ее съедят. За годы блокады семья Анны завела три сейфа. А колец, серег, браслетов – этого не сосчитать».

Писатель много и мучительно размышлял о войне, о причинах наших неудач в ее начале, о страшной цене победы и о непростых судьбах ветеранов после ее окончания. «Да что же это такое? Немцы нас не разбили, а бюрократизм, может быть, и разобьет», – с горечью писал Абрамов в 1969 г., но яростно бороться за правду не прекращал. «В литературу должны идти те, кто хочет служить людям», – был уверен писатель.

Правда для него всегда была самым главным. В конце 1960-х гг., когда подлинная правда о блокаде была еще запретной темой, он отказался от предложения Алеся Адамовича написать совместно «Блокадную книгу», и тот обратился тогда к другому известному писателю. Абрамов неустанно повторял, что возрождение России, путь социальных реформ без нравственного, духовного оздоровления нации «не может дать должных результатов». «Две силы должны править миром, – считал писатель, – закон и совесть».

Он трезво оценивал свое поколение: «Какие мы были чистые и возвышенные!.. Но и ограниченные!» За все послевоенные бедствия Абрамов возлагал вину не только на чиновников и бюрократов, но и на рядовых граждан, простых тружеников, которые проявляли героизм в борьбе с фашизмом, но не сумели потом противостоять недальновидным и даже преступным действиям власть имущих, неразумным социально-экономическим реформам, забвению подлинных духовных истин и ценностей.

Умер Федор Александрович в 1983 году в Ленинграде, но был похоронен на родине – в селе Веркола на правом берегу реки Пинега. Когда гроб с телом Абрамова опускали в могилу, в небе вдруг появилась стая журавлей. Увидев, как птицы, словно прощаясь с Федором Александровичем, сделали, курлыкая, круг над полями, люди стали говорить: «журавли провожают только праведников»…

На левом берегу Пинеги, напротив могилы писателя находится Артемиево-Веркольский монастырь, вопросом восстановления которого Абрамов был озабочен в конце жизни. В Верколе открыт музей Абрамова, а в Петербурге его именем названа улица.

О войне и Победе

Федора Абрамова традиционно причисляют к «писателям-деревенщикам». Его замечательная военная проза почему-то менее известна. В рамках выпускаемой сейчас по инициативе Комитета по печати и взаимодействию со СМИ правительства Санкт-Петербурга серии книг «Писатели на войне, писатели о войне», издан его сборник «О войне и Победе». Эта книга включает художественные и документальные материалы Федора Абрамова о Великой Отечественной войне и Победе. Среди них – уникальные дневниковые записи времен войны (1942–1945) и последующих лет, повести, рассказы, свидетельствующие о многолетних размышлениях писателя о минувшей войне. Везде он страстно убеждает нас, что жить и работать «по высшим законам совести и справедливости, с сознанием вечного и неоплатного долга перед погибшими».

Слов многих не произноси…

Казалось, поэзии у нас больше нет. Никто стихи не читает, их почти не издают и не покупают. Таковы, как нас уверяют, суровые данные статистики. Вот вам и страна Пушкина, Лермонтова и Тютчева! Однако настоящие поэты на Руси все-таки не перевелись. Жаль только, что далеко не все это знают.

А началось это у нас, в стране, создавшей самую великую в мире литературу, вовсе не в 1990-х, как нас уверяют, а довольно-таки давно. Еще Маяковский, хотя и названный «лучшим другом советских поэтов» самым гениальным и самым выдающимся, однажды признался:

Хорошо у нас в стране советской:

Можно жить, работать можно дружно,

Только вот поэтов, к сожаленью, нету…

Может, это и не нужно?

Написал, да и сам потом пустил себе пулю в лоб. Не лучше кончили и многие другие, которых «черт догадал», родиться в СССР сумом и поэтическим талантом: Гумилева расстреляли, Блок, которого не пустили лечиться за границу, преждевременно умер в страшных мучениях, Есенина убили, повесив в «Англетере» уже его изуродованный пытками труп, Цветаева повесилась сама, Мандельштама уморили в лагере, Ахматову много лет не печатали… А сколько великих талантов бежало и тихо угасло потом в безвестности и без читателей на чужбине?

Потом, правда, когда расстреливать и тайно убивать за стихи перестали, поэты вдруг стали собирать стадионы, книги их выходили миллионными тиражами. Но где все эти прославленные, увенчанные и многократно награжденные Евтушенки, Вознесенские и Рождественские сегодня? Забыты и никто их не читает. Значит, кумиры и таланты были ложные? Или это мы и страна стали другими?

Неожиданное открытие

Думается, дело все-таки – в другом. Настоящих поэтов, которые сейчас живут рядом с нами, мы попросту не знаем. Нам навязывают другие ценности и других героев. Вот попались недавно такие строки:

Тракторист в картузе мятом

Мимо дома пробежал;

На ходу богатым матом

Чувства мысли выражал.

Хорошо, что мы под крышей,

Что нам ливень, что гроза?

У хозяйки волос рыжий

И горячие глаза.

Изумительные строки! Но кто поэт? Сказали: Александр Люлин, наш, питерский. Жил одно время в городе, выпивал, говорят, квартиру, как и положено на Руси поэту, пропил (“Водку пить мы привыкли стаканами, потому что в бутылках она…»), а теперь будто бы ютиться где-то под городом, в деревне «Христа ради» у какой-то дамы, ни с кем не встречается. Но, говорят, пишет и его стихи иногда кое-где все-таки появляются. Стихи великолепные, мудрые:

Слов необузданных, случайных,

Слов многих не произноси:

Подвижническое молчание

Существовало на Руси.

Больной бесцельно суетиться,

А умные живут молча,

А ну, как вправду воплотиться

Все сказанное сгоряча?

Покуда не одряхло тело,

Источник света не погас, —

Знай: слово это тоже дело:

Добро твори не на показ.

В уединении слышнее,

Будь ты монах ли, офицер,

Отчетливее и страшнее

Движение незримых сфер.

Как необъезженные кони,

Слова не слушаются нас…

Но есть молитвы, есть иконы,

Есть храм, алтарь, иконостас!

Скупые сведения

Сведения о поэте – скупые. Родился в 1955 году в деревне Посадниково Вологодской области. Мать – крестьянка, отец военный моряк, затем механизатор, председатель колхоза. Младенческие годы Александра прошли в доме его крестной матери – тайной монахини. В деревне Люлин работал подпаском, пастухом. Деревенскими мотивами детства навеяно, например, его стихотворение «Играет мама на гармони»:

Крестьянина и гегемона

К труду приученная дочь,

Играет мама на гармони,

А за окном – луна и ночь.

Играет мама на гармони,

Ведет низы, берет верха…

Словно резиновые волны,

Растягиваются меха.

И выплывают из гармони

Амбары, мельница, река;

Бегут встревоженные кони,

Махая гривами, в луга…

В 1966 году Люлин переехал в г. Отрадное Ленинградской области, где окончил школу. После службы в армии работал на производстве… Вот, пожалуй, и все, что можно почерпнуть об этом замечательном поэте из литературных справочников и Интернета.

Еще известно, что его первая публикация появилась в 1976 году в газете «Ленинское знамя» в г. Тосно. Он занимался в ЛИТО «Радуга», а в 1993 году был принят в Союз писателей России. Окончил Высшие литературные курсы при Литературном институте им. Горького. С 1995-96 гг. работал в петербургском храме Георгия Победоносца. Где сейчас работает и, на что живет, неизвестно. Хотя ясно, что на гонорары сегодня поэту, когда сборники стихов издаются мизерными тиражами, прожить никак нельзя.

А сам о себе он так говорит в своих стихах:

Жили – как жили. С ошибками.

Не интересно без них.

Не подменяйте фальшивками

Ни биографий, ни книг!

Славянский марш

Между тем стихи Александра Люлина уже были замечены, оценены. В 1994 году он получил премию им. Н.Рубцова, а также несколько других. Однако в литературных тусовках в Петербурге не мелькает, в семинарах не участвует, в президиумах не сидит. Его темперамент политического борца и русского патриота – в его стихах. Один из рецензентов прямо так охарактеризовал его творчество: «Александр Люлин в своей поэзии представляется не только лирическим отшельником и философом, но и русским былинным богатырем…» Последнее полностью подтверждает такое, например, его стихотворение, озаглавленное им, как «Славянский марш»:

За Отчизну плененную нашу

Разгорается сердце огнем:

Мы поднимем военные марши,

Мы знамена свои развернем.

Молодые, суровые лица…

Ты, мамаша, не плачь, не тужи:

Восстановим святые границы,

Государственные рубежи.

Нет, еще не погибла Россия!

Сыновей, дочерей соберет

Нерушимая грозная сила —

Называется Русский народ.

В небесах не устанут молиться

За Россию святые мужи:

Восстановим святые границы,

Государственные рубежи…

Тайна и загадка

О своем творчестве зрелого периода сам поэт говорит так: «Больше всего меня поражает жизнь как феномен, как вечная загадка и тайна. Воспитан на классической русской литературе во всем ее разнообразии и богатстве… Основные мотивы творчества – эсхатологические». Что и подтверждает своими стихами:

Бояться мертвецов не надо,

Бояться следует живых.

Я за кладбищенской оградой

Сквозь слезы капель дождевых

Смотрю на скромные портреты…

Крестьяне, русичи, народ…

Здесь рядом девяносто третий

И тридцати девятый год.

Мне жаль и старца, и ребенка…

Но смерть безжалостно кося, —

Что делать? – под одну гребенку

Причесывает всех и вся.

Кресты, и от военкомата

Пятиконечная звезда.

Кругом растут ромашка, мята,

И зверобой, и резеда.

Стоит у дерева лопата

Сосновой рукояткой вниз,

На сельском кладбище, ребята,

Обыкновенный коммунизм.

Жужжат заботливые пчелы,

Гудят встревоженно шмели:

Уж вечер размывает села,

Покашливает гром вдали.

Все живы – загляните в святцы!

Их много – как в лесу листвы.

Не нужно мертвецов бояться:

Возможно, это мы – мертвы.

Священный дар поэта

Вместе с тем поэт понимает, что обладает «священным даром», который накладывает на него особые обязательства и которому он служит. И, несмотря ни на что, он знает цену и себе самому, и своему творчеству:

Мы рухнем однажды – так молния

Ломает и рушит дубы…

Прости, мировая гармония,

Трагедия частной судьбы!

Лирическое сумасшествие —

Оплакивать свечку, когда

Сгорает в пожаре торжественном,

Как бабочка ночи, звезда.

Жалею не массу телесную,

А малую искру огня —

То невыразимо-чудесное,

Что ввысь устремляло меня.

Вы знаете, все-таки верится,

Что люди – не пища костру;

Что мир на мгновенье изменится,

Споткнется, когда я умру.

Загадки Даниила Гранина

Не так давно в Москве прошло заседание Правления Союза писателей России. На нем обсуждался вопрос об учреждении премии им. Даниила Гранина. Имя этого писателя всем хорошо известно, в Петербурге почти сразу после смерти ему был установлен памятник. Как представитель блокадного Ленинграда, писатель-фронтовик, он выступал перед депутатами немецкого Бундестага. Именно Гранина на официальном уровне провозгласили не только писателем № 1 современной России, но и фактически «совестью нации». Казалось, писатели должны были единодушно одобрить такое предложение о премии. Но оказалось, что мнения на Правлении разделились, и в итоге было принято постановление решение по этому вопросу отложить. Почему?

К недавнему столетию со дня рождения Гранина было опубликовано множество восторженных статей. В том числе большая статья ректора Санкт-Петербургского гуманитарного университета Александра Запесоцкого в «Литературной газете», который его хорошо знал. В ней после самой высокой оценки его литературного творчества Запесоцкий приводит такой эпизод из рассказов Гранина: «У меня дома, – сообщил Даниил Александрович, – есть железная коробка, где я храню различные награды. Когда я положил в нее свой немецкий орден, там поднялся невообразимый шум. Больше всех шумели мои фронтовые ордена. Они хотели выбросить немца. Участвовать в этом скандале не хотелось, и я ушел, решив, что сами разберутся. Так и случилось. Прошло время, шум утих. Видимо, что-то позволило им теперь быть вместе…».

«Больше всех шумели мои фронтовые ордена…», – написал Гранин. Прекрасный образ! Но все дело в том, что «шуметь» его фронтовые ордена никак не могли. По той простой причине, что никаких фронтовых орденов у писателя Гранина или Германа, какова его настоящая фамилия, в годы войны, не было. Для того чтобы в этом убедиться, достаточно открыть энциклопедию, где подробно перечислены все его награды. Из этого перечня явствует, что хотя всякого рода наград и орденов у него и в самом деле было много, но за период с 1941 по 1945 гг. упомянута только одна его награда – Орден Красной Звезды, врученный 2 ноября 1942 года. Тут же указана и мотивировка награждения: «за образцовое выполнение боевых заданий командования фронтом по восстановлению и ремонту боевой техники».

Ясно, что «фронтовой» такую награду никак назвать нельзя. Ремонтировать боевую технику дело, конечно, тоже очень важное и необходимое, но это все-таки не то, чтобы ходить под пулями в атаку или мчаться на врага на танке. Да и ремонтируют танки, как известно, не на фронте, а в тылу. Других наград у Гранина много, в том числе и орденов. Но все они были им получены уже после войны. Орден Великой Отечественной войны – в 1985 году, орден Ленина – в 1984 году и т. д. Так что и эти награды – не фронтовые.

Рядовой или старший политрук?

Согласно официальной фронтовой биографии Гранина, «Даниил Герман в июле 1941 г. ушел в народное ополчение, отказавшись от брони инженера танкового конструкторского бюро Кировского завода, воевал на Ленинградском фронте в дивизии народного ополчения, в партию вступил в 1942 г., потом был направлен в Ульяновское танковое училище. Войну закончил командиром роты тяжелых танков в Восточной Пруссии (Кузьмичев И.С. Гранин // Русские писатели. XX век: Биобиблиографический словарь. М., 1998). Незадолго до смерти сам Гранин в интервью петербургской интернет-газета «Фонтанка» утверждал, что в Красную армию он записался добровольцем, поступил в ряды действующей армии рядовым, а поскольку был при политотделе, его считали политруком. Но на групповой фотографии того времени Гранин-Герман изображен в офицерской форме.

Во время отступления начального периода войны Гранину (тоже с его слов) пришлось некоторое время командовать 347-м стрелковым полком в составе дивизии, заменив полковника И.И. Лебединского, получившего тяжёлое ранение, однако через два дня покинул линию фронта вместе с подчинёнными, описав это так: «17 сентября 41-го мы просто ушли в Ленинград с позиций с мыслью: „Всё рухнуло!“ Я, помню, сел на трамвай, приехал домой и лёг спать. Сестре сказал: „Сейчас войдут немцы – кинь на них сверху гранату (мы на Литейном жили) и разбуди меня“.

Но как это так? Ушел (без приказа!) с позиций на фронте, пришел домой и «лег спать»! Значит, дезертировал? Но 18 сентября 1941 года, его, явившегося в Штаб народного ополчения, направили комбатом в отдельный артиллерийско-пулемётный батальон под Шушары. Однако по прибытии оказалось, что в батальоне уже есть другой командир, который отправил Гранина простым рядовым в пехотное подразделение. В этом качестве он, по его словам, и провёл всю блокадную зиму, после чего его направили в танковое училище и выпустили оттуда уже офицером-танкистом на фронт, где он закончил войну командиром танковой роты под Кенигсбергом.

Нестыковки с документами

Во всем этом – нестыковки с официальными документами. По словам Гранина, всю блокадную зиму он провел в качестве рядового, а потом его отправили в танковое училище, откуда его «выпустили офицером-танкистом на фронт». Но из недавно рассекреченных военных документов – приказа о его награждении орденом говорится: «2 ноября 1942 года приказом войскам Ленинградского фронта № 02325/н военный комиссар 2-го отдельного ремонтно-восстановительного батальона 42-й Армии старший политрук Д.А. Герман был награжден орденом Красной Звезды. В наградном листе от 1 августа 1942 года с представлением к награде указывалось:

Тов. Герман, Даниил Александрович работая комиссаром 2 ОРВБ показал себя хорошим организатором личного состава части. Умело руководит социалистическим соревнованием в части, благодаря чего часть из месяца в месяц перевыполняет план по ремонту машин: Апрельская программа выполнена на 107,1 %; Майская – на 110,5 %; Июньская – на 115,4 % Июльская – на 120,3 Отлично организовал в части рационализаторскому работу, где имеет 30 человек активных рационализаторов, с которыми проводит работу и имеет до 150 рационализаторских предложений, которые этой-же частью реализуется. Благодаря инициативе масс, ремонтной базой освоено 325 остродефицитных деталей машин, которые дают возможность из месяца в месяц перевыполнять программу. Благодаря мобилизации масс, сверх программы в июле месяце изготовлено 11 походных мастерских, типа „Б“, на которых обучают людей приспособляя их работу к полевым условиям. За это время подготовил кадр по ремонту боевых машин: КВ – 6 человек, Т-34 – 3 человек, ВТ-2 и БТ-5 – 16 человек, в настоящее время обученный кадр самостоятельно ремонтирует машины прибывшие с поля боя».

Таким образом, согласно архивным документам, весь 1942 год Даниил Герман был не на фронте рядовым, а служил военным комиссаром Отдельного ремонтно-восстановительного батальона и занимался ремонтом танков в тылу. Дело тоже очень важное и почетное, но это значит, что на фронте в это время он никак не мог быть.

Вопросы насчет ополчения

Но он мог быть там во время службы в народном ополчении от Кировского завода, на котором он работал до войны? Да, так сам он и говорит. Но известный петербургский писатель, ветеран боевых действий в Афганистане и Чечне, полковник запаса Борис Подопригора рассказал, что когда он собирал материалы для статьи о службе Германа-Гранина в народном ополчения и для этого изучал документы, которые хранятся на Кировском заводе, то обнаружилось, что в его списках ополченец Даниил Герман не числится.

Википедия указывает на участие ополченца Германа в обороне Лужского рубежа (8-13 августа 1941 г.) и в сражениях за Пулковские высоты (13–23 сентября 1941 г.) в составе дивизии народного ополчения. Действительно три дивизии народного ополчения формировались с 29 июня 1941 г. в Ленинградском военном округе. В обороне Лужского рубежа участвовала 1-я. Пулковские высоты защищала 2-я. Мог ли Гранин одновременно числиться в двух разных воинских частях?

Но где же он тогда мог быть на самом деле? Наверное, в том же ОРВБ, поскольку ни одного документального подтверждения о его службе в других частях нет. Кстати, известно, что группа работников Кировского завода, где Герман был заместителем секретаря комсомольской организации, была по распоряжению Сталина отправлена во главе с его директором Исааком Зальцманом в октябре 1941 года тыл, в Челябинск, как раз для того, чтобы там наладить производство танков. Может, будущий писатель уехал туда вместе с директором? Это можно легко выяснить из его трудовой книжки, однако увидеть ее еще никому не удавалось.

Неувязка и с учебой Гранина в Ульяновском танковом училище. В распоряжении автора книги есть официальный ответ из этого училища, в котором говорится, что в его архивах документа о прохождении в нем учебы курсанта Германа Д.А. не имеется. Кроме того, Ульяновскому танковому училищу посвящены две специальные книги, в них перечислены все выпускники. Если бы училище в годы войны закончил Д. Герман, ставший потом знаменитым писателем, то вряд ли авторы этих книг прошли бы сейчас мимо такого важного факта. Но в книгах об Ульяновском танковом училище Д. Герман не упомянут.

Странный факт

Или вот еще один странный факт – отрывок интервью Гранина «Эху Москвы»:

Д.ГРАНИН: Мы сдали Украину полностью, мы сдали Белоруссию, мы сдали большую часть России. Мы должны были погибнуть. Должны были погибнуть.

В.ДЫМАРСКИЙ: Как? А территория какая! Там какой запас территории-то еще.

Д.ГРАНИН: Слушайте, тундра! Да? Тайга. Когда я приехал получать танки в Челябинск, наша рота приехала, туда эвакуировался Кировский завод. Была зима, в цеху работали подростки и женщины. Не было стен. И снег летел по цеху. Нельзя было дотронуться до металла – прилипали руки. Как можно было обеспечить в этих условиях танками армию?…

Стоп! Гранин говорит, что приехал со своей ротой получать танки в Челябинск, куда был эвакуирован Кировский завод, где он раньше работал. В каком тогда это могло быть году? «Зимой», – говорит Гранин, но какого года? Ясно, что только после окончания Ульяновского танкового училища, когда он, по его словам, стал танкистом. А когда по его словам он приехал поступать в это училище и когда окончил? Как он сам писал, в 1943 году. Значит, он мог приехать в Челябинск «получать со своей ротой танки» не раньше зимы 1943 года? Но тогда заводские стены уже стояли и никто уже на морозе не работал! Завод-то был эвакуирован в Челябинск из Ленинграда еще в октябре 1941 года – и поначалу действительно сборка первых танков шла под открытым небом. Но в конце 1943 года, цеха завода уже были построены, такого случая с ним попросту не могло быть!

Как же так? Ведь Даниил Александрович в своих последних интервью неоднократно уверял, что войну он закончил в роли командира роты тяжелых танков под Кенигсбергом! Но получается, что такого быть просто не могло, потому что танкистом он на самом деле никогда не был. Да и не в одной собственной книге это свое участие в войне в качестве танкиста писатель Гранин не описывал. Получается, что свою военную биографию он попросту приукрасил, добавив в нее то, чего на самом деле не было?

Заметили это давно

Исследователи его биографии в Петербурге заметили это уже давно. Первым это сделал петербургский писатель Михаил Золотоносов. Тщательно проанализировав все нестыковки военной биографии Гранина, написанные с его слов, с официальными документами и тем, что потом попало в энциклопедии, Золотоносов пришел к такому выводу: «В общем-то, для инженера, выпускника Политехнического института, который до войны работал на Кировском заводе в танковом КБ, это вполне закономерное место на войне. Не с винтовкой же дипломированный инженер должен бегать, кто-то и танки должен ремонтировать. А кто, если не инженер из танкового КБ? И в этом ничего постыдного нет, у всех была своя война. Большинство писателей – те, кто активно публиковался до войны, – вообще «воевали» в дивизионных и армейских газетах и не хлебнули и сотой доли того, что, наверное, перенес старший политрук Д. Герман. Но Д. Гранин решил по-другому. Ему хотелось стопроцентно «окопной биографии», а не «политруковой». Тем более что кончилась советская власть, отношение к КПСС изменилось, и Д. Гранину, вероятно, надо было биографически от партии постараться срочно дистанцироваться. Что он и попытался сделать. Не про соцсоревнование же в 1942 году рассказывать теперь людям!»

Когда Гранин начал рассказывать о своей войне в качестве командира роты тяжелых танков, никаких сведений о его службе в качестве политрука ремонтно-восстановительной бригады в открытом доступе еще не было. Но тут Минобороны решило выкладывать документы времен войны на сайте podvignaroda.ru. И факты реальной службы Даниила Германа в годы войны стали общедоступными. Кто мог это предвидеть?

Об этом стали писать, не только Золотоносов, но и другие авторы. Казалось, Гранин мог бы их с легкостью опровергнуть, предъявив в качестве доказательства своего участия в боевых действиях в качестве офицера-танкиста свою офицерскую книжку или какие-нибудь другие документы. И «клеветники», как стали называть Золотоносова и других исследователей, которые усомнились в достоверности официальной военной биографии Гранина, были бы тут же посрамлены. Но он этого не сделал!

Почему? У него таких документов не было? Но не могло не быть. Ведь когда он был, например, первым секретарем Ленинградского отделения Союза писателей РСФСР, членом Ленинградского бюро Обкома КПСС, то, как и все в СССР «номенклатурные работники», неоднократно заполнял многочисленные анкеты, где каждый пункт биографии тщательно проверялся компетентными органами. Достаточно было предъявить хотя бы один такой документ, – и все «очернители» тут же бы замолчали. Но ничего подобного сделано до сих пор не было. Почему? Вывод может быть только один – в официальной военной биографии Гранина не все ладно. Кстати, его личное офицерское дело до сих пор продолжает оставаться секретным.

И вот еще один факт, который рисует Даниила Гранина, которому в Петербурге уже установлен памятник, совсем с другой стороны, В интервью Ксении Собчак для «Радио Свобода» в апреле 2014 года Гранин прокомментировал события, связанные с возвращением Крыма. По словам писателя, его отталкивает «огромное количество вранья и лжи», среди которого живёт современное российское общество. В том же интервью он назвал «абсурдом сегодняшнего дня» произошедшие события, связанные с Крымом. Гранин заявил, что передача полуострова Хрущёвым воспринималась как «незаконный, абсурдный и просто возмутительный поступок», но возвращение Крыма его не обрадовало. «Не такой ценой», – заявил он.

Базаров и Раскольников: сделано в США

И в заключение – красноречивое доказательство того, что русская литература, книги, написанные русскими писателями, оказывали и оказывают влияние на весь мир. Недавно в американском журнале Tablet Magazine появилась статью писателя Питера Саводника, в которой он проводит невероятную, казалось бы, параллель между персонажами русских романов «Отцы и дети» Тургенева, «Преступление и наказание» Достоевского и «Что делать» Чернышевского и тем, что сегодня происходит в США. Анализируя это невозможное для многих сходство, автор статьи приходит к выводу, что Америка стоит сегодня на пороге таких же грозных событий, которые в России привели к революции 1917 года и о чем предупреждали русские писатели.

«Метафизическая пропасть между Россией девятнадцатого века и Америкой века двадцать первого, – пишет он, – вдруг начала быстро сжиматься. Параллели между нами нынешними и ними тогдашними вдруг становятся не просто острыми – они становятся неизбежными. Все та же революционная катастрофа замаячила и перед нами. Мы, конечно, можем успокаивать себя, повторяя очевидные истины: сегодняшние США – это не царистская Россия. Наше настоящее – это не русское прошлое. История вообще в точности не повторяется. И все же… А что, разве мы не можем вдруг скатиться в дикость? Вернуться в то первоначальное природное состояние, о котором мы думали: мы вышли из этого кошмара навсегда. В этом и состоит урок двадцатого века: можем, можем».

В подтверждение своих слов Саводник начинает анализировать сходство тургеневского Базарова с новыми американскими радикалами. «Очень важно, – пишет он, – и появление новых действующих лиц, «людей нового типа», которые у нас не так уж и отличаются от русских старого типа. Возьмите, например, Евгения Базарова. Для Базарова, представителя поколения «детей» в тургеневских «Отцах и детях» вся Россия – сплошная гниль, и любой, кто этого не замечает, – это или дурак, или лакей-приспособленец. А единственное решение – стереть все до основания. И у этого мышления была своя логика, свои мотивы. Россией управляла зачарованная своим прошлым монархия. Благородный класс участвовал в увековечении чудовищного по всем параметрам неравенства. Православная церковь многим виделась как союзник правящего класса. А правящие классы сползали к либерализации с медлительностью сползающего с вековечных гор ледника».

«Не марксизм лежит в основе новой базаровщины. Марксистская или не-марксистская, базаровщина и нынешний радикализм едины в главном: они полны духа злобы, они анти-интеллектуальны и они сокращают потребность в осмыслении человеком своей судьбы до абсолютного, воистину экстремального минимума. Базаров и его сегодняшний американский двойник оба одержимы тоталитарной верой», – утверждает Саводник, сравнивая тургеневского литературного героя с теми в США, кто там сегодня разрушает памятники, отказывается от исторических традиций и призывает к остракизму всех, кто думает иначе.

Куда-то исчезла Америка…

В результате распространения в обществе таких взглядов драматически меняется традиционный облик США, как в свое время Базаровы изменили облик России и подточили незыблемые, казалось, устои Российской империи. «Белый житель комфортабельного пригорода, с христианским наследием в качестве религии, умеренно консервативными взглядами, семьей и ипотекой – что с ним стало? – с горечью спрашивает Саводник и продолжает. – Он, видевший себя основой послевоенной Америки, со своими двумя автомобилями, подрастающим брюшком и билетами на самые модные направления сезона, – где он ныне? Он никуда не делся, куда-то исчезла Америка – та самая, которая была здесь еще несколько минут назад. И вот этот белый житель белого домика в пригороде вдруг чувствует, что у него забирают и его прошлое (памятники), и его будущее. Ему говорят, что все, на чем он вырос, морально обанкротилось. А скоро и его услуги больше не понадобятся – да и кому он нужен в новой ситуации?»

Но кто же пришел ему на смену? А пришли такие, как Базаров, нигилисты, но уже американского разлива, все и вся отрицающие. «А так ли уж отличается Базаров от наших сегодняшних протестующих, ниспровергателей статуй? От всех этих «ребят едва за двадцать», которые сеют войну и революцию в ньюсрумах ведущих газет? – спрашивает автор статьи. – Всех этих представителей «культуры отмены», супер-прогрессистов? А на самом деле такого рода люди – абсолютно антиобщественные элементы, социопаты. Сегодня они взяли на себя роль полицейских, искореняющих неправильные взгляды в соцсетях, они готовы обрубить наши знания об истории или просто переписать ее заново – и все это, конечно, для славного будущего. Подобно Базарову, они исходят из того, что их родина (у Базарова это была Россия, для этих ребят – США) – это безнадежно отсталая страна. Для них собственное государство – как раковая опухоль, оно не просто тянет мир назад, оно еще и полно ненависти и вообще является помехой для разумно мыслящих людей во всем мире. Как и Базаров, наши нигилисты ко всему подходят с грубым сарказмом (или в лучшем случае со скептической усмешкой).

Имя им – легион

Упоминает автор статьи и о бесах, правда, не о романе Достоевского «Бесы», но в весьма схожем контексте. «Общие черты у сегодняшней Америки и предреволюционной России так многочисленны, что о них можно сказать как о библейских бесах: «Имя им – легион», – считает он. – Огрубление культуры; экономические беды в форме неуверенности в будущем, угрозе падения в бедность; политические заторы, связанные с невозможностью для некоторых молодых и активных людей принять участие в управлении государством и многое другое.

Content

Владимир Малышев
Литературные тайны Петербурга. Писатели, судьбы, книги

Предисловие

Тайны Пушкина

Тридцать дуэлей

Там, где его отпевали

Смирение и благородство

Записка от императора

Какое такое поприще?

Памятники рукотворные

Все было не так

Всю жизнь страдал

«И друг степей калмык…»

«Черт догадал….»

Цензура, брат, цензура…

В высшем свете его ненавидели

Жертва политического заговора?

«Казак Луганский»

Плачевный опыт

Главное детище

Православный христианин

Дом «Пиковой дамы»

История из жизни

Страстный картежник

Азартная игра

Тайная недоброжелательность

Проделку заметили

«Счастливая» комбинация

Лермонтов в Петербурге

Дом на Садовой

Гусарские будни

Музей поэта

Лермонтовский зал

Кюхля с пистолетом

Словарь молодого революционера

Откуда они?

Старый «Герой нашего времени»

Кровь и чернила

Первый газетный магнат

Наследство Булгарина

Загробная тайна Гоголя

Восторг перед Италией

Пять тысяч от императора

Загадочная смерть?

Миф о тайнах

Его труп обобрали…

Таинственная беседа

Занятия литературой

Историограф императора

История государства Российского

«Сумасшедший» Чаадаев

Загадочная отставка

«Философические письма»

Судьба России

Все не так просто

Боль за Россию

От Гостомысла до наших дней

Кто убил Грибоедова?

Печальные предчувствия

Нападение на миссию

Войну не объявили

Кому это было выгодно

«Трус беспримерный!»

Другая жертва интриг

Так чей же «Конёк»?

Петербургский студент

Похвала поэта

Имя товарища Сталина

«Верните лошадь!»

Произведение народное

«Мои вины, о, Родина! Прости!»

Страсть к картам

«С вами играть опасно!»

Начало успеха

Бизнесмен в литературе

Меткий стрелок

Был ли виноват?

«Некрасов выше! Выше!»

Загадка остается

«Молчи, скрывайся и таи…»

Разведчик по наследству

В курсе всех интриг

Опубликовали после смерти

Встреча с Бенкендорфом

Предсказал фашизм

Откровения де Кюстина

Особый путь

Пророчества Достоевского

«Зеркало революции»

Предсказал даже даты революций

Речь о Пушкине

«Братушки» вместе с Гитлером

Предсказание пандемии

Пророчества о грядущем

Забытый Писарев

Его произведения будили мысль

Хорошо умереть молодым

Загадки Николая Лескова

Жертва доноса

Писатель будущего

Как в России чистили ружья

Современный Левша

«Шепот, робкое дыханье…»

Родился поэтом

Предприимчивый помещик

Осел по кличке «Некрасов»

Тайна смерти

Будитель общественного сознания

Из вице-губернаторов в «Современник»

«Пестрые люди» Щедрина

Виртуальное интервью

Идея общего блага

Писать не переставал до конца

Поэт «без кожи»

Кошмар в Петрограде

Маска смерти

Отчего он умер?

Убит властью?

Бунин в Петербурге

Петербургский дебют

Ужас и отвращение

Уговорить не удалось

Ностальгия Владимира Набокова

Когда все рухнуло

Бабочки и шахматы

Безумная ностальгия

А дом остался

«Башня поэтов»

Сивилла Микеланджело

Праздник жизни

Стихи над городом

Изысканный жираф

Трагический конец

«Тэффи! Одну Тэффи!»

Смех – это радость

«Песъе время»

«Не поднять мне тяжелых ресниц…»

«Фер-то кё?»

«Железный занавес» Василия Розанова

Чувство Бога

Ненавидели не только левые, но и правые

Всемирная миссия России

«Русъ слиняла в два дня…»

Виновник катастрофы – литература

Пророчества, исполнившиеся буквально

«Приведите ко мне простого батюшку…»

Телохранитель России

Слава фельетониста

Горячий русский патриот

Тревоги оправдались…

Коктебельский отшельник

Свой среди символистов

Последняя дуэль

«Стройтесь в роты, обормоты!»

Пророческие стихи

Председатель Земного шара

Велимир – «большой мир»

Способы предвидения будущего

Общество председателей Земного шара

Предсказание Интернета

Проигранный «Поединок» Куприна

Годы скитаний

Сила и любовь

Парижская тоска

По кличке «Соммервиль»

Первое задание

Секретная миссия

Удержать Россию в войне

Джентльмен в Петрограде

«Керенский не устоит»

Исторический шанс

Тайна золота

Последние дни

Радетель русской идеи

Идеолог национальной России

Необходимость коренных перемен

Портрет современного либерала

Отвага для честного труда

Месть революционеров

Тайна смерти Есенина

«Страна негодяев»

Чекистов-Лейбман

Троцкий и Есенин

Был полон творческих планов

Склонность к суициду?

Свидетельство Сварога

В «Англетере» не жил?

Документ против Каменева

Прямых доказательств нет

Вклад «друзей»

Соперник Набокова

Приходилось ночевать на улице

Литературный успех

Девять романов

Тяготение к экзистенциализму

Перестройка от Саши Черного

«Я живу, как последний дурак…»

Пророческое стихотворение

Рядовой при лазарете

Эх, земля моя Россия…

Архиепископ и поэт

Видел Ленина

Стихи, посвященные России

Нечто странное

На Афоне

Нести ободрение людям

Взор, обращенный к небу

Поэтесса «с огромным бантом»

Стихи во время расстрелов

«До чего же весело!»

Нужнее хлеба

Трагические смерти

«Нежности нежней»

Ей повезло

«Я, гений Игорь Северянин…»

Ранний дар

Король поэтов

Затворник в Тойле

Гроб везли на телеге…

Юмор в эпоху перемен

Мастер фельетона

Пора славы

Драма революции

Заграничные мытарства

Роковой англичанин Анны Ахматовой

Сын британского премьера

Неизгладимое впечатление

Мнение товарища Сталина

Сведения собирал

Знаменитое постановление

Драма «короля смеха»

Кавалер боевых орденов

Жестокие времена

«Король смеха»

Сатира на Сталина

Штаны писателя Олеши

Гром грянул

«Легкой жизни я просил у Бога…»

В эмиграции

«В изгнании Лебедь…Сон…»

Теория пассионарности и стихи

Дорогой русской славы

Еще один срок

«Эврика» за решеткой

Исторические труды

Горячий русский патриот

Матъ и сын

«Уходили мы из Крыма…»

Эмигрантское лихо

«Россия в концлагере»

Иллюзий не было

Настоящий богатырь

Невероятный побег

Книга грузчика в порту

«Народная монархия»

Несостоявшийся гений

Верность до гроба

Поклонник Пушкина

Зверская расправа

Инсценировка палачей

Мистический адрес Грина

Трудное детство

Годы странствий

Фантастические истории

Алые паруса

Память в празднике

Под трехцветным флагом

Федор Касаткин-Ростовский

Георгий Гончаренко (Юрий Галич)

Павел Булыгин

Николай Бруни

Олег Романов

Борис Савинков

Николай Новиков

Власть соловецкая

Фрейлина трех императриц

Таинство пробуждения Человека

Душу за други

Неугасимая лампада

Тайна смерти Мандельштама

Самоубийственные стихи

Знаменитый разговор

Неожиданная «милость»

Второй арест

Гибель

Добрый доктор Айболит?

В крематорий, как в театр

Ни могилы, ни памятника…

Дуэль на Черной речке

Снова в России

«Мало кто так умирает…»

Где же его прах?

«Он поразил меня благородным обликом…»

Училище в Петербурге

«Папа, мы никогда не вернемся…»

Смелый шаг

Взаимное удивление

Мы были «содружниками»

Личная драма

Ненужные архивы

Расстрелянный поэт

Посвященный от народа

Красный ливень

«О, кто ты родина?»

Король разведки, ставший писателем

Охотник за секретами

Личное задание Сталина

В застенках… НКВД

Служил Родине до конца

Запретные дневники Ольги Берггольц

Суровые испытания

Голос спасения

Великий дар любви

«Если выживу, пригодятся…»

Очень страшно!

«Назад, в Ленинград!»

Ненависть и раздражение

«О подлецы, подлецы!»

Блокада прорвана!

Страшная система

Иконка матери

С горячей страстью патриота

Писатель без аттестата

Титанический труд

«Нечистая сила»

Его не забудут

«Тихая моя Родина…»

Хлебнул лиха

Наследник Есенина

«В минуты музыки печальной…»

Стол Александра Исаевича

Чудо столярного искусства

Много общего

Неудобный писатель

Одиночество Сергея Довлатова

Жизнь коротка…

Страшная реальность «зоны»

В Америке

Неизвестный Бродский

Становление поэта

Суд и ссылка

Вызов в ОВИР

Домой так и не вернулся

Загадки Бродского

Да, это Бродский!

Так не говорил Заратустра

Заратустра и Ницше

Кто такие арии?

Что такое зороастризм

Так что же говорил Заратуштра

Жить с благой мыслью

Как попасть в Рай

Нет пророка в своем отечестве

Зороастрийцы в Петербурге?

Прогулки с Соснорой

«Сын полка»

Проба пера

Пришлось писать «в стол»

Парадоксальный мыслитель

Война Николая Никулина

Никто не мог предполагать…

Нож в масло

Один лишь номер

«Что делают, гады!»

На языке готов

Так кто же победил?

Любимый писатель президентов США

Проникновенные строки

Бегство

«Сверхчеловек» для США

Проповедник морали капитализма

Зазеркалье Натальи Бехтеревой

Страшные испытания

Доктор наук и академик

Последний разговор

Жизнь после смерти

«Кротовые норы» академика Сахарова

Тот мир есть!

Воскресший из мертвых

Годен к нестроевой

Яростный борец за правду

Правда без оговорок

О войне и Победе

Слов многих не произноси…

Неожиданное открытие

Скупые сведения

Славянский марш

Тайна и загадка

Священный дар поэта

Загадки Даниила Гранина

Рядовой или старший политрук?

Нестыковки с документами

Вопросы насчет ополчения

Странный факт

Заметили это давно

Базаров и Раскольников: сделано в США

Куда-то исчезла Америка…

Имя им – легион