Май Цзя

Расшифровка

Mai Jia (麦家)

Decoded (解密)

Copyright © 2002 by Mai Jia

Translation Copyright © 2022

© Кремлина О., перевод на русский язык, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Предисловие. Ответ Ван Дэвэю

И вроде нет тут ничего сложного, а начать все же непросто, мысли путаются. Буквально вчера мой литературный агент, господин Тань Гуанлэй, написал, что гарвардский профессор Ван Дэвэй с факультета Восточной Азии поручил госпоже Диди (журналистке «Нью-Йорк таймс») кое о чем меня спросить. Сама г-жа Диди недавно приезжала сюда, в Ханчжоу, чтобы взять у меня интервью в честь выхода англоязычного издания «Расшифровки». Опасаясь, вероятно, моего невежества и дремучести, Тань особо подчеркнул, что профессор Ван – главный после критика Ся Чжицина специалист по китайской литературе за рубежом. Тань зря беспокоился: я варюсь в литературных кругах без малого три десятка лет и, конечно же, наслышан о знаменитом господине Ване. Мы никогда не встречались и не общались, но я прочел немало его статей и извлек из них много пользы.

Вопрос был задан на английском, но г-жа Диди знает, что я деревенщина, и потому перевела его на китайский:

Господин Май описывает китайский мир шпионов, закрытых данных, секретов. Как он относится к феномену мира «постсноуденовского»? Не живем ли мы все в обществе, где правят бал шпионы, шифры, заговоры и тайны?

Прошу простить мою откровенность: китайский перевод звучит странновато, отдельные слова будто бы не к месту. Впрочем, довольно – вопрос мне понятен. Я даже знаю, почему г-жа Диди обратилась ко мне не напрямую (в конце концов, мы ведь на днях беседовали), а через агента: наверняка она сочла вопрос щекотливым и побоялась, что я уйду от ответа. А может, она просто запомнила меня как человека осторожного, того, кто в ответ на вопрос только улыбнется и ничего не скажет, держит мысли при себе. На самом-то деле я молчу не от осторожности, а от волнения и косноязычия. У меня вообще легкая форма социофобии, а уж когда спрашивают несколько сбивчиво, да еще глядя голубыми глазами с длинными ресницами… Г-жа Диди родилась в Ирландии, а выросла в Гонконге. Гонконг не назовешь идеальным местом для изучения китайского языка; иначе речь г-жи Диди была бы, конечно, куда более ясной и я не был бы так сдержан в разговоре.

К пятидесяти годам человек «познает волю Неба»[1], а мне как раз в этом году исполняется пятьдесят. Чего бояться тому, кто даже волю Неба познал? Живи себе честно, по совести. С открытым сердцем, ничего не тая, я быстро написал ответ. На сей раз передо мной был не человек, а текст, и мою робость и косноязычие как рукой сняло, мысль била ключом, нужные слова находились без труда, и вот уже готов ответ – на целую страницу, как у настоящего болтуна…

Сноуден – дитя Божье (дитя Вселенной), а еще он тот ребенок из сказки про голого короля. Вопрос не в том, что он сделал, а в том, что он, нравится ему это или нет, гражданин своей страны; более того, по роду своего занятия он нес ответственность за безопасность этой страны. Его работа всегда почиталась священным и с точки зрения гражданского долга благородным делом, которому он обязан был отдать все – даже, при необходимости, свою жизнь. Без каких-либо принуждений со стороны он разорвал этот общепринятый договор, отчего его образ гиперболизировался и деформировался, подобно сфинксу: поразительно уродливый и поразительно прекрасный одновременно.

Вне всяких сомнений, Сноуден и главный герой «Расшифровки» Жун Цзиньчжэнь – люди одного типа, оба посвятили себя священному делу – защите государственной безопасности, обоих оно преобразило; разница в том, что Жун Цзиньчжэнь, в отличие от Сноудена, считал служение этому делу высочайшей честью и готов был броситься в пламя, чтобы доказать свою преданность. Они как две стороны одной медали, им, стоящим спиной к спине, суждено играть противоположные роли: роль героя и роль заклятого врага.

И Сноуден, и Жун Цзиньчжэнь, и враг, и герой – люди, покинутые Богом. К сожалению, в каждой стране найдется немало таких, как они. Скажем прямо: Сноуден показал нам уродливую сторону не только Соединенных Штатов, но и всего нынешнего мира. Мир захватили технологии, и я безрадостно размышляю о том, что любая страна, будь у нее технические возможности, занялась бы тем же, что и Америка. Технологии сделали нас всемогущими и в то же время уязвимыми, хрупкими. Они, сотворенные ветром чудища, сужают мир до размеров кнопки: нажмешь ее, и все живое вплоть до последнего муравьишки исчезнет с лица Земли. В нынешнюю эпоху конфиденциальность, быть может, стала роскошью – в конце концов, Бог наделил нас инстинктом самосохранения. А значит, выбора у нас нет, остается лишь жить «в обществе, где правят бал шпионы, заговоры и тайны».

Я не буду, поставив себя на место Жун Цзиньчжэня, насмехаться над Сноуденом; я не собираюсь, приняв сторону Сноудена, презирать Жун Цзиньчжэня. Мне жаль, что нельзя быть просто сыном Вселенной, но я счастлив быть сыном Литературы: никакое иное ремесло не приближает человека к Богу так, как писательство. Оно раскрыло меня и придало мне смелости; Всевышний рядом, и я не страшусь говорить с дьяволом. Знаете, если бы в мире не было литературы, искусства, религии, философии, всего нашего духовного наследия, передаваемого из поколения в поколение, чудища, что зовутся «технологиями», давно бы погубили нас или превратили в стадо динозавров, толпу зомби, существ, что могут лишь сжигать в огне, но не способны зажечь огонь ни в единой душе; это был бы мир, где слышны шаги, но не слышно биения сердца; где льется кровь, но не льются слезы; где есть ненависть, но нет любви; где умеют воевать, но не умеют мириться; где научились менять, но разучились хранить… Искусство (во главе с литературой) для человека все равно что весна для цветка, денно и нощно оно смягчает наши сердца, насыщает души, под его воздействием взгляды становятся шире, чувства – тоньше, нравы – добрее; благодаря ему чудища-технологии пока еще не одичали.

Не знаю, останется ли профессор Ван доволен моим ответом. Думаю, да: он преподает литературу, а я отношусь к ней с великим пиететом и, отвечая, не забыл о красоте слога. Но клянусь – Всевышний рядом, и я готов поклясться перед Ним: я не лгу и не ищу ни малейшей выгоды. Я убежден, что честность перед Богом важнее одобрения профессора Вана.

17 янв. 2014 г.

Ханчжоу

Часть 1. Начало

Еще с детства она была умнее других, и особенно хорошо ей давалась математика. В одиннадцать лет она поступила в колледж, а в двенадцать уже вычисляла в уме быстрее, чем другие на счетах, так ловко, что люди дара речи лишались от изумления – ты только сплюнуть успел, а она уже помножила и поделила друг на друга пару четырехзначных чисел. Один слепец, из тех, что предсказывают судьбу по форме черепа на ощупь, сказал ей, что у нее мозг простирается до самого кончика носа и что такие чудо-люди рождаются лишь раз в несколько столетий.

1

Человека, который в 1873 году покинул Тунчжэнь на черной лодке с навесом и отправился на Запад учиться, знали как самого младшего из седьмого поколения знаменитого цзяннаньского рода Жун, торговцев солью, по имени Жун Цзылай; но когда он приехал на Запад, он стал называться Джоном Лилли. Позже люди говорили, что именно благодаря этому малому запах сырого солончака, поколениями исходивший от рода Жун, сменился на тонкий аромат книжных страниц, а семья получила репутацию патриотов. Конечно, ничего бы этого не случилось без его путешествия на Запад. Но в то время семья посылала его за границу вовсе не за тем, чтобы менять родовой запах, а для того, чтобы продлить жизнь бабушке.

В молодости она отлично справлялась с ролью матери – родив и вырастив за несколько десятков лет девять сыновей и семь дочерей. Все ее дети трудились в поте лица ради процветания рода Жун и добились успеха, а потому в семейной иерархии бабушка занимала высочайшее положение. Благодаря заботе детей и внуков бабушкина жизнь была долгой – но отнюдь не спокойной: загадочные, запутанные сновидения мучали ее по ночам так, что она кричала во сне, точно ребенок, и даже днем не могла избавиться от страхов. Старушку терзали кошмары, в которых ее большое семейство и сложенные горкой белоснежные слитки серебра превращались в неподъемную ношу, и огонек душистой свечи то и дело подрагивал от ее пронзительных криков. Каждое утро к ним домой приходили знающие люди, толкователи снов, и со временем среди них нашлись и те, кто выказывал незаурядные способности.

Среди всех толкователей бабушка особенно выделяла одного молодого иностранца, которого лишь недавно занесло в Тунчжэнь. Он не только безошибочно расшифровывал скрытые во снах старушки знаки и смыслы, но и проявлял дар ясновидения, и даже мог влиять на ее сны. Вот только из-за молодости толкователя мастерство его было каким-то ненадежным; старики таких, как он, зовут желторотиками. Сны он толковал довольно точно, а вот с предсказаниями выходило не так гладко, нередко он попросту попадал пальцем в небо – угадал так угадал, промахнулся так промахнулся. И если со сновидениями первой половины ночи он еще как-то справлялся, то с кошмарами, которые приходили следом, особенно со снами во сне, он уже ничего не мог поделать. Он и сам признавал, что никогда не утруждал себя как следует выучиться у деда его ремеслу, хватал по верхам, не всерьез, так и остался любителем. Однажды бабушка отодвинула при нем настенную панель – стена за панелью была выложена серебряными слитками – и попросила привезти к ней этого деда, но получила отказ. Во-первых, объяснил Иностранец, дед его давно утратил интерес к деньгам – впрочем, он и так не бедствовал, а во-вторых, старик уже в том возрасте, когда пугает одна мысль о том, что придется отправляться в такую даль. И все же он подсказал бабушке один способ: послать кого-то из семьи к деду на обучение.

Раз старик не мог приехать сам, другого выхода, кажется, не было.

Оставалось лишь найти среди многочисленной родни того, кто идеально подошел бы на эту роль. Этот человек должен был отвечать сразу двум требованиям: быть почтительным к старшим, готовым ради бабушки пройти огонь и воду; быть умным и сметливым, способным за короткое время в совершенстве освоить сложную науку толкования снов. Кандидаты отсеивались один за другим, и наконец выбор пал на двадцатилетнего внука Жун Цзылая. Так и начались его странствия. За пазухой у него лежало рекомендательное письмо от Иностранца, а на плечах – ответственность за спокойную бабушкину жизнь; и день и ночь в пути, он направлялся к мастеру на обучение. Месяц спустя, когда Жун Цзылай переправлялся на пароме через Тихий океан, на море разыгрался шторм. В ту ночь бабушке приснилось, что паром идет ко дну, а вместе с ним тонет и внук. Старушке снилось, что от горя у нее остановилось дыхание, и от этого она и в реальности, а не только во сне, перестала дышать. Больше она уже не просыпалась. Пройдя долгий трудный путь, Жун Цзылай добрался наконец до Учителя и почтительно протянул ему рекомендательное письмо. Учитель протянул ему другое письмо в ответ – так Жун Цзылай узнал печальную весть о смерти бабушки. Письма странствуют куда быстрее людей, а кто быстрее, тот, конечно, и добирается первым.

Учитель внимательно посмотрел на чужеземца из далекого края. Взгляд старика был острым, как стрелы – хоть птиц с неба сбивай. Казалось, он был вовсе не против взять на закате дней нового ученика. Жун Цзылай, однако, думал совсем иначе: раз бабушка умерла, постигать ремесло смысла уже не было; поблагодарив старика, он стал собираться домой. Он уже готовился к отъезду, когда встретил в университетском городке, где жил мастер, одного соотечественника, и тот взял его с собой на лекцию. После этого Жун Цзылай передумал уезжать. Он понял, что может многому здесь научиться. Он остался постигать науки с тем соотечественником, днем они вместе с одним славянином и турком ходили на лекции по математике, изучали геометрию, решали уравнения, вечером слушали музыку в компании поклонника Баха. Уйдя с головой в учебу, он не заметил, как пролетели годы – к тому времени, когда он опомнился и стал снова собираться на родину, прошло уже семь весен. Ранней осенью 1880 года корабль, на борту которого были Жун Цзылай и несколько десятков бочек со свежесобранным виноградом, отправился в родные края. Когда настали холода и виноград в трюме превратился в вино, Жун Цзылай наконец добрался до дома.

Как говорили сами тунчжэньцы, за семь лет в роду Жун ничего не изменилось. Семейство Жун было все тем же семейством Жун, торговцы солью по-прежнему торговали солью, все так же процветали и все так же богатели. Единственная перемена заключалась в вернувшемся с Запада юнце – а впрочем, теперь он был уже не таким юным. Он обзавелся крайне странной фамилией – Лилли. Джон Лилли. И это была не единственная его причуда: так, он обрезал косу, вместо халата носил жилет, любил выпить алое, как кровь, вино, вставлял порой в речь диковинные слова из какого-то птичьего языка. Еще удивительнее было то, что ему стал невмоготу соляной запах. Стоило ему оказаться на причале или в лавке, где этот запах бил в нос, его тут же мутило, бывало и такое, что он начинал блевать. Потомок соляной династии не выносил соляной запах! Это было не то что странно, а даже как-то зазорно. Жун Цзылай, правда, сам объяснил, в чем тут дело: пересекая Тихий океан, он упал за борт и до полусмерти наглотался губительной соленой воды. Случай этот так повлиял на него, что с тех пор во время путешествия ему приходилось класть в рот пригоршню чайных листьев, чтобы хоть как-то перебороть тошноту. Объяснил-то объяснил, только как же тому, кого воротит от соляного запаха, наследовать отцовское дело? Не будешь же каждый день ходить с чайными листьями во рту.

Поначалу и впрямь выходило не слишком гладко.

К счастью, отправляя внука на обучение, бабушка уже тогда решила в награду за почтительность отдать ему, когда он вернется, серебряные слитки в стене. С помощью этих слитков Жун Цзылай и открыл впоследствии в административном центре, городе Ч., самое настоящее училище – Колледж Лилли.

Так началась история знаменитого в свое время университета Н.

2

Университет Н. прославился еще в бытность свою Колледжем Лилли.

Первым ему принес известность сам Лилли, совершив неслыханный поступок – открыв двери колледжа для женщин. Эта новость наделала немало шума, моментально сделав колледж знаменитым. В первые годы своего существования колледж был местной диковинкой, и каждый, кто приезжал в этот город, непременно отправлялся туда – походить, поглядеть, полюбоваться; это стало чем-то вроде визита в публичный дом. В ту консервативную эпоху учебное заведение могли сровнять с землей лишь за то, что в него приняли хоть одну студентку. Колледж, однако, избежал этой участи, и, хотя домыслов на этот счет было немало, самой правдоподобной кажется версия, которая опирается на родословную книгу семьи Жун. Как можно догадаться по записям, первыми студентками колледжа стали девушки из рода Жун. Да, мол, мы губим собственных дочерей, вам-то какое дело? В геометрии это называется «внешнее касание окружностей» – окружности соприкоснулись, но не пересеклись, мячик для пинг-понга коснулся края стола, но был пойман в последний момент. Колледж Лилли успешно выстоял под напором критики. Ребенок плачет, когда его ругают, но все же растет и взрослеет – вот и колледж, как его ни ругали современники, выдержал все удары.

Второй человек, прославивший колледж, тоже носил фамилию Жун. Старший брат Лилли в шестьдесят лет привел в дом наложницу, и та родила ему ребенка. Это была девочка, и она, таким образом, приходилась Лилли племянницей. Вида она была благородного, с большой, круглой головой, вовсе не забитой обычными девичьими глупостями, а наоборот, на редкость светлой. Еще с детства она была умнее других, и особенно хорошо ей давалась математика. В одиннадцать лет она поступила в колледж, а в двенадцать уже вычисляла в уме быстрее, чем другие на счетах, так ловко, что люди дара речи лишались от изумления – ты только сплюнуть успел, а она уже помножила и поделила друг на друга пару четырехзначных чисел. Хитроумные математические головоломки она щелкала как семечки, так что собеседники даже разочаровывались, думая, что она просто заранее знала верный ответ. Один слепец, из тех, что предсказывают судьбу по форме черепа на ощупь, сказал ей, что у нее мозг простирается до самого кончика носа и что такие чудо-люди рождаются лишь раз в несколько столетий. В семнадцать она вместе с двоюродным братом поехала на учебу в Кембриджский университет. Как только пароход вошел в туманную лондонскую гавань, двоюродному брату, который любил слагать стихи, вдруг захотелось выразить чувства в поэтических строках, и он продекламировал в завесу тумана:

По могучим волнам морским

Прибыл я в Британию!

Британия,

Британия!

Туманам не скрыть твоего величия!..

Его звучный голос разбудил девушку. Кинув заспанный взгляд на золоченые карманные часы, она объявила:

– Мы добирались тридцать девять дней и семь часов.

И двоюродные брат с сестрой снова вернулись к своей привычной забаве – он начинал фразу, а она заканчивала:

– Тридцать девять дней семь часов – это…

– Девятьсот сорок три часа.

– Девятьсот сорок три часа – это…

– Пятьдесят шесть тысяч пятьсот восемьдесят минут.

– Пятьдесят шесть тысяч пятьсот восемьдесят минут – это…

– Три миллиона триста девяносто четыре тысячи восемьсот секунд.

Эта игра была частью жизни двоюродной сестры. Люди воспринимали ее как ходячие счеты, забавную и иногда полезную диковинку. Игра привела и к тому, что удивительные способности проявились в полной мере, и со временем окружающие один за другим стали называть девушку не по имени, а по прозвищу – Счеты, или Абак. Из-за большой головы кое-кто звал ее Большеглавой Абак. На самом деле ни на одном абаке не посчитаешь так, как умела считать она. Казалось, она собрала в себе все навыки, которые род торговцев Жун накапливал из поколения в поколение, пока наконец количество не перешло в качество.

В Кембридже к ее прежним талантам добавились новые, например, способность к иностранным языкам: пока другим приходилось через силу зубрить, ей достаточно было поселиться в одной комнате со студенткой-иностранкой, и все тут же шло как по маслу. Этот прием она применяла не раз и не два: почти каждый семестр она находила себе новую соседку по комнате и к концу семестра овладевала очередным языком, притом говорила на нем ничуть не хуже соседки. Конечно, в самом способе изучения языков не было ничего необычного – им кто только ни пользуется. Необычайным был результат. Через несколько лет она уже говорила на семи языках и на каждом из них могла свободно читать и писать. Однажды на кампусе к ней подошла девушка с седыми волосами и о чем-то ее спросила, но она не поняла ни слова. Она попробовала заговорить с иностранкой на семи известных ей языках, но безрезультатно. Позже, выяснив, что девушка только что приехала из Милана и не говорила ни на каких языках, кроме итальянского, она предложила той стать ее соседкой по комнате в новом семестре. В том же семестре она начала проектировать Математический мост Ньютона.

Математический мост, одна из главных достопримечательностей студенческого городка, состоит из 7177 разных по размеру деревянных балок. Эти балки скреплены друг с другом в 10 299 местах, и, если бы каждую из них держал хоть один гвоздь, потребовалось бы 10 299 гвоздей. Однако Ньютон все гвозди выбросил в реку; мост, это математическое чудо, он построил без единого гвоздика. Многие годы лучшие студенты-математики Кембриджа пытались раскрыть тайну Ньютонова моста – другими словами, создать на бумаге такой чертеж, который в точности бы копировал его конструкцию. Никому это не удавалось. В большинстве случаев их конструкциям было не обойтись без тысячи с лишним гвоздей, и лишь немногим удавалось уложиться в тысячу. Рекорд держал один исландец, которому удалось спроектировать мост всего с 561 гвоздем. Научное сообщество Ньютонова моста во главе со знаменитым математиком и доктором наук Педро Аймаром объявило: тому, кто сможет побить этот рекорд, пусть даже на один гвоздик, сразу будет присвоена докторская степень. Именно так двоюродная сестра и стала доктором математических наук: ее мосту требовалось всего 388 гвоздей. На церемонии присвоения степени она произнесла благодарственную речь на итальянском – пожив в одной комнате с миланкой, она уже освоила этот язык.

Это было на пятом году учебы в Кембридже, ей тогда исполнилось двадцать два.

На следующий год ради встречи с ней в Кембридж приехали два брата, мечтавшие помочь человечеству взмыть в небеса, и вслед за их мечтами и планами она отправилась в Америку. Спустя два года на отмелях Северной Каролины был запущен в небо первый в мире самолет. В самом низу у него стояла серебристо-серая гравировка: имена главных создателей, проектировщиков, даты. Четвертая строка гласила:

Проект крыльев:

Абак Жун-Лилли,

Китай, г. Ч.

Та, что за границей называла себя Абак Жун-Лилли, в родословной книге своей семьи была записала под именем Юин из восьмого поколения рода Жун. А те, кто увезли ее тогда из Кембриджа, были самими пионерами авиации – братьями Райт.

Самолет вознес к небесам славу двоюродной сестры, а двоюродная сестра возвысила до небес славу родного колледжа. После Синьхайской революции двоюродная сестра, предвидя возрождение Китая, решительно, даже ценой длившегося несколько лет брака, вернулась на родину, где заняла должность декана математического факультета Колледжа Лилли. Точнее, к тому времени он уже носил имя «Университет Н.». Летом 1913 года университет посетил Педро Аймар – председатель научного сообщества Ньютонова моста и известный математик. Он привез с собой модель Математического моста, построенную с помощью трехсот восьмидесяти восьми гвоздей по тем самым чертежам двоюродной сестры. После этого университет Н. стал еще знаменитее, так что, можно сказать, профессор Аймар был третьим человеком, который его прославил.

В октябре 1943 года пришли японские черти, и университетский кампус запылал в огне войны. В этом варварском глупом пожаре сгорело и подаренное Педро Аймаром сокровище, модель Ньютонова моста в масштабе 1:250; а та, что спроектировала мост, к тому времени давно умерла – двадцать девять лет назад, на второй год после визита профессора Аймара. Ей не было и сорока.

3

Двоюродная сестра, она же Жун Юин, она же Абак Жун-Лилли, она же Большеглавая Абак, умерла на акушерской кровати.

С тех пор прошло много лет, почти все, кто присутствовал при ее смерти, сами давно почили, но история об этих тяжелейших родах, подобно преданию о страшной битве, передавалась из поколения в поколение, постепенно обретая, словно чэнъюй[2], свою отточенную, каноническую форму. Это было поистине душераздирающе: роженица кричала до хрипоты два дня и две ночи, в узких коридорах больницы стоял густой запах крови, и даже на улице пахло кровью. Врачи перепробовали все, что можно, от самых прогрессивных для того времени методов до народной медицины, но черная головка младенца все никак не показывалась. За дверью палаты собиралось все больше и больше людей: семейство Жун, семейство Линь – родственники отца ребенка. Постепенно толпа стала редеть, пока в конце концов не осталась только пара служанок. Даже самых стойких ужаснули муки долгих и тяжелых родов, когда радость появления новой жизни неминуемо омрачается страхом смерти. Мучительно, беспощадно время снова и снова переписывало судьбу, меняя местами жизнь и смерть. Старик Лилли появился в коридоре последним, последним он и покинул пост, бросив перед уходом:

– Это либо император рождается, либо сам дьявол.

– Вряд ли он родится, – сказал доктор.

– Родится.

– Не родится.

– Вы ее не знаете, она необыкновенный человек.

– Я знаю женщин. Тут только чудо поможет.

– Она как раз и творит чудеса!

Договорив, старик Лилли собрался уходить.

Врач загородил ему дорогу:

– Вы в больнице, вы слушайте, что я говорю! Что делать, если не родится?

Старик Лилли на мгновение потерял дар речи.

– Кого спасать, мать или ребенка? – не отступал врач.

– Конечно, мать, – твердо ответил Лилли.

Но какой вес у слов старика перед злой судьбой? Прошла еще одна мучительная ночь, и на рассвете обессиленная роженица потеряла сознание. Врач обтер ее ледяной водой, чтобы вывести из обморока, вколол двойную дозу стимулятора и приготовился к последней попытке. Он твердо решил, что, если и в этот раз ничего не получится, придется пожертвовать младенцем ради спасения матери. Но вышло наоборот: когда роженица, собрав последние крохи сил, отчаянно закричала, у нее вдруг лопнула печень. Так ребенок, жизнь которого уже висела на волоске, появился на свет из раскроенного живота матери.

Ребенок получил драгоценное право рождения в обмен на жизнь матери, и как только это произошло, всем сразу стало понятно, в чем крылась причина столь тяжелых родов. Увидев младенца, врачи остолбенели – настолько его голова была шире плечиков! По сравнению с головой сына голова матери казалась почти обычного размера. Учитывая, что матери было почти сорок лет и большеголовый сын был ее первенцем, вряд ли у нее вообще оставался шанс выжить. Как же все странно в этом мире! Женщина, способная поднять в воздух железную махину весом в несколько тонн, не смогла управиться с куском плоти в собственной утробе.

Семья Линь назвала мальчика как полагается: и взрослым именем, и детским[3], и прозвища дала, так что ребенок получил сразу несколько имен с иероглифом «Линь». Но со временем оказалось, что все они бесполезны: огромная голова и жуткая история появления на свет наградили его звонкой кличкой – Большеглавый Бес.

Большеглавый Бес!

Большеглавый Бес!

Так его звали, и кличка подходила ему как нельзя лучше.

Бес!

Бес!

И свои, и чужие так его звали.

И стар и млад так его звали.

И подумать только – дозвались до того, что Большеглавый Бес и вправду вырос бесом, страшным, порочным дьяволом. Прежде семья Линь считалась одной из самых богатых в городе, их дома и лавки занимали целую улицу длиной в десять ли. Но с тех пор, как подрос Бес, эта улица стала укорачиваться: семье приходилось тратить деньги направо и налево, чтобы вытаскивать Беса из передряг. В конце концов одна свирепая шлюха подослала к нему бандита с ножом. Если бы его тогда не зарезали, семья Линь, возможно, и вовсе осталась бы без крыши над головой. Говорили, что Бес еще в двенадцать лет пошел по кривой дорожке. Умер он в двадцать. За неполный десяток лет он стал замешан в десяти с лишним убийствах и успел развлечься с сотнями женщин. Из денег, которые тратила по его вине семья, можно было сложить целую гору, ими можно было устилать дороги. Женщина-гений, принесшая столько пользы человечеству, достойная того, чтобы память о ней передавалась из поколения в поколение, оставила после себя злого, скверного сына-преступника – кто мог такое предвидеть!

Вскоре после смерти Беса, когда семейство Линь только-только вздохнуло посвободнее, в их доме вдруг объявилась таинственная незнакомка. Женщина была не из местных. Увидев главу семьи Линь, незнакомка без лишних слов упала на колени и, показывая на едва выпирающий живот, заголосила: это, мол, ваше отродье! Конечно, Бес за свою жизнь соблазнил столько девок, что, если их всех переправлять через реку, потребуется несколько лодок; однако, рассуждали про себя Лини, никто до сих пор не заявлялся к ним с выпирающим животом. Подозрительным казалось и то, что незнакомка приехала из другой провинции. Обозлившись, Лини пинком выставили ее за дверь. Уверенная, что из-за пинка плод в утробе не выживет, женщина думала, что оно и к лучшему, но, вопреки ожиданиям, больно было везде, кроме живота. Она несколько раз свирепо ударила по животу кулаком – никакого эффекта. Тогда она села на землю посреди улицы и зарыдала. Ее окружили зеваки. Наконец кто-то пожалел ее и посоветовал сходить в университет Н., попытать удачи, как-никак, там тоже родня Беса. Пошатываясь от боли, женщина поплелась в университет. Там она упала на колени перед стариком Лилли. Правдолюб и порядочный человек, старик Лилли отдавал всего себя делу просвещения и жил в ладу с принципами и традиционной, и современной морали; он не прогнал женщину, а наоборот, поручил своему сыну Жун Сяолаю (люди прозвали его Лилли-младшим) тайком отвезти ее к себе на родину, в Тунчжэнь.

На первый взгляд положение Жунов в Тунчжэне не изменилось: родовое поместье по-прежнему занимало полгорода, их дома и лавки встречались на каждом шагу, сами они держали себя по-старому, но на дверных проемах и загнутых уголках крыш уже кое-где облупилась краска – признак упадка, след перемен. Отчасти виной тому был колледж старика Лилли. Молодые члены семьи один за другим уезжали в административный центр на учебу, и мало кто из них возвращался, чтобы унаследовать семейное дело. Да и времена изменились – правительство прибрало к рукам соляной промысел, и денежный поток Жунов иссяк. Впрочем, большинству из них, тем, кто вырос под влиянием старика Лилли, было все равно – иссяк так иссяк: они почитали науку, стремились познать истину, не мечтали о богатстве и роскоши, и их мало волновало, хорошие или скверные времена переживает семейное дело и растет ли прибыль.

В последние десять лет упадок семьи Жун стал еще заметнее, и, хотя никто не говорил в открытую о причине, она висела у всех на виду, прямо на главных воротах – табличка с четырьмя крупными золотыми иероглифами: «ЗА ПОМОЩЬ СЕВЕРНОМУ ПОХОДУ»[4]. А появилась табличка так: когда войска Северного похода дошли до города Ч., старик Лилли, увидев, как его студенты выходят на улицы, чтобы собрать для армии пожертвования, был до того растроган, что тем же вечером вернулся в Тунчжэнь, продал унаследованную от предков пристань и половину лавок на торговой улице, купил оружие, боеприпасы, погрузил их на корабль и отправил на подмогу армии. За этот поступок ему пожаловали табличку, и семья Жун обрела репутацию патриотов. Однако вскоре Национальное правительство объявило автора каллиграфической надписи на табличке, знаменитого военачальника, преступником в розыске. Табличка изрядно потускнела. Позже по приказу правительства была изготовлена новая табличка, с теми же золотыми иероглифами, но уже в другом исполнении. Семье Жун велели снять старую и повесить на ее место новую. Старик Лилли наотрез отказался. Так у Жунов возникли разногласия с правительством, после чего о процветании семейного дела можно было, конечно, забыть. Но, несмотря ни на что, табличка продолжала висеть на прежнем месте. Старик Лилли заявил: пока он жив, никто не посмеет ее снять.

Семье оставалось лишь вновь и вновь покоряться невзгодам.

Усадьба Жунов, прежде шумная, многолюдная, где молодежь и старики, мужчины и женщины, хозяева и слуги жили бок о бок, теперь опустела, затихла, стариков стало гораздо больше, чем молодых, женщин больше, чем мужчин, слуг больше, чем хозяев, словом, в доме «нарушилось равновесие инь и ян, и человек не в ладах с небом». С тех пор, как обитатели дома, особенно юные и шумные, разъехались, двор казался большим и голым, птицы вили на деревьях гнезда, пауки плели у дверей паутину, тропы зарастали травой, куры померли, декоративные горки превратились в настоящие холмы, сад одичал, задний двор уподобился лабиринту. Когда-то дом Жунов был изящным эссе, глубоким и стилистически отточенным, теперь же он представлял собой небрежный черновик, местами очень удачный, но требующий тщательной редактуры. Однако это место как нельзя лучше подходило для того, чтобы спрятать несчастную безымянную девку.

Но сперва Лилли-младшему предстояло убедить старшего брата и его жену принять гостью. Из седьмого поколения Жунов в живых остался один старик Лилли, и тот жил в другом городе; полноправными хозяевами дома считались старший сын Лилли с женой. Брат, человек в годах, оглохший, после инсульта не вставал с постели, и фактически влияния у него было не больше, чем у говорящей мебели, вся власть давно перешла в руки жены. Если беременная и правда вынашивала отродье Беса, это отродье приходилось супругам троюродным внуком или внучкой. Но Лилли-младшему не хотелось усложнять дело и нарываться на неприятности. Вспомнив, что невестка в последнее время ушла с головой в религию, он решил зайти с другого бока. Он привел беременную в молельню и там, среди вьющихся дымков благовоний, под тихий стук деревянной рыбы[5] завел с невесткой разговор.

– Кто это? – спросила она.

– Одна безымянная.

– Говори быстрее, зачем пришел. Я читаю сутру.

– Она беременна.

– Я тебе кто, лекарша? Я тут при чем?

– Она поклоняется Будде, выросла в буддийском монастыре, никогда не была замужем. Под Новый год отправилась поклониться священной горе Путошань[6] и на обратном пути поняла, что беременна, верите?

– Если верю, то что?

– Тогда пустите ее у вас пожить.

– А если не верю?

– Тогда мне придется выставить ее на улицу.

Невестка провела в сомнениях бессонную ночь, но Будда так и не подал ей знак; и только в полдень, когда Лилли-младший притворился, что прогоняет женщину, невестка вдруг решилась:

– Пусть остается. Будда Амитабха.

Часть 2. Продолжение

Все эти годы я исследовал его необыкновенный ум, точно открывал для себя новую, неведомую землю, трепеща и изумляясь. Он несколько нелюдим и холоден в общении, но в остальном – точная копия бабушки, они с ней похожи как две капли воды. Архимед говорил: «Дайте мне точку опоры – и я переверну Землю». Я уверен, что этот ребенок – именно такой человек.

1

Проездив два отпуска по южным железным дорогам, расспросив знающих людей – пятьдесят одного человека, большинство из которых были стариками, изучив материалы на миллион с лишним иероглифов, я, наконец, начал работу над этой книгой. Время, проведенное на юге, помогло мне понять, что же такое юг. Когда я приехал туда, все мое тело точно заулыбалось каждой порой, сладостно задышало, разнежилось, похорошело, даже волоски на теле, прежде торчащие как попало, словно бы воспрянули и еще больше почернели. Так что несложно понять, почему я решил писать роман именно там. Удивительнее то, что с тех пор, как поменялось место, изменился и мой стиль письма. Я отчетливо ощущал, как теплый и влажный климат помогает мне писать, я делал это не с трудом, как обычно, а смело и терпеливо, и в этом климате моя история разрасталась пышно, как южные растения. По правде говоря, главный герой этой истории пока так и не появился, но совсем скоро он покажется. В каком-то смысле, он уже тут, просто мы его пока не видим, так же, как не видим первые ростки, которые пускают семена в сырой земле.

Надо сказать, что двадцать один год назад, когда женщина-гений Жун Юин в страшных муках родила Беса, никто и подумать не мог, что подобная сцена может повториться. Но прошло несколько месяцев после того, как Безымянная поселилась у Жунов, и на ее голову обрушилось то же испытание. Безымянная была молода, она кричала звонче, и этот пронзительный звук рассекал воздух, как нож, метался по уединенному двору, пригибал дрожащие огоньки свечей, и даже у глухого старшего брата от ее крика душа уходила в пятки. Повитухи приходили и уходили, уходили и приходили, одна за другой, одна за другой, и каждая, уходя, несла на себе густой запах крови, вымазавшись в ней, точно палач. Кровь капала с кровати на пол, струйкой сбегала во двор, упрямо текла дальше, по щелям в брусчатке, к кустам химонанта. Кустарник был хилый, рос как придется, но той зимой он вдруг расцвел дважды – оттого, по слухам, что напился человеческой крови. К тому времени, как зацвел химонант, душа Безымянной давно уже покинула тело и, быть может, превратилась в неприкаянного духа.

Очевидцы твердили в один голос: то, что Безымянная смогла родить, уже чудо; а если бы она и сама при этом выжила, это стало бы просто небывалым чудом, чудом из чудес. Но чуда из чудес не случилось – родив ребенка, лежащая в кровавой луже Безымянная испустила дух. Чудеса из чудес свершаются не так часто – как-никак, человек состоит из плоти и крови. Дело, в общем, не в этом, а в том, что, отмыв лицо ребенка от крови, люди остолбенели: от макушки до пяток младенец был точной копией Беса – те же густые черные волосы, огромная голова, все абсолютно такое же, вплоть до черной родинки в форме полумесяца на попе. Обман Лилли-младшего раскрылся. Внушающий трепет и благоговение получеловек-полубожество в одно мгновение превратился в порочного злого беса. Если бы ребенок не напомнил невестке ее родственницу Большеглавую Абак, пожалуй, даже эта милосердная буддистка вышвырнула бы младенца на улицу. Другими словами, в ключевой момент, когда решалось, избавиться от ребенка или все же оставить, именно его узы с бабушкой спасли ему жизнь и оставили его в усадьбе Жунов.

Хотя ребенок выжил, он не унаследовал ни знатного происхождения Жунов, ни фамилии с именем. Долгое время его звали Чертом. Однажды мимо домика для прислуги проходил иностранец; двое слуг, пожилые супруги, которым поручили растить Черта, учтиво пригласили его войти, придумать Черту новое имя. Будучи людьми в возрасте, они боялись смерти, и от прозвища «Черт» у них мурашки бежали по коже, им казалось, что они кликают собственную кончину. Но как они сами ни пытались переименовать ребенка – то Котярой звали, то Псиной, – ни одна кличка не приживалась, никто не следовал их примеру, все вокруг по-прежнему кричали: Черт то, Черт это, так что стариков по ночам нередко мучали кошмары. Потому-то супруги и попросили заграничного господина найти для ребенка подходящее прозвище, чтобы люди стали звать его по-новому.

Господин этот был тем самым Иностранцем, который когда-то давно толковал сны бабушки Жун и пользовался ее большим расположением. Однако не всем богачам он приходился по душе. Как-то раз он взялся гадать и толковать сны для одного пришлого торговца чаем на пристани. Кончилось все тем, что толкователя жестоко избили, мало того, что поломали руки и ноги, так еще и вместо двух ясных голубых глаз у него остался только один. Кое-как, с переломанными конечностями, одноглазый, он дополз до ворот Жунов. В память о добросердечной бабушке его приютили, да так и оставили у себя, подыскав ему, познавшему благодаря своему дару суть вещей и пресытившемуся жизнью, подходящее занятие – упорядочивать записи родословной книги Жунов. Год за годом он трудился над книгой; он знал о роде Жун больше, чем кто-либо из членов семьи, – об их прошлом и настоящем, о мужчинах и женщинах, о явном и тайном, о процветании и упадке, обо всех связях и узах, не было ничего такого, о чем бы он не узнал и не занес в книгу. Кто такой Черт, чьих корней плод, смердящий он или ароматный, явный или скрытый, знатный или безродный, славный или постыдный – кто другой, может, и не понял бы, а уж он-то давно во всем разобрался. Но именно поэтому ему оказалось так сложно придумать ребенку новое имя или прозвище.

Если уж называешь человека, думал Иностранец, начать следует с фамилии. Какую выбрать? Сама собой напрашивалась фамилия Линь, вот только дашь ее ребенку, и разворошишь осиное гнездо. Жун? Но с Жунами его разделяло поколение, а кроме того, это выходило за рамки приличий и требовало объяснений. Мать его была Безымянной, о какой фамилии тут могла идти речь? Даже если бы у нее имелась фамилия, ребенка ею нельзя было называть: это все равно что выкапывать из земли давно засохшее дерьмо и бросать его Жунам в лицо – напрашиваться на неприятности. Думал Иностранец, думал и в конце концов бросил затею с именем, решил, что хватит и клички. Иностранец оглядел огромную голову ребенка, подумал о его сиротстве, о печальной участи, которая, конечно, его ждала, и его вдруг осенила мысль. Он произнес новое прозвище: Большеглавый Червяк.

Когда новость дошла до молельни, та, что читала внутри сутры, вдохнула аромат благовоний и сказала задумчиво:

– Хотя и тут и там злой рок, но все же Большеглавый Бес загубил великого гения нашего рода, кому, как не ему, зваться Бесом. А этот мелкий убил какую-то бесстыжую потаскуху, а ведь она посмела оскорбить самого Будду, так ей и надо, это ей небесная кара! Он, можно сказать, стал орудием неба, искоренил зло, так что звать его Чертом нечестно. Что ж, пусть будет Большеглавым Червяком, все равно вряд ли из этого червя вырастет дракон.

Большеглавый Червяк!

Большеглавый Червяк!

Он появился на свет, словно червь.

Червяк!

Червяк!

Он рос, словно травинка в поле.

В большом поместье, пожалуй, единственным, кто считал Червяка человеком, кто относился к нему, как к ребенку, оказался родившийся по ту сторону океана бедолага Иностранец. Нередко, поработав с утра и отдохнув в обед, он сворачивал на дорожку из гравия и неторопливо шел к домику пожилой четы, устраивался рядом с бадьей, где сидел Червяк, выкуривал пачку сигарет и на родном языке рассказывал, что ему снилось ночью, – рассказывал будто бы Червяку, но на самом деле самому себе, потому что Червяк еще ничего не понимал. Иногда он приносил Червяку колокольчик, глиняного человечка или восковую фигурку. Червяк к нему, кажется, сильно привязался. Позже, когда ножки Червяка окрепли и он смог сам выходить за порог, первым делом он заковылял туда, где обычно работал Иностранец – в грушевый сад.

В грушевом саду, как понятно из названия, росли груши – два столетних дерева, а еще там стояла маленькая деревянная хижина с чердаком, где Жуны когда-то хранили опиум и лекарственные травы. Однажды из усадьбы неожиданно исчезла служанка; сперва подозревали, что она сбежала с любовником, но потом в этой самой хижине нашли ее гниющий труп. Никто так и не узнал, как она умерла, но новость о ее смерти разнеслась мгновенно. Только и разговоров было, что о Жунах. С тех пор грушевый сад стал считаться проклятым, мрачным местом, от одного упоминания о нем люди менялись в лице, родители стращали непослушных детей: «Будешь плохо себя вести – брошу тебя в грушевом саду!» Туда боялись соваться, так что Иностранцу жилось в хижине спокойно и вольготно. Когда груши цвели, он любовался их великолепием, вдыхал сладкий аромат и твердо верил в то, что это и есть то место, которое он искал всю свою горькую бродяжью жизнь. Когда цветы опадали, он собирал их и сушил на чердаке, отчего в хижине всегда пахло цветущей грушей и казалось, что весна длится круглый год. А когда Иностранец мучился животом, его выручал настой из сушеных цветков.

После того первого раза Червяк стал приходить каждый день. Придет, встанет, не говоря ни слова, у грушевого дерева и следит за Иностранцем, тихо, робко, точно испуганный олененок. Приученный с раннего возраста стоять в деревянной бадье, он быстрее других детей научился ходить. А вот заговорил он позже всех. В два с чем-то, когда его сверстники уже вовсю декламировали детские стишки, он только выкрикивал: «Йя! йя!» Думали уже, что он попросту немой, пока однажды Иностранец, отдыхая на бамбуковой кушетке, не услышал вдруг жалобный голосок:

– Да-ди… да-ди… да-ди…

Иностранцу показалось, что кто-то на его родном языке зовет его папой, daddy. Он открыл глаза; рядом с ним стоял Червяк, весь в слезах, и дергал его за край одежды. Так Червяк произнес свое первое слово. Он считал Иностранца родным отцом, ему показалось, что папа умер, он заплакал и стал звать папу, чтобы тот ожил. В тот же день Иностранец забрал Червяка к себе. Еще через несколько дней Иностранец на восьмом десятке лет смастерил и повесил на грушу качели – подарок Червяку на трехлетие.

Червяк рос среди осыпающихся грушевых лепестков.

Прошло восемь лет. Как раз в ту пору, когда в воздухе кружились лепестки, Иностранец днем бродил нетвердо среди опадающих цветов и тщательно подбирал слова, а вечером излагал свои мысли на бумаге. Несколько дней спустя письмо сыну старика Лилли, Лилли-младшему, было дописано. Год с лишним письмо пролежало в ящике стола, и только когда Иностранец отчетливо ощутил, что его дни сочтены, он достал его и послал Червяка на почту. Из-за войны Лилли-младшему пришлось несколько раз переезжать, привычный уклад жизни нарушился, и прошел не один месяц, прежде чем он получил послание.

В нем говорилось:

Уважаемый господин ректор,

доброго вам здоровья!

Как знать, возможно, это письмо – еще одна, уже последняя ошибка в моей бестолковой жизни. Из страха, что это ошибка, а еще из желания подольше побыть с Червяком я не стану посылать его прямо сейчас. Я отправлю его, когда мой конец будет близок, и тогда, даже если это все-таки ошибка, упрекать меня будет уже поздно. После смерти я с полным правом отвергну все упреки – хватит с меня и нападок при жизни. Я буду пристально следить – так, как могут следить только мертвые за живыми, – за тем, как вы отнесетесь к моим словам, и за тем, как вы поступите. Считайте это моим завещанием. В этом краю, где призраки живут бок о бок с людьми, я провел без малого век и знаю, что ваши люди столь же почтительны к покойным, сколь безжалостны к живым. И потому я почти уверен, что вы исполните мою последнюю волю.

А воля у меня одна, и касается она Червяка. Все эти годы я фактически был его опекуном, но теперь, когда мне все явственнее слышится погребальный звон и я понимаю, что опекать мне осталось недолго, кто-то должен меня заменить. Я прошу об этом вас. Думается мне, у вас по меньшей мере три причины на то, чтобы согласиться:

• Если бы не доброта и смелость ваша и вашего батюшки (Лилли-старшего), ему бы никогда не появиться на свет.

• Как бы то ни было, он потомок рода Жун, и его бабушка была любимицей вашего батюшки.

• Ребенок чрезвычайно умен. Все эти годы я исследовал его необыкновенный ум, точно открывал для себя новую, неведомую землю, трепеща и изумляясь. Он несколько нелюдим и холоден в общении, но в остальном – точная копия бабушки, они с ней похожи как две капли воды: невероятный, высочайший интеллект, спокойный волевой характер. Архимед говорил: «Дайте мне точку опоры – и я переверну Землю». Я уверен, что этот ребенок – именно такой человек. Пока что он еще нуждается в нас: ему только двенадцать лет[7].

Уважаемый господин, прошу, поверьте мне, увезите его отсюда, заберите его к себе, ему нужны вы, нужны любовь и образование, ему, в конце концов, нужно настоящее имя.

Прошу!

Прошу!

Это просьба живущего.

Это просьба умершего.

Доживающий последние дни,

Р. Дж.

Тунчжэнь, 8 июня 1944 г.

2

В 1944 году университету Н. и городу Ч. пришлось немало вынести – испытание огнем войны, гнет марионеточного правительства; и в самом городе, и в настроениях горожан многое изменилось. К тому времени, когда Лилли-младший получил письмо Иностранца, активные боевые действия затихли, но фальшивое временное правительство довело город до полного хаоса. Старика Лилли уже несколько лет как не было в живых. Положение Лилли-младшего в университете Н. необратимо пошатнулось: к марионеточному режиму он относился враждебно, авторитет его отца ослаб. Поначалу Лилли-младший представлял для временного правительства большую ценность. Во-первых, он, будучи известным человеком, мог оказаться весьма полезен; во-вторых, семья Жун в прошлом была не в чести у гоминьдановцев, на чем тоже можно было сыграть. Поэтому марионеточное правительство первым делом щедро одарило Лилли-младшего, на тот момент проректора, новой должностью, сделав его ректором университета. Им казалось, что так они смогут его купить. Лилли-младший публично разорвал приказ о назначении, отрезав:

Жуны скорее умрут, чем погубят страну!

Чем все закончилось, представить нетрудно – Лилли-младший завоевал сердца людей и потерял пост. Он давно уже хотел вернуться в Тунчжэнь, укрыться от ненавистных правительственных харь и развязавшейся в университете борьбы за власть; письмо Иностранца, несомненно, ускорило его сборы в дорогу. Снова и снова перечитывая про себя письмо, он сошел с парохода и за завесой дождя заметил управляющего усадьбой. Управляющий вышел к нему выразить свое почтение. Лилли-младший отрывисто спросил:

– Господин Иностранец здоров?

– Умер, – ответил управляющий, – давно умер.

У Лилли-младшего екнуло сердце.

– А что с ребенком? – спросил он.

– Каким ребенком, господин?

– С Червяком.

– Он там же, в грушевом саду.

В саду-то в саду, только мало кто знал, чем он там занимался: все держались от сада подальше, а он почти никогда его не покидал. Он словно стал призраком усадьбы – все знали о его присутствии, но мало кто его видел. Управляющий к тому же был практически уверен в том, что Червяк немой.

– Я еще не слышал от него ни одного внятного слова, – сказал управляющий. – Он почти всегда молчит, но если и скажет что – все равно ничего не разберешь.

Управляющий рассказывал: слуги шептались, что перед смертью Иностранец ходил кланяться хозяевам дома, просил, чтобы после его кончины они разрешили Червяку и дальше жить в грушевом саду, не выгоняли мальчишку на улицу. Говорили, что Иностранец оставил Червяку накопленное за несколько десятков лет состояние, и на него-то теперь Червяк, видимо, и жил, потому что от Жунов он не получал ни гроша.

На следующий день в полдень Лилли-младший пришел в грушевый сад. Дождь уже прекратился, но за несколько дней непогоды сад развезло, и ноги вязли в сырой податливой земле так глубоко, что пачкались голенища. Но чужих следов не было. С веток деревьев свисала пустая паутина: пауки спрятались от дождя под карниз, некоторые из них раскинули свои сети у двери. Если бы не вьющийся из трубы дымок и стук ножа по разделочной доске, Лилли-младший и не подумал бы, что здесь кто-то живет.

Червяк нареза́л батат. В кастрюле кипела вода, в воде, точно головастики, подпрыгивали редкие рисинки. Появление Лилли-младшего не удивило и не рассердило его – бросив на гостя взгляд, он продолжил заниматься своим делом, как будто вошел его… дед, минуту назад вышедший за порог? Или забрел пес. Рост его был ниже, чем представлялось старику, а голова оказалась не такой огромной, как твердили слухи, просто череп был несколько вытянут вверх – такой формы, как будто на голову натянули китайскую шапочку. Возможно, именно из-за удлиненной формы голова и не казалась большой. Словом, в его внешности Лилли-младший не нашел ничего необычного, куда сильнее бросались в глаза его выражение лица и манера держаться, равнодушные, невозмутимые, точно у пресытившегося жизнью юного старца. Комната была сквозная, с первого взгляда становилось ясно, что в ней живет лишь один человек. Весь его быт поражал убогостью: кастрюли, еда, само жилище, где единственными более или менее сносными вещами были шкафчики для лекарств, письменный стол и кресло тайши-и[8], оставшиеся еще с тех времен, когда в хижине хранились целебные травы. На столе лежала раскрытой большая книга; от ее страниц веяло стариной. Лилли-младший закрыл ее, чтобы взглянуть на обложку: том оказался англоязычным изданием «Британской энциклопедии». Лилли-младший вернул книгу на место и недоуменно посмотрел на ребенка.

– Ты, что ли, читаешь? – спросил он.

Червяк кивнул.

– Что-нибудь понятно?

Червяк снова кивнул.

– Это тебя господин Иностранец языку обучил?

Опять кивок.

– Все молчишь, – проговорил Лилли-младший не без упрека. – Правда, что ли, немой? Если немой – кивни еще раз. Если нет – скажи что-нибудь.

Сомневаясь, что Червяк понимает по-китайски, Лилли-младший повторил то же самое на английском.

Червяк закинул кусочки батата в кипящую воду и ответил по-английски, что он не немой.

Лилли-младший спросил, говорит ли он по-китайски, Червяк, перейдя на китайский, ответил утвердительно.

– Китайский у тебя такой же чудной, как у меня английский, – засмеялся Лилли-младший, – тоже, поди, у господина Иностранца научился?

Червяк кивнул.

– Не надо кивать, – сказал Лилли-младший.

– Хорошо, – сказал Червяк.

– Сто лет уже не говорил по-английски, – сказал Лилли-младший. – Все забыл. Давай лучше по-китайски.

– Хорошо, – сказал Червяк по-китайски.

Лилли-младший подошел к столу, сел в кресло, закурил. Спросил:

– Тебе сколько лет?

– Двенадцать.

– Чему тебя еще господин Иностранец учил, кроме чтения?

– Больше ничему.

– А сны толковать он тебя не учил? Он ведь был знаменитым толкователем.

– Учил.

– И что ты, научился?

– Научился.

– Мне тут кое-что приснилось, растолкуешь?

– Не могу.

– Почему это?

– Я только себе толкую.

– Ладно, и что же ты видел во сне?

– Все видел.

– И я тоже тебе снился?

– Снились.

– Знаешь, кто я?

– Знаю.

– Кто?

– Из семьи Жун, восьмого поколения, год рождения 1883-й, порядок по старшинству в семье – двадцать первый, зовут Жун Сяолаем, также известен как Дунцянь, Цзэту, прозвище – Лилли-младший, сын Лилли-старшего, основателя университета Н. В 1906 году окончил математический факультет университета Н., в 1912 году уехал на учебу в Америку, в Массачусетском технологическом институте получил степень магистра, в 1926 году вернулся в университет Н. и стал преподавателем, в настоящее время проректор университета и профессор математики.

– Сколько ты всего про меня знаешь.

– Я знаю про всех Жунов.

– Господин Иностранец научил?

– Да.

– Чему еще он тебя учил?

– Больше ничему.

– Ты ходил в школу?

– Нет.

– А хотел бы?

– Не думал об этом.

В кастрюле снова закипела вода, горячий пар и запах еды заполнили комнатку. Старик встал, собираясь пройтись по саду. Решив, что гость уже уходит, ребенок окликнул его и сказал, что Иностранец просил кое-что ему передать. С этими словами мальчик подошел к кровати, вытащил из-под нее бумажный сверток и протянул его Лилли-младшему:

– Отец велел передать это вам, когда вы будете уходить.

– Отец? – Старик задумался. – Ты про господина Иностранца?

– Да.

– А что это? – Старик взял в руки сверток.

– Господин откроет и сразу поймет.

Вещь была обернута в несколько слоев пожелтевшей бумаги и оттого казалась большой, но когда Лилли-младший развернул бумагу, оказалось, что внутри маленькая статуэтка Гуаньинь[9], которую можно было обхватить ладонью. Гуаньинь была из белого нефрита, с темно-зеленым сапфиром между бровями, похожим на третий глаз. От ладони по всему телу разлилась приятная прохлада – знак того, что нефрит был высшего сорта. Тонкость работы статуэтки, то, как она ложилась на ладонь – все говорило о ее долгой истории. Лилли-младший почти не сомневался, что перед ним драгоценность, за которую можно выручить немало денег. Размышляя, разглядывая ребенка, он наконец задумчиво проговорил:

– Я с господином Иностранцем никак не связан, с чего ему дарить мне такую дорогую вещь?

– Не знаю.

– За нее много денег дадут, оставь ее себе.

– Нет.

– Господин Иностранец любил тебя, ты был ему как родной. Пусть у тебя останется.

– Нет.

– Тебе она нужнее.

– Нет.

– Может, он боялся, что ты не сможешь выгодно ее продать, хотел, чтобы я помог?

– Нет.

Взгляд старика случайно упал на бумажную обертку. Он заметил, что бумага исписана цифрами, математическими вычислениями, как будто кто-то пытался получить некую сложную сумму. Развернув листы, он обнаружил, что они все в числах. Тема разговора сменилась сама собой:

– Господин Иностранец учил тебя арифметике?

– Не учил.

– А это чье?

– Мое.

– Что ты высчитывал?

– Сколько дней прожил отец…

3

Смертельная болезнь Иностранца началась с горла. Возможно, это было возмездием за его любовь к толкованию снов – он всю жизнь полагался на бойкий язык, а теперь глотка, приносившая другим дурные вести из потустороннего мира, мучила его самого. К тому времени, как Иностранец сел за свое предсмертное письмо к Лилли-младшему, он уже почти не разговаривал. Чувствуя приближение кончины, он принялся хлопотать о будущем Червяка. В те безмолвные дни Червяк каждое утро ставил у кровати Иностранца стакан с настоем из грушевых цветков, то крепкий, то слабый, в зависимости от времени года. Просыпаясь среди тонкого цветочного аромата, Иностранец глядел, как покачиваются, раскрываются в воде цветки груши, и на сердце у него воцарялся покой. Когда-то этот самодельный настой служил ему лекарством; он даже считал, что в нем-то и крылся секрет его долголетия. А ведь поначалу он стал собирать грушевые цветки просто от скуки – или, может, потому, что их ослепительная белизна, их нежность притягивали и волновали его. Он собирал их, сушил на чердаке и потом клал у изголовья кровати, на письменный стол, вдыхал их аромат, будто бы удерживая в своем доме цветущую весну.

Он лишился одного глаза, ходьба давалась ему с трудом, и он целые дни проводил сидя. Мало-помалу его настиг неизбежный недуг – стали мучать запоры, да так сильно, что порой и жить не хотелось. В тот год с приходом зимы ему снова стало невмоготу, и он прибег к привычному способу: с утра вливал в себя большую чашу ледяной воды, затем еще и еще раз, до тех пор, пока не скрутит живот. Но в этот раз все было иначе – прошло несколько дней, чаши опустошались одна за другой, а кишечник все никак не реагировал, в животе было тихо, как в стоячем водоеме. Иностранец страдал от боли и отчаяния. Однажды днем он нарвал лекарственных трав, вечером вернулся домой и в потемках выпил залпом заготовленную перед уходом чашу с холодной водой. Оттого, что пил быстро, он не сразу сообразил: у воды появился странный привкус, к тому же вместе с водой в его желудок попало что-то постороннее. Он насторожился, зажег масляную лампу и только тогда увидел, что в чаше плавают размокшие цветки груши. То ли их занесло в чашу сквозняком, то ли мышь напроказничала. Он не слышал, чтобы кто-то прежде глотал грушевые цветки, и так испугался последствий, что даже стал готовиться к смерти. Однако не успел он отварить лекарственные травы, как вдруг внизу живота смутно заныло и следом произошло наконец то, чего он так ждал – живот скрутило. Он понял, что избавление уже близко, и под непрерывное яростное бурление в кишечнике поспешил в уборную и вышел оттуда с чувством облегчения.

Раньше такое облегчение сопровождалось воспалением кишечника, и приходилось пару дней терпеть диарею – можно сказать, бросало из крайности в крайность. Но в этот раз порочный круг загадочным образом разомкнулся, за облегчением не последовало никаких хворей. Вода с грушевыми цветками горячо ему полюбилась. То, что произошло случайно, по оплошности, оказалось подарком судьбы. С тех пор он настаивал цветки каждый день, так же, как другие настаивают чай, и чем больше он пил цветочную воду, тем больше убеждался в ее полезных свойствах. Цветочная вода стала для него благословением, скрасила одинокую жизнь немощного старика. Пора цветения приносила ему необычайное счастье, и когда он собирал один за другим ароматные нежные цветки, ему казалось, что он собирает свою жизнь, свое здоровье. Перед смертью он каждую ночь видел грушевые цветы во сне: как они распускаются под солнцем, как они опадают, кружась, под дождем и ветром. Втайне он надеялся, что Бог заберет его к себе вместе с этими цветками.

Однажды утром старик подозвал к постели Червяка, попросил у него бумагу, карандаш и написал:

Я хочу, чтобы меня захоронили вместе с грушевыми цветками.

Вечером он снова подозвал к постели Червяка, попросил бумагу, карандаш и уточнил:

Я прожил 89 лет, похорони меня с 89 цветками – один цветок за один год.

На рассвете он снова подозвал к постели Червяка, попросил бумагу, карандаш и еще раз уточнил:

Посчитай, сколько я прожил дней за 89 лет. Сколько прошло дней – пусть столько будет цветков.

То ли от страха перед кончиной у старика помутился разум, то ли он просто забылся в воспоминаниях, но пока он уточнял и усложнял свою волю, он совсем упустил из виду, что никогда не учил Червяка считать.

Правда, складывать и вычитать Червяк все-таки умел. Простые вычисления – часть повседневной жизни, и ребенок школьного возраста способен освоить их без учителей. Каждый год в ту пору, когда облетают груши, Иностранец собирал опавшие цветки и звал Червяка посчитать их, Червяк считал и писал на стене число. Через несколько дней Иностранец снова поручал ему сосчитать цветки и записать на стене результат. Так он и набил руку, выучившись считать, складывать и вычитать десятки, сотни, тысячи, десятки тысяч, но этим все и ограничивалось. Иностранец давно придумал, что следует написать на своем надгробии, и уже сообщил Червяку точное время и место своего рождения, а теперь Червяку предстояло сосчитать дни долгой жизни старика-отца. Из-за слабых навыков он потратил на счет весь день. Наконец он подошел в полумраке к изголовью постели отца и сообщил ему добытое с таким трудом число. У старика уже не осталось сил кивнуть, он легонько дотронулся до руки ребенка и закрыл глаза в последний раз. Червяк до сих пор не знал, верно ли он все сосчитал; заметив, что Лилли-младший рассматривает черновик с расчетами, он впервые ощутил, что связан с этим человеком, почувствовал его значимость, и сердце мальчика сжалось от тревоги и бессилия.

Черновик был на три листа, и, хотя на них не нашлось порядковых номеров, Лилли-младший, разложив листы перед собой, без труда определил начальную страницу:

1 год: 365 (дн.)

2 года: 365 (дн.)

+ 365/730 (дн.)

3 года: 730 (дн.)

+ 365/1095 (дн.)

4 года: 1095 (дн.)

+ 365/1460 (дн.)

5 лет: 1460 (дн.)

+ 365/1825 (дн.)

…………

Лилли-младший понял, что Червяк не знал про умножение. Без умножения он мог считать только таким примитивным способом. Прибавив 365 восемьдесят девять раз, он получил число 32485. Затем он отнял 253 дня и вывел конечный результат:

32232 (дн.)

– Я не ошибся? – спросил Червяк.

Ошибся, подумал Лилли-младший. Не в каждом году было по триста шестьдесят пять дней. Червяк не учел високосные годы. Но перед ним стоял двенадцатилетний ребенок, которому и так было непросто сложить столько чисел без единой ошибки. Не желая огорчать его, старик сказал, что все верно.

– Это ты здорово сообразил – прибавлять по полным годам, – искренне похвалил он. – Иначе пришлось бы повозиться с годами рождения и смерти, высчитывать по дням, а ты сделал проще, только в конце отнял нужное число.

– Я потом нашел способ получше, – сказал Червяк.

– Какой?

– Не знаю, как он называется. Посмотрите.

Червяк взял с кровати новый черновик и протянул старику.

И размером бумаги, и яркостью чернил этот черновик отличался от первого, и было ясно, что он появился позже. Червяк сказал, что взялся за него после похорон отца. В левой колонке шло привычное сложение, а правая демонстрировала тот самый загадочный способ:

1 год: 365 (дн.)

2 года: 365 (дн.)

+ 365/730 (дн.)

3 года: 730 (дн.)

+ 365/1095 (дн.)

365 (дн.)

× 1/365 (дн.)

365 (дн.)

× 2/730 (дн.)

365 (дн.)

× 3/1095 (дн.)

…………

Загадочный способ счета оказался умножением. Ничего не зная о нем, Червяк вывел его по-своему. Так, в два столбика, Червяк дошел до двадцатого года. На двадцать первом году столбики поменялись местами – теперь умножение было в первом, а сложение – во втором:

21 год: 365 (дн.)

× 21/7665 (дн.)

7300 (дн.)

+ 365/7665 (дн.)

Лилли-младший заметил, что в колонке умножения 7665 написано поверх другого числа. Похоже, сперва там стояло 6565. То же самое он увидел и ниже: сначала Червяк умножал и только потом складывал, и результат умножения то и дело приходилось поправлять, чтобы он совпал с суммой справа. При этом до двадцать первого года результаты умножения ни разу не исправлялись. Это говорило о том, что поначалу Червяк складывал и просто копировал в колонку умножения полученное число, а вот начиная с двадцать первого года он уже стал пользоваться новым методом, хотя ему все еще приходилось проверять себя по-старому. Он не сразу разобрался в правилах умножения и иногда ошибался, однако чем дальше, тем меньше попадалось исправлений – мало-помалу Червяк освоил и этот новый способ счета.

Досчитав таким образом до сорокового года, он вдруг перескочил на восемьдесят девятый, получил, умножив 89 на 365, число 32485, отнял от него 253 дня, вывел снова итоговый результат: 32232 (дн.) и обвел его в кружок.

Вычисления на следующем листе казались бессистемными, но старик сразу догадался, что Червяк проверял новый метод на практике, чтобы подытожить внизу страницы его правила:

– Одиножды один – один, одиножды два – два, – прочел вслух старик, – одиножды три – три…

2 × 2 = 4

2 × 3 = 6

2 × 4 = 8

3 × 3 = 9

3 × 4 = 12

3 × 5 = 15

3 × 6 = 18

Лилли-младший зачитывал безошибочную таблицу умножения.

Замолчав, старик растерянно посмотрел на ребенка. Происходящее не укладывалось у него в голове. Ему почудилось, что в хижине еще раздается эхо его голоса, читающего таблицу умножения, и он вслушался, пытаясь уловить отзвук; на сердце у него потеплело. Он знал, что уже не сможет оставить ребенка в грушевом саду. «Война на дворе, – подумал он, – никогда не угадаешь, как тебе аукнется доброе дело… Но этот ребенок – гений, если я не возьму его с собой, буду всю жизнь жалеть».

В конце лета Лилли-младший получил телеграмму из административного центра. В ней говорилось, что университет возобновляет работу и его просят вернуться как можно скорее. Ректором можно и не быть, решил старик, но студентов бросать нельзя. Он велел управляющему собрать его в дорогу и вдобавок вручил ему несколько купюр. Управляющий рассыпался в благодарностях.

– Да это не тебе, – сказал Лилли-младший. – Мне надо, чтобы ты кое-что для меня сделал.

– Что именно, господин? – спросил управляющий.

– Своди Червяка к портному, пусть сошьет ему два костюма.

Управляющий так и остолбенел. Ему показалось, что он ослышался.

– Вот когда сделаешь, тогда и награжу тебя, – добавил Лилли-младший.

Через несколько дней, когда все было готово, управляющий пришел за обещанной наградой и услышал новое поручение:

– Помоги Червяку собрать вещи, завтра мы с ним вместе уезжаем.

Управляющий снова застыл на месте, не веря своим ушам.

Пришлось господину повторить еще раз.

Утром, едва рассвело, во дворе Жунов остервенело залаял пес. Лай подхватили и другие собаки, и вскоре господа и слуги один за другим встали с постелей и столпились у окна поглядеть, что творится на улице. В свете фонаря управляющего перед ними предстала невероятная сцена: Червяк в новом с иголочки костюме, с кожаным чемоданом, с которым когда-то скитался Иностранец, молча семенил за Лилли-младшим, испуганный, точно попавший вдруг в мир людей бесенок. Изумленные очевидцы не смели верить собственным глазам. Только когда управляющий, проводив путников, вернулся в усадьбу, они смогли убедиться, что им ничего не привиделось.

Управляющего засыпали вопросами: куда господин повез Червяка? Зачем? Червяк еще вернется? С чего вдруг господин так о нем заботится?

Хозяевам управляющий отвечал:

– Не знаю.

А на слуг огрызался:

– Да черт их разберет!

4

С лошадьми мир казался меньше, с пароходами – больше, ну а машины сотворили с миром что-то невероятное. Когда через несколько месяцев япошки двинулись из Ч. в Тунчжэнь, мотоотряд добрался до городка всего за несколько часов. Никогда прежде на этой дороге не появлялись машины. Они доехали так скоро, что впору было засомневаться, уж не передвинул ли небесный владыка горы между двумя городами, как в притче про старика Юй Гуна[10]. Раньше быстрее всего добирались на лошадях – выберешь лошадь покрепче, в руку – кнут, и через семь-восемь часов ты уже на месте. Десять лет назад Лилли-младший обычно путешествовал в конной повозке – медленнее езды верхом, но если время от времени подгонять лошадь, можно уложиться в один день, утром выехать и к ночи приехать. Теперь, в шестьдесят лет, он с трудом переносил тряску и потому путешествовал пароходом. Путь в Тунчжэнь у него занял два дня и две ночи. Обратно пароход шел по течению, но все-таки прибыть в порт Ч. он мог не раньше, чем через сутки.

С начала пути Лилли-младший перебирал в уме имена для ребенка. Пароход уже входил в гавань Ч., а старик все еще не мог придумать ничего путного. Он и не подозревал, что дело окажется таким сложным. История повторялась – Лилли-младший столкнулся с той же проблемой, которую в свое время пытался решить Иностранец. В конце концов выбор предопределил городок, в котором родился и вырос ребенок. Лилли-младший дал на выбор два имени, значения которых, конечно, были несколько притянуты за уши: Цзиньчжэнь[11] и Тунчжэнь[12].

– Мне все равно, – сказал Червяк.

– Раз все равно, я за тебя выберу, – сказал Лилли-младший. – Назовем тебя Цзиньчжэнем. Хорошо?

– Хорошо, пусть будет Цзиньчжэнь, – ответил Червяк.

– Когда вырастешь – соответствуй своему имени.

– Хорошо, буду соответствовать.

– У тебя в имени иероглиф «золото», значит, ты должен сиять как золото.

– Хорошо, буду сиять как золото.

Подумав, Лилли-младший спросил:

– Нравится тебе новое имя?

– Нравится, – ответил Червяк.

– Я хочу поменять в нем один иероглиф, согласен?

– Согласен.

– Как же ты согласен, если я еще не сказал, что́ хочу поменять?

– Что вы хотите поменять?

– Пусть будет другой иероглиф «чжэнь», не который «честный», а тот, который «драгоценный», как в слове чжэньчжу, «жемчужина». Хорошо?

– Хорошо, «чжэнь» как в слове «жемчужина», – повторил Червяк.

– Знаешь, почему я поменял?

– Не знаю.

– Интересно узнать?

– Вы поменяли, потому что… – начал Червяк. – Я не знаю…

А поменял иероглиф Лилли-младший из суеверия. В Тунчжэне, да и во всей Цзяннани бытовало поверье: «женоподобных мужчин даже бесы боятся». Считалось, что, если мужчина похож внешне на женщину, в нем слились два начала, мужское ян и женское инь, твердое и мягкое, и такому счастливчику легче добиться успеха и достичь высот в карьере. Люди искали и другие способы соединить два начала – так, например, в некоторых семьях мальчикам давали традиционно женские имена[13] в надежде, что инь и ян сольются и ребенок вырастет великим человеком. Лилли-младший хотел было объяснить это Червяку, но потом передумал, счел неуместным и только пробормотал: «Ну, значит, решили, теперь тебя зовут Цзиньчжэнь, «чжэнь» как в слове «жемчужина».

Город Ч. был уже близко.

Сойдя на берег, Лилли-младший кликнул двух рикш, но вместо домашнего адреса назвал им адрес школы в районе Шуйсимэнь. Ее директор, по фамилии Чэн, в свое время учился в школе при университете Н. Лилли-младший и будучи студентом, и позже, став преподавателем, нередко проводил в той школе уроки. Этот Чэн, живой, бойкий, заслуживший звание «неофициального старосты класса», хорошо ему запомнился. Со своими оценками он вполне мог поступить в университет, но после окончания средней школы Чэн увлекся идеями Северного похода, надел солдатскую униформу и, закинув за плечо ружье, простился с Лилли-младшим. Следующей зимой они увиделись снова. Чэн по-прежнему носил униформу, но ружья при нем не было, а стоило присмотреться внимательнее, как становилось понятно: не было не только ружья, но и руки, которая когда-то его держала. Пустой рукав висел точно дохлая кошка – зрелище странное и жутковатое. Лилли-младший неловко пожал уцелевшую – левую – руку. Она казалась здоровой и крепкой, и Лилли-младший спросил, может ли Чэн ею писать. Тот ответил утвердительно. Лилли-младший пристроил его учителем в недавно открытую в Шуйсимэне начальную школу старшей ступени, и постепенно жизнь Чэна наладилась. Он был простым учителем, когда его прозвали Одноруким Мастером[14]; дойдя до должности директора, он, можно сказать, оправдал свое прозвище.

Несколько месяцев назад, в разгар военной смуты, Лилли-младший с супругой укрывались в деревянном флигеле при школе, постройке, служившей когда-то мастерской. При встрече с Одноруким Мастером Лилли-младший первым делом спросил:

– Флигель, где я жил, еще свободен?

– Свободен, – сказал Мастер. – Мы там баскетбольные мячи храним.

– Вот и отлично. – Лилли-младший кивнул на Червяка. – Пусть он там поживет.

– А кто это?

– Твой новый ученик. Зовут Цзиньчжэнь.

С того дня никто больше не называл Червяка Червяком. Теперь его звали Цзиньчжэнем.

Цзиньчжэнь!

Цзиньчжэнь!

С именем Цзиньчжэнь он начал новую жизнь в Ч., распрощавшись со старой, тунчжэньской.

О дальнейших событиях лучше всего расскажет старшая дочь Лилли-младшего – Жун Иньи.

5

В университете Н. ее называли не «госпожой», а «мастером» Жун, то ли из почтения к отцу, то ли из уважения к ее жизненному опыту. Она так и не вышла замуж, но не потому, что никогда не любила. Наоборот, любовь ее оказалась слишком сильна и причинила ей слишком много боли. Говорили, в юности у нее был поклонник, талантливый студент-физик. Он отлично разбирался в радиотехнике и запросто мог собрать трехдиапазонный радиоприемник за вечер. В годы борьбы с захватчиком, когда университет Н. стал центром сопротивления, почти каждый месяц целые группы студентов бросали учебу и уходили на фронт. Среди них был и ее возлюбленный. Первое время она часто получала от него письма, но потом весточки стали доходить все реже. Последнее письмо пришло весной 1941 года из Чанши. Он писал, что служит теперь в тайном подразделении и вынужден пока прервать все связи с близкими. Он заверял, что по-прежнему горячо любит ее и надеется, что она его дождется: «Любимая моя, – писал он трогательно и торжественно, – жди меня, и в день победы мы поженимся!» И мастер Жун ждала. День победы настал, война закончилась, но он так и не вернулся. Извещение о смерти не приходило. И только в 1953 году один человек, вернувшийся из Гонконга, принес ей весть: ее любимый давно уехал на Тайвань, женился, растит ребенка и просит ее строить свою жизнь без него.

Вот и все, чего мастер Жун дождалась за десять с лишним лет, горький финал ее истории любви, и нетрудно представить, каким этот финал стал для нее ударом. Десять лет назад, когда я приезжал в университет Н. расспрашивать очевидцев, она только-только ушла на пенсию, оставив пост декана математического факультета. У нее дома в гостиной висела семейная фотография, с нее и началась наша беседа. На фотографии были пятеро: впереди сидели Лилли-младший с супругой, позади стояли дети: мастер Жун в серединке, лет двадцати с чем-то на вид, с волосами до плеч; слева от нее младший брат в очках; справа – сестренка семи-восьми лет, волосы затянуты в хвостики. Тогда, летом тридцать шестого, они решили сделать фото на память – брат уезжал на учебу за границу. Потом началась война, и брат смог вернуться домой только после ее окончания. К тому времени в семье стало меньше на одного человека и один человек прибавился. Тяжело заболела и умерла сестренка, и вскоре после ее смерти, тем же летом, Лилли-младший привел домой Цзиньчжэня. Мастер Жун рассказывала:

[Далее со слов мастера Жун]

Сестра умерла на летних каникулах. Ей было всего семнадцать.

До ее смерти мы с мамой и не знали про Цзиньчжэня, папа прятал его от нас у директора шуйсимэньской школы. Обычно директор Чэн с нами мало общался, поэтому, хотя папа не хотел, чтобы мы услышали о Цзиньчжэне, он не просил Чэна, чтобы тот не выдавал нам его секрет. Но потом Чэн откуда-то узнал про сестру и пришел к нам домой с соболезнованиями. В тот день дома была только мама. Слово за слово, разговорились, Чэн упомянул про Цзиньчжэня, и папина тайна раскрылась. Пришлось папе все нам рассказать: про сиротство ребенка, его талант и просьбу Иностранца. Мама после смерти сестры сделалась очень чувствительной, ей стало так жалко мальчика, что она залилась слезами. Она сказала папе:

– Нашей Иньчжи больше нет, так пусть ребенок живет с нами, будет мне утешением.

Так в нашей семье появился Чжэнь-ди – то есть Цзиньчжэнь.

Мы с мамой звали его Чжэнь-ди – «братик Чжэнь», и только папа называл его полным именем. Чжэнь звал маму «матушкой-наставницей»[15], папу – «господином ректором», а меня – «сестрой», словом, напутал все возможные обращения. Уж меня-то ему полагалось звать двоюродной тетей.

Честно говоря, поначалу Чжэнь мне совсем не понравился: он никому не улыбался, ни с кем не заговаривал, ходил вечно крадучись, точно какой-то призрак. К тому же у него было полно вредных привычек. Он часто рыгал за едой, не следил за гигиеной, вечером не мыл ноги, оставлял ботинки у лестницы, отчего в коридоре и столовой стояла вонь. В то время мы жили в доме, который перешел к нам от дедушки, маленьком коттедже в западном стиле. Мы все жили наверху, на первом этаже были только кухня и столовая, и каждый раз, спускаясь вниз поесть, я натыкалась на его вонючие ботинки, тут же представляла, как он будет рыгать за столом, и аппетит сразу пропадал. Конечно, проблема с ботинками разрешилась быстро: мама сделала ему замечание, и он стал каждый день мыть ноги и стирать носки, и стирал почище других. Вообще он был хорошо приспособлен к жизни, умел готовить, стирать, растапливать печь углем, даже шить, и с работой по дому управлялся лучше меня. Сказывался опыт – всем этим вещам он обучился еще в раннем детстве. А вот с его отрыжкой (а иногда и газами) справиться никак не удавалось. По правде говоря, он и не мог ничего с этим поделать: у него были серьезные проблемы с желудком, поэтому он и рос таким тощим и слабым. Папа говорил, Чжэнь испортил себе желудок настоями из грушевых цветков – может, для старика Иностранца настой и был лекарством, но разве можно было давать его ребенку? Чтобы вылечиться, он таблеток глотал больше, чем еды. Ел он совсем мало, у кошки и то лучше аппетит – мисочку риса зараз, не больше, но едва он принимался за еду, как начиналась отрыжка.

Как-то раз он пошел в туалет и забыл запереть дверь, а я не знала, что он там, и вошла. Я тогда напугалась, и этот случай стал для меня последней каплей – я потребовала, чтобы родители отправили его обратно в школьный флигель. Пускай он наш родственник, говорила я, но почему он обязательно должен жить у нас? Многие дети живут при школе. Папа промолчал, дал маме высказаться. Мама сказала: только взяли человека к себе и сразу гоним, нехорошо так. Если уж отсылать его обратно, то не раньше, чем начнется учебный год. Папа сказал: ладно, с начала четверти он будет жить при школе. Мама добавила: а по воскресеньям пусть приходит к нам, пусть считает это место своим домом. Папа согласился.

На том и порешили.

Но потом все опять изменилось… [Продолжение следует]

Однажды за ужином мастер Жун упомянула о газетной заметке, где говорилось о том, что в прошлом году многие регионы страны поразила небывалая засуха. В некоторых городах нищих на улицах стало больше, чем солдат. Мать вздохнула: что тут скажешь, двойной високосный, в такие года вечно что-то происходит, и достается больше всего простому народу. Цзиньчжэнь обычно помалкивал, и мать, пытаясь его растормошить, все старалась вовлечь его в разговор и потому спросила, знает ли он, какой год называют двойным високосным. Он помотал головой. Это такой год, объяснила мать, который считается високосным и по солнечному календарю, и по лунному.

– Ты знаешь, что такое високосный год? – спросила она, видя, что он не понял.

Он опять помотал головой. Это было в его духе – по возможности обходиться без слов. Мать снова пустилась в объяснения, рассказала про солнечный календарь, про лунный, про то, откуда берутся високосные годы. Цзиньчжэнь потрясенно уставился на Лилли-младшего, будто ждал, что тот подтвердит или опровергнет услышанное.

– Да, это правда, – кивнул Лилли-младший.

– Значит, я посчитал неправильно? – пробормотал Цзиньчжэнь, краснея. Видно было, что он вот-вот заплачет.

– Что посчитал? – не понял Лилли-младший.

– Сколько дней прожил отец. Я же считал по триста шестьдесят пять дней в году.

– Выходит, что неправильно…

Лилли-младший еще не договорил, а Цзиньчжэнь уже забился в рыданиях.

Он все рыдал и рыдал, ничьи уговоры на него не действовали, и только когда Лилли-младший стукнул кулаком по столу и сердито прикрикнул на него, он наконец затих. Но, хотя он замолк, слезы душили его все сильнее, и он яростно, точно одержимый, впился в колени ногтями. Лилли-младший велел ему положить руки на стол и напустил на себя самый строгий вид, хотя на самом деле, конечно, хотел его утешить:

– Ты что разревелся? Я даже договорить не успел. Сначала дослушай, а потом уже реви, если хочешь.

– Я сказал, что ты ошибся, – говорил Лилли-младший, – и, если мы отталкиваемся от концепции високосного года, так и есть. Но если мы посмотрим на это с точки зрения математики, еще надо проверить, ошибся ты или нет, ведь надо понимать, что в любых вычислениях допускается погрешность.

– Насколько мне известно, – говорил Лилли-младший, – если мы хотим все точно сосчитать, нужно учитывать, что Земля совершает полный оборот вокруг Солнца за триста шестьдесят пять дней, пять часов, сорок восемь минут и сорок шесть секунд. Откуда берутся високосные годы? Да все из тех же пяти с лишним часов – они прибавляются к каждому году, если мы считаем по солнечному календарю, поэтому раз в четыре года мы получаем год високосный, в котором триста шестьдесят шесть дней. А теперь подумай, прикинь в уме, как бы мы ни считали, по триста шестьдесят пять дней или триста шестьдесят шесть, все равно нам не избежать погрешности. Но эта погрешность допустима, нам без нее никак не обойтись. Словом, я что хочу сказать: погрешности в вычислениях неизбежны, не бывает абсолютной точности.

– Ты вот возьми и посчитай, – говорил Лилли-младший, – господин Иностранец прожил восемьдесят девять лет, сколько из них было високосных? Сколько их было, столько дней и прибавь, а потом сравни старое число и новое и посмотри, какая у тебя вышла погрешность. Обычно, когда мы имеем дело с десятками тысяч, допускается погрешность в одну тысячную долю. Если ты ее превысил, значит, ошибся. Ну-ка, проверь, допустимая у тебя погрешность или нет?

Иностранец умер в високосный год, на восемьдесят девятом году жизни, значит, полных високосных лет за его жизнь было двадцать два, не так уж много и не так уж мало. Прибавляем к результату в тридцать с лишним тысяч двадцать два дня и получаем погрешность явно меньше одной тысячной доли. Своими суровыми разглагольствованиями Лилли-младший пытался отвлечь мальчика, положить конец его самобичеванию. Мало-помалу Цзиньчжэнь успокоился…

[Далее со слов мастера Жун]

Позже папа рассказал нам про то, как Иностранец просил сосчитать Чжэня прожитые дни. Я вспомнила, как он горько рыдал, и, признаться, меня даже растрогала такая сыновья почтительность. В то же время я заметила, что его натуре свойственны и некоторая фанатичность, и хрупкость. Потом-то мы не раз наблюдали проявления этой фанатичной, беспокойной стороны его характера. Большую часть времени он оставался замкнутым, держал все в себе, терпел молча и мог снести почти что угодно, даже не подавая виду, – мало у кого встретишь такую выносливость. Но уж если его терпению приходил конец, если было задето что-то сокровенное, он быстро терял над собой контроль и реагировал слишком бурно, впадал в крайности. Примеров можно много вспомнить. Да вот хотя бы… Он очень любил мою маму и как-то раз тайком написал на бумаге кровью:

ОТЕЦ УМЕР, ТЕПЕРЬ Я ВСЮ ЖИЗНЬ ДОЛЖЕН СЛУЖИТЬ МАТУШКЕ-НАСТАВНИЦЕ.

Когда ему было семнадцать, он сильно заболел, долго лежал в больнице. Мама часто заходила в его комнату, чтобы взять для него то одно, то другое, вот и нашла этот листок. Он сунул его в блокнот, в карман обложки. Писал явно пальцем, крупными такими иероглифами. Даты не стояло, так что в каком году он это сделал, неизвестно. Судя по цвету крови и бумаги – в первые годы после переезда к нам.

Мама у меня была добрая, отзывчивая и с возрастом стала только мягче. К Чжэню она отнеслась так, как будто знала его еще в прошлой жизни, они как-то сразу поладили, понимали друг друга без слов, точно родные. Когда он переехал к нам, мама тут же, с первого же дня, стала звать его «братиком Чжэнем», Чжэнь-ди, уж не знаю почему, может, оттого, что только-только умерла сестра, и маме подспудно казалось, что дочь переродилась в теле Чжэня. После смерти сестры мама долго не выходила из дома, заперлась со своим горем в четырех стенах, по ночам ее мучили кошмары, то и дело что-то мерещилось, и только когда появился Чжэнь, ей мало-помалу полегчало. Вы, может, не знаете – Чжэнь умел толковать сны, что ни приснится, все мог объяснить, прямо колдун какой-то. А еще он верил в Бога и читал на английском Библию, притчи библейские наизусть знал. Думаю, в том, что мама более-менее быстро пришла в себя, во многом заслуга Чжэня: он толковал ей сны, читал вслух притчи. Кто теперь разберет? А уж как мама о нем заботилась, как ценила, всегда считала его за родного. Но никто и представить не мог, что его это так растрогает и он напишет те слова кровью. Недолюбленный он был, я бы сказала, рос без материнской любви, поэтому все, что делала для него мама: кормила, обшивала, пеклась о нем – все замечал, все ценил, вот со временем чувства и накопились, нужно было дать им выход. Способ он, конечно, выбрал необычный, но вполне в его духе. По-моему, у него была, как сейчас сказали бы, легкая форма аутизма.

И таких случаев много можно припомнить, но пока давайте вернемся к тому вечеру, про который я рассказывала, та история еще не закончилась… [Продолжение следует]

На следующий день, снова за ужином, Цзиньчжэнь вдруг сказал: високосных лет в жизни Иностранца было двадцать два, так что на первый взгляд кажется, что он ошибся на двадцать два дня; а на самом деле не на двадцать два, а на двадцать один. Что за нелепое заявление! Ясно же: раз двадцать два високосных года, значит, надо прибавить двадцать два дня, откуда двадцать один-то взялся? Даже мать засомневалась: уж не спятил ли Цзиньчжэнь? Но когда он объяснил, как пришел к такому выводу, все признали, что его слова разумны.

Лилли-младший ведь говорил, что для полного оборота Земли вокруг Солнца требуется триста шестьдесят пять дней, пять часов, сорок восемь минут и сорок шесть секунд, таким образом, каждые четыре года добавляется дополнительный день. Но ведь это не ровно двадцать четыре часа (если бы к каждому году прибавлялось по шесть часов, тогда было бы двадцать четыре). А сколько же? Меньше на одиннадцать минут четырнадцать секунд в год. Умножаем на четыре и получаем разницу в сорок четыре минуты пятьдесят шесть секунд. Значит, день, который прибавляется раз в четыре года, на самом деле неполный – короче на сорок четыре минуты пятьдесят шесть секунд. Эти минуты и секунды мы как бы искусственно присвоили. За двадцать два високосных года в жизни Иностранца такого «присвоенного» времени набирается шестнадцать часов, двадцать восемь минут и тридцать две секунды.

Иностранец прожил не ровно восемьдесят восемь лет, а восемьдесят восемь лет сто двенадцать дней. Дополнительное время, набежавшее за эти сто двенадцать дней, не учитывается в високосных годах, таким образом, каждый день следует считать не ровно по двадцать четыре часа: это двадцать четыре часа плюс почти минута, то есть сто двенадцать дней оказываются длиннее на шесть тысяч четыреста двадцать секунд, или один час сорок семь минут. Поэтому от шестнадцати часов двадцати восьми минут тридцати двух секунд отнимаем один час сорок семь минут, получаем «лишние» четырнадцать часов сорок одну минуту тридцать две секунды.

Иностранец говорил Цзиньчжэню, что родился в полдень; умер он в десятом часу вечера. Следовательно, к четырнадцати часам сорок одной минуте тридцати двум секундам можно смело прибавить часов десять, вот и выйдет один «лишний» день. Так Цзиньчжэнь мерялся силами с високосными годами – из-за них он недосчитался двадцати двух дней, а теперь отвоевал один день обратно.

Мастер Жун рассказывала, что этот случай поразил их с отцом: упорство, погружение мальчика в исследуемый предмет вызывало умиление и восхищение. Через несколько дней Цзиньчжэнь удивил их еще больше. Как только мастер Жун вернулась вечером домой, мать с кухни крикнула ей подняться скорее в комнату Чжэнь-ди – отец уже там и зовет ее тоже прийти посмотреть. Мастер Жун спросила, что случилось, мать сказала: Чжэнь-ди, кажется, изобрел какую-то математическую формулу, такую, что отец глазам не верит.

Итак, Иностранец прожил восемьдесят восемь лет сто двенадцать дней, и эти сто двенадцать дней не попадают в расчет по високосным годам; если мы условимся каждый день считать ровно по двадцать четыре часа, у нас останется неучтенное время длиной в один час сорок семь минут, то есть шесть тысяч четыреста двадцать секунд. Запишем их как мнимую величину: –6420 сек. Таким образом, когда наступает первый високосный год, мнимая величина равна уже (–6420 + 2696) сек., где 2696 секунд – мнимая величина самого високосного года, то есть 44 минуты 56 секунд. Ко второму високосному году мнимая величина достигает (–6420 + 2 × 2696) сек., и так далее до двадцать второго високосного года: (–6420 + 22 × 2696) сек. Всего двадцать три строки стройной арифметической прогрессии:

– 6420

– 6420 + 2696

– 6420 + 2 × 2696

– 6420 + 3 × 2696

– 6420 + 4 × 2696

– 6420 + 5 × 2696

– 6420 + 6 × 2696

……

– 6420 + 22 × 2696

Отсюда Цзиньчжэнь самостоятельно вывел формулу суммы членов арифметической прогрессии:

X = [(1-я величина + последняя) × количество величин] /2[16]

Проще говоря, он изобрел эту формулу…

[Далее со слов мастера Жун]

Допустим, сама формула не настолько сложная, чтобы ее нельзя было изобрести, теоретически ее может вывести каждый, кто умеет считать. Поразительно то, что он, ничего не зная о прогрессиях, вообще додумался ее выводить. Если я закрою вас в темной комнате и подробно опишу вещь, которую надо там найти, то вы, скорее всего, отыщете эту вещь, даже если в комнате будет ни зги не видно: всего-то и нужно, чтобы голова могла думать, ноги – ходить, а руки – щупать. Но если я не скажу, что́ искать, вероятность, что вы принесете мне именно то, что нужно, ничтожно мала.

Ладно бы это была простая арифметическая прогрессия, вроде «1, 3, 5, 7, 9, 11…», мы бы еще поняли, мы бы не так сильно изумились – но она такая сложная, запутанная! Представьте, что вы сами, без чужих подсказок смастерили какую-нибудь мебель. Конечно, мебель делали и до вас, но мы все равно восхитимся вашим умом и талантом. Если же и инструмент, и материалы вам попались вшивые – инструменты заржавели, вместо древесных плит – нераспиленное дерево, а мебель у вас все равно вышла отличная, мы восхитимся вдвойне. Чжэню достались цельное дерево и каменный топор… Понимаете теперь, как мы поразились? В это сложно было поверить, просто в голове не укладывалось!

Мы подумали, что в младшей школе ему делать нечего, и папа решил отправить его в среднюю школу при университете Н. Школа была в двух шагах от нашего дома, и, если бы мы выслали его в общежитие, его бы это сильно ранило, может, даже больше, чем если бы мы попросту его бросили. Так что папа оставил его у нас дома. Так он и жил с нами до тех пор, пока не начал работать… [Продолжение следует]

Дети любят давать друг другу клички. Стоит однокласснику хоть в чем-то оказаться непохожим на других, ребята награждают его прозвищем. Поначалу из-за большой головы Цзиньчжэня прозвали Башкой. Мало-помалу проявились его странности: например, если он видел вереницу муравьев, тут же принимался с упоением их считать; зимой повязывал на шею какой-то жуткий шарф из собачьей шерсти – говорили, шарф этот достался ему от Иностранца; на уроках не мог сдержать ни газы, ни отрыжку, класс уже не знал, смеяться им или плакать; домашние задания всегда делал в двойном объеме, сначала на китайском языке, потом на английском; словом, казался чудным, дурачком. При этом учился он превосходно и баллы зарабатывал чуть ли не выше, чем у всех одноклассников, вместе взятых. Поэтому кто-то придумал для него новую кличку – Гений-дурачок. В этой кличке отразились и его таланты, и его поведение, она и стыдила, и превозносила его, в ней заключались и издевка, и восхищение; все сочли, что прозвище подходит ему как нельзя лучше. Так оно и к нему и пристало.

Гений-дурачок!

Гений-дурачок!

Пятьдесят лет спустя, когда я наводил о нем справки в университете Н., многие не понимали, о каком Цзиньчжэне речь, но стоило мне упомянуть Гения-дурачка, как люди тут же его вспоминали – вот как укоренилась в их памяти кличка. Вот что мне рассказал старый учитель, который был когда-то классным руководителем Цзиньчжэня:

«Хорошо помню один случай: на перемене кто-то увидел в коридоре муравьишек и позвал Цзиньчжэня, мол, ты же у нас любишь считать муравьев, а ну-ка, сосчитай, сколько их тут. Я сам видел: Цзиньчжэнь подошел и буквально за несколько секунд сосчитал сотню с лишним ползающих туда-сюда насекомых! А еще как-то раз он взял у меня книгу – «Словарь пословиц-чэнъюев» и через несколько дней вернул. Я говорю: оставь себе, изучай[17], а он мне: не надо, я уже все выучил. Он и вправду все чэнъюи в книге запомнил наизусть! Уж сколько у меня было учеников, а второго такого я не встречал – настолько же талантливого, влюбленного в учебу. Обычные люди и мечтать не смеют о подобной памяти, воображении, наблюдательности, умении так ловко считать, оценивать, делать выводы, резюмировать, о таких феноменальных способностях. Ему бы сразу идти учиться в старших классах, но директор не разрешил – кажется, господин Жун был против».

Господин Жун – это Лилли-младший.

Против он был по двум причинам. Во-первых, Цзиньчжэнь прежде жил в собственном изолированном мирке, и теперь ему необходимо было влиться в общество, чаще бывать со сверстниками; если поместить его в среду подростков куда старше его самого, это пагубно скажется на и без того замкнутом характере мальчика. Во-вторых, от Лилли-младшего не ускользнуло, что Цзиньчжэнь часто творит глупости: втайне от него и учителей пытается заново решить уже давно решенные научные вопросы, доказать то, что уже доказано, видимо, от слишком большого ума. Лилли-младший полагал, что ребенку с таким горячим стремлением к познанию требуется постигать мир постепенно, углубляясь шаг за шагом, чтобы в будущем не растратить впустую талант на исследование того, что уже изучено вдоль и поперек.

Однако вскоре выяснилось, что учителя с ним не справляются: своими трудными вопросами он часто ставил их в неловкое положение. В конце концов, Лилли-младшему пришлось прислушаться к педагогам и перевести Цзиньчжэня сначала на один класс выше, затем еще на один, и еще, так что к тому времени, когда его бывшие одноклассники перешли в старшие классы, он уже окончил школу. Несмотря на юный возраст, на вступительном экзамене в университет он набрал высший балл по математике, в рейтинге по общему количеству баллов среди абитуриентов провинции оказался на почетном седьмом месте и без труда поступил в университет Н. на математический факультет.

6

Слава математического факультета университета Н. вышла далеко за пределы города. Одно время факультет называли «колыбелью математиков». Пятнадцать лет назад, когда в неком приморском городе известного литератора родом из Ч. подкололи его «провинциальным» происхождением, тот, по слухам, сказал:

– Уж каким бы ни был наш город Ч., по крайней мере, у нас есть замечательный университет Н. Даже если когда-нибудь университет придет в упадок, останется математический факультет, один из лучших в мире. Ну что, неужто и над ним посмеетесь?

Уже по этим словам, пусть и сказанным в шутку, видно, какой славы добился факультет!

В день, когда у Цзиньчжэня начались занятия в университете, Лилли-младший подарил ему блокнот, написав на титульном листе:

Захочешь стать математиком – помни, ты у верной двери. Не захочешь – не открывай эту дверь. Ты уже знаешь о математике столько, что хватит на всю жизнь!

Быть может, Лилли-младший раньше всех разглядел скрытый в молчаливом Цзиньчжэне редкий, восхитительный дар и первым выразил надежду и уверенность, что Цзиньчжэнь станет ученым-математиком. Дарственная надпись на блокноте служит лучшим тому доказательством. Лилли-младший не сомневался: чем дальше, тем больше людей увидят то же, что и он, убедятся, что Цзиньчжэню суждено быть математиком. Он, однако, полагал, что талант Цзиньчжэня заметят не сразу – лишь через год или через пару лет непрерывной учебы его необыкновенный дар засверкает всеми красками.

Но на деле оказалось, что взгляды Лилли-младшего чересчур консервативны: иностранный профессор Леон Залеский разглядел способности Цзиньчжэня всего за две недели.

– Кажется, университет Н. снова взрастит математика, – сказал он Лилли-младшему. – Большого математика, какого эти стены еще не видали.

Он говорил о Цзиньчжэне.

Леон Залеский был ровесником двадцатого века: он родился в 1901 году в семье польских дворян. От матери-еврейки он унаследовал типично еврейскую внешность: покатый лоб, орлиный нос, курчавые волосы. Говорили, что и мозг у него был еврейский; он обладал феноменальной памятью, острым умом и уровнем интеллекта на несколько порядков выше, чем у обычных людей. В четыре года Залеский всерьез увлекся интеллектуальными играми, освоив всевозможные виды шахмат и шашек, и к шести годам играл так хорошо, что никто в округе больше не осмеливался садиться с ним за шахматную доску. Те, кому довелось увидеть его за игрой, говорили: среди загадочного еврейского народа вновь родился редчайший гений!

В четырнадцать лет Залеский, придя с родителями на свадебный банкет в знатном доме, познакомился с четой Слодовских. Слодовский был всемирно известным математиком и в то время занимал пост председателя математического общества при Кембриджском университете. Кроме того, он был признанным чемпионом по шахматам. Когда Залеский-старший рассказал о своей мечте – отправить сына на учебу в Кембридж, математик надменно сообщил, что попасть в университет можно лишь двумя способами: первый – пройти по результатам ежегодного вступительного экзамена; второй – участвовать в соревнованиях, которые устраивает Британское королевское физико-математическое общество (по нечетным годам соревнуются претенденты-математики, по четным – физики). Занявшие первые пять мест поступают в Кембриджский университет без экзаменов и учатся бесплатно. Тут вмешался юный Залеский: я слышал, вы чемпион мира по шахматам; сыграем партию, если я выиграю, примете меня в университет без экзаменов? Согласен, ответил математик, но только на одном условии: раз уж ты назначил себе такой большой приз, я назначу столь же высокую цену, иначе будет несправедливо. Тогда прошу вас назначить цену, сказал Залеский. Если ты проиграешь, сказал математик, никогда не будешь поступать в Кембридж. Слодовский думал, что условие отпугнет юнца, но по-настоящему испугался только его отец. Отцовские уговоры поколебали решимость Залеского, но в конце концов он твердо ответил:

Идет!

Под взглядами гостей соперники расставили на доске шахматные фигуры. Через полчаса математик встал и улыбнулся Залескому-старшему: в следующем году жду вашего сына в университете.

Вы же еще не доиграли партию, сказал тот.

Сомневаетесь в моем суждении? спросил математик. Обернулся к своему сопернику: как думаешь, сумеешь меня обыграть?

Вероятность победы – тридцать процентов, ответил юный Залеский. Вероятность проигрыша – семьдесят.

Так и есть, подтвердил математик, а раз ты понимаешь это, значит, остается еще шестьдесят, а то и семьдесят процентов вероятности изменить ситуацию. Недурно, мы еще сыграем с тобой в Кембридже.

Десять лет спустя австрийский «Математический вестник» включил двадцатичетырехлетнего Залеского в список самых ярких молодых математиков современности. На него обратил внимание сам Джон Филдс, математик с мировым именем. В 1924 году на седьмом Международном математическом конгрессе Филдс предложил учредить специальную премию за выдающиеся заслуги в математике и уже тогда упомянул Залеского. Премию учредили на девятом конгрессе и в память о знаменитом канадском ученом назвали ее Филдсовской…

Среди сокурсников Залеского была австрийка из императорской семьи. Она без памяти влюбилась в молодого математического гения, но тот, казалось, оставался к ней равнодушен. Однажды к Залескому приехал отец австрийки. Он, конечно, не мог просто взять и попросить Залеского жениться на его дочери; он заговорил о том, что давно хочет возродить науку в Австрии, и спросил молодого ученого, согласен ли тот помочь ему осуществить эту мечту. Залеский поинтересовался, какая требуется помощь. Австриец сказал: я выделяю деньги, вы набираете людей, и мы создаем научно-исследовательский центр. Залеский спросил: какую сумму вы готовы выделить? Австриец заверил: у вас будет столько денег, сколько вам нужно. Залеский провел в раздумьях две недели. С помощью математической логики он просчитал свое будущее, как шахматную партию, и при любом раскладе выходило, что у «австрийского Залеского» больше шансов на победу в игре, чем у «кембриджского» или какого-либо другого.

Он отправился в Австрию.

Многие думали, что с переездом он «убьет двух зайцев»: получит и деньги отца, и любовь дочери, другими словами, преуспеет сразу на двух фронтах, построит и карьеру, и семью. Однако Залеского интересовала только карьера; пользуясь поистине безграничными финансовыми ресурсами, он основал в Австрии научно-исследовательский институт высшей математики, собрал под своим крылом немало одаренных математиков того времени и среди них лично выбрал себе замену – подходящего мужа для влюбленной в него австрийки. Пошел слух, что он гей. Были тому и другие косвенные доказательства. Например, он никогда не нанимал на работу женщин, даже секретарь у него был мужчиной. Все статьи о нем в австрийских газетах писали журналисты мужского пола, при этом журналисток, которые хотели бы взять у него интервью, было даже больше, вот только они каждый раз уходили от него несолоно хлебавши. Кто знает, может, и вправду дело было в его «тайных пристрастиях»…

[Далее со слов мастера Жун]

Залеский приехал к нам, кажется, весной тридцать восьмого в качестве приглашенного профессора. Не исключено, что он искал новые таланты для своего института. Кто же знал, что буквально за несколько дней в мире все так переменится. По радио объявили, что Гитлер ввел в Австрию войска; Залеский остался в университете Н., решил переждать смуту. Но дождался он только письма от одного друга из Америки. В письме говорилось, что Европа меняется на глазах, Австрию, Чехословакию, Венгрию, Польшу заполонили флаги немецких нацистов, евреи спасаются бегством, а тех, кто не успел уехать, хватают и отправляют в концлагеря. Делать было нечего, пришлось Залескому задержаться у нас, преподавать и поджидать удобного случая, чтобы уехать в Штаты. Однако в то время, буквально за какую-то ночь, и в самом Залеском, в его чувствах (а может, в теле) произошли странные, необъяснимые перемены: он вдруг начал живо интересоваться университетскими девушками. Такого с ним прежде не случалось. Он был точно причудливое дерево, которое на новой почве зацвело по-новому и принесло неожиданные плоды. Мысли об отъезде отошли на второй план, уступив место любовному настроению, и два года спустя сорокалетний Залеский женился на преподавательнице физики младше его на четырнадцать лет. Отъезд отложили, думали, что ненадолго… оказалось, на десять лет.

Коллеги заметили: с тех пор, как Залеский обосновался в университете Н., он все больше становился похож на «настоящего мужчину» и все меньше – на одаренного математика. Возможно, его прежний необыкновенный талант как бы компенсировал в нем недостаток мужественности, а когда в этой компенсации пропала нужда, пропал и талант. Случилось это по его собственному желанию или по воле Бога – вряд ли он сам мог бы на это ответить. Все знали, что до приезда к нам он написал двадцать семь важнейших научных статей, после приезда – ни одной. Зато он стал отцом. Талант словно рассеялся в женских объятьях, расплавился, превратился в славных деток. На Западе снова заговорили о «загадочном Востоке», который удивительным образом «переделал» удивительного человека, как, когда – непонятно, но результат налицо.

Хотя гениальность и растворилась в семейном счастье, за кафедрой Залеский по-прежнему не знал себе равных. В некотором смысле, как раз потому, что Залеский больше не был гением, он постепенно превращался в опытного, преданного своей работе профессора. Он проработал у нас лет одиннадцать, и учиться у него считалось большой честью (а еще – отличным началом карьеры). По правде говоря, те наши выпускники, которые теперь стали крупными учеными и известны во всем мире, по большей части его бывшие студенты. Но учиться у него было не так-то просто. Во-первых, ты должен был владеть английским (от немецкого он отказался), во-вторых, он не разрешал писать на лекциях конспекты, в-третьих, у него была привычка: объясняя тему, он мог оборвать лекцию на середине или даже нарочно ошибиться и сказать об этом только через пару дней – и то если вспомнит. Уж сколько студентов-середнячков меняло специальность, а то и вовсе бросало учебу из-за этих его жестоких шуточек! Он любил повторять: одна ошибочная идея вернее любой безошибочной контрольной. Другими словами, он добивался, чтобы ты напрягал мозг, развивал воображение, творческое начало. В начале каждого учебного года он так обращался к первокурсникам:

– Я зверь, а не дрессировщик, – говорил он, мешая английскую и китайскую речь, – я буду гонять вас по склону горы, а вы будете от меня убегать. Побежите быстро – и я ускорюсь, побежите медленно – и я замедлюсь. Главное, чтобы вы все время бежали, храбро мчались вперед и никогда не останавливались. Если остановитесь – нашей с вами гонке конец. Если вам удастся убежать в лес, скрыться от погони – тоже. Только в первом случае в дураках останетесь вы, а во втором – я. Вот и посмотрим, кто кого в дураках оставит. А теперь – побежали!

Оставить его «в дураках» было, конечно, сложно, но уж если тебе это удалось, дальше все шло как по маслу. Каждый семестр он начинал с того, что писал в правом верхнем углу доски какую-нибудь каверзную задачу, и тот, кто смог ее решить, сразу получал зачет за полугодие, хочешь – ходи на пары, не хочешь – не ходи. Решил задачу – значит, в этом семестре ты от него «убежал». А он тем временем писал на доске новую головоломку. Если ты решишь три задачи, он задаст еще одну, последнюю, уже не всей группе, а только тебе одному. Эта задача будет твоей выпускной работой. Если ты и с ней справишься, считай, что ты успешно прошел весь курс Залеского, окончательно от него «убежал», даже если проучился всего неделю. Правда, за без малого десяток лет таких случаев не было, даже те, кто мог решить хотя бы одну-две задачи, встречались редко, раз-два и обчелся… [Продолжение следует]

Из-за низкого роста Цзиньчжэнь, которому тогда было всего шестнадцать[18] лет, сел в первом ряду и мог как следует рассмотреть светло-голубые глаза Залеского и их острый, лукавый взгляд. Профессор был высокий, а стоя на кафедре, казался еще выше. Смотрел он всегда на задние ряды; когда лекция увлекала его и громкий голос наполнял аудиторию, до Цзиньчжэня долетали его горячее дыхание и капельки слюны. Бодро вещая об абстрактных понятиях и сухих цифрах, он то вдруг восклицал, вскидывая кулак, то тянул слова нараспев, прохаживаясь взад-вперед – ни дать ни взять поэт или полководец. Проведя лекцию, он обыкновенно не задерживался, тут же спешил на выход. В тот раз, убегая, Залеский случайно обратил внимание на худенького коротышку в первом ряду – склонившись над листом бумаги, он что-то считал, да так увлеченно, будто сдавал экзамен. Через два дня Залеский, придя на второе занятие, поднялся на кафедру и спросил:

– Кто из вас Цзиньчжэнь? Поднимите руку.

Руку поднял тот самый коротышка с первого ряда.

Залеский помахал пачкой бумажных листков:

– Это ты подсунул их мне под дверь?

Цзиньчжэнь кивнул.

– В этом семестре можешь не ходить на мои пары, – сказал Залеский.

Аудитория забурлила.

Наслаждаясь произведенным впечатлением, Залеский с улыбкой ждал, пока студенты успокоятся. Затем он повернулся к доске и снова написал на ней задачу с первой лекции, только на этот раз не в правом верхнем углу, а в левом.

– А теперь посмотрим, – объявил он, – как Цзиньчжэнь ее решил. И не из простого любопытства, а потому, что это тема сегодняшнего занятия.

Сначала он переписал на доску и разъяснил ход решения Цзиньчжэня, а затем показал, как можно решить ту же задачу тремя другими способами, чтобы студенты, сравнивая, узнали новое, увидели, что к верному ответу можно прийти разными путями. Так, на практике, была раскрыта тема лекции. В конце пары Залеский написал в правом верхнем углу доски новое задание.

– Надеюсь, следующее занятие пройдет так же, как сегодня, – сказал он, – мы разберем чье-то решение, и я подкину вам новую задачу.

Сказать-то сказал, только в душе Залеский понимал, как мала вероятность такого везения, запишешь числом – выйдет ноль целых и сколько-то десятых, округляем до целых: если цифра после запятой меньше пяти, при округлении получаем ноль – что-то было, и вот уже ничего не осталось, небо стало землей; если цифра после запятой равна или больше пяти, округляем до единицы – ничего не было, ноль, и вот уже что-то появилось, земля стала небом. Вот так легко небо и земля меняются местами, стоит только добавить или отнять одну десятую долю. Залеский и представить не мог, что простоватый, молчаливый паренек вдруг перевернет его представление о небе и земле: он-то смотрел на него и видел «землю», а оказалось – перед ним было «небо». Проще говоря, Цзиньчжэнь ловко разделался и со второй задачей!

Залеский написал на доске третью задачу и, обернувшись, обратился уже не ко всей аудитории, а к одному Цзиньчжэню:

– Решишь – дам тебе индивидуальное задание.

Он имел в виду выпускную работу.

Шла первая неделя учебы Цзиньчжэня в университете, третье занятие у Залеского.

К началу четвертой пары новая задача все еще оставалась нерешенной. В конце лекции Залеский спустился с кафедры и подошел к Цзиньчжэню.

– Я уже приготовил для тебя выпускную работу, – сказал он. – Приходи за ней, как найдешь решение. – Договорив, ученый преспокойно зашагал прочь.

После свадьбы Залеский арендовал дом недалеко от университета, в переулке Саньюань, там он и жил вместе с семьей, однако его часто можно было застать и в прежней холостяцкой берлоге – в преподавательском общежитии, где на третьем этаже у него была комната с санузлом. В ней он читал книги, проводил исследования, словом, она служила ему кабинетом. В тот день после обеда математик слушал в комнате радио; время от времени из-за двери доносился звук шагов: кто-то поднимался по лестнице. Наконец этот кто-то остановился перед его дверью, но стука не последовало, зато что-то прошуршало, как будто в дверную щель заползла из коридора змейка. Залеский подошел посмотреть: на полу лежало несколько тетрадных листов. Он подобрал их и глянул на записи. Почерк был знакомый. Цзиньчжэнь! Преподаватель перевернул последнюю страницу и проверил ответ. Он был верным. Залеского будто кнутом огрели, он хотел уже выбежать в коридор, позвать Цзиньчжэня. Но, дойдя до двери, вдруг передумал, вернулся к дивану, сел и прочел записи от начала до конца. И снова его будто ударили невидимой плетью; он подскочил к окну. Цзиньчжэнь успел уже далеко уйти. Ученый открыл окно, громко окликнул его. Цзиньчжэнь обернулся. Криками и жестами Залеский приглашал его вернуться.

Цзиньчжэнь сел напротив.

– Ты кто?

– Цзиньчжэнь.

– Да нет, – засмеялся учитель, – я имею в виду: кто ты такой? Откуда родом? Где раньше учился? Лицо у тебя какое-то знакомое. Кто твои родители?

Цзиньчжэнь замялся.

– Точно! – вдруг воскликнул Залеский. – Я понял! Ты родня той статуи перед главным корпусом, ну то есть той Лилли, Абак Жун-Лилли! Ведь родня, да? Ты ей кто, сын, внук?

Цзиньчжэнь указал на тетрадные листки на диване.

– Я правильно решил? – невпопад спросил он.

– Ты мне еще не ответил, – сказал преподаватель. – Родня ты ей или нет?

– Вам лучше у господина ректора спросить, – неловко выкрутился Цзиньчжэнь, не подтверждая и не опровергая догадку Залеского. – Он мой опекун. Я сирота.

Цзиньчжэнь лишь пытался уйти от вопроса о его родстве с Жун-Лилли – запутанной темы, которой он не хотел касаться. Но Залеский вдруг засомневался и, в упор глядя на Цзиньчжэня, спросил:

– Раз так, скажи честно: ты эти задачи сам решил или тебе подсказывали?

– Сам! – твердо ответил Цзиньчжэнь.

Тем же вечером Залеский явился с визитом к Лилли-младшему. Увидев гостя, Цзиньчжэнь решил, что иностранный профессор пришел из-за сомнений в его, Цзиньчжэня, честности. На самом деле ученый отказался от своих подозрений сразу, как только их озвучил. Если бы кто-то ему помогал, думал Залеский, хоть ректор, хоть ректорова дочка, он совсем по-другому решил бы эти задачи. Когда Цзиньчжэнь ушел, наставник еще раз изучил листы с ответами. Причудливые ходы решения вызывали восхищение, и пусть в логике порой мелькало что-то по-детски наивное, в то же время острый ум и изобретательность юноши поражали. Поначалу Залеский не знал толком, как выразить свои мысли, но в разговоре с ректором постепенно нашел нужные слова:

– Мы будто посылаем его отыскать какую-то вещь в туннеле, а туннель такой темный, что протянешь руку – и уже пальцев не видно, да еще кругом одни развилки и западни, без света и шагу нельзя ступить. Значит, перед тем, как спускаться в туннель, надо подготовиться: можно взять с собой фонарь, светильник, факел, да хотя бы спичечный коробок. А он ничего из этого не берет – то ли не знает, что это за штуковины, то ли знает, но не может их сыскать – словом, ничего этого у него с собой нет, а есть одно только зеркало, и он под каким-то хитрым углом ловит им солнечные лучи, чтобы они освещали туннель… Как дойдет до поворота – опять крутит зеркало так, чтобы по-новому преломить луч. Свет все слабее, а он идет себе вперед и одну за другой обходит все ловушки. Что еще удивительнее, добравшись до развилки, он будто бы интуитивно знает, в какую сторону повернуть.

Впервые на памяти Лилли-младшего Залеский так кого-то превозносил. Мало кому удавалось заслужить его одобрение, и Лилли-младшему непривычно и удивительно было слышать от него такую безоговорочную, горячую похвалу. А все же я первым обнаружил талант мальчика, подумал Лилли-младший, а ты, Залеский, только вторым. Ты только доказал то, что и без тебя было известно. Хотя, конечно, что может быть точнее доказательств самого Залеского? Коллеги погрузились в увлеченную беседу.

Но стоило им заговорить о планах на обучение Цзиньчжэня, как они тут же разошлись во взглядах. Профессор считал, что мальчик уже достаточно подкован в математике, учить его основам нет смысла и лучше бы перевести его на старшие курсы, а то и вовсе усадить за дипломную работу.

– Ну уж нет, – наотрез отказался Лилли-младший.

Мы знаем, что Цзиньчжэнь был холоден в общении, держался обособленно, у него был низкий социальный интеллект. С этим его недостатком, ловушкой, подстерегавшей его на жизненном пути, Лилли-младший боролся как мог. Молодому человеку, с его неумением общаться, робостью и необъяснимой враждебностью к посторонним, скорее пристало бы водиться с теми, кто младше него, чтобы он мог расслабиться. При этом он был самым юным студентом в группе. Лилли-младший понимал, что мальчик и без того сильно отдалился от сверстников, а взрослый круг общения еще больше испортит его характер. Впрочем, Лилли-младший не собирался объяснять это Залескому – тема как-никак деликатная, личная. Свое мнение он выразил так:

– У нас в народе говорят: «сталь требует закалки». Цзиньчжэнь – мальчик умный, но ему не хватает твердой теоретической базы. Ты сам только что сказал: уж сколько существует инструментов, бери и пользуйся, а он что же? Ловит журавля в небе и в упор не замечает синицу в руке. Вряд ли это нарочно, просто ему деваться некуда, а голь, как говорится, на выдумки хитра. Здорово, конечно, если можешь выкрутиться с зеркалом, вот только если он и дальше будет растрачивать талант на «зеркала», изобретать то, что не имеет практической значимости, – ну, станет он ненадолго местной диковинкой, а дальше-то что? Тут нужен индивидуальный подход, Цзиньчжэню сейчас самое время учиться, углублять знания. Пока как следует не освоишь то, что уже знакомо, не распознаешь важное в незнакомом… Слышал, ты в позапрошлом году привез с родины много редких книг. Я в прошлый раз хотел было одолжить у тебя парочку, но потом увидел на книжной полке табличку «НЕТ, ПОЧИТАТЬ НЕ ДАМ». Так я что думаю, может, сделаешь для Цзиньчжэня исключение? Ему это будет полезно, не зря же говорят: «в книгах кроются золотые чертоги».

– Ну уж нет, – наотрез отказался Залеский.

В то время по университету ходил слух о двух чудаках с математического факультета. Первым чудаком, вернее, чудачкой была профессор Жун Иньи (мастер Жун), которая вышла замуж за пачку писем, хранила им верность, а в сторону мужчин и не смотрела. Вторым чудаком считался иностранный профессор Залеский, оберегавший свои книжные шкафы, как женину честь. Так что Лилли-младший хоть и попросил профессора одолжить книги, но в душе не верил, что тот согласится, понимал, как мала вероятность такого везения, запишешь числом – выйдет ноль целых и сколько-то десятых; округляем до целых, и если цифра после запятой меньше пяти, при округлении получаем ноль – что-то было, и вот уже ничего не осталось.

Поэтому когда однажды за ужином Цзиньчжэнь вдруг сказал, что профессор дал ему два тома и разрешил брать любые книги из его библиотеки, Лилли-младший вздрогнул: он-то думал, что обошел Залеского, а оказалось, это он его обскакал. Вот какое место занимал ученик в мыслях наставника – никому не сравниться! Какие бы Лилли-младший ни возлагал на Цзиньчжэня надежды, признание и чаяния Залеского далеко превзошли любые его ожидания.

7

Говоря о двух чудаках, стоит все же заметить, что чудачество мастера Жун было скорбно-величавым и вызывало уважение, Залеский же носился со своими книгами как с писаной торбой, чего никто не одобрял. А так как именно о том, что вызывает неодобрение, люди охотнее всего и сплетничают, причуда Залеского была куда известнее – кто только о ней не слышал. Все знали, что книгами он не делится, поэтому новость о том, что он подпустил кого-то к своей библиотеке, облетела весь университет. Уж если ты знаменитость, твои дела тоже на слуху – вот она, взаимосвязь массы и энергии. Возникал вопрос: с чего вдруг Залеский так благоволит Цзиньчжэню? Настолько, что даже доверил ему свою «женушку». Кто-то говорил, что Залеский высоко оценил способности своего ученика и возлагает на него большие надежды, но эта мирная версия не пользовалась популярностью. Ажиотаж вызвала другая догадка: Залеский задумал использовать талант студента и присвоить его достижения.

Мастер Жун тоже об этом упомянула…

[Далее со слов мастера Жун]

Первые зимние каникулы после войны Залеский провел в Европе. Зима в тот год выдалась суровая, но в Европе, пожалуй, было еще холоднее, поэтому он оставил семью в Ч. и поехал один. Когда пришло время его встречать, папа отправил меня на пристань на университетском «фордике». Приезжаю на пристань и вижу картину маслом: Залеский восседает на деревянном ящике размером чуть ли не с гроб, ящик испещрен надписями на китайском и английском: УНИВЕРСИТЕТ Н. ~ Л. ЗАЛЕСКИЙ ~ КНИГИ. Я так и обомлела. В наш «фордик» ящик точно не влез бы. Пришлось нанимать четырех рабочих, чтобы они на тележке довезли багаж до кампуса. По дороге я спросила Залеского, зачем он привез издалека столько книг, а он мне радостно так.

– Я, – говорит, – затеял одно исследование, без этих книг никак не обойтись.

Оказывается, в Европе его настигла хандра оттого, что за эти годы он ничего не добился в науке. Потом у него возникла идея, он воодушевился и вернулся уже с грандиозными планами – он решил изучать структуру человеческого мозга. Сейчас мало кого удивишь искусственным интеллектом, все о нем наслышаны, но тогда только-только появился первый компьютер[19], а Залеский уже живо заинтересовался этой темой, так сказать, опередил свое время. Так что, учитывая масштабы его планов, не так уж и много книг он привез, и вполне понятно, почему он не хотел этими книгами делиться.

То, что он сделал исключение для одного Чжэня, вызвало у людей подозрения. К тому же на факультете тогда о чем только не болтали: якобы Чжэнь за две недели прошел всю программу четырех лет, вогнал Залеского в краску… И хотя толком никто ничего не знал, пошел слух, что иностранный профессор использует интеллект Чжэня для своих исследований. Сами понимаете, как эти слухи разносятся по университету, люди любят сплетничать о чужих неудачах, и рассказывают, и слушают с удовольствием. Я, когда услышала, спросила Чжэня, правда это или нет, он сказал: неправда. И папа его спрашивал, он ему то же самое ответил.

Папа спросил: говорят, ты после пар вечно у Залеского пропадаешь?

Чжэнь ему: да.

Папа ему: а что ты там делаешь?

А он: книги читаю, иногда играем с ним в шахматы.

Отвечал он уверенно, но мы все-таки думали: не бывает дыма без огня, может, он что-то недоговаривает. Он ведь был еще подростком, в людях разбирался плохо, Залеский мог попросту его одурачить. Я нашла какой-то предлог и отправилась на разведку. Но сколько бы я ни приходила к Залескому, каждый раз наблюдала одну и ту же сцену: они и правда играли в шахматы. Чжэнь и дома часто во что-нибудь играл: с папой они состязались в вэйци[20] – Чжэнь был сильным соперником, не уступал папе; с мамой они резались в китайские шашки[21], просто ради маминого развлечения. Смотрела я, как Чжэнь с Залеским играют в шахматы, и думала: уж тут-то Залеский развлекает Чжэня, ведь все знают, что он шахматный чемпион.

Так оно и было.

Чжэнь говорил, что они с Залеским играют не только в шахматы, но и в вэйци, сянци[22], военные шашки. Иногда Чжэню удавалось победить в военных шашках, во всем остальном он неизменно проигрывал. С Залеским, по его словам, никто не мог сравниться, а в военных шашках Чжэнь выигрывал лишь потому, что победа в них зависит не только от мастерства игроков, но и от простого везения. Китайские шашки, например, хоть и проще военных, но соперникам приходится больше полагаться на тактику, а не на удачу. Поэтому военные шашки Чжэнь всерьез не воспринимал, считал их детской забавой.

Вам, наверно, интересно: раз у Чжэня не было шансов против Залеского, зачем Залеский садился с ним играть?

Научиться играть в шахматы, шашки или любую другую игру несложно, гораздо проще, чем обучиться какому-нибудь ремеслу, легче начать. Только ведь с ремеслом как: делаешь в первый раз – непривычно, во второй – уже знакомо, с опытом приходит мастерство, с мастерством достигаешь совершенства. В шахматах все иначе: чем больше ты в них погружаешься, тем сложнее они становятся, чем больше приемов узнаешь, тем больше тебе открывается шахматных комбинаций. Шахматы все равно что лабиринт, войти в него просто, но с каждым поворотом обнаруживаются все новые развилки, и все труднее становится выбрать дорогу. А теперь представьте, что в лабиринте вы не одни, а с соперником, и вы не только ищете выход, но и думаете о том, как бы преградить путь противнику, и то же самое делает он, пытается выбраться и попутно чинит вам препятствия, так что идти по лабиринту вам обоим все сложнее и сложнее.

Это и есть шахматы, ход – удар – ответный удар – защита, то в открытую, то исподтишка, то бьешься с пешкой, то идешь на короля, и обе стороны пытаются друг друга одурачить. У того, кто знает больше тактических приемов, шире пространство для маневра, он напускает больше туману, морочит противнику голову, и его шансы на победу растут. Без знания приемов хорошим игроком не станешь, но все-таки на одних приемах далеко не уйдешь, ведь любой известный прием не твоя личная находка.

Что такое тактический прием?

Это как протоптанная в зарослях тропка – путь, конечно, срежешь, но ходить по ней может кто угодно, хоть ты, хоть твой соперник. Другими словами, если ты вышел на бой с ружьем, а противник безоружный, ты прикончишь его в два счета. Но что, если у вас обоих одинаковое оружие и боеприпасы? Ты заложил мину, а он нашел ее миноискателем, ты послал самолет, а он получил сигнал с радаров и отправил перехватчика. Тогда исход сражения решает особое тайное средство. Секретное шахматное оружие.

Залеский играл с Чжэнем потому, что тот владел тем самым секретным оружием: ты ниоткуда не ждешь подвоха, а он вдруг раз – и ходит как-то необычно, чудно́, мудрено, словно, пока ты шагал по земле, он успел незаметно прорыть под землей туннель, обхитрил тебя, наставил ловушек. Но Чжэнь был начинающим игроком, ему не хватало опыта и знания приемов, поэтому его можно было сразить и «обычным ружьем». Иначе говоря, оттого, что он плохо разбирался в стандартных приемах, в руках соперника они тоже стали секретным оружием. Каждый такой прием, тропа исхоженная, проверенная, надежная, вела к цели быстрее, чем свежие извилистые тропинки Чжэня, так что в конце концов он неизбежно терпел поражение.

Залеский мне сам сказал: Чжэнь проигрывал не по глупости, а по неопытности, от незнания техники. Я, говорил Залеский, играю с четырех лет, опыта накопил много, любой прием знаю как свои пять пальцев, само собой, Цзиньчжэню трудно у меня выиграть. В моем окружении, мол, нет никого, кто смог бы победить меня в шахматах, можно без всякого преувеличения сказать, что я шахматный гений; добавьте к этому технику, за долгие годы отточенную почти до совершенства, – без многолетних упорных тренировок Цзиньчжэню меня ни за что не одолеть. Но когда я с ним состязаюсь, у меня часто захватывает дух от чувства неведомой опасности, мне это нравится, поэтому я сажусь с ним играть.

Вот так-то.

Играть.

Играть!

За игрой в шахматы Чжэнь с Залеским сдружились, их отношения очень скоро стали теплее, чем обычно у преподавателей и студентов, они нередко ходили вместе гулять, обедать. Чжэнь все меньше времени проводил дома. Раньше на школьных каникулах он вечно сидел в четырех стенах, мама насилу вытаскивала его на свежий воздух. Но той зимой Чжэнь дома не засиживался – мы думали, он, как всегда, играет с Залеским в шахматы, но оказалось, мы не угадали. Они не играли в шахматы, они придумывали шахматы!

Кто бы мог подумать: они изобрели собственную игру! Чжэнь называл ее «математическими шахматами». Потом-то я не раз видела их за этой странной игрой; шахматная доска была размером с письменный стол, на доске два лагеря, в каждом лагере по два вида клеток, одни – обычные квадратные, другие – с диагональными линиями, как в иероглифе 米. Вместо шахматных фигур были игральные кости мацзяна, их делили на четыре части, по две на каждого игрока, отдельно для двух видов клеток. Причем если в квадратных клетках за каждой костяшкой было закреплено свое место, как в китайских шахматах, то клетки с диагональными линиями заполнялись произвольно, вот только заполнял их не ты, а твой соперник. Он расставлял костяшки с учетом своей стратегии, то есть сперва они работали на него и только после начала партии поступали в твое распоряжение, и твоей задачей было передвинуть их так, чтобы добиться на доске преимущества, превратить врага в союзника, чем раньше, тем лучше.

Одна и та же костяшка могла переходить с одного вида клеток на другой, и чем свободнее ты мог перемещать костяшки, тем выше становились твои шансы на победу, но достичь этого было трудно, приходилось тщательно продумывать каждый ход. Как только костяшка оказывалась на поле другого вида, правила ее хода и атаки менялись. Самое большое различие заключалось в том, что в квадратах костяшки не могли ходить наискосок и перескакивать через поля, а в клетках с диагональными линиями могли. Главной особенностью новых шахмат было то, что ты не только боролся с соперником, но и наводил порядок в собственных войсках, пытался как можно скорее превратить врага в союзника и добиться свободного перемещения костяшек между полями. А значит, ты играл не только с соперником, но и с самим собой, вот и выходило, что на шахматном поле одновременно шло три схватки: каждого игрока с собственным лагерем и общая битва двух сторон.

Как видите, игра была сложная, диковинная: мы с вами сражаемся, только я командую вашими солдатами, а вы – моими, уж до чего непростое, абсурдное положение, и эта абсурдность только еще больше запутывает дело. Обычному человеку такая игра не по зубам; Залеский заявлял, что она рассчитана на математиков, потому и зовется «математическими шахматами». Как-то раз Залеский похвастался, мол, эти шахматы – продукт чистой математики, подобной четкой структурой, труднопостижимостью, отточенностью, вариативностью обладает, пожалуй, лишь человеческий мозг, поэтому изобретение математических шахмат и игра в них – огромный интеллектуальный вызов.

Эти слова напомнили мне о научных изысканиях Залеского – изучении структуры человеческого мозга. Я тут же насторожилась. Что, думаю, если математические шахматы – часть его исследований? И Чжэнь для него – подопытный кролик, а игра – лишь прикрытие? Я пристала к Чжэню с вопросами: расскажи, говорю, для чего вы эту игру придумали, как все происходило.

Придумали, потому что нам обоим хотелось играть, ответил Чжэнь. Но Залеский, слишком сильный соперник, не оставлял Чжэню ни шанса на победу, а от проигрышей тот падал духом и в конце концов потерял всякое желание состязаться. Тогда эти двое задумали изобрести новую игру, чтобы оба могли начать с нуля, чтобы партии были чистой борьбой разумов и победа в них не зависела от знания надежных приемов и техник. По словам Чжэня, сам он главным образом проектировал шахматную доску; правила игры в основном сочинял Залеский. Свой вклад в создание шахмат Чжэнь оценивал в десять процентов. Если игра и вправду была частью научных исследований, этот вклад – отнюдь немалый! – никак нельзя было округлять, сбрасывать со счетов. Но когда я завела речь о работе Залеского, о том, что он изучает человеческий мозг, Чжэнь сказал, что ничего об этом не знает. И вообще – вряд ли это правда.

Почему, спрашиваю, не веришь?

Он, говорит, никогда мне о таком не рассказывал.

Странно, думаю.

Раньше, бывало, как пересечемся с Залеским, он тут же начинал разглагольствовать о своем проекте, теперь он виделся с Чжэнем чуть ли не каждый день и ни разу об этом не заикнулся? Подозрительно. В конце концов я спросила самого Залеского, он ответил: условий нет, работа застопорилась, пришлось все бросить.

Неужели правда бросил?

Или только сделал вид?

Честно говоря, я не знала, что и думать. Одно было ясно: если Залеский притворяется – плохо дело, раз он водит нас за нос, значит, совесть у него нечиста. Если он расставил ловушки, то на кого, как не на беднягу Чжэня? В общем, из-за всех этих пересудов на факультете очень меня тревожила их странная дружба, я боялась, что Чжэня используют, обманывают. Он был еще житейски неопытный, неуклюжий, как раз таких обычно и притесняют: молчаливых, одиноких, робких, тех, кто не даст отпор, молча проглотит обиду.

Но вскоре Залеский сделал то, чего никто не ожидал, и мои сомнения рассеялись… [Продолжение следует]

8

Залеский с Цзиньчжэнем изобрели математические шахматы в 1949 году, перед китайским Новым годом, а вскоре после праздников, незадолго до освобождения[23] Ч., американский журнал «Математическая теория» пригласил ученого на конференцию в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе. Для удобства участников организаторы сперва собрали всех докладчиков из Азии в Гонконге и затем посадили их на самолет до Штатов. Так что поездка вышла недолгой, всего на полмесяца с небольшим – когда Залеский вернулся, в университете с трудом поверили, что он побывал по ту сторону океана. Но доказательств тому хватало: письма с приглашением на работу в академии и исследовательские центры родной Польши, Австрии, Америки, совместные фотографии с фон Нейманом, Шепли, Куном и другими известными математиками. Кроме того, он привез задания математической олимпиады имени Патнема.

[Далее со слов мастера Жун]

Патнем – а точнее, Уильям Лоуэлл Патнем – родился в Америке, в 1882 году окончил Гарвард, стал успешным юристом и банкиром. В 1921 году он написал для журнала «Выпускники Гарварда» статью, где упомянул, что хочет учредить межвузовские интеллектуальные состязания. После его смерти вдова Патнема в память о нем основала в 1927 году Межвузовский мемориальный фонд Уильяма Лоуэлла Патнема. При поддержке фонда Математическая ассоциация Америки вместе с университетами с 1938 года проводит ежегодную математическую олимпиаду имени Патнема. Она весьма авторитетна в научных кругах, с ее помощью крупные университеты и научные центры ищут новые таланты. Олимпиаду проводят для студентов бакалавриата, но ее задания настолько трудные, как будто их создают для уже состоявшихся ученых. Говорят, что хотя большинство участников – лучшие студенты математических факультетов, из-за невероятной сложности заданий средний балл олимпиады по-прежнему лишь чуть выше ноля. Участники, занявшие первые тридцать мест, как правило, без проблем поступают в магистратуру лучших университетов Америки и всего мира. Тем, кто занял первые три места, Гарвард готов предоставить самую щедрую стипендию, стоит им только захотеть там учиться. В том году на олимпиаде было пятнадцать заданий, максимальный балл – 150, на решение задач – сорок пять минут, самый высокий результат составил 76,5 балла, а средний результат участников, занявших первые десять мест, – 37,44 балла.

Задания Залеский привез для того, чтобы проэкзаменовать Чжэня. Его и никого больше: он был уверен, что другие студенты, да и некоторые преподаватели, только осрамятся, если будут пытаться решить задачи. Но перед тем, как вручить задания Чжэню, математик сперва сам заперся с ними в комнате на сорок пять минут. Через три четверти часа он сверил свои ответы с уже готовыми и поставил себе оценку. Он и так понимал, что рекорд не побьет: он справился всего с восемью заданиями, а последнюю задачу решить не успел. Если бы на состязание отводилось больше времени, он бы, конечно, все сделал. Но организаторы олимпиады придерживаются двух главных убеждений:

математика – наука наук,

математика – наука времени.

«Отец атомной бомбы», американский ученый Роберт Оппенгеймер как-то сказал: время – главная трудность любой науки; обладая безграничным временем, каждый человек познал бы все тайны Вселенной. Некоторые считают, что своевременное появление первой атомной бомбы положило конец Второй мировой войне, но представьте, что было бы, если бы ее изобрели раньше и она стала бы оружием в руках Гитлера, с какими тогда трудностями – снова и снова – пришлось бы столкнуться человечеству?

За сорок пять минут Чжэнь выполнил шесть заданий (в одном из них, где требовалось доказать аксиому, Залеский увидел подмену понятий и потому не зачел ответ). Когда он дошел до последнего задания, на логику, до конца экзамена оставалось всего полторы минуты, выводить умозаключение времени уже не было, так что он отложил карандаш и погрузился в раздумья, но в последние несколько секунд вдруг взял и написал правильный ответ. Это было уже на грани фантастики; Чжэнь снова продемонстрировал свой необычайный интуитивный разум. У подобных заданий гибкие критерии оценивания, можно дать максимальный балл, можно снизить – на усмотрение проверяющего, но ниже двух с половиной баллов никак не дашь, так что в конце концов взыскательный Залеский столько и поставил. И все равно в конечном итоге Чжэнь набрал целых 42,5 балла, превысив средний результат десяти лучших участников того года (37,44).

Выходит, если бы Чжэнь взаправду участвовал, он непременно попал бы в число призеров, а там, дальше, его ждали бы престижный университет, высокая стипендия, первое признание научного сообщества. Но он не участвовал; а показал бы он кому-нибудь ответы, его, того и гляди, еще и высмеяли бы. Кто бы поверил, что китайский парнишка-первокурсник сумел заработать такие высокие баллы? Врет, не иначе. Нагло врет. Глупо врет. Самому Залескому вдруг смутно почудилось, что его надули, хотя он, конечно, знал, что это неправда. Иными словами, только Залеский мог верить в честность ответов, и без Залеского эта шуточная затея с олимпиадными заданиями не стала бы началом новой истории… [Продолжение следует]

Первым делом Залеский отправился к Лилли-младшему, в деталях рассказал ему, как Цзиньчжэнь решал задачи олимпиады Патнема, а затем, не теряя времени, высказал свою идею:

– Заявляю с полной ответственностью: на сегодняшний день Цзиньчжэнь – лучший студент нашего математического факультета, а завтра он станет гордостью любого знаменитого университета: Гарварда, Массачусетского технологического, Принстона, Стэнфорда. Поэтому советую отправить его учиться за границу, хоть в Гарвард, хоть в Массачусетский, куда угодно.

Лилли-младший медлил с ответом.

– Поверьте в него, – настаивал иностранный профессор, – дайте ему шанс.

– Боюсь, ничего не выйдет, – покачал головой Лилли-младший.

– Это еще почему? – вытаращил глаза Залеский.

– Денег нет, – просто сказал Лилли-младший.

– Много не надо, всего на один семестр. Уверен, через полгода ему уже дадут стипендию.

– Нам не то что на семестр – на дорогу не хватит, – невесело усмехнулся Лилли-младший.

Помрачнев, профессор ушел ни с чем.

Отчасти дурное настроение Залеского было вызвано тем, что он наткнулся на отказ, но кроме того, в его душе зародились сомнения. В том, что касалось обучения Цзиньчжэня, они с Лилли-младшим еще никогда не сходились во взглядах; Лилли-младший сказал правду или просто нашел отговорку? Залеский склонялся ко второму варианту: слабо верилось, что богачи Жуны остались без денег.

Но это была правда. Профессор не знал, что несколько месяцев назад, с приходом новых времен, материальное положение тунчжэньских Жунов, и без того давно уже шаткое, стало еще хуже, и, кроме старого обветшалого дома да нескольких пустых лавок, у них ничего и не осталось. А несколько дней назад Лилли-младший, знаменитый демократ-патриот, был приглашен на церемонию учреждения городского народного правительства, и прямо на церемонии подарил народному правительству единственный в Ч. торговый дом Жунов – в качестве выражения поддержки новой власти. Со стороны могло показаться, что он пытается подольститься, но это было не так: во-первых, руководство само выразило желание, чтобы он сделал это публично, во-вторых, своим поступком Лилли-младший хотел подать пример и призвать всех умных, образованных горожан поддержать новое правительство. Свойственный Жунам патриотизм Лилли-младшему не просто передался – он в нем преумножился. Его преданность народному правительству, настолько сильная, что он готов был отдать последнее, на «макроуровне» объяснялась его политической осознанностью, а на «микроуровне» – обидами, которые ему нанесли в прошлом гоминьдановцы. Так или иначе, накопленное поколениями Жунов состояние при двух Лилли, старшем и младшем, было раздарено, развалено, разрушено, разделено так, что почти ничего не осталось. Личные сбережения канули в отчаянной схватке за жизнь младшей дочери, оклад с каждым годом становился все скромнее. Лилли-младший и рад был бы отправить Цзиньчжэня за границу, но безденежье связало его по рукам и ногам.

Вскоре Залеский и сам в этом убедился. А именно – месяц с лишним спустя, когда получил письмо от доктора Картера, декана математического факультета Стэнфорда; в письме говорилось, что Стэнфорд готов принять Цзиньчжэня на стипендию, вдобавок Картер вложил в конверт сто десять долларов на дорогу. А все благодаря ходатайству и личному обаянию Залеского: он написал декану письмо на три тысячи слов, и теперь это длинное послание стало для Цзиньчжэня и пропуском к стэнфордской стипендии, и билетом на поезд и пароход. Когда новость дошла до Лилли-младшего, лицо растроганного старика, к радости Залеского, осветила улыбка.

Вопрос с поездкой был уже решен, Цзиньчжэнь готовился провести летние каникулы дома и затем отправиться в путь. Но в последние дни каникул на Цзиньчжэня обрушилась серьезная болезнь, навсегда удержав его на родине…

[Далее со слов мастера Жун]

Воспаление почек!

Этот недуг чуть не убил Чжэня!

Еще в самом начале болезни врач сказал нам, что Чжэнь не выживет, что ему осталось от силы полгода. Все эти месяцы смерть и правда шла за ним по пятам, на наших глазах тощий Чжэнь стремительно превращался в толстяка, при этом его вес не увеличивался, а наоборот, уменьшался.

Это была отечность! Воспаление почек превращало тело Чжэня в тесто для булки на пару, и это тесто непрерывно бродило, разбухало, одно время он раздулся так, что стал пышнее и мягче ваты, казалось, надавишь пальцем – и проткнешь. То, что Чжэнь выкарабкался, врач назвал чудом, а по-моему, он все равно что прошел через смерть: почти на два года больница стала для него домом, поваренная соль – ядом, смерть – наукой для изучения, деньги на дорогу в Америку – частью средств на лекарства, а стэнфордская стипендия, диплом, ученая степень, блестящее будущее – далекой-предалекой мечтой. Своей помощью Залеский хотел изменить жизнь Чжэня к лучшему, а добился только двух вещей: во-первых, к нашим накоплениям, скудневшим день ото дня, прибавились сто десять долларов, а точнее, на сто десять долларов сократились наши расходы; во-вторых, мы перестали сомневаться в его порядочности.

Поступок Залеского снял с него все подозрения, доказал, что он искренне любил Чжэня. Если бы Залеский и правда хотел использовать Чжэня, он точно уж не стал бы ломать голову над тем, как отправить того в Стэнфорд. В мире нет тайн, время раскрывает все секреты. Секрет Залеского заключался в том, что он отчетливее других разглядел удивительные математические способности Чжэня. Может быть, он увидел в Чжэне собственное прошлое, и так же, как свое прошлое, полюбил – бескорыстно, непритворно, всерьез.

К слову, если он в чем и обошелся с Чжэнем несправедливо, так это в истории с математическими шахматами. Эти шахматы потом прославились на Западе и стали излюбленной игрой многих математиков, только назывались они уже не «математические шахматы», а «шахматы Залеского». Научные журналы тогда пестрели хвалебными статьями, «шахматы Залеского» даже ставили в один ряд с теорией игр фон Неймана, величайшего математика двадцатого века: создание теории игры с нулевой суммой для двух игроков фон Неймана – знаковое событие в сфере экономики, изобретение «шахмат Залеского» – знаковое событие в военном деле, и, хотя у них нет особого практического применения, их теоретическая значимость необычайно высока. Кое-кто утверждал, что Залеский с его талантом мог стать главным соперником или соратником самого фон Неймана, но с тех пор, как он стал работать в университете Н., он не внес практически никакого заметного вклада в науку; новые шахматы стали его единственным успехом, единственным громким достижением.

Но, как я уже говорила, шахматы сначала назывались математическими, придумали их двое, Залеский и Чжэнь, и на 10 % авторское право принадлежало Чжэню. Залеский переименовал игру, назвал в свою честь – отобрал у Чжэня его право, присвоил себе. Это было нечестно. Такова была плата за прежнюю любовь Залеского к Чжэню… [Продолжение следует]

9

В тот день, ранним летом 1950 года, шел дождь; он зарядил еще накануне вечером, да так и не утихал, крупные, размером с горошину, капли стучали по черепице: то пам-пам-пам, то так-так-так, словно сам дом носился под ливнем точно сороконожка. Звук менялся с ветром, когда ветер поднимался, дождь барабанил пам-пам-пам, и, вторя ему, дребезжала, грозясь развалиться на части, оконная рама. Из-за шума Лилли-младший всю ночь не мог уснуть, от бессонницы сознание было нестерпимо ясным, разболелась голова, опухшие глаза жгло. Слушая в темноте звуки дождя и ветра, он отчетливо ощутил, что и дом, и он сам состарились. Перед рассветом он все же уснул, но вскоре снова проснулся – его разбудил какой-то шум. Жена сказала, что слышала звуки автомобиля.

– Машина, кажется, к дому подъезжала, остановилась ненадолго и снова уехала.

Понимая, что уже не заснет, Лилли-младший все-таки еще полежал в кровати, и лишь когда рассвело, медленно, по-стариковски, встал, двигаясь на ощупь, мягко и почти беззвучно, точно тень. Минуя уборную, он первым делом направился к лестнице на первый этаж. Жена окликнула его, спросила, куда он идет, но он и сам толком не знал, только что-то влекло его вниз; спустясь, он зачем-то открыл дверь. Двери было две, одна отворялась вовнутрь, вторая, сетчатая, наружу. Но сетчатую дверь удалось приоткрыть лишь слегка, градусов на тридцать – что-то ей мешало. Как наступило лето, они снова стали ею пользоваться и повесили на нее занавеску как раз на такой высоте, чтобы закрыть обзор с улицы. Из-за занавески старик не видел, что загораживает дверь, пришлось протискиваться в дверную щель. Оказалось, снаружи стояли две большие картонные коробки, та, что поближе, под козырьком, закрыла проход, ту, что подальше, уже намочило дождем. Старик хотел было перетащить вторую коробку в сухое место, попытался ее сдвинуть – ни в какую, словно каменную глыбу толкнул; он снова протиснулся в щель, отыскал дома кусок клеенки и накрыл им коробку от дождя. Только тогда он заметил, что на первой коробке под каменным бруском, которым они обычно подпирали дверь, лежит письмо.

Старик развернул его. Письмо было от Залеского.

Вот что он писал:

Дорогой господин ректор!

Я уехал. Не хочу никого беспокоить, поэтому прощаюсь письмом. Прошу меня за это извинить.

То, о чем я должен написать, касается Цзиньчжэня: держать эти мысли при себе не хочу, поэтому – делюсь. Во-первых, желаю ему поскорее поправиться, во-вторых, надеюсь, вы сумеете как следует позаботиться о его будущем, чтобы мы (человечество) смогли в полной мере оценить и применить его талант.

Откровенно говоря, с таким талантом лучше всего погрузиться в теорию, в какую-нибудь сложную задачу из области чистой математики. Но тут кроется подвох. Подвох в том, что мир изменился, люди нынче гонятся за быстрым успехом, мгновенной выгодой, пекутся только о практической пользе, теория мало кому интересна. Это абсурд – все равно что заботиться лишь о телесных удовольствиях, забывая о радостях духовных. Но мы не в силах это изменить, так же, как не в силах изгнать демона войны. Раз так, возможно, Цзиньчжэню и уместнее, и полезнее заняться прикладной наукой. Работая над насущными вопросами, можно добиться влияния, тебя будут подталкивать вперед, исполнят все твои желания, утолят любые соблазны; но как только труд будет окончен, твое детище выйдет из-под родительского контроля – может быть, оно сделает мир счастливее, а может, принесет беду, счастье это будет или несчастье, от тебя уже не зависит, тебе остается лишь наблюдать со стороны. Говорят, Оппенгеймер теперь жалеет, что создал атомную бомбу. Он и рад бы «запечатать» свое изобретение, и если бы разработанную им технологию можно было разрушить, как скульптор неудачную статую, он бы, конечно, разрушил свое творение до основания. Но разве это возможно? Не разрушишь, не запечатаешь.

Если вы позволите Цзиньчжэню попробовать свои силы в прикладной науке, возьмите на вооружение тему: исследование загадок человеческого мозга. Раскрыв его тайны, мы (как знать?) сможем и сами создать мозг, подобный человеческому, а вслед за этим мы сотворим нового человека, человека без плоти и крови. Сегодняшняя наука способна воспроизвести многие органы: глаза, нос, уши, даже крылья, так что́ невозможного в создании мозга? В конце концов, изобретение ЭВМ и есть воссоздание мозга человека, той части, что отвечает за стратегию и расчет. А раз эту часть мы уже освоили, доберемся и до остальных. Только представьте: если мы сделаем людей без плоти и крови, железных людей, механических, электронных, до чего они будут нам полезны!

Наше поколение уже сыто войной, и полвека не прошло, как на наших глазах развязались две мировые войны, и у меня предчувствие (есть на то причины), что мы застанем и третью – вот ведь какая беда! Вот что я думаю о войне: мы можем сделать ее еще более жестокой, страшной, мучительной, так, чтобы больше людей гибло в одном бою, гибло в один день, в один миг, под грохот одного взрыва, – но нам не под силу навсегда от нее избавиться, хотя об этом мечтает каждое новое поколение. То же самое с принудительным трудом, разгадкой тайн мира или, например… да мало ли таких запутанных узлов, порочных кругов, из которых человеку ни за что не выбраться.

Потому, думаю, если бы мы научились производить искусственных людей – человека железного, человека механического, человека электронного, человека без плоти и крови, – чтобы всеми бесчеловечными делами они занимались вместо нас (удовлетворяя наши извращенные потребности), никто не был бы против. Значит, как только появятся такие технологии, их практическую значимость трудно будет переоценить. Но первым шагом должно стать раскрытие секретов человеческого мозга, только так мы сможем разработать мозг искусственный, создавать искусственных людей. Прежде я и сам хотел было сыграть в эту партию, посвятить разгадке тайн мозга остаток жизни, но стоило мне разложить карты, как игра кончилась. Почему кончилась – это уже мой секрет, скажу только, что отступил я не из-за трудностей или робости, а потому, что проникся надеждами своих сородичей (евреев). Несколько лет я вел чрезвычайно важную, секретную работу во благо моих соплеменников; их невзгоды и чаяния тронули меня, заставили отказаться от прежних планов. Если мне удалось заинтересовать ими вас – значит, это письмо написано не зря.

Но должен вас предупредить: без Цзиньчжэня у вас ничего не получится. Если Цзиньчжэню не суждено победить болезнь, сами за это дело не беритесь, человеку вашего возраста такое не по плечу. Но если вы заручитесь помощью Цзиньчжэня, тогда, быть может, на вашем веку будет разгадана величайшая загадка мира, загадка человеческого мозга. Поверьте мне, нет никого, кто более подошел бы на эту роль, Цзиньчжэнь попросту создан для этой миссии, она возложена на него Богом. Говорят, сновидения – самая таинственная часть нашей психики, а он в мире сновидений с детства как рыба в воде. Цзиньчжэнь годами оттачивал мастерство толкования снов. Иными словами, он с ранних лет, сам того не сознавая, готовился к постижению тайн мозга. Ради этого он родился и вырос!

Напоследок скажу: если Цзиньчжэнь возьмется за это исследование – с Божьего и вашего позволения, – ему пригодятся мои книги. Если же не будет на то Божьей или вашей воли – передайте их университетской библиотеке, в память о том, что я проработал у вас двенадцать лет.

Пусть Цзиньчжэнь поскорее выздоравливает!

Леон Залеский,

накануне отъезда

Сидя на картонной коробке, Лилли-младший залпом дочитал письмо. Ветер теребил листки бумаги, задувал на них дождевые капли, будто намекая, что они, ветер с дождем, тоже потихоньку читают письмо Залеского. То ли от недосыпа, то ли оттого, что письмо взволновало его, старик долгое время сидел прямо и неподвижно, рассеянно глядя перед собой. Наконец он пришел в себя и вдруг, словно обращаясь к дождю, произнес:

Прощай, Залеский, доброго пути…

[Далее со слов мастера Жун]

Залеский уехал, потому что его тесть попал под репрессии.

Все знали, что у Залеского было полно удобных случаев для отъезда, особенно после войны: его мечтали заполучить многие западные университеты и научные центры, и на его рабочем столе вперемешку с поздравительными открытками валялись многочисленные письма с приглашением на работу. Но он, по-моему, вовсе не собирался уезжать. Сами посудите: он притащил сюда книжный «гроб»; дом в переулке Саньюань, который они раньше снимали, выкупил вместе со всем двориком; по-китайски говорил все лучше и лучше; одно время даже пытался получить китайское гражданство (отказали). Ходили слухи, что все это из-за старика-тестя. Тесть был потомком цзюйжэня[24], богачом и единственным нашим аристократом местного разлива. Ему страсть как не хотелось выдавать дочь за иностранца; он поставил зятю жесткие условия: увозить дочь нельзя, разводиться с ней запрещено, непременно выучить китайский, детям дать фамилию матери и т. д. В общем, человек он был узколобый, самодур и крыса. Стоит такому типу добраться до власти, как он чинит произвол и наживает врагов, к тому же он, кажется, спутался с японцами, при марионеточном правительстве стал важной шишкой в уездном управлении. После Освобождения[25] его судили, на открытом процессе приговорили к смертной казни и посадили в тюрьму – дожидаться расстрела.

Залеский все упрашивал видных профессоров и учеников (включая нас с папой) подписать коллективное обращение к народному правительству, выручить тестя из беды, но никто не согласился. Залеского это, конечно, задело за живое, но что мы могли поделать? Не то чтобы нам не хотелось помочь – просто мы были бессильны: такое дело не решишь парой писем, папа как-то раз справлялся на этот счет у городского главы, тот сказал:

– Если кто и может его спасти, так только сам Председатель Мао.

Понимаете? Никто не мог ему помочь!

Это правда: власть тогда как раз активно боролась с помещиками-тиранами, с теми, кто был не чист на руку и притеснял народ. Такие были времена, ничего не поделаешь. Залеский этого не понимал, а мы не могли дать ему то, о чем он так наивно просил, только обидели человека…

И кто бы мог подумать: в конце концов Залеский заручился поддержкой правительства N-ии и с его помощью отвел-таки от тестя дуло ружья. Неслыханное дело – учитывая, что в то время отношения Китая с N-ией заметно ухудшились, провернуть такое было невероятно трудно. Я слышала, N-ия отправила в Пекин дипломата вести с нашей стороной переговоры, так что и впрямь пришлось вмешаться то ли Председателю Мао, то ли Чжоу Эньлаю, словом, кому-то из партийных верхов. Уму непостижимо!

Переговоры кончились тем, что мы отпустили тестя Залеского, а N-ия вернула нам двух наших ученых, которых они раньше не пускали на родину. N-ия носилась с проклятым аристократишкой, как с национальным сокровищем. На самом деле старик был для них пустым местом, всю шумиху подняли из-за Залеского. N-ия готова была пойти на многое, лишь бы его умаслить. Почему они так о нем пеклись? Неужели только потому, что он был известным математиком? Неспроста это. Так я и не узнала правду.

А Залеский, как выручил тестя, вместе со всем семейством уехал в N-ию… [Продолжение следует]

Когда Залеский уехал, Цзиньчжэнь еще лежал в больнице, но кризис уже, похоже, миновал; расходы на лечение, и без того неподъемные, росли с каждым днем, так что по просьбе больного врач отпустил его долечиваться дома. Из больницы Цзиньчжэня забирали госпожа Жун с дочерью, и врач решил, что одна из женщин – мать пациента. Вот только кто именно? Одна как будто старовата для столь юного сына, другая – слишком молода. Пришлось спросить:

– Кто из вас мама больного?

Мастер Жун хотела было объяснить что к чему, но мать вдруг ответила коротко и звонко:

– Я!

По словам врача, состояние пациента удалось стабилизировать, но полного выздоровления можно было ожидать не раньше, чем через год. «А пока, – сказал он, – вам нужно за ним присматривать, растить, как креветочку, беречь, как младенчика под сердцем, иначе все усилия – псу под хвост».

Выслушав подробные инструкции, мать поняла, что с «креветочкой» доктор не преувеличил. Она уяснила для себя три главных правила:

Цзиньчжэню необходима строжайшая диета.

Каждую ночь, в установленное время, нужно будить его, чтобы он сходил по малой нужде.

Каждый день, в установленное время, нужно давать ему лекарства и делать уколы.

Надев очки, мать записала наставления доктора, прочла несколько раз, выспросила все, что требовалось. Дома она велела дочери раздобыть в университете классную доску и мел. Один за другим мать вывела на доске советы врача и повесила ее у входа на лестницу, чтобы она бросалась в глаза каждый раз, как поднимаешься или спускаешься по ступенькам. Чтобы не пропускать час, когда нужно будить Цзиньчжэня справить малую нужду, мать перебралась из супружеской спальни в отдельную комнату, где она ставила у изголовья кровати два будильника – один звонил в полночь, второй – рано утром. Сходив утром в туалет, Цзиньчжэнь снова засыпал, а мать принималась за стряпню (Цзиньчжэня полагалось кормить пять раз в день). Она слыла отменным кулинаром, но теперь готовка и мучила, и страшила ее. Куда легче было приноровиться к медицинской игле – сказалось умение управляться с иглой швейной; первые пару дней ей было не по себе, а потом уколы стали привычным делом. А вот стряпня вконец ее извела: вдруг пересолила или недосолила? Получалось, от ее осторожности зависела жизнь Цзиньчжэня, пересолишь – все усилия псу под хвост, недосолишь – отсрочишь выздоровление. Врач наказал: первое время солить скупо, постепенно, день за днем, подсыпая чуть больше крупиц.

Что и говорить, если бы замерить количество соли было так же легко, как отвесить по граммам рис, осталось бы лишь сыскать точные весы – и проблема решена. Но все было не так просто, мать не знала, на что ей равняться, на что положиться, кроме собственного терпения и любящего сердца. Кончилось тем, что она наготовила блюд, посолила по-разному и принесла в больницу, на пробу врачу. Перед этим она выписала на бумажку, сколько соли положила в каждое блюдо. Соль она сосчитала по крупинкам. Количество соли в блюде, которое одобрил доктор, она взяла за основу и по пять раз в день, надев спасительные очки, до ряби в глазах отсчитывала, точно таблетки, крошечные белые зернышки и крупицу за крупицей подсыпала в жизнь Цзиньчжэня.

Подсыпала опасливо.

Подсыпала так, будто ставила научный опыт.

День за днем, ночь за ночью, месяц за месяцем мать вкладывала в уход столько усердия и терпения, что и не снилось никаким «креветочкам», берегла Цзиньчжэня, как ребенка под сердцем. Порой, улучив свободную минутку, она доставала листок бумаги, на котором Цзиньчжэнь написал те строки кровью – листок этот был секретом Цзиньчжэня, но когда мать случайно его нашла, она почему-то не вернула его на место, оставила себе. Теперь это послание кровью, хранившееся неизвестно с какого года, стало тайной двоих, залогом родства душ. Каждый раз, взглянув на него, мать еще больше убеждалась: все не зря, и с новыми силами принималась за работу. С таким уходом Цзиньчжэнь попросту не мог не поправиться.

На следующий год после зимних праздников Цзиньчжэнь впервые за долгое время вернулся к учебе.

10

Залеский хоть и уехал, но мыслями, похоже, по-прежнему был с Ч.

В пору, когда Цзиньчжэня еще выхаживали, «как креветочку», Залеский трижды давал Лилли-младшему о себе знать. В первый раз, вскоре после переезда в N-ию, он прислал изящную пейзажную открытку, черканув на ней пару слов приветствия и оставив обратный адрес. Адрес был домашний, так что понять, где Залеский теперь трудился, по нему было невозможно. Прошло еще немного времени, и Залеский написал снова, теперь уже в ответ на письмо Лилли-младшего: он-де страшно рад, что Цзиньчжэнь идет на поправку, а работает он (Лилли-младший спрашивал, куда он устроился) в одном научном центре – но где именно и чем он занимался, не объяснил, словно об этом неудобно было распространяться. В третий раз он напомнил о себе перед китайским Новым годом, прислал написанное в рождественский сочельник письмо с веселенькими елочками на конверте. В нем он делился удивительной новостью, которую ему рассказал по телефону один приятель: в Принстонском университете группа ученых приступила к изучению структуры головного мозга, а возглавляет группу не кто иной, как знаменитый экономист Пол Самуэльсон. «Вот вам доказательство, – писал Залеский, – того, что значимость и притягательность этой темы – отнюдь не плод моего воображения… Но подступиться к ней, насколько я знаю, кроме ученых из принстонской группы, пока еще никто не осмелился».

Потому он надеялся, что Цзиньчжэня, если тот уже выздоровел (а он к тому времени и вправду почти поправился), как можно скорее отправят на учебу в Принстон. Независимо от того, будет он исследовать мозг или нет, ему полагалось учиться за границей; Залеский уговаривал Лилли-младшего не размениваться по мелочам и не поддаваться временным трудностям – не лишать Цзиньчжэня возможности поехать в Америку. Быть может, он боялся, что Лилли-младший решит сам изучать мозг и оставит Цзиньчжэня дома, чтобы тот ему помогал, а потому ради пущей убедительности приписал китайскую народную мудрость: «перед рубкой дров наточи топор», имея в виду, что научная работа пойдет быстрее, если к ней как следует подготовиться.

«Я все твержу, что Цзиньчжэню нужно учиться в Штатах, – писал Залеский, – потому что там созданы лучшие условия для того, чтобы заниматься наукой. В Америке Цзиньчжэнь, как говорится, расправит крылья».

В конце письма он добавил:

Я уже говорил: эта работа – миссия, возложенная на Цзиньчжэня самим Господом Богом. Прежде меня тревожило, что мы не в силах обеспечить его всем необходимым, дать точку опоры, но теперь мы знаем, где он получит все, что ему нужно, точка опоры найдена – Принстонский университет. Помните шутку про человека, который купил вино, но сам и пригубить его не успел, гости выпили все до последней капли? Кто знает, может, то, над чем сейчас трудится команда Самуэльсона, – лишь подготовка, а все овации в итоге достанутся одному китайскому пареньку…

Лилли-младший прочел письмо на перемене между парами. Из уличных динамиков во всю мощь звучала популярная тогда песня[26]:

МЫ ДАДИМ ОТПОР ВРАГАМ,

ПЕРЕЙДЕМ МЫ ЯЛУЦЗЯН…[27]

На рабочем столе лежала газета, крупный, словно на плакат, заголовок на первой полосе гласил: «АМЕРИКАНСКИЙ ИМПЕРИАЛИЗМ – БУМАЖНЫЙ ТИГР»[28]. Лилли-младший слушал гремящую за окном музыку, глядел на грозный черный заголовок, и ему казалось, что мир перевернулся вверх дном. Он не знал, как ответить Залескому, ему было не по себе, будто за ним следил, выжидая, таинственный третий глаз. Лилли-младший, теперь уже официально ректор университета, номинально числился и заместителем городского главы. Этой должностью его наградило народное правительство – за многолетнюю преданность Жунов науке, за то, что и знания свои, и деньги они отдавали родине. Можно сказать, Сяолай из восьмого поколения Жунов, Лилли-младший, возрождал былую славу рода. Это был пик и его личной славы, и, хотя карьеризм был ему чужд и нынешний успех не вскружил ему голову, все же, добившись вновь признания, которого он так долго был лишен, он, конечно, дорожил им – пусть даже, будучи интеллигентом, не выставлял это напоказ и со стороны порой казалось обратное.

Так Лилли-младший ничего и не написал; письмо из N-ии, газеты, от которых, казалось, так и несло пороховым дымом – со статьями о том, как в Северной Корее китайская добровольческая армия проливает кровь в ожесточенных боях с американцами, и задачу ответить Залескому он передал Цзиньчжэню.

– Поблагодари его, – сказал Лилли-младший, – и напиши, что война и текущая обстановка перекрыли тебе дорогу. Он, само собой, огорчится, – сказал Лилли-младший, – мне тоже жаль, но тут уж если кому и огорчаться, так это тебе. Сдается мне, – продолжил Лилли-младший, – на этот раз бог твой не на твоей стороне.

Закончив, Цзиньчжэнь принес письмо Лилли-младшему, и старик, точно забыв собственные слова, вычеркнул добрую половину строк, где выражалось сожаление, велел переписать и добавил:

– Вырежи из газет пару статей и отправь вместе с письмом.

Разговор этот случился в 1951-м, перед лунным Новым годом.

После Нового года Цзиньчжэнь вернулся в университет – не в Стэнфордский, конечно, и не в Принстонский, а всего лишь в Н. В тот миг, когда конверт с переписанным набело письмом и «пороховыми» газетными вырезками упал в почтовый ящик, все прежние планы на будущее канули в пучине истории. Как сказала мастер Жун, «Есть письма, которые хранят память об истории, и есть те, что меняют историю; это письмо изменило историю одного человека».

[Далее со слов мастера Жун]

Перед тем как Чжэнь вернулся на пары, папа со мной советовался: оставить его в прежней группе или перевести на курс ниже. Хотя Чжэнь всегда отлично учился, он все-таки проболел целых три семестра, только-только поправился, был еще слаб, поэтому я считала, что на третьем курсе ему будет сложно, и предлагала отправить его на второй. Но в итоге его все равно оставили на третьем – он сам об этом попросил. Я хорошо помню его слова. Он сказал:

– Бог послал мне болезнь, чтобы уберечь меня от учебников. Он боялся, что я превращусь в их раба, утрачу азарт исследователя и стану ни на что не годен.

Как вам такое? Пожалуй, звучит даже самонадеянно, не правда ли?

Надо отметить, что раньше Чжэнь был о себе не слишком высокого мнения, но тяжелая болезнь словно подменила его. Хотя по-настоящему его изменили книги, обширное внеклассное чтение. Чжэнь, пока болел, перелопатил почти всю нашу с папой домашнюю библиотеку – что не прочел, то пролистал. Читал он быстро и чудно́ – бывало, возьмет в руки книгу, перевернет несколько страниц и поставит на место. Некоторые посмеивались, мол, Чжэнь вдыхает знания носом, даже придумали ему прозвище – «господин Книжный Нюхач». Люди, конечно, преувеличивали, но книги он и вправду поглощал стремительно, и вечер не успевал пройти, как он уже дочитывал очередной том. Такая скорость объяснялась в том числе и количеством прочтенного – когда много читаешь, повышаешь эрудицию и быстрее усваиваешь новое. Литературу он читал не по предметам, к тому, о чем писали в учебниках, не проявлял ни малейшего интереса, частенько пропускал пары, даже мои лекции вздумал прогуливать. К концу семестра количество пропусков Чжэня впечатляло не меньше, чем его оценки: он был у нас главный и по прогулам, и по успеваемости, оставил всех однокурсников далеко позади. И не было другого такого библиотечного завсегдатая – за полгода он взял по абонементу двести с лишним книг: о философии, литературе, экономике, искусстве, военном деле. Да чем он только не увлекался! Летом папа отвел его на чердак, открыл кладовую, где хранились коробки с книгами Залеского, и сказал:

– Это не учебники, это книги Залеского, почитай, если осилишь.

На следующий год, в марте-апреле, четвертый курс начал писать дипломные работы. Ко мне подошли несколько преподавателей с нашего факультета, те, кто вел у Чжэня предметы по специальности, и попросили поговорить с Чжэнем – убедить его сменить тему диплома. Мол, тему он взял проблемную, и потому никто из них не готов стать его научным руководителем. Я спросила, что за проблема, мне сказали: политическая.

Оказывается, выпускная работа Чжэня строилась вокруг теории знаменитого математика Вейнера – теории числовой двунаправленности. Чжэнь собирался ее доказать. Вот только Вейнер был известным в научной среде антикоммунистом, говорили, он даже повесил на двери дома табличку: «КОММУНЯКАМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН». Когда бушевала Корейская война, он ратовал за то, чтобы американцы пересекли Ялуцзян. Казалось бы, у науки нет государственных границ, нет идеологий, но ярый антикоммунизм Вейнера придал политический окрас и его научной теории; большинство социалистических стран (во главе с Советским Союзом) ее не признавали, даже не обсуждали, а если и упоминали о ней, то только чтобы раскритиковать. Доказывать теорию Вейнера значило «идти против течения», дело было крайне деликатное, опасное.

Не знаю, то ли в папе «взыграла интеллигентность», то ли ему так понравился план работы Чжэня, только пока все выступали против и ждали, что папа велит сменить тему, он не только не стал отговаривать Чжэня – он всецело одобрил тему диплома и сам вызвался добровольцем – стал научным руководителем.

Выпускная работа Чжэня называлась «Константа π: явное и скрытое», и ее содержание далеко выходило за пределы того, что изучают в бакалавриате. За такую работу мог бы взяться магистрант. Даже не сомневаюсь: эту тему подсказали Чжэню чердачные книги… [Продолжение следует]

Когда Цзиньчжэнь показал первый черновик, Лилли-младший воодушевился еще сильнее, придя в восторг от проницательных, стройных, логичных суждений, только он счел, что некоторые доказательства слишком сложные и их следует подредактировать. Тут убрал, там сократил, вычеркнул то, что доказывать не требовалось, умозаключения, к которым Цзиньчжэнь по незнанию шел окольными путями, заменил более строгими, прямыми выводами, так, что текст вконец перестал быть похож на диплом студента-бакалавра. Объем после редактуры уменьшился вдвое, с двадцати с лишним тысяч иероглифов до десяти с чем-то тысяч, и в таком виде работа была впоследствии напечатана в журнале «Народная математика» и наделала в отечественных научных кругах немало шума. Впрочем, почти никто не поверил, что Цзиньчжэнь писал ее сам, без посторонней помощи: с каждой новой поправкой диплом все больше напоминал серьезный, с блестящим творческим подходом научный трактат.

Сильные и слабые стороны работы были очевидны. Достоинство ее заключалось в том, что Цзиньчжэнь, отталкиваясь от числа π, с помощью теории Вейнера мастерски проанализировал проблемы, с которыми неизбежно столкнется искусственный интеллект, да так ловко, что складывалось впечатление, будто автор ухватил рукой невидимый ветер. Однако все удивительные суждения строились на одном-единственном допущении, что число π – константа, и в этом был недостаток текста: все гипотезы казались ненадежными, воздушными замками. Чтобы замки опустились на землю и работа приобрела научную ценность, читатель должен был разделять убежденность автора в том, что π – действительно постоянная величина. Сколько бы ученых ни называло π константой, до сих пор еще никому не удалось это доказать. И пусть не меньше половины математического сообщества признает π постоянной, все же, пока не найдены неопровержимые доказательства, верить этому или нет – личное дело каждого; точно так же, пока Ньютон не обосновал, почему яблоки всегда падают с деревьев на землю, любой мог сомневаться в существовании гравитации.

Разумеется, для того, кто не считает π математической постоянной, все доводы Цзиньчжэня будут пустым звуком. И наоборот, сторонников этого положения поразит, как Цзиньчжэнь ухитрился возвести целую крепость на столь неблагодатной почве – все равно что выковал изящный цветок из грубого железа. Цзиньчжэнь утверждал: с точки зрения математики человеческий мозг – и есть число π, бездонная, бесконечная непериодическая десятичная дробь. Опираясь на вейнеровскую теорию числовой двунаправленности, он определил главную сложность в создании искусственного мозга – скрытый, смутный элемент человеческого сознания. Смутный – значит неясный, недоступный всецелому познанию и, следовательно, не поддающийся воспроизведению. Таким образом, писал Цзиньчжэнь, в настоящее время нет оснований полагать, что искусственное воссоздание человеческого мозга возможно в полной мере, остается лишь пытаться максимально приблизиться к желаемому результату.

Сама по себе мысль была не нова – схожей точки зрения придерживались (и до сих пор придерживаются) многие ученые. Работа Цзиньчжэня была примечательна не оригинальностью заключений, а тем, что он взял за основу смелую гипотезу о величине π, умело применил теорию числовой двунаправленности и тем самым обосновал свою мысль методами чистой математики. В этом и состояла цель его изысканий, вот только все рассуждения в тексте строились на зыбком, бездоказательном фундаменте.

Иными словами, если в будущем докажут, что число π – константа, работа Цзиньчжэня и вправду приобретет значимость. Пока же она остается, строго говоря, бессмысленной, пусть даже по ней видны талант и смелость автора. Но из-за вмешательства Лилли-младшего люди сомневались, что Цзиньчжэнь писал самостоятельно, а потому талант его никто не разглядел. Так что дипломная работа не принесла выпускнику ни пользы, ни перемен, а вот Лилли-младший, напротив, решился на склоне лет многое поменять…

[Далее со слов мастера Жун]

Чжэнь все сам написал. Папа говорил, что дал только пару-тройку советов, поделился справочниками и помог с предисловием. Там, помню, было сказано:

Лучший способ одолеть беса – бросить ему вызов, показать нашу силу. Вейнер – бес в храме науки, долго он строил козни и чинил зло, настало время с ним поквитаться. Данное исследование – объявление войны ложным учениям Вейнера, и пусть наш голос еще слаб, мы верим: многие откликнутся на наш зов.

Такое предисловие служило в то время и оберегом, и пропуском в печать.

После публикации диплома папа отправился в Пекин. Никто не знал, что за дела у него были в столице, уехал он внезапно и перед отъездом не сказал никому ни слова. Где-то через месяц университет вдруг посетила делегация из верхов. Нежданно-негаданно нам сообщили три новости – как мы поняли, они были напрямую связаны с папиной пекинской поездкой. Мы узнали, что:

Одобрен уход папы с должности ректора.

Государство выделяет средства на создание на базе математического факультета научной группы по изучению ЭВМ.

Ответственным за формирование группы назначается папа.

Желающих попасть в группу было полно, но сколько папа ни перебирал кандидатуры, никто не мог сравниться с Чжэнем. Чжэня выбрали первым, и, как потом выяснилось, он был единственным, кто вел исследования – второй человек в группе занимался административной работой. Многим это не понравилось, злые языки болтали: научный проект государственного масштаба – и тот Жуны к рукам прибрали!

Вообще-то у папы как руководителя была прекрасная репутация, особенно в том, что касалось кадров: он так сторонился кумовства, что доходил до крайностей. Университет Н. основала наша семья, и, если бы кому вздумалось собрать вместе всех Жунов, которые в то время учились или работали в университете, стола два мы бы точно заняли. Пока дедушка [старик Лилли] был жив, Жуны так или иначе пользовались привилегиями: занимали выгодные должности, нередко ездили за границу – расширять кругозор, повышать квалификацию. Но когда во главе встал папа, все изменилось: сначала, несмотря на пост, у него не было особых прав, так что он и захотел бы – не смог ничего сделать, а потом, когда права появились, пропало желание кому-либо покровительствовать. За те годы, что папа был ректором, не повысили ни одного Жуна, взять хоть меня, сколько раз факультет выдвигал меня на должность замдекана, папа все заявления забраковывал крестиком × – как будто помечал ошибку в контрольной.

А брат? Вернулся из-за границы с докторской степенью по физике, хотел, естественно, устроиться к нам, так нет, папа сказал: иди покоряй другие вершины. Какие, спрашивается, «вершины» в Ч. выше, чем наш университет? В итоге брата взяли в педагогический, уровень образования там был отвратительный, как и бытовые условия, так что на следующий год он уехал «покорять вершины» в Шанхае. Мама тогда страшно рассердилась на папу, твердила, что он рушит семью.

А тут папу словно околдовали: он забыл про свои прошлые принципы, про осторожность и взял Чжэня в научную группу, совершенно не заботясь, какие пойдут слухи. И только я знала, почему папа так поступил – однажды он показал мне письмо, которое Залеский оставил перед уходом, и сказал:

– То, о чем пишет Залеский, само по себе заманчиво, но по-настоящему эта идея увлекла меня тогда, когда я прочел диплом Цзиньчжэня – раньше мне это казалось невозможным, а теперь я решился попробовать. В молодости я мечтал сделать что-то стоящее для науки, и, может быть, сейчас уже поздно начинать, но Цзиньчжэнь придает мне смелости. Да, Залеский прав: без Цзиньчжэня мне и думать об этом нечего, зато с его помощью… кто знает, как дело повернется? Я всегда недооценивал талант мальчика, настало время по-настоящему в него поверить… [Продолжение следует]

Так все и было. Мастер Жун утверждала, что отец и затеял-то все ради Цзиньчжэня, разве мог он взять в проект кого-то другого? Цзиньчжэнь, по словам мастера Жун, не только перевернул жизнь ее отца, но и изменил его принципы, глубочайшие убеждения. На закате дней старику вдруг вспомнилось, как он мечтал в молодости внести вклад в науку, и ради возрождения былых надежд он, быть может, готов был отречься от стольких лет, отданных карьере. Начинаешь с науки, а заканчиваешь чиновничьей карьерой – одна из вечных бед китайской интеллигенции; старик решил излечиться от этого недуга, а что ему это сулило, печаль или радость, могло показать только время.

В последующие несколько лет Лилли-младший с Цзиньчжэнем с головой погрузились в труды, почти не контактируя с внешним миром, разве что появляясь иногда на конференциях и выпуская время от времени статьи. Судя по их шести совместным публикациям, вышедшим в тематических сборниках, работа постепенно продвигалась и уже шагнула на передовую отечественной науки, едва ли отставая по уровню от зарубежных исследований. Две статьи после печати в Китае были переведены тремя иностранными журналами, что, несомненно, доказывало значимость результатов. Ведущий обозреватель американского еженедельника «Тайм» Кит Вуттон предостерегал правительство Штатов: ЭВМ нового поколения создаст китайский паренек! Одно время имя Цзиньчжэня не сходило со страниц всех крупных изданий.

Впрочем, журналисты любят раздувать шумиху; от внимательных читателей знаменитых статей не укрылся тот факт, что на пути к изобретению ЭВМ нового поколения научная группа встретила немало сложностей и препятствий. Чего, разумеется, и следовало ожидать: собрать электронный мозг куда сложнее, чем произвести на свет мозг человеческий. Мужчина и женщина проводят вместе ночь, и вот уже зарождается и растет, точно деревце, новый человеческий разум. Случается, что по уровню развития разум и правда выходит деревянным – таких людей зовут «дурачками». В некотором смысле создание электронного мозга похоже на попытки превратить «дурачка» в гения – дело труднее и представить сложно. А раз так, проблемы и неудачи неизбежны и в порядке вещей, бросать из-за неудач работу на середине – вот это действительно странно. Поэтому, когда Лилли-младший позволил увезти Цзиньчжэня, никто не поверил его словам.

– У нас возникли серьезные затруднения, – сказал он. – Нет никакой гарантии, что мы добьемся успеха, если продолжим работу. Я не хочу втягивать молодого талантливого ученого вслед за собой, стариком, в эту авантюру, губить его карьеру. Пусть лучше он займется другими, выполнимыми проектами.

Это было летом 1956 года.

Тем летом в студенческом городке только и разговоров было, что о человеке, который увез Цзиньчжэня – в нем, по слухам, было что-то загадочное. Неправдоподобные объяснения Лилли-младшего лишь добавляли ему таинственности.

Человек был хромым.

И это тоже добавляло ему таинственности.

Часть 3. Поворот

Это ремесло, в котором один гений всеми силами пытается прощупать мысли другого гения, наивысшая форма схватки, борьбы.

Таинственное, темное дело, которое собирает вместе лучших наших людей, и для чего? Чтобы они разгадывали секреты, скрытые в простых арабских цифрах. Звучит забавно, похоже на игру, но скольких эта игра довела до полусмерти!

1

Фамилия его была Чжэн; поскольку он был хромым, имя словно стало для него роскошью, сродни медали или украшению: о нем вспоминали лишь в официальной обстановке, обычно же оно пряталось в архивных папках, уступив место прозвищу – Хромой Чжэн.

Хромой Чжэн!

Хромой Чжэн!

Хромым Чжэном его звали в открытую, не таясь: он не стыдился своей хромоты. Во-первых, то была почетная хромота, знак того, что он воевал, понюхал пороху. Во-вторых, хромал он не сильно, левая нога была короче правой всего на несколько сантиметров, так что в молодости он обходился стелькой потолще и только после пятидесяти обзавелся тростью. Когда я с ним познакомился, он уже опирался на трость – резную, темно-красную, из китайского финика, придававшую ему еще более властный вид. Это было в начале девяностых.

Летом 1956 года Хромой Чжэн, разменявший четвертый десяток, был в расцвете сил, тайная обувная подкладка еще творила чудеса и дурачила посторонних, маскируя хромого под обычного человека. Но по воле Неба в университете Н. его обман раскрылся почти сразу.

Случилось это так. В тот день после полудня, когда Хромой Чжэн приехал в университет, в актовом зале герои добровольческой армии рассказывали студентам о солдатских подвигах, на кампусе царила тишина, погода стояла отличная, без палящего солнца, дул легкий ветерок, шелестели платаны по обеим сторонам дороги, своим шепотом лишь подчеркивая окружающее безмолвие. Плененный тишиной и покоем, Хромой Чжэн распорядился остановить джип, велел водителю через три дня забрать его из гостиницы на кампусе, вышел из машины и в одиночку побрел по студенческому городку. Пятнадцать лет назад он и сам здесь учился, три года в старшей школе и год в университете, и теперь, вернувшись в альма-матер после столь долгой разлуки, видел, как сильно она переменилась, и в то же время ему казалось, что он очутился в прошлом; воспоминания пробудились, выступили, следуя за ним, из темноты. Как раз когда он дошел до актового зала, собрание закончилось, и из дверей хлынула толпа студентов, разлилась рекой, в мгновение ока окружила со всех сторон, потопила Хромого Чжэна. Он сбавил шаг, чтобы его не толкали – человеку с тремя подкладками в обуви приходится осторожничать. Одна за другой ватаги студентов проносились мимо, как косяки рыб, оставляя его далеко позади, а там, сзади, уже наступали новые люди. Он весь напрягся, ожидая, что вот-вот кто-нибудь на него налетит, но молодежь двигалась так ловко, что опасения были напрасны: даже когда столкновение казалось неизбежным, в последний момент студенты успевали увернуться, и он отделывался лишь легким испугом. Никто не смотрел на него дважды, никто не оборачивался – обувные подкладки справлялись со своей задачей, выравнивая его походку так, что она выглядела естественно. Быть может, это придало ему уверенности; он вдруг ощутил некоторое удовольствие оттого, что эта разнополая, торопливая, шумная толпа неукротимо, бурным потоком увлекает его за собой, возвращая куда-то в прошлое, на пятнадцать лет назад.

У спортивной площадки людской поток вдруг рассыпался, точно набежавшая на берег волна, и опасность столкновения миновала. Тут что-то капнуло Хромому Чжэну на шею, еще и еще раз, и не успел он опомниться, как вокруг послышались возгласы: «Дождь пошел! Дождь пошел!» Несмотря на выкрики, никто пока не бежал в укрытие, все вглядывались в небо. Но вот раздался свирепый раскат грома, и дождь брызнул, как из водомета, ливанул во всю мощь. Будто всполошенные птицы и звери, люди бросились врассыпную, кто вперед, кто назад, одни к корпусам, другие к велосипедному навесу, стадион закипел – шум, беготня. Что было делать Хромому Чжэну? Побежишь – выдашь секрет трех обувных подкладок, не побежишь – промокнешь. Возможно, ему и не хотелось бежать: неужели тот, кто прошел через грады из пуль, боялся вымокнуть под каким-то дождичком? Не боялся. Но всеобщее оживление уже передалось ему, и ноги сами, словно по собственной воле, устремились вперед, подпрыгивая (только так он, хромец, и мог бегать) – раз прыжок, два прыжок, как будто у него ботинок битым стеклом нашпигован.

Поначалу, среди всей кутерьмы, никто не обращал на него внимания. К тому времени, как все попрятались от дождя, он допрыгал только до середины стадиона. Помчаться, как другие, он и при желании не сумел бы, к тому же ему мешали подкладки и чемодан в руке. Разве мог он не отстать? Отстал катастрофически! В конечном счете на огромной спортплощадке, кроме него, никого не осталось, и его одинокая фигура сразу стала заметней. Когда он это понял, ему захотелось поскорее исчезнуть из виду, и он запрыгал-захромал еще быстрее, храбро, но вместе с тем немного комично. За ним наблюдали, точно он был частью пейзажа, кто-то даже крикнул ему: «Давай! Вперед!»

Вперед!

Вперед!

Только прозвучал клич, все взгляды тут же метнулись к Хромому Чжэну, набросились на него, грозясь пригвоздить к месту. Он остановился, помахал рукой, как бы отвечая на подбадривания, и не спеша, с ослепительной улыбкой на лице продолжил свой путь, вышагивая, как актер по сцене. Шел он ровно – казалось, прыжки его и впрямь были всего-навсего лицедейством; впрочем, правда уже вышла наружу, и новая походка только убедила зрителей, что от них пытаются скрыть очевидное. Можно сказать, заставший студентов врасплох дождь отлично справился со своей ролью, разоблачил гостя; гость, конечно, оказался в неловком положении, зато все узнали, кто он такой – хромой! Забавный, слегка развязный хромой. Откровенно говоря, за четыре года, что он провел здесь в свое время, никто его особенно не запомнил, теперь же он за считаные минуты стал местной знаменитостью. Несколько дней спустя, когда при таинственных обстоятельствах забрали Цзиньчжэня, люди зашептались:

– Его увез хромой, тот, что плясал под дождем.

2

Он и вправду приехал, чтобы кого-то забрать.

Это происходило каждый год – с наступлением лета в университете Н. появлялись люди, искавшие талантливых студентов, но такие, как он, были редкостью. Посланник влиятельных, окруженных тайнами структур, он сразу направился в приемную ректора. В приемной никого не оказалось, поэтому он вошел в соседнее помещение, кабинет заведующего канцелярией. В это время ректор с заведующим о чем-то совещались. Едва переступив порог, Хромой Чжэн объявил, что ищет ректора. Заведующий попросил его представиться.

– Бо Лэ, – полушутя ответил он, – пришел за лошадью[29].

– Тогда вам в студенческий отдел кадров, – сказал заведующий. – На первом этаже.

– Сначала мне нужно увидеться с ректором.

– Зачем?

– Хочу кое-что ему показать.

– Давайте я посмотрю.

– Вы ректор? Я могу показать только ему, – отрезал Хромой Чжэн.

Заведующий взглянул на ректора.

– Что у вас там, показывайте, – сказал тот.

Убедившись, что перед ним действительно ректор, он, не мешкая, открыл сумку и достал из нее папку – самую обыкновенную, картонную, почти у любого преподавателя имелась такая же. Из папки он вынул документ и, предупредив, что бумага эта не для посторонних глаз, передал ее ректору.

Ректор взял в руки документ и отступил с ним на пару шагов. Заведующему была видна только оборотная сторона листка – не слишком большого или плотного, простого на вид, неотличимого, казалось, от заурядного рекомендательного письма. Но судя по реакции ректора, отличия были, и немалые. Заведующий заметил: стоило только ректору пробежать глазами документ (и, вероятно, присмотреться к печати в правом нижнем углу), как он переменился в лице, стал почтительно-серьезным и осторожным.

– Так вы и есть господин Чжэн, начальник подразделения?

– Да.

– Виноват, не признал. – Ректор поспешно провел гостя в свой кабинет.

Никто так и не дознался, что это был за департамент, печать которого возымела на ректора такое действие. Заведующий думал, что он-то рано или поздно выведает, в чем дело: по правилам университета все рекомендательные письма хранились в канцелярии. Но ректор ничего ему не передал, а когда заведующий решил сам напомнить о документе, он получил неожиданный ответ: документ давно сгорел. Первая же строка в нем, сказал ректор, гласила: после прочтения немедленно сжечь. До чего таинственно, выдохнул заведующий. Выкинь это из головы, сурово велел ректор. И чтобы никому ни слова.

В кабинет ректора Хромой Чжэн вошел уже с коробком спичек в руке. Дождавшись, пока ректор дочитает, он чиркнул спичкой и спросил:

– Жечь?

– Жечь.

Подожгли.

Между ними установилось негласное понимание; не тратя лишних слов, они молча смотрели, как бумага превращается в пепел.

Когда с документом было покончено, ректор спросил:

– Сколько вам нужно человек?

Хромой Чжэн поднял указательный палец.

– Всего один.

– Что он должен уметь?

Хромой Чжэн снова открыл папку, вынул еще один лист.

– Я набросал свои мысли насчет кандидата, – сказал он, – список требований, возможно, неполный. Исключительно для справки.

Новый листок, как и предыдущий, был размером с книгу, но уже без печати и заполнен от руки. Наскоро проглядев его, ректор уточнил:

– Этот тоже потом сжечь?

– Нет, – засмеялся Хромой Чжэн. – А вы думаете, это секретная информация?

– Я еще не читал, – ответил ректор, – не знаю, секретная или нет.

– Никаких секретов, показывайте всем, кому сочтете нужным. Студенты тоже годятся. Любого, кто считает, что подходит по требованиям, жду у себя. Я остановился в гостинице на кампусе, номер 302, покорнейше прошу.

Тем же вечером двух выдающихся дипломников с математического факультета привели в 302-й; один за другим все новые и новые люди заглядывали в 302-й; к третьему дню двадцать два человека, по направлению руководства или по собственному желанию, побывало в 302-м у таинственного хромого. Большинство из них учились на математическом (семеро были аспирантами), остальные выбрали математику как факультативный предмет. Знание математики было первым, пожалуй, даже единственным условием Хромого. Но студенты, выходя от него, твердили, что все это вздор, что они глубоко сомневаются в серьезности дела и правдивости Хромого. Ну а сам Хромой… тут студенты срывались на брань: он просто псих, колченогий псих! Половина из них рассказывала: когда они вошли в номер, Хромой даже не удостоил их взглядом, так они и простояли, просидели как дураки, пока он не махнул рукой, мол, свободны. Наслушавшись жалоб, преподаватели с математического факультета сами примчались в гостиницу и накинулись на Хромого: где это видано – сначала звать людей, а потом гнать без разговоров, что за игру он затеял? Хромой ответил: игру по моим правилам.

– У кошки – кошачьи повадки, у собаки – собачьи, – сказал он, – тренер, когда отбирает спортсменов, ощупывает их кости, а я в первую очередь смотрю на психологические качества человека. Некоторые видят, что я их игнорирую, и тут же теряются – и не стоится им, и не сидится, не знают, куда себя деть. Такие мне не нужны.

Излагал Хромой складно, и никто, кроме него, не знал, правду он говорит или лжет.

На третий день он пригласил к себе ректора, и они обсудили результаты собеседований; Хромой, казалось, был не слишком доволен, но все же поиск прошел не впустую. Из двадцати двух кандидатов Хромой выделил пятерых и попросил принести их личные дела – по-видимому, кого-то из них он и собирался выбрать. Дело подходило к концу, и ректор, узнав, что Хромой думает уехать уже на следующий день, остался еще ненадолго и разделил с Хромым его нехитрый ужин. За столом Хромого будто бы посетила новая мысль, и он принялся расспрашивать о бывшем ректоре, Лилли-младшем. Ректор рассказал все как есть.

– Если вы хотите с ним увидеться, я передам, чтобы он сюда пришел, – предложил ректор.

– Ну, куда это годится, – засмеялся Хромой. – Это мне следует его навестить!

И верно, в тот же день Хромой нанес визит Лилли-младшему…

[Далее со слов мастера Жун]

Это я ему тогда открыла дверь. Я видела его впервые и не знала, что это тот самый таинственный чужак, о котором у нас два дня ходило столько слухов. Папа тоже не сразу разобрался; но про то, как вовсю вербуют студентов-математиков, я дома рассказывала, так что когда папа понял, что наш гость и тот загадочный человек – одно лицо, позвал меня познакомиться с ним. Меня разбирало любопытство, и я спросила, для чего ему студенты. Он не стал объяснять, сказал только, что для одной важной работы. Я уточнила: насколько важной? Может быть, от нее зависит жизнь на Земле? Он ответил: от нее зависит государственная безопасность. Я спросила, как продвигаются поиски, он отозвался без особого энтузиазма: обхожусь тем, что есть, выбираю самого высокого среди карликов.

Наверняка он уже когда-то посвящал папу в свои дела, потому что папа, похоже, прекрасно понял, кто нужен этому человеку, и видя, что тот недоволен, вдруг сказал будто бы в шутку: а я знаю, кто вам подошел бы.

Тот вмиг посерьезнел. «Кто?»

А папа все шутил: как знать, может, тот, кого вы ищете, где-то на краю света, а может, у вас перед глазами.

Он решил, что папа имеет в виду меня, и стал про меня расспрашивать, но папа показал на фотографию Чжэня в рамке: я, мол, про него говорю. Он спросил: кто это? Папа кивнул на другую рамку, с фотографией тети [Жун-Лилли]: как, по-вашему, похож он на нее? Он присмотрелся: похож, говорит. Папа сказал: это ее потомок, ее внук.

Насколько я помню, папа почти никогда не представлял Чжэня именно так – не исключено, что в тот раз он сделал это впервые. Не знаю, почему он так сказал, может, потому что гость был человеком пришлым и все равно ничего о нас не знал, вот папа и отбросил привычную осторожность. Гость когда-то учился в нашем университете и про тетю, конечно, слышал, так что после папиных слов он забросал нас вопросами. Папа, не скупясь на похвалы Чжэню, охотно все ему рассказал. Вот только в конце добавил: но к себе вы его не зовите. Гость спросил почему, папа ответил: он нужен мне в научной группе. Гость молча улыбнулся и больше ни о чем не спрашивал, как будто уже выкинул Чжэня из головы.

Наутро Чжэнь вернулся домой и за завтраком сообщил, что накануне, поздно вечером, к нему приходил один человек. У научной группы в то время были неплохие условия для работы, Чжэнь часто засиживался в кабинете допоздна и оставался там ночевать, а дома появлялся, только чтобы поесть. Папа, разумеется, сразу понял, что это был за человек, и засмеялся: а он, смотрю, так и не успокоился!

Чжэнь спросил: а кто это?

Папа ему: не обращай на него внимания.

А он: кажется, он хочет взять меня на какую-то должность.

Папа спросил: а ты хочешь у него работать?

Чжэнь ему: как скажете, так и сделаю.

Папа сказал: ну, тогда не обращай на него внимания.

И тут в дверь постучали – пришел этот человек. Папа из вежливости пригласил его к столу, тот сказал, что уже позавтракал в гостинице, тогда папа предложил ему подняться наверх, сказал, что скоро доест и подойдет к нему. После завтрака папа отослал Чжэня обратно на работу, повторив еще раз: не обращай на него внимания.

Чжэнь ушел, а папа поднялся на второй этаж; человек сидел в гостиной, курил сигарету. Папа держался учтиво, но тон его стал жестче. Он спросил гостя, зачем тот пришел – прощаться или людей вербовать? Мол, если вербовать, то радушного приема ему оказать не смогут, потому что еще вчера вечером его просили оставить Цзиньчжэня в покое, и говорить тут не о чем. Гость ответил: вы уж не гоните меня – я зашел попрощаться.

Папа пригласил его в кабинет.

Я до обеда читала лекции, поэтому мы с гостем перебросились парой слов, и я ушла к себе в комнату, готовиться к занятиям. Потом я хотела попрощаться с ним, но оказалось, что дверь папиного кабинета заперта (что случалось крайне редко), так что я не стала их дожидаться, ушла в университет. А вернувшись, застала маму в слезах: Чжэнь-ди уезжал от нас. Я спросила куда, мама заплакала:

– Его забирает тот человек, твой отец согласился… [Продолжение следует]

Никто не знал, что Хромой сказал Лилли-младшему в кабинете – в кабинете за закрытыми дверями, – но, по словам мастера Жун, отец до самой смерти никому не позволял об этом допытываться, сердился на тех, кто решался спросить, говорил: есть вещи, о которых лучше молчать, развяжешь язык – навлечешь беду. Одно было очевидно и не подлежало сомнению: как бы твердо Лилли-младший ни стоял прежде на своем, во время той тайной беседы Хромой перевернул все его убеждения. Разговор длился всего полчаса с небольшим, и когда он закончился, Лилли-младший попросил супругу собрать для Цзиньчжэня вещи в дорогу.

Что и говорить – в тот день загадочность Хромого достигла наивысшей степени. Та же таинственность впоследствии окутала и Цзиньчжэня.

3

Таинственность эта проявилась еще в тот день, когда состоялся разговор Хромого и Лилли-младшего в кабинете. После обеда Хромой заехал за Цзиньчжэнем на джипе и куда-то его увез до вечера. Когда он привез его домой, в глазах Цзиньчжэня уже светилась тайна, и, несмотря на вопросительные взгляды домашних, он долго молчал; таинственность перешла и на его поведение, словно поездка с Хромым отдалила его от родных. Наконец, после расспросов Лилли-младшего (которого Цзиньчжэнь по-прежнему называл «господином ректором»), он тяжело вздохнул и неуверенно проговорил:

– Господин ректор, мне кажется, вы отправили меня туда, где мне не место.

Его слова, негромкие, но веские, обескуражили всех, Лилли-младший, мать, мастер Жун не нашлись с ответом.

– Что случилось? – спросил Лилли-младший.

– Не знаю, что сказать. Все, что я хотел бы рассказать вам, рассказывать запрещено.

Три пары встревоженных глаз так и впились в него.

– Раз тебе там не место, оставайся дома, – вмешалась мать, – можно подумать, ты обязан их слушаться!

– То-то и оно, что обязан, – сказал Цзиньчжэнь.

– Это что за новости? Он, – кивок в сторону Лилли-младшего, – это он, а ты это ты, то, что он согласился, еще не значит, что ты должен идти у него на поводу. Вот что, ты лучше меня послушай, решай сам: хочешь ехать – поезжай, не хочешь – оставайся, я сама с ними потолкую.

– Так не получится, – сказал Цзиньчжэнь.

– Почему не получится?

– Те, кого они выбирают, не имеют права отказаться.

– Что это за люди? – спросила мать. – У кого столько власти?

– Не могу сказать.

– Даже мне?

– Никому не могу, я уже дал клятву…

Лилли-младший вдруг хлопнул в ладони, встал, произнес твердо:

– Тогда не надо ничего говорить. Лучше скажи, когда за тобой приедут? Уже решили? Мы поможем тебе собраться.

– Я должен уехать до рассвета, – сказал Цзиньчжэнь.

Ту ночь домашние провели без сна, готовили Цзиньчжэня к отъезду. К четырем утра упаковали самые крупные вещи – книги, зимнюю одежду связали и погрузили в две картонные коробки. Осталась разная мелочовка; Цзиньчжэнь с Лилли-младшим твердили, что всю бытовую утварь можно будет купить на месте, а потому нет нужны брать ее с собой, но женщины словно не могли удержаться, бегали вверх-вниз по лестнице, выдумывая, что бы еще добавить: то радиоприемник положат, то сигареты, то чай, то лекарства – так, проворно и вместе тем вдумчиво, заботливо был собран полный чемодан. К пяти часам, когда все спустились вниз, мать так себя извела, что была уже не в силах готовить Цзиньчжэню завтрак, пришлось поручить это дочери. Впрочем, сама она тоже осталась на кухне и поминутно диктовала мастеру Жун, что и как делать. Не потому, что та не умела стряпать, просто завтрак был необычный – они провожали Цзиньчжэня в дорогу. Для такой трапезы, считала мать, имелись свои, особые правила, их было по меньшей мере четыре:

• Основным блюдом непременно должна быть лапша, символ долгой, мирной жизни;

• причем лапша непременно из гречневой муки: такая лапша более упругая, гибкая – человеку на чужбине приходится приноравливаться, проявлять гибкость;

• из приправ непременно нужно добавить уксус, жгучий перец и грецкие орехи. Уксус кислый, перец острый, грецкий орех горький – пусть всю кислятину, остроту, горечь человек оставит дома, а в путь с собой возьмет только сладость[30];

• много лапши готовить не стоило, ведь Цзиньчжэню непременно полагалось съесть все до последнего кусочка, выпить бульон до последней капли, чтобы все его дела завершались успешно.

Это была не просто лапша, это было само сердце пожилой женщины с его добрыми напутствиями и надеждами.

Наполненную смыслами, пышущую жаром лапшу подали к столу, мать позвала Цзиньчжэня завтракать и заодно сунула ему в руку нефритовую фигурку – лежащего тигра, шепнула, чтобы он, когда доест, прикрепил ее к поясу брюк и носил как талисман на удачу. В это время, судя по звукам с улицы, к дому подъехала машина. Вскоре вошли Хромой с водителем; поздоровавшись с Жунами, Хромой велел водителю отнести вещи в багажник.

Цзиньчжэнь по-прежнему молча ел лапшу. С той минуты, как он сел за стол, он не проронил ни звука – такое молчание бывает, когда в груди тесно от слов, но произнести их человек не в силах. Наконец пиала опустела, но он все еще сидел в тишине, будто и не собирался никуда уходить.

Хромой похлопал его по плечу, точно подчиненного, сказал:

– Пора прощаться. Я подожду тебя в машине.

Простившись, в свою очередь, со стариками и мастером Жун, Хромой вышел за дверь.

Все звуки в доме замерли, застыли и взгляды, тревожные, напряженные. Цзиньчжэнь, сжав нефритовую фигурку, растирал ее пальцами; больше в комнате никто не двигался.

– Привяжи ее к поясу, – повторила мать, – на удачу.

Цзиньчжэнь поднес нефритового тигра к губам, поцеловал и стал крепить к брюкам.

Лилли-младший, однако, забрал у него фигурку.

– На удачу пусть полагаются простые смертные, – сказал он. – А ты гений. Все, что тебе нужно, – верить в себя.

Он достал из кармана ватермановскую ручку, с которой не расставался почти полвека, и вручил ее Цзиньчжэню.

– Это тебе больше пригодится. Записывай свои мысли, не давай им ускользнуть, и ты сам увидишь, что тебе нет равных.

Цзиньчжэнь молча поцеловал новый подарок, как до этого фигурку, и спрятал его на груди. Снаружи коротко, резко просигналил автомобиль. Цзиньчжэнь сидел неподвижно, словно ничего и не слышал.

– Торопят тебя, – сказал Лилли-младший, – иди к ним.

Цзиньчжэнь сидел неподвижно.

– Ты послужишь родине, – сказал Лилли-младший, – иди с легким сердцем.

Цзиньчжэнь сидел неподвижно.

– Здесь твой дом, а за его порогом – твоя страна, – сказал Лилли-младший, – без страны не будет и дома. Иди же, не мешкай.

Цзиньчжэнь сидел неподвижно, будто мука расставания намертво пригвоздила его к месту, и захочешь – не шелохнешься!

На улице снова засигналил джип, и на сей раз гудок был протяжным. Видя, что Цзиньчжэнь так и не встает, Лилли-младший многозначительно посмотрел на супругу, мол, скажи что-нибудь.

Мать подошла к Цзиньчжэню, легонько положила руки ему на плечи.

– Надо идти, Чжэнь-ди, ничего не поделаешь, – проговорила она. – Я буду ждать от тебя письма́.

Ее прикосновение точно пробудило Цзиньчжэня, он встал, потерянный, как со сна, зашагал к двери, не говоря ни слова, ступая легко, как лунатик, и так же, как сомнамбулы, домашние в смятении последовали за ним. У двери Цзиньчжэнь резко обернулся, упал на колени, порывисто поклонился старикам и всхлипнул:

– Мама!.. Я ухожу, но знай: даже на краю света я останусь вам сыном…

Вот так на рассвете, в шестом часу утра, 11 июня 1956 года Цзиньчжэнь – математический гений, который провел десять с лишним лет в кампусе университета Н., сродни деревцу или преданию, безмолвный и в то же время громкий, – ступил на тайный безвозвратный путь. Перед уходом он попросил у стариков позволения зваться отныне Жун Цзиньчжэнем, и новое имя, новая ипостась добавили слез в прощание, и без того горькое, и каждый, казалось, чувствовал: расставание было необычным. Никто не знал, куда уехал Цзиньчжэнь. Он исчез в рассветном полумраке; увезший его джип был подобен исполинской птице, что уносит людей в потусторонний мир. Новое имя, новая ипостась обернулись для него черной ширмой, отгородившей его от прошлого и будущего, отгородившей его от мира. Семья знала лишь его почтовый адрес:

Город, почтов. ящ. № 36.

Будто бы совсем близко, где-то рядом, за углом.

Но на самом деле никто и понятия не имел, что это за место…

[Далее со слов мастера Жун]

Я одно время расспрашивала своих бывших студентов, тех, кто работал на почте: что это за департамент с таким адресом – «Город, почтов. ящ. № 36», где он находится, но всякий раз получала один и тот же ответ: «Не знаю». Казалось, это где-то на другой планете. Поначалу мы думали, что «город» – это наш Ч., но когда Чжэнь впервые прислал письмо, мы поняли, что нас попросту дурачат: письмо шло долго, похоже, откуда-то издалека. Может, это место даже скрыто под землей…

Первое письмо Чжэнь написал уже на третий день после отъезда, но до нас оно дошло только на двенадцатый день. Вместо обратного адреса на конверте было изречение Мао: «ВЕЛИЧИЕ ЖИЗНИ И СЛАВА СМЕРТИ». Слова были отпечатаны красными чернилами, в каллиграфическом стиле самого Председателя. Что интересно, штемпеля отправки нигде не было, стоял только штемпель нашего местного почтового отделения. И так с каждым письмом – одинаковые конверты без отправных пометок, примерно одно и то же время в пути, восемь-девять дней. Когда началась «культурная революция», изречение Мао заменили на строчку из популярной в то время песни: «КОРАБЛЬ В ПЛАВАНИЕ ВЕДЕТ КОРМЧИЙ», но это было единственное новшество. Письма Чжэня, загадочные до нелепости, лишь самую малость приоткрыли, показали мне, что же это такое – государственная тайна.

В том же году одним декабрьским вечером, когда за окном дул сильный ветер и резко похолодало, у папы за ужином разболелась голова. Мы решили, что он простыл; папа принял аспирин и пораньше лег спать. Когда через пару-тройку часов мама поднялась в спальню, папино тело было еще теплым, но дыхание уже остановилось. Так умер папа – как будто принял перед сном не аспирин, а яд: без Чжэня его научный проект был обречен, вот он и свел счеты с жизнью.

Конечно, это все выдумки. Папа умер от инсульта.

Сначала мы не знали, стоит ли писать об этом Чжэню: он не так давно уехал, работа у него была секретная, важная, жил он далеко (я уже не сомневалась, что его увезли из Ч.). В конце концов мама решила, что он должен знать. Она сказала: раз он носит фамилию Жун и зовет меня мамой, значит, он наш сын, а сын должен проститься с отцом. Так что мы послали Чжэню телеграмму, позвали его на похороны.

Но вместо него явился какой-то чужак – возложить венок от имени Жун Цзиньчжэня. Большой такой венок был, больше всех остальных, но нас он не утешил, наоборот, еще сильнее опечалил. Мы знали, что, если бы Чжэнь мог вернуться домой, он бы непременно вернулся, он ведь был страшно упрямый – уж если что-то решит, робеть не станет, перепробует все, что можно, но добьется своего. Но он не вернулся, и мы, конечно, что только не передумали, ну а тот, кто пришел, напустил туману: мол, даже если у нас что-то случится, Жун Цзиньчжэнь, скорее всего, не вернется домой; но они самые близкие друзья Жун Цзиньчжэня, так что, если к нам наведался кто-то из них – это все равно что наведался сам Жун Цзиньчжэнь; нет, это он нам не может сказать, нет, о том нельзя говорить, и все в том же духе. А я слушала его и не могла отделаться от мысли: что-то произошло, Чжэнь мертв. Потом мы стали все реже получать от него письма, а сами письма становились все короче и короче – и так год за годом, если не считать эти конверты, от Чжэня не было ни слуху ни духу – и я все больше сомневалась в том, что он еще жив. Может быть, если работаешь в загадочном секретном отделе, который следит за государственной безопасностью, «величие жизни» тебе обеспечено, а в комплекте с ней и «слава смерти»; а у родных можно создать впечатление, что человек жив, и это тоже будет частью его славы, так сказать, ее воплощением. Словом, время шло, Чжэня мы не видели, не слышали, лишь получали письма, так что мне уже почти не верилось, что он когда-нибудь вернется.

Настал 1966 год, разразилась «культурная революция», и бомба замедленного действия, заложенная в мою жизнь не один десяток лет назад, оглушительно взорвалась. Кто-то сочинил про меня дацзыбао[31], написал, что я все тоскую по тому человеку [т. е. по бывшему возлюбленному мастера Жун]. И какой только дичайшей ереси не понапридумывали: и замуж-то я из-за него не вышла, и раз я верна ему, значит, верна Гоминьдану, и вообще я гоминьдановская шлюха, гоминьдановская шпионка, и проч., и проч., и вся эта ахинея подавалась как неоспоримые факты.

В тот же день, когда вывесили дацзыбао, вокруг дома столпились десятки студентов. Может, повлиял папин былой авторитет, но, во всяком случае, внутрь они не ломились и на улицу меня не тащили, просто орали свои лозунги, пока не пришел ректор и не упросил их разойтись. Тогда, в первый раз, они подошли к черте, но еще не переступили ее, и ни до чего серьезного дело не дошло.

Прошло около месяца, и к нам заявилось уже несколько сотен человек. Впереди вели ректора и прочее университетское руководство. Студенты ворвались в дом, выволокли меня за порог, нацепили мне на голову колпак с надписью «гоминьдановская шлюха» и погнали вместе с остальными на «критику»[32], протащили нас по улицам у всех на глазах, как преступников. Потом меня заперли в женском туалете вместе с одной преподавательницей с химического факультета (кто-то пустил слух, что она ведет «сомнительный» образ жизни), днем с нами «боролись», а вечером заставляли писать «самокритику». В конце концов нас еще и обрили при всех «под инь-ян»[33], превратили в каких-то страшилищ, однажды мама пришла на собрание, увидела меня и от ужаса упала в обморок.

Мама слегла в больницу и была чуть не при смерти… Вздумал бы кто поджарить меня на огне, и то было бы легче вынести, чем пережить тот день! Вечером я тайком написала послание Чжэню, всего одну строчку: «Если ты еще жив – спаси меня!» и подписалась именем мамы. На следующий день один студент сжалился надо мной, взял послание и отправил его телеграммой. Я стала гадать, что же будет дальше – скорее всего, ничего не произойдет, или, может, объявится какой-нибудь незнакомец, как тогда, когда умер папа; на то, что придет сам Чжэнь, я почти не надеялась, и уж точно не ждала, что он появится так быстро… [Продолжение следует]

В тот день мастера Жун с коллегой «критиковали» перед учебным корпусом химического факультета. Они стояли на ступенях у входа, обе в колпаках, с табличкой на шее; по бокам трепетали на ветру алые флаги и транспаранты, а внизу, перед ступенями, собрались студенты-химики из трех групп и некоторые преподаватели, всего около двухсот человек. На «критике» царил порядок: тот, кому давали слово, вставал и произносил речь, пока остальные слушали, сидя тут же на земле. И так часов с десяти утра: то одно разберут, то другое разоблачат. В полдень, когда принесли еду и «критикующие» принялись за обед, мастеру Жун с коллегой велели заучивать наизусть цитаты Мао Цзэдуна из «красной книжицы». К четырем часам у них занемели ноги, и они волей-неволей опустились на колени.

В это время всеобщее внимание привлек подъехавший к корпусу джип с военными номерными знаками. Из машины вышли трое: два здоровяка и между ними коротышка, и они вместе направились прямиком в гущу собрания. Когда они были уже у самых ступеней, хунвейбины[34] -дежурные преградили им дорогу и спросили, кто они. Коротышка взъярился:

– Мы пришли за Жун Иньи!

– Вы кто такие?

– Те, кто ее заберут!

Тон был до того резким, что хунвейбин нахмурился и рявкнул в ответ:

– Она гоминьдановская шлюха! Никуда она не пойдет!

Коротышка полоснул его взглядом, презрительно фыркнул:

– Чушь собачья! Если она гоминьдановка, я, выходит, тоже за Гоминьдан? Да ты знаешь, кто я такой? Говорю тебе: без нее я сегодня не уйду, прочь с дороги!

С этими словами он оттолкнул того, кто мешал ему пройти, и уже хотел было взбежать по ступеням, как вдруг кто-то крикнул:

– Он еще смеет повышать голос на хунвейбинов! Вяжи его!

Все тут же вскочили и бросились на коротышку. Будь он один, так бы его и забили до смерти, к счастью, те двое, что приехали с ним, защищали его от ударов. Высокие, крепкие и, по всему видно, опытные, они в два счета отогнали самых рьяных, расчищая место, так, чтобы коротышка оказался в центре круга; загораживая его, точно телохранители, они громко кричали:

– Мы люди Председателя Мао! Кто посмеет тронуть нас – тот против Председателя! Тот не хунвейбин! Мы сами близкие люди Председателя! А ну, разойдись! Разойдись!

Благодаря их недюжинной отваге коротышку удалось наконец вызволить из толпы. Один из охранников, заслоняя его, побежал вперед, второй, однако, обернулся к хунвейбинам, вынул пистолет, выстрелил в воздух и гаркнул:

– Всем стоять! Нас послал Председатель!

Внезапный выстрел и властный голос возымели свое действие: хунвейбины притихли, растерянно глядя на охранника. Но сзади то и дело слышались выкрики: хунвейбинам не страшна смерть! Мы тебя не боимся! Обстановка вновь накалялась. Охранник вытащил из кармана удостоверение – ярко-красное, с большим государственным гербом на обложке – раскрыл, поднял высоко, чтобы все видели:

– Смотрите! Мы люди Председателя Мао, исполняем его волю! Кто посмеет мешать нам, будет арестован! Все мы здесь люди Председателя, есть что сказать – говорите как следует! А теперь пусть ваш главный выступит вперед: у нас послание от Председателя.

От толпы отделились двое; охранник спрятал пистолет, отозвал предводителей в сторону и о чем-то с ними зашептался. По всей видимости, слова его были достаточно убедительны, потому что предводители объявили во всеуслышание: да, действительно, это самые близкие люди Председателя, просим всех разойтись по своим местам. Шум стих, коротышка и первый охранник, уже успевшие отбежать на приличное расстояние, вернулись обратно, и один из предводителей даже подошел пожать коротышке руку, пока второй объяснял собравшимся: этот человек – герой, поприветствуем его аплодисментами! Раздались жидкие хлопки: на героя еще таили злобу. Опасаясь, возможно, как бы чего не случилось, второй охранник – тот, что палил из пистолета, – решил не подпускать героя к хунвейбинам; он что-то прошептал герою на ухо, проводил его до машины и велел водителю заводить мотор, сам же остался снаружи. Когда джип тронулся с места, герой высунулся из окна и прокричал:

– Сестра, не бойся, я за подмогой!

Это был Цзиньчжэнь!

Жун Цзиньчжэнь!

Отзвук его голоса еще висел в воздухе, когда на «критику» ворвался вихрем второй джип с военными номерами и затормозил напротив первого. Из автомобиля выбрались три человека, причем на двоих из них была форма офицеров НОАК[35]. Офицеры что-то шепнули стрелявшему охраннику, после чего представили ему своего спутника. Им оказался тогдашний глава университетских хунвейбинов, известный как «командир Ян». Они негромко посовещались у машины, после чего командир Ян, серьезный и торжественный, в одиночку взобрался на помост и, не теряя времени даром, вскинул вверх кулак: «Да здравствует Председатель Мао!» Яростно и оглушительно толпа внизу подхватила его крик. Когда голоса стихли, командир Ян поднялся по ступеням, сорвал с мастера Жун колпак и табличку и провозгласил:

– Клянусь именем Председателя: эта женщина – не гоминьдановка, а сестра нашего героя, самый родной для Председателя человек, самый верный делу революции товарищ!

Он вновь поднял сжатый кулак.

Да здравствует Председатель Мао!

Да здравствуют хунвейбины!

Да здравствуют товарищи!

Закончив кричать, он снял с себя хунвейбинский нарукавник и лично надел его на мастера Жун. В этот момент кто-то снова начал громогласно да-здравствовать, раз за разом, будто бы провожая мастера Жун, а на самом деле прикрывая ее уход, отвлекая от нее всеобщее внимание. Вот так, под раскаты лозунгов, и завершилась персональная революция в жизни мастера Жун…

[Далее со слов мастера Жун]

Честно говоря, я его не узнала: за десять лет, что мы не виделись, он еще сильнее исхудал, надел старомодные очки со стеклами толще бутылочных донышек и стал похож на этакого молодого старичка – потому-то я и поверить не смела, что это Чжэнь, и только когда он назвал меня сестрой, я словно очнулась ото сна. И в то же время сон, казалось, не отпускал меня, и я до сих пор сомневаюсь: не приснилось ли мне все то, что случилось в тот день.

Телеграмму отправили всего один день назад, а Чжэнь был уже здесь, как будто он и впрямь жил в нашем городе, и судя по его влиянию, по таинственности, которая окружала его приезд, он в самом деле стал чрезвычайно важной персоной. Пока он был дома, тот человек, стрелявший из пистолета, не отходил от него ни на шаг, следовал за ним как тень – то ли телохранитель, то ли надзиратель – и не давал Чжэню ни малейшей свободы, то и дело вмешивался в наш разговор: об этом нельзя спрашивать, того нельзя говорить. Ужин нам он распорядился привезти на машине, вроде как чтобы избавить нас от лишних хлопот, но, по-моему, он боялся, как бы мы не подсыпали чего в еду. Как только мы доели, он заторопил Чжэня к отъезду, но тут мама с Чжэнем стали его упрашивать, и он все-таки разрешил Чжэню переночевать дома. Для него эта затея была, видимо, авантюрной, пришлось принять меры: дом спереди и сзади караулили два джипа, в обоих сидело по семь-восемь человек, кто в военной форме, кто в штатском; сам же он остался у нас, лег спать в одной комнате с Чжэнем, причем перед сном исследовал наш дом вдоль и поперек, заглянул в каждый уголок. Наутро Чжэнь сказал, что хочет сходить на папину могилу, но этот человек его не пустил.

Нам словно снилось, что Чжэнь приехал к нам, снилось, что он задержался на ночь, снилось, что он ушел.

Мы встретились, но Чжэнь так и остался для нас загадкой, и разгадать ее стало еще труднее – мы лишь узнали, что он жив и что он женился. Женился, по его словам, недавно, жена работала там же, где и он, так что мы не сумели выяснить, чем она занимается, выведали только, что ее фамилия Ди и она северянка. Чжэнь показал нам две фотографии. Судя по фото, Сяо[36] Ди была выше ростом, крупнее, на вид крепкая, но глаза немного грустные – мне показалось, что она, как и Чжэнь, плохо умеет выражать эмоции. Перед отъездом Чжэнь сунул в мамину руку толстый конверт «от Сяо Ди» и попросил открыть его уже после того, как он уйдет. Оказалось, в конверте лежали деньги, двести юаней, и письмо от Сяо Ди. В письме говорилось, что начальство не разрешило ей приехать, что ей очень жаль, и так далее и тому подобное. В отличие от Чжэня она называла маму «матушкой». «Дорогая матушка».

Чжэнь уехал, а на третий день пришел его коллега, который раньше часто заходил к нам поздравить от имени их коллектива с праздниками, справиться о здоровье. На этот раз он принес официальный документ от военного округа и ревкома провинции, где черным по белому было написано: Жун Цзиньчжэнь – герой революции, удостоенный благодарности Центрального комитета партии, Государственного совета и Центрального военного совета, его семья – революционная семья, благородная семья, и никто, ни один человек, ни одна организация, не смеет без позволения проникать в их дом и под каким-либо видом совершать в отношении родных героя противоправные действия. Сверху еще была приписка: «Нарушитель сего подлежит наказанию как контрреволюционер!» Ее сделал командующий войсками провинциального военного округа. Благодаря этой «охранной грамоте» мы с тех пор жили спокойно, она и брату моему помогла: сначала он с ее помощью перебрался в университет Н., а затем уехал за границу. Брат вел исследования в сфере сверхпроводимости, а какие у нас в то время были условия для научной работы? Только и оставалось ехать за рубеж, но вы же сами понимаете, как это тогда было трудно. В каком-то смысле в те непростые годы именно Чжэнь создал нам условия для нормальной, даже идеальной жизни и работы.

Но что именно Чжэнь сделал для страны, какой бесценной услугой заслужил особый почет, чем объяснялось это его загадочное влияние, настолько большое, что он мог так легко поспорить с эпохой, – это осталось для нас тайной. Вскоре кто-то с факультета химии пустил слух, что Чжэнь создал первую китайскую атомную бомбу. Звучало это вполне правдоподобно. Я, как услышала, сразу подумала: что-то в этом есть. Во-первых, по времени все сходилось – первая наша атомная бомба появилась в 1964 году, то есть уже после того, как увезли Чжэня; во-вторых, с точки зрения специальности, тоже все было логично, без математики атомную бомбу не построишь; в-третьих, интуиция подсказывала мне, что второй такой таинственной, важной и почетной работы не найти. Правда, в восьмидесятые опубликовали список имен тех, кто строил атомную и водородную бомбы, и имени Чжэня среди них не оказалось. То ли он взял псевдоним, то ли все это были пустые пересуды… [Продолжение следует]

4

С Хромым Чжэном, который важен для этой истории так же, как и мастер Жун, я разговаривал еще до встречи с ней и установил с ним исключительно дружественные отношения. В то время ему было уже за шестьдесят; дряблость, захватив кожу и тело, неизбежно пробралась и в его кости, отчего хромота его столь же неизбежно усилилась, так что обувные подкладки больше с ней не справлялись, пришлось обзавестись тростью. Слухи оказались правдивы: его фигура с тростью повергала в трепет – а может, дело было вовсе не в трости, а в должности. Когда я с ним познакомился, он был первым лицом специального отдела 701, его руководителем. Теперь никто бы не осмелился звать его Хромым, даже если бы он сам об этом попросил – впрочем, человек в его положении, звании и возрасте не испытывает недостатка в обращениях.

Директор отдела[37].

Начальник.

Шеф.

Старина Чжэн.

Люди звали его по-разному, каждый на свой лад. Сам же он шутя именовал себя «начальник Трость». Честно говоря, я до сих пор не знаю его полного имени – многочисленные обращения, вежливые и просторечные, звания и прозвища вытеснили его, как что-то ненужное, и от долгого забвения оно словно бы пришло в негодность. Я, конечно, мог звать его только по всей форме – директор Чжэн.

Директор Чжэн.

Директор Чжэн…

А сейчас я раскрою вам один секрет про директора Чжэна: у него было семь телефонных номеров. Да, телефонов почти как имен! Он оставил мне всего два номера, но и этого было достаточно, потому что по одному из них отвечала его секретарша, причем она брала трубку всегда, когда бы ты ни позвонил. Иными словами, господину директору услышать меня не составляло труда, а вот мог ли я, в свою очередь, услышать его, зависело уже от моего везения.

Записав разговор с мастером Жун, я позвонил директору Чжэну по двум номерам, по первому никто не ответил, по второму мне велели подождать – тут-то мне и предстояло испытать свою удачу. Удача оказалась на моей стороне: я услышал в трубке голос директора Чжэна; он спросил, по какому делу я звоню, я сказал, что по университету Н. ходит слух, будто Жун Цзиньчжэнь создал атомную бомбу. Он спросил, что все это значит, я ответил: что бы Жун Цзиньчжэнь ни сделал для страны, из-за секретности своей работы он так и остался всего лишь «безымянным героем»; но эта засекреченность как раз и привела к тому, что молва, кажется, искусственно раздула его заслуги, приписав ему разработку бомбы. На том конце провода сердито фыркнули, и директор Чжэн вдруг разразился гневной тирадой:

– Чушь полная! Вы что же, думаете, с одной только атомной бомбой можно выиграть войну? А ведь с Жун Цзиньчжэнем мы были практически непобедимы. Атомная бомба – символ нашей мощи, цветок в петлице, и пока мы щеголяли этим цветком, а противник следил за ним, Жун Цзиньчжэнь следил за самим противником, ловил в шепоте ветра его сердцебиение, раскрывал его самые сокровенные тайны. Непобедим лишь тот, кто знает и врага, и самого себя[38], а потому я так скажу: с точки зрения военной стратегии то, чем занимался Жун Цзиньчжэнь, поважнее атомных бомб.

Жун Цзиньчжэнь был дешифровщиком…

[Далее со слов директора Чжэна]

Дешифровка – это ремесло, в котором один гений всеми силами пытается прощупать мысли другого гения, наивысшая форма борьбы, битвы. Таинственное, темное дело, которое собирает вместе лучших наших людей, и для чего? – чтобы они разгадывали секреты, скрытые в простых арабских цифрах. Звучит забавно, похоже на игру, но скольких эта игра довела до полусмерти!

Вот она, мощь шифра!

Вот она, беда дешифровщика! Ни одно другое поприще не свело в могилу столько гениев. Загубить не то что гения, а поколения гениев – на это способны, пожалуй, только проклятые шифры. Они созывают к себе лучших из лучших, и не затем, чтобы пустить в ход их таланты, а просто чтобы задушить их и тихо захоронить. Оттого и говорят: криптоанализ – самая жестокая в мире профессия… [Продолжение следует]

Когда летом 1956 года Жун Цзиньчжэнь уезжал в рассветных сумерках из университета Н., он и представить не мог, что по воле человека, с несколько надменным видом сидящего рядом, жизнь его навсегда уже связана с загадочной и жестокой наукой, криптографией. Ему было невдомек, что тот, кого студенты в шутку прозвали «хромым плясуном под дождем», занимал чрезвычайно таинственную должность – он был главой криптоаналитического подразделения специального отдела 701. А значит, и будущим руководителем Жун Цзиньчжэня! Поначалу руководитель хотел перекинуться с подчиненным парой слов, но Жун Цзиньчжэнь не отзывался – возможно, горечь расставания была еще слишком велика. Бесшумно, в ослепительном свете фар машина ехала вперед, и было в ней что-то мистическое, зловещее.

Было уже светло, когда джип покинул пределы города и помчался по автостраде. Жун Цзиньчжэнь настороженно заоглядывался. Разве «город» в почтовом адресе («Город, почтов. ящ. № 36») означает не Ч.? Если так, зачем они выехали на автостраду? Правда, вчера, когда Хромой вез его туда, где предстояло оформить все необходимые документы, машина кружила и петляла, и на несколько минут ему даже велели надеть специальные очки, в которых ничего не было видно; но все же он был уверен, что все это время оставался в Ч. Теперь, когда они неслись по широкой гладкой магистрали и было ясно, что им предстоит долгий путь, Жун Цзиньчжэнь от удивления засыпал Хромого вопросами:

– Куда мы едем?

– В отдел.

– А где он?

– Не знаю.

– Далеко?

– Не знаю.

– Разве нам не туда, где мы были вчера?

– А ты знаешь, где мы были вчера?

– В пределах города.

– Послушай-ка, ты уже нарушаешь присягу.

– Но…

– Никаких «но». А ну-ка, повтори начало клятвы!

– «Я буду молчать о том, где я был, о том, что я видел, о том, что я слышал: это тайна».

– Хорошенько запомни эти слова. Отныне все, что ты видишь и слышишь, – строго конфиденциально…

Стемнело; машина так и не остановилась. Впереди засверкали огоньки, предвестники города – не большого, но и не маленького. Жун Цзиньчжэнь смотрел во все глаза, гадая, что это за место. Хромой, однако, снова велел надеть «слепые» очки, а когда разрешил снять их, джип уже выехал на извилистую горную дорогу, мало отличимую от любого другого серпантина: по обеим сторонам – горы да рощи, и ни одного указателя, ни одного знака вокруг. Узкая дорога змеилась в ночи, свет фар сжимался порой в единую линию, в световую тропку, такую же яркую, насыщенную, как прожекторный луч, и казалось, не мотор тянет машину вперед, а этот луч-буксир. Через час с лишним Жун Цзиньчжэнь разглядел пятнышки света на далеком темном склоне. Туда они и направлялись.

В том месте была дверь без каких-либо опознавательных знаков. Охранял ее однорукий старик, чье лицо перечертил страшный шрам: он тянулся от левого уха до правой щеки, бороздя переносицу. При виде старика Жун Цзиньчжэню невольно вспомнились предания о чужеземных пиратах. Внутри, во дворе, стояла гнетущая тишина склепа, воскрешая в памяти истории о средневековых замках из христианских романов. Из темноты, точно призраки, вынырнули двое, и лишь когда они приблизились, Жун Цзиньчжэнь увидел, что один из «призраков» – женщина. Она пожала Хромому руку. Мужчина вытащил из машины чемодан Жун Цзиньчжэня и скрылся с ним.

Хромой представил Жун Цзиньчжэня женщине. В суматохе Жун Цзиньчжэнь не расслышал ее фамилию, уловил только слово «управляющая» – женщина была местным руководителем. Хромой сообщил ему: это тренировочный лагерь 701-го отдела, все новички проходят здесь политпросвещение и профподготовку.

– Когда закончишь обучение, я пришлю кого-нибудь за тобой, – сказал Хромой. – Надеюсь, обучение не затянется: я хочу, чтобы ты скорее стал полноправным членом 701-го.

Договорив, Хромой сел в машину и уехал – ни дать ни взять торговец людьми: привез «живой товар», сбыл с рук и убрался с глаз долой, без сомнений и сожалений.

Прошло три месяца. Однажды, когда Жун Цзиньчжэнь делал на кровати утреннюю гимнастику – качал пресс, поднимая туловище из положения лежа, – за окном послышался рев мотоцикла. Мотоцикл затормозил перед его общежитием; вскоре в дверь постучали. За дверью оказался незнакомый молодой парень.

– Меня послал за вами руководитель Чжэн, – сообщил он, как только Жун Цзиньчжэнь открыл ему. – Соберите вещи.

Мотоцикл повез его не в сторону главных ворот, а куда-то в глубину двора, и нырнул там в потайную пещеру. Внутри пещеры обнаружилось сложное переплетение ходов, как в лабиринте. Минут через десять мотоцикл остановился перед сводчатой железной дверью, водитель ненадолго исчез за ней, вышел, снова сел на мотоцикл, и они продолжили путь. Вскоре они выехали из пещеры, и глазам Жун Цзиньчжэня открылся лагерь в разы больше тренировочного – загадочная, скрытая от чужаков база особого отдела 701, где Жун Цзиньчжэню предстояло жить. Его рабочее место находилось за той железной дверью, у которой останавливался мотоцикл. Здешние обитатели обычно называли базу северным двором, тренировочный лагерь – южным двором. Южный двор служил и «фасадом», и «пограничной заставой» северного, был чем-то вроде рва и разводного моста перед крепостью. У тех, кого пускали только на южный двор, не было ни малейшей возможности взглянуть на двор северный, «мосты» для них были всегда «разведены».

Мотоцикл проехал еще дальше и наконец притормозил перед увитым плющом зданием из красного кирпича. Изнутри доносился запах еды, и Жун Цзиньчжэнь догадался, что это столовая. Хромой увидел их из окна, вышел из столовой с паровой булочкой в руке и пригласил Жун Цзиньчжэня войти.

Он еще не завтракал.

Люди в столовой собрались самые разные: мужчины и женщины, старики и молодежь, в штатском и в военной (а кое-кто и в полицейской) форме. В тренировочном лагере Жун Цзиньчжэнь не раз задавался вопросом: что же это за отдел такой, кто им управляет? Военные? Или кто-то на местах? Теперь его растерянность только усилилась, и он молча решил: наверное, это и есть «особенность особенного отдела». 701-й – особенный, специальный отдел, секретная организация; особость – его облик, секретность – его сердцевина, непостижимая, как далекий глас небесный.

Хромой провел Жун Цзиньчжэня через общий зал в соседнее помещение, где все было готово для завтрака: молоко, яйца, пирожки и булочки на пару́, овощные закуски.

– Садись поешь, – велел Хромой.

Жун Цзиньчжэнь принялся за еду.

– Оглянись в зал, – сказал Хромой. – У них завтрак скромнее, чем у тебя. Так, кашица.

Жун Цзиньчжэнь посмотрел в столовую: у всех вокруг были чаши с рисовым отваром. Сам же он держал в руке кружку с молоком.

– Знаешь почему? – спросил Хромой.

– Потому что так здесь встречают новичков?

– Нет. Потому что твоя работа важнее.

После завтрака Жун Цзиньчжэнь приступит к делу всей своей жизни – дешифровке! Пока что он и понятия не имеет, до чего таинственна и жестока его будущая работа. Правда, некоторые требования инструкторов в тренировочном лагере – например, в кратчайшие сроки выучить назубок все, что касается истории N-ии, ее географии, дипломатии, ведущих политиков, военной мощи, стратегии, тактики; запомнить личные сведения о важных политических и военных деятелях этой страны и проч., и проч. – вызывали в нем любопытство: кем же он будет работать? Сначала он думал, что станет разрабатывать особое секретное оружие против N-ии, потом – что его отправят в какой-нибудь аналитический штаб при военном начальстве, служить секретарем-советником, а может, его готовят в военные наблюдатели. А вдруг, размышлял он неохотно, его заставят делать то, в чем он совсем не силен: скажем, назначат его военным специалистом по налаживанию связей за границей, или дипломатическим атташе, или разведчиком? Словом, он перебрал в уме множество важных и необычных профессий, но ни разу не подумал про профессию дешифровщика.

Ее и профессией назвать трудно: это западня, самая настоящая западня.

5

Откровенно говоря, первое время сотрудникам 701-го отдела, обитателям укромной горной долины за городом А., отнюдь не казалось, что Жун Цзиньчжэнь подает большие надежды – по крайней мере, в своей новой работе. В этом одиноком темном ремесле, дешифровке, нужны знания, опыт, гениальность, но еще нужнее космическая удача. В 701-м ходили слухи, что космическую удачу можно поймать за хвост, но для этого придется ежедневно и еженощно держать руки наготове и вдобавок ждать, пока над могилами предков взовьется голубой дымок[39]. Жун Цзиньчжэнь, будучи новичком, то ли не знал об этом, то ли ему было попросту все равно – целыми днями он штудировал свои странные книги, например, англоязычный сборник «Математические игры» и какие-то старинные безымянные сочинения, совсем пожелтевшие от времени, с прошитыми корешками; дни и ночи напролет он зарывался в них с головой, был несколько нелюдим (но не высокомерен), не блистал умными речами (он вообще редко разговаривал) и в целом никак не проявлял ни таланты, ни амбиции, что вызывало серьезные сомнения в его даровании и удаче. В его преданность работе тоже верилось с трудом, потому что… да потому, что слишком часто он читал свои развлекательные книжки, не имевшие ни малейшего отношения к его профессии.

Но это было еще полбеды: книжки лишь показали, что он не старался, но дело на том не кончилось. Однажды в полдень Жун Цзиньчжэнь, отобедав, вышел из столовой и, как обычно, направился с книгой в рощу. Спать во время обеденного перерыва он не любил, но и на работе тоже не оставался, выбирал какой-нибудь тихий уголок и погружался в чтение. Северный двор располагался почти на самом склоне горы, и на его территории было несколько крошечных лесков. Жун Цзиньчжэню полюбилась сосновая рощица; если войдешь в нее и выйдешь на другой стороне, попадешь к главному входу в пещеру, к двери, за которой он и работал. А еще ему нравилось вдыхать аромат сосновой смолы, чуть похожий на запах медицинского мыла. Некоторые не выносят этот запах, а Жун Цзиньчжэню он был по душе. Надышаться им всласть было все равно что затянуться табачным дымом, его даже меньше стало тянуть к сигаретам.

Стоило ему войти в тот день в рощу, как позади зашуршала под чьими-то ногами трава, и его догнал незнакомец лет пятидесяти, по виду – человек кроткий, с робкой, ненужной улыбкой на лице, и спросил его, играет ли он в сянци, китайские шахматы. Жун Цзиньчжэнь кивнул, и незнакомец, немного волнуясь, поспешно выудил из-за пазухи шахматный набор и предложил сыграть партию. Жун Цзиньчжэню не хотелось играть, он собирался провести время с книгой, но отказать было неловко, и он, не желая обидеть человека, снова кивнул. Хотя он уже несколько лет не садился за шахматную доску, мастерство его, наработанное когда-то в партиях с Залеским, по-прежнему оставалось на столь высоком уровне, что обычному любителю не под силу было его одолеть. Его противник, однако, простым любителем явно не был; каждый из них чувствовал, что встретил в лице другого достойного соперника; они сошлись в напряженной шахматной битве и отыграли первоклассную партию. С тех пор этот человек стал приходить постоянно: он искал Жун Цзиньчжэня в обед, он увязывался за ним вечером; зажав под мышкой шахматную доску, он стерег его у входа в пещеру, упорно ждал у двери столовой, чуть ли не преследовал его. По всему отделу разлетелась новость: Жун Цзиньчжэнь играет с Шахматным Идиотом.

Шахматного Идиота в 701-м знали все. До Освобождения он учился в Центральном университете, был гордостью математического факультета. После выпуска его завербовал в свои ряды Гоминьдан и послал дешифровщиком в Индокитай. Имя его было известно в профессиональном кругу: в свое время он взломал один сложный шифр, бывший тогда в ходу у японской армии. Позже, недовольный тем, что Чан Кайши снова развязал в стране гражданскую войну, он самовольно оставил службу, бежал в Шанхай и под вымышленным именем устроился в электрическую компанию инженером. После Освобождения его с большим трудом отыскали люди 701-го и предложили ему снова стать дешифровщиком. Взломав множество n-ских шифров средней сложности, он заслужил репутацию одного из лучших сотрудников отдела. Но два года тому назад он, увы, заболел шизофренией, и за одну ночь из героя, которым восхищались, превратился в безумца, которого боялись: он сквернословил и орал на всех, кого видел, иногда даже распускал руки. Говорят, среди тех, у кого шизофрения проявляется в острой форме, особенно среди буйнопомешанных (в простонародье – «буйных»), высокий процент выздоравливающих. Но поскольку больной слишком много знал, был посвящен в удивительные тайны, никто так и не осмелился взять на себя ответственность и отпустить его в психлечебницу; пришлось положить его в больницу, закрепленную за 701-м отделом, где его лечил обычный терапевт, наскоро набравшийся знаний по психиатрии у приглашенных специалистов. Ничего хорошего из этого не вышло. Пациент, правда, успокоился, затих, но как-то уж слишком: целыми днями он просился играть в шахматы, ничего больше не хотел, да и не мог – говоря простыми словами, был «буйным», стал «дурачком».

На самом деле до болезни он не умел играть в сянци, но из больницы вышел виртуозным шахматистом. Обучил его лечащий врач; специалисты впоследствии подтвердили: лечение пошло насмарку оттого, что врач слишком рано увлек больного игрой. По словам одного эксперта, подобно тому, как голодавшего нельзя разом кормить досыта, такого больного ни в коем случае нельзя в начале лечения нагружать мыслительной работой – иначе велика опасность, что его мозг зациклится на одном действии и уже не сможет выбраться из ловушки. Но откуда это было знать простому терапевту? Он был заядлым шахматистом и часто играл с пациентами. Однажды, обнаружив, что его подопечный усвоил правила игры, он счел это добрым знаком и с тех пор регулярно затеивал партии в сянци – чтобы, так сказать, закрепить успех, – но случилась беда, и знаменитый дешифровщик, у которого были прежде все шансы выздороветь, стал Шахматным Идиотом. В некотором смысле, больной пострадал из-за медицинской халатности, но что тут можно было поделать? От врача и так требовали невозможного, как говорят в народе, «гнали утку на насест»: не свалится – хорошо, упадет – ну, разве ж можно ее винить? Нет, конечно. Винить оставалось лишь профессию Шахматного Идиота, тайны, которые его окружали. Из-за секретности своей работы он был обречен впредь коротать жизнь инвалида – ментального инвалида – в скрытой от посторонних глаз горной долине. И если за игрой былой интеллект еще пробуждался, то в остальное время он был не выше, чем у умной собаки: прикрикнешь на человека – он убегает, улыбнешься ему – он ластится. Заняться Шахматному Идиоту было нечем, и он целыми днями блуждал по северному двору точно несчастный диковинный призрак. Теперь этот призрак преследовал Жун Цзиньчжэня.

В отличие от других, Жун Цзиньчжэнь не пытался от него избавиться.

А ведь это было бы так просто: всего-то и требовалось, что скорчить рожу да пару раз рявкнуть. Но он никогда этого не делал – не прятался от Шахматного Идиота, не кричал на него, не смотрел косо. Он держал себя с ним точно так же, как со всеми прочими: не тепло и не холодно, не ставя себя ни выше, ни ниже, так, будто ему все безразлично. Шахматный Идиот вился вокруг него, вился, и тот садился играть.

Играть.

Играть!

Никто не знал, зачем он это делал – от жалости к Шахматному Идиоту или от восхищения его мастерством. Как бы то ни было, у дешифровщика нет времени на игры; Шахматный Идиот был одержим работой, это отчасти и свело его с ума – воздушный шарик ведь тоже лопается, если его слишком сильно надуть. Другими словами, поведение Жун Цзиньчжэня наводило на мысль: либо ему наплевать на работу, либо он сам безумец, раз думает, что можно добиться чего-то играючи.

К слову, первое предположение (Жун Цзиньчжэню наплевать на работу) вскоре будто бы подтвердилось. Пришло письмо от Залеского.

6

Семь лет назад, уезжая впопыхах со всей семьей в N-ию, Залеский и представить не мог, что однажды повезет обратно останки и душу кого-то из родных. Между тем это было совершенно необходимо. До переезда теща ничем не болела, но непривычный климат и растущая день ото дня тоска по родине подточили ее здоровье. Предчувствуя, что вот-вот умрет на чужбине, она стала просить вернуть ее домой, да так горячо, как не просила еще ни одна китайская старушка.

А дом где?

В Китае!

В стране, на которую в то время была направлена половина стволов N-ии!

Что и говорить, уважить просьбу тещи было нелегко, и Залеский отказал ей. Но тут взбунтовался суровый тесть, тот самый «аристократ местного разлива»: приставил к своему горлу блестящий нож и пригрозил, что зарежет себя, если Залеский не сделает так, как ему велят. Залеский понял, что угодил в чертов порочный круг, остается лишь лезть черт-те как в этот чертов капкан! Можно было не сомневаться, тесть разбушевался – так, что готов был прирезать себя на месте, – оттого, что понимал: нынешняя просьба супруги станет со временем и его просьбой. И теперь, зажав у горла нож, он заявил зятю: если сегодня его спасли, чтобы завтра он подох на чужбине, – такой жизни ему не надо, лучше уж он сразу помрет, вместе со старухой!

И пусть для Залеского желание старого помещика вернуться в Китай оставалось загадкой, причудой, какое это имело значение? Какая разница, причуда или нет, если лезвие вот-вот обагрится кровью? Пришлось выполнять просьбу, не понимая, но выполнять, черте-те как, притом самому. Наслушавшись n-ской пропаганды, никто в семье, включая его жену, уже почти не верил, что из Китая можно вернуться живым. И вот весной Залеский повез ослабшую тещу на малую родину – самолетом, поездом, машиной. Когда ее укладывали в автомобиль, на котором они должны были добраться до деревни, она, услышав от водителя родной говор, вдруг радостно открыла глаза и тут же умиротворенно закрыла – уже навсегда. Что значит «жизнь висит на волоске»? А то и значит: знакомый говор, как нож, разрубил волосок, и жизнь развеялась по ветру.

На обратном пути Залеский проезжал через Ч., однако зайти в университет Н. ему не удалось. Его во всем ограничивали; сложно сказать, чья сторона выдвигала требования, только за Залеским следовали как тень двое сопровождающих, первый от Китая, второй от N-ии. Эти двое вели его, точно на поводке, управляли им, как роботом, у которого можно настроить и маршрут, и скорость, стерегли, как тайное национальное сокровище, хотя он был всего лишь известным математиком – по крайней мере, если верить его документам. Мастер Жун считает, что виной всему была политическая обстановка того времени…

[Далее со слов мастера Жун]

Да, вот такие у нас в те годы были отношения с N-ей – друг другу не доверяли, враждовали, отовсюду ждали подвоха. Я не ожидала, что Залеский вернется, но что самое удивительное, даже когда он приехал, ему запретили появляться в университете, нельзя было походить там, посмотреть. Я сама навестила его в гостинице, но что это был за визит, как будто я пришла в тюрьму к заключенному: мы говорим, а те двое стоят справа и слева, слушают и записывают, каждое слово – достояние четырех. Хорошо еще, все четверо владели и китайским, и n-ским, а не то пришлось бы молчать – а то вдруг мы шпионы, спецагенты, выдаем государственные тайны? Такое было время, стоило людям двух стран встретиться, и все, человек напротив был уже не человек, а демон, враг, за каждым деревом таился убийца, каждый куст сочился ядом, и противник только и думал, как бы тебя погубить.

Конечно, Залескому не со мной хотелось встретиться, а с Чжэнем. Но, как вы знаете, Чжэнь к тому времени уже уехал, куда – неизвестно, даже я с ним не виделась, не то что Залеский. Поэтому он и попросил меня прийти, хотел разузнать у меня о Чжэне. Я спросила наблюдателя с нашей стороны, можно ли мне об этом говорить, он разрешил, и я рассказала в двух словах: Чжэнь бросил изучение мозга и занялся другим делом. Мои слова неожиданно стали для Залеского ударом, он аж потерял дар речи. Глядит на меня молча и вдруг как взревет: чушь! И лицо налилось кровью. На месте ему больше не сиделось, он вышагивал по комнате и говорил, что Чжэнь добился в своем исследовании удивительных успехов, а в будущем его ждал бы, возможно, невиданный прорыв.

Он мне: я читал их статьи и готов поручиться, что в этой области они уже достигли мирового уровня. И вот так, на полпути, бросить работу!

Я ему: не все зависит от нас самих.

Он мне: его что, завербовало правительство?

Я ему: что-то вроде того.

Он мне: и что он теперь делает?

Я ему: не знаю.

Он все выспрашивал и выспрашивал, а я твердила: не знаю, не знаю. Наконец он сказал: если я правильно понял, Цзиньчжэня забрали на секретную службу, так? Я снова повторила: не знаю.

Но ведь это правда. Я ничего не знаю.

Я до сих пор понятия не имею, на кого он работает, где, чем занимается. Вы, наверно, знаете, но я не жду, что вы мне расскажете. Я верю, что это не только тайна Чжэня; прежде всего, это тайна государственная. У любой страны, любой армии есть свои тайны: секретные отделы, секретное оружие, секретные агенты, секретная… Словом, секретов не счесть. Сложно представить страну, которая обходилась бы без тайн. Пожалуй, она была бы обречена. Разве бывают айсберги без скрытого под водой основания?

Иногда я думаю: десятками лет (а может, и всю жизнь) хранить свой секрет от родных – несправедливо. Но если без этого секрета не станет нашей страны или, по крайней мере, она окажется под угрозой – что ж, придется мне смириться с этой несправедливостью[40]. Я верю в это, верю уже много лет, потому что только так я могу понять Чжэнь-ди, а иначе он казался бы мне сном, сном наяву, сном с открытыми глазами, сном во сне; боюсь, даже сам он, мастер разгадывать сны, не разобрался бы в этом длинном причудливом сновидении… [Конец]

Залеский несколько раз повторил мастеру Жун, чтобы она непременно передала Чжэню: если есть на то возможность, он должен отказаться от любых заманчивых предложений и вернуться к исследованиям. Но когда они попрощались, Залеский, глядя в спину уходящей гостье, вдруг решил сам написать Цзиньчжэню письмо. Тут он вспомнил, что не знает, куда писать, окликнул в дверях мастера Жун и попросил у нее почтовый адрес. Мастер Жун спросила разрешения у наблюдателя, тот не возражал, и она продиктовала Залескому адрес Цзиньчжэня. В тот же вечер Залеский написал Цзиньчжэню небольшое письмо и, получив одобрение обоих наблюдателей, бросил конверт в почтовый ящик.

До 701-го письмо дошло, а вот мог ли Жун Цзиньчжэнь его прочесть, зависело от того, что в нем написано. 701-й – отдел особенный, и проверка личной корреспонденции – лишь одно из проявлений этой особости. Вскрыв конверт, цензоры остолбенели: письмо было на английском. Этого хватило, чтобы их насторожить, и они немедленно передали письмо руководителю, а тот, в свою очередь, вызвал к себе штатного переводчика.

На первый взгляд казалось, что написано много, но после перевода на китайский письмо стало совсем коротким:

Дорогой Цзиньчжэнь,

здравствуй!

Я снова в Китае (из-за тещи), остановился ненадолго в Ч. и только сейчас узнал, что ты, оказывается, покинул университет, и у тебя теперь новая работа. Что это за работа, мне неизвестно, но судя по разным признакам (в т. ч. по твоему адресу), ты служишь в каких-то секретных государственных органах – точно как я двадцать лет назад. В то время я из сострадания и любви к своим соплеменникам опрометчиво согласился оказать одной стране важную услугу [Залеский был евреем, поэтому речь, скорее всего, идет об Израиле], что впоследствии наполнило мою жизнь и горечью, и страхом. Имея за плечами этот опыт и зная твой характер, я переживаю за тебя: на такого, как ты, человека чувствительного, хрупкого, ни в коем случае нельзя давить, тебя нельзя загонять в рамки. Ты уже достиг в исследованиях мозга поразительных результатов, и кто знает, какую бы снискал славу, если бы продолжил ими заниматься. Ни к чему тебе сворачивать с этого пути. Прислушайся к моему совету: если только можешь – возвращайся к прежней работе!

Леон Залеский

13 марта 1957 г., Ч., гостиница «Дружба»

То, о чем говорилось в письме, явно было связано с тем, как проявлял себя в 701-м Жун Цзиньчжэнь. Сразу стало ясно (по крайней мере, руководству), почему Жун Цзиньчжэнь не старается. Все из-за этого человека, иностранного профессора, который так старательно уговаривает его вернуться к старой работе! Из-за Леона Залеского!

7

Письмо было нездоровым по содержанию, и Жун Цзиньчжэнь его не получил. Главные принципы 701-го: не спрашивать о том, о чем не следует спрашивать, не говорить о том, о чем не следует говорить, не знать о том, о чем не следует знать. Так что недоставленное письмо – не нарушение правил, а их соблюдение. Лучше бы подобные письма приходили пореже и к этим правилам прибегали поменьше, чтобы отделу не пришлось хранить от сотрудника слишком много секретов.

Но в случае с Жун Цзиньчжэнем секреты были неизбежны. Месяц спустя в руки цензоров попало адресованное ему письмо из N-ии – из самой N-ии! Вскрыли конверт: опять на английском, опять от Залеского. На этот раз он написал куда больше, иначе говоря, еще усерднее убеждал Жун Цзиньчжэня вернуться к исследованиям. Сначала он упомянул, что читал недавно в научном журнале о последних успехах в сфере изучения человеческого мозга, а затем перешел к сути письма:

Я пишу тебе, потому что мне приснился сон. Честно говоря, все эти дни я гадал: чем же ты теперь занят, что за соблазны или чье принуждение заставили тебя сделать такой странный выбор. А вчера во сне ты сказал мне, что работаешь в китайских спецслужбах дешифровщиком. Я не знаю, почему мне это приснилось, я не умею, как ты, толковать сновидения. Может, это просто сон, и он ничего не значит. Хоть бы так оно и было, пусть это окажется всего-навсего сном! Но этот сон – отражение моих мыслей о тебе, моих тревог и надежд. С твоим талантом тебя могут втянуть в эту работу, а между тем делать этого ни в коем случае нельзя. Почему я так говорю? На то есть две причины.

Первая причина кроется в самой природе шифра.

История шифров пестрит именами ученых, и потому люди объявили криптографию наукой; многие выдающиеся ученые внесли в ее развитие свой вклад или даже посвятили ей жизнь. Но это не меняет сути шифра, а я на собственном опыте убедился: неважно, создаешь ты шифр или взламываешь его, природа его остается антинаучной, антикультурной, это заговор человечества против науки, ядовитая западня для ученых. Он требует ума, но ума дьявольского, от которого люди становятся коварнее, порочнее; он бросает вызов, но вызов бессмысленный, не приносящий человечеству пользы.

Вторая причина заключается в твоем характере.

Я уже говорил, ты человек крайне чувствительный и хрупкий, проницательный и упорный, у тебя классический характер ученого. Ты совершенно не годишься для секретной работы. Думаешь, ты выдержишь жизнь под давлением, сможешь отринуть самого себя? Осмелюсь сказать, что не сможешь: ты слишком хрупок и упрям, тебе недостает гибкости, если не будешь осторожен, тебя сломят! Ты, конечно, и сам знаешь, когда лучше всего работает мысль: когда чувствуешь себя свободно, когда действие сочетается с бездействием, а расчет – с озарением. Став дешифровщиком, ты будешь связан по рукам и ногам, связан и подавлен государственной тайной, государственными интересами. А что оно, собственно, такое, твое государство? Я часто задаюсь вопросом: какую страну я могу назвать своей? Польшу? Израиль? А может, Англию? Швецию? Или Китай? Или N-ию?

Сейчас я понимаю, что так называемая страна – это твоя семья, друзья, родная речь, мостки, речушки, леса, тропы, западный ветер, песни цикад, светлячки и многое, многое другое, но никак не ограниченный кусок земли и тем более не навязанные правителями или партиями воля и убеждения. По правде говоря, я глубоко уважаю страну, в которой ты живешь, я провел в ней лучшие десять с лишним лет своей жизни, я говорю по-китайски, там, на земле и под землей, остались близкие мне люди, живые и мертвые, эта страна хранит бессчетные мои мысли и воспоминания. В каком-то смысле твоя страна, Китай, это и моя страна, но это вовсе не значит, что я должен себя обманывать – или тебя. Если бы я не написал тебе об этом, не указал на трудность нынешнего твоего положения, не предостерег о возможной опасности – тогда я обманул бы тебя…

Залеский не сдавался – не прошло и месяца, как он прислал третье письмо. На этот раз он с ходу обрушился на Цзиньчжэня с упреками, укоряя того за молчание. Причину такого поведения он понял по-своему:

Ты не отвечаешь, и это доказывает, что ты и правда выполняешь эту работу (взламываешь шифры)!

Он пришел к обычному выводу: молчание – знак согласия.

Ниже он, справившись с эмоциями, писал проникновенно:

Не знаю отчего, когда я вспоминаю о тебе, будто окровавленная рука хватает и сжимает мое сердце, и все тело сковывает слабость. У каждого свой рок, возможно, ты одно из посланных мне испытаний. Цзиньчжэнь, дорогой Цзиньчжэнь, что же такое нас связывает, что я никак не могу тебя забыть? Цзиньчжэнь, дорогой Цзиньчжэнь, прошу, скажи мне, что ты не дешифровщик, что мой сон – пустое. Но твой талант, брошенные исследования, долгое молчание подсказывают мне, что злополучный сон оказался вещим. Шифры, чертовы шифры! У вас острый нюх, вы заключаете тех, кто вам нужен, в объятия – на самом деле запираете их в клетке, держите их в ловушке. Цзиньчжэнь, дорогой Цзиньчжэнь, если все так, как я думаю, послушай меня, отступи, если осталась хоть малейшая возможность сделать шаг назад – не сомневайся, немедленно отступи! Если же это абсолютно невыполнимо, тогда, Цзиньчжэнь, мой дорогой Цзиньчжэнь, крепко запомни мои слова: ты можешь пытаться взломать любой шифр, только ни за что и никогда не берись за «Фиолетовый шифр» N-ии!

«Фиолетовый шифр» был самым сложным из всех шифров, над которыми в то время бился 701-й отдел. По неподтвержденным слухам, одна религиозная община, прибегнув к крупной сумме денег и связям в криминальной среде, посулами и угрозами добилась, чтобы какой-то ученый создал для нее этот шифр, но он вышел настолько хитроумным, настолько сложным, многослойным, запутанным, непостижимым, что община так и не сумела им воспользоваться и в конце концов продала его N-ии – так он стал главным шифром n-ской армии и ключевой целью 701-го. Уже несколько лет лучшие криптоаналитики 701-го упорно сражались с ним, мучались, грезили им, но с каждой новой попыткой он лишь внушал еще больший страх, и все меньше смельчаков отваживалось к нему подступиться. Надо сказать, Шахматный Идиот сошел с ума, пытаясь взломать именно «Фиолетовый шифр» – иначе говоря, тот безымянный ученый, создатель шифра, довел беднягу до безумия. Прочие же остались в здравом уме не потому, что были крепче духом, а просто потому, что им хватило и робости, и дальновидности держаться от него подальше – этого «Фиолетового шифра»! Дальновидность подсказывала им, что может случиться, если они возьмутся за него, потому они и не брались, что вдвойне свидетельствовало об их дальновидности. Он был западней, черной дырой, дальновидные остерегались его, а тот, кто был храбр, потерял рассудок – и люди трепетали перед этим шифром, избегали его, сторонились. Так на тот момент обстояли дела со взломом «Фиолетового шифра»: 701-му не терпелось с ним покончить, и в то же время он оставался перед ним бессилен.

А теперь Залеский предупреждал Цзиньчжэня об опасности «Фиолетового шифра»; с одной стороны, это говорило о том, как трудно его взломать (если решишь попытаться – не жди добра), с другой – давало понять: Залескому что-то о нем известно. Судя по письмам, Залеский испытывал особую привязанность к Жун Цзиньчжэню – что, если этим воспользоваться? Тогда, возможно, удалось бы заполучить ключ к разгадке шифра. И вот в N-ию тайком было отправлено письмо «от Цзиньчжэня».

Письмо было напечатано, только имя и дата в конце были написаны от руки; почерк принадлежал Жун Цзиньчжэню, но писал не он. Как бы это ни звучало, роль Жун Цзиньчжэня в этой истории заключалась лишь в том, что его использовали как наживку. 701-й старался выведать у Залеского секрет «Фиолетового шифра». Разве это интересно человеку, который целыми днями только и делает, что читает для удовольствия книжки и играет с Шахматным Идиотом в сянци? А раз так, зачем ему знать? Кроме того, кто знает, вышло ли бы письмо таким удачным, если бы Жун Цзиньчжэнь составлял его сам. В этом письме (черновик писали пять специалистов и утверждали три начальника) подставной Цзиньчжэнь использовал пять анафор[41] кряду, со всей искренностью и вместе с тем весьма искусно упрашивая уважаемого Залеского рассказать ему: почему же нельзя браться за «Фиолетовый шифр»?

Вероятно, анафоры возымели свое действие: ответ пришел быстро. Тон письма был откровенный, в нем сквозила беспомощность. Залеский сетовал на то, что злосчастный сон оказался явью, обвинял Цзиньчжэня в невежестве и корил судьбу за жестокость и несправедливость. Ниже он писал:

Мне вдруг отчаянно захотелось раскрыть тебе свою тайну. Не знаю, что за сила мною движет. Может быть, когда я допишу и отправлю это письмо, я горько пожалею о том, что сделал. Ведь я когда-то клялся, что ни одной живой душе не выдам свой секрет, но ради твоего блага мне придется нарушить слово…

Так что же это был за секрет?

По словам Залеского, в тот год, когда он вернулся зимой в университет Н. с «гробом» книг, он собирался погрузиться в изучение искусственного интеллекта, но уже следующей весной[42] его посетил один влиятельный человек из Израиля. Он сказал Залескому: обрести собственное государство было общей мечтой всех евреев, но сейчас наша страна столкнулась с великими трудностями, неужели вам не больно смотреть, как гибнут ваши соплеменники? Конечно, больно, ответил Залеский. Тогда, сказал визитер, надеюсь, вы согласитесь кое-что для них сделать.

Но что именно?

Оказывается, ему поручили взломать военные шифры сразу нескольких соседних государств. Работа заняла не один год. Вот что Залеский имел в виду, когда перед отъездом с семьей в N-ию написал Лилли-младшему: «Проникшись надеждами своих сородичей, я несколько лет вел чрезвычайно важную, секретную работу; невзгоды и чаяния моих соплеменников тронули меня, заставили отказаться от прежних планов». «Мне повезло, – сообщал он дальше, – после того, как меня наняли, мне удалось разделаться с целым рядом шифров разных уровней, и среднего, и выше среднего, и в закрытом мирке дешифровщиков я стал так же знаменит, как когда-то среди математиков».

Домыслить остальное несложно: например, стало понятно, почему N-ия так рьяно ему помогала, ухватилась за него, точно за сокровище – все ради того, чтобы использовать его познания в дешифровке. Но потом, после переезда, произошло то, чего даже Залеский не ожидал:

Я и представить не мог, что они велят мне взломать не чужой шифр, а их собственный – «Фиолетовый шифр» N-ии! Разумеется, если я и правда его взломаю или, по крайней мере, буду к этому близок, они тут же от него откажутся. Словом, от меня ждут, чтобы я сообщил о «Фиолетовом» либо хорошую новость, либо плохую. Я стал для N-ии флюгером, который покажет, есть ли у противника шанс совладать с этим шифром. Наверно, я должен быть польщен, раз они считают, что, если я не смогу одолеть его, значит, это никому не под силу. Не знаю почему – может, мне просто не по душе роль, которую приходится играть, или же мне тошно от всех этих воплей про неуязвимость «Фиолетового» – только мне ужасно хочется его расшифровать. Но пока что я не нащупал даже краешек разгадки, потому и говорю тебе: не связывайся с «Фиолетовым шифром»…

От внимания цензоров не ускользнуло, что у письма поменялся и обратный адрес, и почерк. Залеский явно осознавал опасность того, что он делает. Он писал, понимая, что его могут обвинить в госизмене, и это еще раз доказывало искренность и глубину его привязанности к Цзиньчжэню. Судя по всему, на этом можно было сыграть. «Цзиньчжэнь» снова отправил в N-ию ответное письмо. И слепой бы заметил, что «ученик» задумал использовать учительскую любовь в собственных целях:

Я у них на крючке и не вырвусь, пока не взломаю «Фиолетовый шифр»… Вы столько времени с ним работаете, вам, конечно, есть чем поделиться… Пусть вы еще не победили, но вы уже извлекли урок из поражений, что тоже бесценно… Дорогой Залеский, бейте меня, браните меня, презирайте меня – я стал иудой…

Само собой, не могло идти и речи о том, чтобы посылать такое письмо напрямую; его передали через своего человека в N-ии. Хотя можно было не сомневаться, что письмо благополучно дойдет до адресата, в то, что Залеский снова напишет, 701-му верилось с трудом. В конце концов, Цзиньчжэнь – фальшивый Цзиньчжэнь – все равно что предал его, от такого ученика отвернется любой наставник. Иначе говоря, сделать так, чтобы жалость к поддельному Цзиньчжэню пересилила отвращение к нему, было, возможно, еще труднее, чем взломать «Фиолетовый шифр». Да, письмо отправили, надеясь исключительно на авось. Вот до какого отчаяния «Фиолетовый шифр» довел специалистов 701-го. До отчаяния утопающего, который хватается за соломинку.

Но случилось чудо: Залеский ответил!

Долгое время он, невзирая на смертельную опасность, поддерживал с нашей стороной связь, отчаянно делясь с «дорогим Цзиньчжэнем» своими мыслями и секретными данными. Главное управление даже учредило временную «Группу дешифровки «Фиолетового». Большинство сотрудников группы были отобраны самим управлением. Перед ними стояла задача: ухватиться за предоставившуюся возможность и раз и навсегда расколоть этот неподатливый шифр. Никому и в голову не пришло позвать Жун Цзиньчжэня. Почти год Залеский неустанно посылал «Цзиньчжэню» письма, но Жун Цзиньчжэнь не то что не получал их – он о них даже не знал. Ему от писем не было никакой пользы, разве что теперь он обрел в глазах руководства некоторую ценность: с его помощью они «выманивали змею из норы». Поэтому, когда стало казаться, что Жун Цзиньчжэнь проявляет все меньше интереса к работе, даже халтурит, начальство смотрело на это сквозь пальцы, относилось к нему по-новому: как-никак, он был важной приманкой.

«Халтура» же заключалась в том, что к злодеяниям Жун Цзиньчжэня (чтению развлекательных книжек, игре в шахматы) прибавилось еще одно: он стал частенько толковать людям сны. Выдав пару раз ненароком свое мастерство, он, естественно, привлек к себе немало любопытствующих, которые втихаря пересказывали ему свои ночные видения и просили расшифровать их. Как и в случае с шахматами, Жун Цзиньчжэнь делал это не слишком-то охотно, но то ли он боялся кого-нибудь обидеть, то ли просто не умел отказывать, только каждый раз он четко и ясно объяснял, что значат те или иные туманные грезы.

По четвергам все специалисты отдела шли на политпросвет. Тема собрания каждый раз менялась: иногда им докладывали о новых распоряжениях, иногда читали вслух газету, иногда объявляли вечер свободного общения. В те дни, когда разрешалось свободное обсуждение, Жун Цзиньчжэня потихоньку уводили в сторону, и вечер общения превращался в «вечер толкования снов». Однажды на собрание пришел с проверкой замдиректора, он же парторг, и как раз застал Жун Цзиньчжэня за разгадыванием сна, поймал с поличным. Замдиректора был человеком радикальных взглядов, любил раздувать шумиху на пустом месте, любой вопрос разбирал с точки зрения классовой и политической борьбы. Он счел, что Жун Цзиньчжэнь сеет феодальные предрассудки, сурово его выбранил и велел писать объяснительную.

Замдиректора не мог похвастать высоким авторитетом среди подчиненных, специалисты его терпеть не могли и все как один советовали Жун Цзиньчжэню не обращать на парторга внимания, так, отмахнуться от него, накропав какую-нибудь записульку наобум. Жун Цзиньчжэнь и сам хотел «отмахнуться», вот только его представление о том, как это делается, отличалось от общепринятого, как небо от земли. Его объяснительная состояла из одной-единственной строчки: «Все секреты мира скрыты во сне, и шифры тоже».

И это называется «отмахнулся»? Скорее уж придумал отмазку, сделал вид, что толкование снов имеет какое-то отношение к работе дешифровщика, будто бы даже поставил себя выше других. Замдиректора ничего не понимал в дешифровке, зато к такой идеалистической чуши, как сновидения, питал исключительную ненависть; глядя на бумажку, он чувствовал, что эти иероглифы корчат ему рожи, глумятся над ним, оскорбляют его, безумствуют, смеют, ничтожные, на него нападать… да разве можно такое стерпеть?! Он и не стерпел, вскочил, схватил объяснительную, выбежал, пыхтя, на улицу, прыгнул на мотоцикл, помчался в пещеру, распахнул пинком тяжелую железную дверь криптоаналитического подразделения и при всех, указывая пальцем на Жун Цзиньчжэня, заорал по-командирски:

– Ты свое сказал, я тоже выскажусь: каждая бездарность мнит себя гением!

Если бы он только знал, как дорого ему обойдутся эти слова. В конце концов ему пришлось со стыдом покинуть 701-й. Хотя в его оскорблении, каким бы импульсивным оно ни вышло, было здравое зерно, и колкость вполне могла оказаться оправданной, заслуженной. Как уже говорилось выше, в этом одиноком, жестоком, темном ремесле, дешифровке, нужны знания, опыт, гениальность, но еще нужнее космическая удача. А что же Жун Цзиньчжэнь? Он не блистал умными речами, не проявлял ни таланты, ни амбиции. Слова парторга могли попасть в цель.

701-й забыл одну старинную китайскую пословицу: нельзя море измерять черпаком, нельзя о человеке судить по внешности.

И лучше всего об этом напомнил сам Жун Цзиньчжэнь, когда через год взломал «Фиолетовый шифр».

Всего через год!

Взломал «Фиолетовый шифр»!

Кто бы мог подумать: в то время как другие прятались от «Фиолетового шифра», как от черта, за него храбро, без лишних слов взялась бездарность! То-то было бы смеху, узнай кто об этом раньше. Не иначе как сказали ли бы: конечно, меньше знаешь – меньше боишься. А теперь… вдруг оказалось, что большеголовый бездарь не только невероятно талантлив, но еще и невероятно удачлив. Космически удачлив. Удачлив до голубого дыма над могилами предков.

Жун Цзиньчжэню и правда сопутствовала удача немыслимая, о какой и мечтать не смеют; одни говорили, что он увидел разгадку во сне, своем или чужом, другие твердили, что вдохновение к нему пришло, когда он играл в сянци с Шахматным Идиотом, третьи верили, что секрет открылся ему во время чтения. Как бы то ни было, он практически тайком, не подавая виду, разделался с «Фиолетовым шифром» на радость и зависть изумленным коллегам. Радовались все, завидовали специалисты из учрежденной управлением группы, те, кто думал одолеть «Фиолетовый шифр» с подсказками далекого безумца Залеского.

Это было зимой 1957 года, спустя год с небольшим после того, как Жун Цзиньчжэня привезли в 701-й отдел.

8

Двадцать пять лет спустя «начальник Трость» Чжэн, принимая меня в своей скромной гостиной, рассказал, что в то время многие, подобно замдиректора, измеряли глубокое море Жун Цзиньчжэня черпаком, но он, директор Чжэн, был одним из немногих, кто возлагал на Жун Цзиньчжэня большие надежды. Как говорится, «оставался трезв, пока другие были в пьяном бреду». Не знаю, правду он сказал или придумал это задним числом, но говорил он так:

[Далее со слов директора Чжэна]

Я в этом ремесле всю жизнь варюсь, но никогда не видел, чтобы у кого-то было такое необыкновенное чутье к шифрам, как у него [Жун Цзиньчжэня]. Между ними существовала какая-то духовная связь, как у ребенка с матерью, и многое усваивалось само собой, по наитию, было у него в крови. Это первая его удивительная особенность, вторая же заключалась в том, что он обладал твердым характером и оставался на редкость равнодушен и к славе, и к бесславию, в высшей степени хладнокровен, и чем невыполнимее казалась задача, тем больше он ею загорался и тем меньше его беспокоило чужое мнение. Его неукротимый дух был столь же велик, как и его разум, они были равнозначны, и то и другое на порядок превышало обычную меру. Мощь и безмятежность его натуры вдохновляли меня, и в то же время в сравнении с ним я чувствовал себя бессильным.

Я хорошо помню: вскоре после того, как Жун Цзиньчжэнь начал работать в подразделении, я на три месяца уехал в командировку в L-ию. В L-ии тоже пытались взломать «Фиолетовый шифр» и продвинулись дальше, чем мы, поэтому нас отправили к ним перенимать опыт. Всего нас поехало трое: я, наш дешифровщик и один из замов директора из управления, тот, что отвечал за работу криптоаналитиков.

Когда я вернулся, и директор, и многие другие нажаловались мне на Жун Цзиньчжэня, мол, работает он недобросовестно, ему не хватает упорства, требовательности к себе… Конечно, мне было неприятно это выслушивать, ведь это я его нашел – получается, я потратил столько сил, чтобы нанять какого-то лентяя. На следующий вечер я пришел к нему в общежитие. Дверь была приоткрыта, я постучал, не дождался ответа и вошел без приглашения. В прихожей никого не было, и я заглянул в спальню, где в темноте на кровати свернулся калачиком спящий. Я кашлянул, зашел в комнату, включил на ощупь свет и остолбенел: повсюду на стенах висели чертежи, одни, как графики функций, пестрили кривыми, другие напоминали статистические таблицы с разноцветными цифрами, которые роились и переливались, как мыльные пузыри в лучах солнца; у меня вдруг возникло удивительное чувство, что я попал в сказочный воздушный замок.

Каждый чертеж дополнялся краткими комментариями на китайском, по ним-то я и понял, что чертежи являют собой конспект «Истории мировой криптографии», но без подписей я бы ни за что об этом не догадался. «История мировой криптографии» – толстенная книга на три миллиона иероглифов; меня потрясло, что он смог так ловко и столь необычным способом вычленить из нее самое главное. Талантлив уже тот, кто способен по одним лишь костям воссоздать точный облик человека, а Жун Цзиньчжэню даже кости не нужны были, достаточно фаланги пальца! Вы только представьте: по фаланге пальца суметь увидеть как наяву все тело, это каким надо обладать даром!

Да, Жун Цзиньчжэнь был гением, многое в нем выходило за рамки нашего понимания. Он мог месяцами ни с кем не разговаривать, питаться тишиной, но когда он прерывал молчание, одна его фраза стоила всего, что ты наговорил за целую жизнь. За что бы он ни брался, никогда не было видно процесса, только результат, притом результат безошибочный, поразительный. Его инстинкт, его душа позволяли ему улавливать самую суть вещей, и каждый раз он делал это как-то необычно, особенно, таким способом, какой простому человеку и в голову не придет. Кто бы еще додумался вот так причудливо поселить в своей комнате «Историю мировой криптографии»? Да никто. Приведу пример: положим, шифр – это гора, взломать шифр – значит отыскать секрет горы. Как поступит большинство людей? Сперва найдут горную тропку и станут карабкаться вверх, как взберутся на вершину – приступят к поискам секрета. А Жун Цзиньчжэнь поступил бы иначе, он бы поднялся на соседнюю гору, направил на гору-шифр прожектор и высматривал бы ее секрет в бинокль. Этим он был необычен, удивителен.

И конечно же, с тех пор, как в его комнате так загадочно обосновалась «История мировой криптографии», он ходил, сидел, лежал, открывал и закрывал глаза среди истории шифров, и со временем он вдохнул ее всю, точно кислород, и она побежала кровью по венам к самому сердцу.

Как я уже сказал, я был потрясен увиденным, но впереди меня ждало еще одно потрясение – от услышанного. Я спросил его, зачем он тратит силы на историю. Сам я считал так: дешифровщик не историк, для дешифровщика погружение в историю безрассудно и опасно. Знаете, что он мне ответил?

Он сказал: я верю, что шифры схожи с живыми организмами, и у них, живых, тоже есть связь с прошлыми поколениями, ровно как и шифры одного поколения связаны и тихо перекликаются между собой. Возможно, ключ к новому шифру спрятан среди шифров прошлого.

Я возразил: разработчики шифров стремятся отбросить историю, чтобы взлом одного не привел к взлому еще сотни.

Он сказал: общее желание отбросить историю – это тоже связь.

Его слова мне всю душу перевернули!

Затем он сказал: эволюция шифра сродни эволюции человеческого лица, оба они непрерывно развиваются. Однако лицо, меняясь, все же остается лицом, а точнее, все больше походит на лицо, становится прекраснее. Шифр в этом отношении – прямая противоположность: сегодня он похож на человеческое лицо, но уже завтра будет всячески стремиться избавиться от этой формы, обернется лошадиной мордой, песьей харей, наденет любую личину; его изменения не имеют никакой основы. Но так или иначе, главные его черты, глаза, нос, рот, уши, будут становиться все отчетливее, тоньше, развитее, совершеннее, неизменно подчиняясь законам эволюции. Стремление менять свой облик – первое его непременное свойство, постоянное совершенствование – второе. Два свойства словно две линии, и там, где они перекрещиваются, бьется сердце нового поколения шифров. Если мы сыщем эти линии в дебрях истории, они помогут нам в нашей работе.

Так он говорил, указывая пальцем на муравьиные вереницы цифр на стенах. Его палец то двигался, то замирал, то двигался, то замирал, будто прокладывая свой путь среди множества сердец.

Не скрою, его рассуждения о двух линиях изумили меня. Я знал, что в теории эти линии существуют, но на практике их все равно что нет. Потому что никто не в силах разглядеть, вычленить их, а того, кто рискнет за них ухватиться, они обовьют смертельными путами и удушат.

Хорошо, я объясню. Скажите, что вы почувствуете, если подойдете к раскаленной печи?

Верно, вы ощутите жар, обожжетесь, и после этого уже не посмеете приближаться к огню, будете держаться от него подальше, чтобы не обжечься снова, не так ли? То же самое происходит, когда вы приближаетесь к человеку: вы в той или иной мере попадаете под его влияние – степень влияния зависит от обаяния, «массы и энергии» этого человека. Кроме того – и я говорю это с полной уверенностью, – все, кто имеет отношение к криптографии, будь то создатели (разработчики) шифров или дешифровщики, это лучшие из лучших, бесконечно харизматичные люди, и глубины их душ бездонны, как черные дыры. Каждый из них оказывает на окружающих огромное влияние. А потому – проберись в дебри истории криптографии, и ты попадешь в густые заросли, где повсюду расставлены ловушки, один неверный шажок – и ты уже в западне, ты увяз. Те, кто создают и взламывают шифры, боятся подступать к их истории, потому что каждая душа, каждая мысль, что обитают в этой чаще, способны притянуть тебя как магнит и переплавить. А если тебя притянула и уподобила себе душа из леса истории, все, отныне ты в этом ремесле и гроша не стоишь, потому что нельзя в дебрях появиться двум одинаковым душам – у них и шифры будут схожи, и взлом одного шифра повлечет за собой взлом остальных. Одинаковые души в криптографии становятся бесполезным мусором, вот до чего беспощадны и удивительны шифры.

Теперь вам должно быть понятно, почему я так изумился, когда услышал о двух линиях. Отыскивая эти линии, Жун Цзиньчжэнь нарушал главное табу дешифровщика. По неведению или намеренно, я не знал, но, учитывая мое первое потрясение, я склонялся к тому, что он делает это намеренно, сознательно преступает запрет. Уже то, что он развесил по стенам историю криптографии, смутно намекало: он далеко не прост. А когда такой человек нарушает запреты, вполне вероятно, что он поступает так не из невежества и самонадеянности, а потому что он храбр и осознает свою силу.

Поэтому, выслушав его теорию двух линий, я не стал с ним спорить, наоборот, зауважал его и при этом почувствовал какую-то смутную злобу, вызванную завистью, – я понимал, что он продвинулся дальше меня.

На тот момент он работал у нас меньше полугода.

И все же я беспокоился за него, как за человека, которому грозила опасность. Было совершенно очевидно (и теперь вы тоже должны это понимать), что Жун Цзиньчжэнь намерен всколыхнуть, перебрать каждую душу из дебрей истории, каждую из бессчетного множества точек двух линий, прощупать их, изучить под микроскопом. А ведь все, абсолютно все эти души, точки обладают немыслимой колдовской силой, того и гляди обернутся руками силачей, схватят его, сожмут крепко в кулаке и раздавят в пыль. Дешифровщики поколениями придерживаются одного негласного правила: историю – отбросить! Они знают, что там кроются ключи, подсказки, источники вдохновения. Но страх, что из дебрей истории нет выхода, не пускает их в эту чащу, прячет от них все, что находится внутри.

Уверен, среди всех дебрей, какие только есть в мире, дебри истории криптографии самые безмолвные, мрачные, в них не заглядывает человек, в них не смеет заглядывать человек! В этом беда дешифровщиков: они утратили зеркало истории и вместе с ним – возможность впитывать чужой опыт. Их профессия трудна, души одиноки, по телам их предшественников не взберешься наверх, как по ступеням, зато они часто преграждают путь, превращаются в запертые двери, людоедские ловушки – приходится идти обходным путем, прокладывать новые тропы. Кажется, нет на свете другого такого ремесла, которое велело бы порвать с историей, восстать против истории. История стала для новых поколений дешифровщиков тяжкой ношей, бременем, до чего это жестоко и безжалостно! Ни одна наука не свела в могилу столько гениев, как криптография, она загубила такое великое множество талантов, что впору рыдать от отчаяния!

Ладно, я скажу проще. Дешифровщик, как правило, привык к конкретике в работе: разведчики ищут для него материалы, и на основе этих материалов он выдвигает гипотезы, словно подбирает ключик к несметному множеству дверей; и двери, и ключи он мастерит сам, а сколько их будет, зависит от его чутья и от того, много ли данных удалось собрать разведчикам. Это примитивный, неуклюжий, но при всем при том самый безопасный, надежный и действенный метод; он работает лучше других, особенно когда дело касается шифров высокой сложности, и потому используется по сей день.

Но Жун Цзиньчжэнь, как вы уже знаете, отказался от проверенного способа и отважно вторгся на запретную территорию, протянул руку в чащу истории, вскарабкался на плечи предшественников – опасный поступок, который мог привести к ужасным последствиям. Конечно, я понимал, что, если он преуспеет, если те самые предшественники не проглотят его душу, это будет огромным шагом вперед и как минимум сузит круг поиска. Положим, мы стоим на развилке десятка тысяч тропинок-формул, а перед ним дорог будет вдвое меньше, а может, даже и не вдвое, смотря как далеко он продвинется, как верно проследит две линии. Но, по правде говоря, вероятность успеха на этом пути ничтожна, редко кто решается на него вступить, тех, кто доходит до конца, и вовсе «мало, как звезд на утреннем небе». Лишь два типа людей способны осмелиться на такой риск: во-первых, гении, настоящие, великие гении; во-вторых, сумасшедшие. Безумцы не боятся, потому что им неведом страх; гении не боятся, потому что у них крепкие зубы и твердое сердце, острыми зубами они разорвут любую напасть, от их твердого сердца отпрянет любая беда.

Честно говоря, тогда я еще не знал наверняка, к какому типу принадлежал Жун Цзиньчжэнь, к гениям или сумасшедшим, но в одном я был уверен: что бы его ни ждало – стать всем или ничем, чем бы все ни кончилось – величайшим подвигом или трагедией, я в любом случае ничему не удивлюсь. Я и правда ничуть не удивился, когда он без лишних слов взломал «Фиолетовый шифр», только выдохнул с облегчением, и моя душа тихо преклонилась перед ним.

Потом, кстати, выяснилось, что идеи, которыми делился с нами Залеский, все как одна ошибочны. Как хорошо, что «Группа дешифровки «Фиолетового» оставила Жун Цзиньчжэня за бортом, а то вдруг бы он сбился с верного пути и так и не взломал шифр? Как все запутано в этом мире! Держать Жун Цзиньчжэня в неведении было несправедливо, но в результате это пошло ему на пользу, как говорится, нет худа без добра. Ну а что касается того, зачем Залеский вел нас по ложному следу, причин могло быть две: либо он делал это нарочно, а значит, хотел нам навредить, либо он и сам стал жертвой заблуждений. Мы склонялись ко второму, он ведь с самого начала писал, что «Фиолетовый шифр» неуязвим… [Продолжение следует]

Взломал «Фиолетовый шифр»!

Жун Цзиньчжэнь!

Что и говорить, с тех пор этот загадочный молодой человек пожинал заслуженные лавры. Он, как и прежде, был нелюдим, одиноко жил, одиноко работал; все так же не расставался с книжкой, играл в шахматы, разгадывал сны, молчал, был скуп на эмоции, равнодушен и к доброй, и к дурной славе, в общем, ничуть не изменился. Однако теперь, когда люди были о нем совершенно иного мнения, все эти черты и привычки воспринимались как часть его тайны, обаяния, удачи. Его знали и уважали все, каждый сотрудник и каждая сотрудница 701-го отдела. Оттого, что он держался особняком, его узнавала любая собачонка. Никто не сомневался: пусть даже звезды упадут с неба, одной звезде, звезде Жун Цзиньчжэня, вечно сиять на небосклоне – не хватит и целой жизни, чтобы насладиться всей его славой. Год за годом он все выше поднимался по карьерной лестнице: старший специалист, помощник начальника отделения, начальник отделения, заместитель главы подразделения… Он принимал новые должности спокойно, не выказывая ни самодовольства, ни самоумаления – будто вода растворялась в воде[43]. Все вокруг относились к его карьере как к чему-то естественному, закономерному: завидовали, но по-доброму, вздыхали, но восхищенно, а не горько. Они и сами уже выделили его из толпы, признали его особость, несравнимость. Поэтому, когда через десять лет (в 1966 году) – то есть вдвое, втрое быстрее, чем обычно, – Жун Цзиньчжэнь занял место главы криптоаналитического подразделения, эта новость не стала ни для кого неожиданностью, никто не увидел в ней ничего необычного. Многие были уверены, что рано или поздно Жун Цзиньчжэню достанется весь 701-й – когда-нибудь этот немногословный молодой человек непременно должен был стать руководителем отдела.

Их мысли вполне могли обернуться реальностью, надежды вполне могли сбыться: в 701-м, в этом особенном, загадочном департаменте, на руководящие должности почти всегда назначали лучших, ведущих специалистов, а Жун Цзиньчжэнь, молчаливый и невозмутимый, как подводные рифы, как нельзя лучше подходил на роль главы секретной организации.

Но в конце 1969 года за несколько дней произошло то, о чем, думаю, до сих пор немало кто помнит. Об этом – четвертая часть нашей истории.

Часть 4. И снова поворот

В некотором смысле, чем больше ограничен интеллектуальный диапазон человека, тем легче ему почти безгранично расти в какой-то одной сфере. Другими словами, гении потому являются гениями, что они бесконечно себя «растягивают», тянут до тех пор, пока не становятся тонкими-претонкими, как паутинка, прозрачными и ломкими. Как любая драгоценность, гений хрупок.

1

Все началось с конференции, посвященной «Черному шифру».

«Черный шифр», как понятно из названия, был младшим родственником «Фиолетового шифра», более продвинутым и сложным, подобно тому, как черный цвет тяжелее и глубже фиолетового. Три года назад – Жун Цзиньчжэнь навсегда запомнил этот страшный день, 1 сентября 1966 года (незадолго до того, как он вернулся в университет Н., чтобы выручить мастера Жун), – след нового шифра впервые мелькнул там, где раньше царил его предшественник. Как птица по дуновению ветра чувствует, что снега скоро укутают горы, так и Жун Цзиньчжэнь по первой же паучьей нити «Черного шифра» понял, что покоренная им вершина вот-вот будет погребена под снежным покровом.

Так оно и вышло: следы «Черного шифра» устилали, завоевывали вершину «Фиолетового», словно мрак, что наползает на гаснущий день, пока его свет окончательно не потухнет. Для 701-го снова, как и десять лет назад, настали темные времена; надежду на то, что свет будет возвращен, возложили, безусловно и безоговорочно, на главную знаменитость отдела – Жун Цзиньчжэня. И вот уже три года день за днем, ночь за ночью он искал этот свет, а тот все прятался во мгле, где-то далеко, по другую сторону гор. Тогда-то отдел и управление и созвали конференцию по «Черному шифру» – собрание одновременно тихое и торжественное.

Провели его в управлении.

Как и большинство головных офисов, управление находилось в Пекине, если ехать от А. поездом, путь занимал три дня и две ночи. Самолеты тоже летали, но добираться самолетом было нельзя – боялись захвата. В обычной жизни вероятность, что самолет угонят, крайне мала; но стоило подняться на борт дешифровщику 701-го отдела, и она возрастала в десятки, а то и в сотни раз. Если этим дешифровщиком был взломавший «Фиолетовый шифр» и взявшийся за «Черный шифр» Жун Цзиньчжэнь, вероятность устремлялась в бесконечность. Если бы n-ская разведка прознала, что среди пассажиров рейса Жун Цзиньчжэнь, лучше бы самолету и вовсе не взлетать. Потому что там, на борту, наверняка притаились бы спецагенты N-ии, нетерпеливо поджидая, пока самолет поднимется в небо, чтобы привести в исполнение свой безумный, бесстыдный план. Это не шутка: уже были прецеденты. В 701-м помнили, что именно так весной 1958 года, вскоре после того, как Жун Цзиньчжэнь взломал «Фиолетовый шифр», n-ские агенты взяли в плен одного дешифровщика низшего звена из L-ии. Хромой Чжэн его знал: он с ним пару раз обедал, когда был в командировке. И кто скажет, где теперь этот человек, жив он или давно мертв? Вот еще одна жестокая сторона профессии дешифровщика…

Как ни крути, то, что едет по земле, было куда надежнее и безопаснее; хотя поезда с машинами не застрахованы от бед, по крайней мере, всегда можно что-то предпринять, найти лазейку, вместо того чтобы беспомощно смотреть, как кого-то похищают. Проделывать такой долгий путь на автомобиле было бы невыносимо, оставался лишь один вариант – поезд. Учитывая статус Жун Цзиньчжэня и тот факт, что он вез с собой секретные документы, по-хорошему ему полагалось ехать в спальном купе, но все свободные места в спальном вагоне еще на начальной станции занял полицейский отряд. Такое почти никогда не случалось, но Жун Цзиньчжэню не повезло, и это казалось недобрым знаком.

В пути его сопровождал суровый на вид человек: высокий, смуглолицый, большеротый, с глазами-щелками, подбородок зарос трехсантиметровой бородкой, упрямо стоявшей торчком, как свиная щетина, до того жесткой, что при виде нее людям невольно вспоминалась проволока. Эта проволока так густо топорщилась, что придавала всему облику какую-то свирепость. Можно без преувеличения сказать, что он выглядел, как настоящий злодей и разбойник. В отличие от Жун Цзиньчжэня, знаменитого в 701-м своим умом, этот суровый человек был знаменит своей силой. Ему оказывалась особая, недоступная другим честь: начальство любило брать его с собой в командировки, поэтому весь отдел звал его Василием. Василий – это телохранитель Ленина в фильме «Ленин в 1918 году». У 701-го был свой Василий.

В модном широком плаще, с которым он, казалось, не расставался, засунув руки в карманы, он вечно куда-то спешил, шагая широко и стремительно, величественный, пусть и неизменно похожий на личного охранника. Среди молодежи 701-го не было никого, в ком он не вызывал бы зависти и восхищения, и юные коллеги то и дело собирались вместе, чтобы обсудить всласть его важный вид и слухи о его героическом прошлом. Судя по их словам, даже карманы Василия окружала тайна: в правом скрывался немецкий пистолет B7 – всегда под рукой, в любой момент можно выхватить и палить без промаха, так, что на сто выстрелов – сто попаданий; а в левом хранилось выданное лично начальником управления (между прочим, прославленным генералом) специальное удостоверение, стоило его показать – и перед тобой открывались любые двери, и сам небесный император не посмел бы тебя остановить.

Кое-кто поговаривал, что под левой мышкой Василий прятал еще один пистолет. Но, честно говоря, своими глазами его никто не видел. Не видели – еще не значит, что пистолета не было; кто станет заглядывать Василию под мышку? Даже если бы и заглянули и оружия там не оказалось, молодые бы так легко не сдались и уверенно заявили: второй пистолет Василий берет с собой только на задания.

Может, конечно, так оно и было.

Для него, «телохранителя», еще один пистолет, еще одно таинственное оружие – все равно что для Жун Цзиньчжэня еще одна ручка, еще одна книга, самая обыкновенная, естественная рабочая потребность, такая же, как для других, скажем, обед.

Несмотря на столь выдающегося спутника, Жун Цзиньчжэнь вовсе не чувствовал себя ни смелее, ни безопаснее. Как только поезд тронулся, Жун Цзиньчжэня охватила необъяснимая тревога, возникло ощущение, будто за ним подглядывают, отчего ему было неспокойно, неуютно, словно на него все смотрят, словно он голый (и поэтому на него все смотрят), и он мучился, сжимался, был весь как на иголках от этой «наготы». Он не понимал, что с ним происходит, и не знал, как успокоиться. На самом деле все его дурные предчувствия рождались оттого, что он слишком тревожился о себе и слишком ясно осознавал необычность этой поездки…

[Далее со слов директора Чжэна]

Как я уже говорил, тот дешифровщик из L-ии, которого n-ские агенты похитили из самолета, был всего лишь мелкой сошкой, не чета Жун Цзиньчжэню. Так что дело было не в нашей мнительности и не в том, что Жун Цзиньчжэнь сам себя накручивал – ему и правда опасно было куда-либо выезжать. Поначалу мы никак не могли понять одну вещь… Жун Цзиньчжэнь, когда расшифровывал «Фиолетовый», действовал тайком, мы потом тоже ничего не афишировали, но N-ия все равно обо всем узнала. Конечно, о том, что мы взломали «Фиолетовый шифр», они в любом случае рано или поздно догадались бы: чтобы скрыть это, нам пришлось бы вовсе не использовать те данные, которые мы у них перехватывали. Но они не должны были пронюхать, кто именно разделался с их шифром. Однако они не только знали, что это Жун Цзиньчжэнь, но еще и выведали о нем множество сведений личного характера. Наверху провели специальное расследование, чтобы найти информатора, и одним из главных подозреваемых оказался Залеский. Уже тогда мы заподозрили, что Залеский не тот, за кого себя выдает, но в то время мы могли похвастать только догадками, доказательств у нас не было. И лишь когда год спустя нашей разведке случайно удалось выяснить, что Залеский и печально известный ученый-антикоммунист Вейнер – это один и тот же человек, мы наконец как следует разглядели его истинное, безобразное лицо.

Почему Залеский из ученого превратился в радикального антикоммуниста, да еще пошел такими окольными путями (сменил имя), остается его секретом, но как только маска «Вейнера» была сорвана, тут же раскрылись все его интриги против нас. Возможно, он лучше всех понимал, что представляет собой талант Жун Цзиньчжэня, к тому же он и сам когда-то работал дешифровщиком, ему поручили взломать «Фиолетовый шифр» – он осознавал, что если Жун Цзиньчжэнь займется этим ремеслом, то непременно станет большим мастером, и тогда «Фиолетовому шифру» трудно будет устоять. Поэтому он изо всех сил старался не подпустить Жун Цзиньчжэня к дешифровке; когда понял, что поздно спохватился, попытался отпугнуть его от «Фиолетового шифра»; когда узнал, что и тут опоздал, принялся мутить воду, расставлять ловушки. Думаю, на то были и политические, и личные причины. Сами посудите: для Залеского допустить, чтобы Жун Цзиньчжэнь взломал «Фиолетовый шифр», значило ударить в грязь лицом – вещь уже украли, а сирена так и не сработала. Ведь на него именно такую роль возложили, служить «сиреной» «Фиолетового». Откуда N-ия узнала, что именно Жун Цзиньчжэнь расправился с шифром? Конечно же, Залеский догадался и доложил. Да, он угадал! Но кое о чем он понятия не имел: все свои западни он готовил совершенно напрасно! Можно сказать, в тот раз Бог был на стороне Жун Цзиньчжэня.

В то время радио N-ии JOG чуть ли не каждый день в иносказательной форме призывало наших специалистов перейти на их сторону, сулило большие деньги, причем за каждого человека была назначена своя цена. Я хорошо помню, что Жун Цзиньчжэнь у них стоил в десять раз дороже пилота – миллион.

Миллион!

Жун Цзиньчжэню казалось, что эта сумма вознесла его к небесам и одновременно столкнула вниз, так, что он оказался в шаге от преисподней. Он считал, что раз он настолько ценный, у его врагов появился повод ему навредить – повод веский, значит, привлечет много желающих, и тогда беды не избежать. Он не понимал, что мы приняли меры против любых возможных рисков: например, в те дни его охранял не только Василий, но и полно наших агентов в штатском, которые ехали тем же поездом, к тому же мы на всякий случай расставили по всей дороге военные посты и объявили режим повышенной боевой готовности. Жун Цзиньчжэнь этого не знал, плюс ко всему, он ехал в обычном вагоне, вокруг ходили незнакомые люди, и его нервы были на пределе.

Надо заметить, что Жун Цзиньчжэню было свойственно зацикливаться на одной цели или мысли; возможно, глубокие познания и уникальная удача были как раз следствием его упертости, но именно из-за этой черты характера ему в тот момент всюду мерещились враги. Таким уж он был, гений Жун Цзиньчжэнь, он прочел горы книг, обладал широчайшим кругозором и неординарным мышлением, но в обычной жизни по-прежнему многого не знал и не понимал, а потому осторожничал, допускал ошибки и порой даже совершал глупости. За несколько лет он лишь однажды решился покинуть пределы 701-го – когда спасал сестру [мастера Жун]. Уже на следующий день он вернулся. Вообще-то после того, как Жун Цзиньчжэнь взломал «Фиолетовый шифр», он долгое время не так уж и сильно был нагружен работой, у него было сколько угодно возможностей съездить домой, и если бы он только захотел – пожалуйста, мы бы всячески ему помогли, дали машину, дали охрану. Но он сам каждый раз отказывался. Говорил, что охрана стережет его как преступника, это нельзя сказать, туда нельзя пойти, так какой, мол, смысл. Но на самом деле он боялся, что случится что-то плохое. Одни люди не могут сидеть в четырех стенах, страшатся одиночества, а он, наоборот, боялся выйти наружу, дичился посторонних. Профессия и слава и без того сделали его прозрачным и хрупким как стекло – ничего не поделаешь; так он еще и сам безмерно углублял и оттачивал это чувство, и тут уж мы тем более были бессильны… [Продолжение следует]

Итак, профессия, а еще чрезмерная осторожность и страх перед возможной опасностью удерживали Жун Цзиньчжэня в потаенной горной долине; время шло, а он все жался, словно затравленный зверь, в угол, куда его загнали, застыв в привычной позе, ничего не меняя в невыносимо монотонной жизни, воображением заполняя свой мир, свои дни и ночи. Теперь он ехал в управление на конференцию – он покинул 701-й во второй и последний раз.

На Василии, как всегда, был плащ, бежевый, немнущийся плащ, в котором он выглядел весьма стильно и, если поднять воротник, загадочно. Сунуть по своему обыкновению левую руку в карман Василий пока не мог: в ней он держал чемодан. Чемодан, не большой и не маленький, коричневый, обитый кожей и прочный как панцирь, был переносным сейфом, в котором хранились документы по «Черному шифру» и взрывное устройство, в любой момент готовое к запуску. Правую руку, как заметил Жун Цзиньчжэнь, Василий почти все время прятал в кармане плаща, как будто стеснялся какой-то кожной болячки. Однако Жун Цзиньчжэнь понимал, что никакой болячки в помине не было, зато был пистолет. Он его уже видел мельком, слухи до него тоже доходили, и он с некоторым отвращением думал о том, что Василий сжимает в ладони оружие и по привычке, и по необходимости. Продолжая, развивая эту мысль, он вдруг ощутил неприязнь и страх, потому что вспомнил одну фразу…

Пистолет под рукой все равно что деньги в кармане – в любой момент можно пустить в ход!

Оттого, что рядом с ним человек с пистолетом, а то и с двумя, Жун Цзиньчжэню стало жутко. Он думал: если оружие пустят в ход, значит, возникла опасность, и, может быть, оружие ее устранит, так же, как вода тушит огонь. А может, и не устранит, вода ведь тоже не всегда способна погасить пламя. И тогда… он не стал думать дальше, но в ушах смутно прозвучал отголосок выстрела.

Жун Цзиньчжэнь прекрасно понимал, что, если они попадут в переплет, если численный перевес окажется не на их стороне, Василий не только взорвет сейф, но и без малейших колебаний выстрелит в самого Жун Цзиньчжэня.

«Убрать свидетеля!»

Только он произнес про себя эти слова, как звук выстрела, уже затихший, снова громом грянул в его воображении.

Всю поездку Жун Цзиньчжэнь упорно боролся, сражался с упадническим настроением, ощущением близости беды и страхом перед ней, и дорога казалась ему нестерпимо долгой, ход поезда – мучительно медленным. Только когда они наконец благополучно добрались до управления, Жун Цзиньчжэнь расслабился и повеселел. Он храбро дал себе слово, что впредь (как минимум ему предстоял обратный путь) ни за что не будет так себя запугивать.

– Что может случиться? Ничего не случится. Никто тебя не знает. Никто не знает, что при тебе секретные документы.

Так он бормотал себе под нос, укоряя себя за паникерство и посмеиваясь над ним.

2

Конференция началась наутро.

Обстановка была торжественная, на церемонии открытия выступили начальник управления и трое его заместителей. Затем слово взял седовласый старец. Он представился первым руководителем исследовательского отдела, но в аудитории шептались, что это первый секретарь и советник самого ******. Жун Цзиньчжэню, впрочем, это было неинтересно, единственное, что его заботило – то, что этот человек снова и снова повторял:

Мы обязаны взломать «Черный шифр», это вопрос государственной безопасности.

Он говорил:

– В случае с разными шифрами вы выполняете одну и ту же задачу (взламываете их), но с совершенно разными целями: выиграть войну, победить в гонке вооружений, обеспечить безопасность верховного руководства; иногда это необходимо для внешней политики, а иногда – просто для работы, для профессии. Целей может быть много, очень много, но все они, вместе взятые, меркнут перед самым важным – государственной безопасностью. Скажу откровенно: то, что секреты N-ии остаются под замком, представляет собой главную угрозу безопасности нашей страны, и лучший способ ликвидировать эту угрозу – как можно скорее взломать «Черный шифр». Говорят: «Дайте мне точку опоры, и я переверну Землю»; дешифровка «Черного» и есть та самая точка. Сейчас над нами нависла опасность, но когда у нас будет точка опоры, когда мы расправимся с «Черным шифром», мы прорвем ряды противника и возьмем ситуацию в свои руки.

Под звучный, торжественный призыв величавого старца церемония открытия достигла своей кульминации, зрители затихли; старик распалялся, и его блестящие серебристые волосы посверкивали, будто вторя его словам.

После обеда прозвучали доклады специалистов. Жун Цзиньчжэню велели выступить первым, рассказать об успехах в расшифровке «Черного», и он больше часа говорил о том, что никаких явных успехов нет. Еще он поделился кое-какими необычными мыслями и идеями – некоторые из них были по-настоящему ценными, и он потом пожалел, что обнародовал их. Следующие несколько дней он потратил на то, что часами слушал выступления девяти коллег и заключительные речи двух начальников. Его не покидало чувство, что все это больше похоже не на симпозиум, а на собрание дискуссионного клуба – легкомысленное, поверхностное, где речи кишат избитыми напыщенными фразами и громкими лозунгами, где выступают просто ради того, чтобы выступить, где нет места ни ожесточенным спорам, ни трезвым размышлениям. От начала до конца конференция представляла собой безмятежную водную гладь; время от времени поверхность тревожили пузырьки: это выдыхал, не в силах больше сдерживать дыхание, Жун Цзиньчжэнь. Покой и монотонность душили его.

В сущности, Жун Цзиньчжэнь возненавидел и конференцию, и каждого ее участника, по крайней мере, после ее завершения. Но потом он решил, что это бессмысленно и даже неразумно. Он подумал: «Черный шифр» – это раковая опухоль, которая разрастается в его теле, он давно ломает над ней голову, пытается ее изучить и страдает от растерянности, потому что по-прежнему не знает, как к ней подступиться, чувствует грозное приближение смерти – а они всего лишь кучка посторонних, не гении, не святые, те, кто «слышит звон, да не знает, где он»; ждать, что кто-то из них вдруг выскажет меткое, дельное замечание, станет его спасителем – это просто безумие, сонный бред…

[Далее со слов директора Чжэна]

Будучи человеком одиноким и усталым, днем Жун Цзиньчжэнь часто погружался в свои мысли, или, точнее, фантазии, а ночи проводил в сновидениях. Насколько я знаю, было время, когда он заставлял себя видеть сны каждую ночь: во-первых, он уже вкусил их сладость (говорили, что «Фиолетовый шифр» он взломал во сне); во-вторых, ему стало казаться, что на самом деле «Черный шифр» придумал бес, чьи разум и мышление отличаются от людских, поэтому только во сне человек может приблизиться к разгадке.

Как только у него мелькнула эта мысль, он необычайно воодушевился, будто отыскал выход из тупика. Поэтому, как я слышал, какое-то время он каждый вечер сам себе приказывал вызывать у себя сны, это стало для него первостепенной задачей. В конечном итоге чрезмерные старания и изощрения чуть не довели его до нервного срыва: стоило ему закрыть глаза, как его захлестывала пестрая череда сновидений, и он никак не мог их прогнать. Они были ужасно хаотичны и не рождали никаких мыслей, только мешали ему нормально спать. Чтобы вернуть себе здоровый сон, ему пришлось избавиться от этих неотвязных ночных видений. Он завел две новые вечерние привычки: читать романы и гулять перед сном. Чтение разгружало напряженную голову, прогулки утомляли, и все вместе давало неплохой результат – по его собственному выражению, книга и прогулка были снотворными, с которыми он как следует высыпался.

Он, кстати, видел столько снов, что испытал, пережил и прочувствовал в них все, что только встречается в реальности. Поэтому для него существовало два мира: мир реальный и мир снов. Говорят, все, что ни есть на земле, есть и в океане, но не все, что есть в океане, есть и на земле. И точно так же далеко не все, что было во снах Жун Цзиньчжэня, есть в реальности, зато все, что есть в реальности, было во снах Жун Цзиньчжэня. Иными словами, для него все на свете существовало в двух «экземплярах»: один находился в действительности, настоящий и живой; второй таился в мире снов, ложный, сумбурный. Взять, к примеру, слово и понятие «бред», у нас оно одно, а у Жун Цзиньчжэня было два: обычное и «сонное», единственное в своем роде. Несомненно, сонный бред был еще безумнее, еще лихорадочнее… [Продолжение следует]

Остыв, Жун Цзиньчжэнь решил, что надеяться услышать от этих людей дельные мысли, мудрые советы, ждать, что они выведут его на верный путь – это сонный бред, безумное безумие, бред особой степени бредовости. Он говорил себе: «Не надейся на них, не надейся, они не помогут тебе, не помогут, не помогут…»

Так он повторял раз за разом, быть может, веря, что с этой мантрой он забудет о своих мучениях.

Но все же съездил он не зря. Как минимум по четырем причинам:

1. На конференции Жун Цзиньчжэнь узнал, что за работой над «Черным шифром» пристально следит сам начальник управления. С одной стороны, Жун Цзиньчжэнь еще больше напрягся, а с другой – взбодрился, оживился, как будто его подтолкнули.

2. По тому, как коллеги высказывали и выказывали свое расположение к нему (например, горячо пожимали руку, кивали, раскланивались, радушно улыбались и т. д. и т. п.), Жун Цзиньчжэнь понял, что он знаменитость тайного мира дешифровки, всеобщий любимец. Раньше он этого особенно не замечал, и теперь ему все-таки было приятно.

3. На первом банкете конференции тот влиятельный седовласый старец неожиданно пообещал выделить Жун Цзиньчжэню вычислительную машину мощностью четыреста тысяч операций в секунду. Это все равно что заполучить одного из лучших в мире ассистентов!

4. Перед отъездом Жун Цзиньчжэню удалось купить во «Вчерашней книжной лавке» две великолепные книги, о которых он давно мечтал – одной из них была «Небесная книга» (она же «Письмена богов») знаменитого криптографа Иогансена.

Что такое удачная поездка?

С таким «урожаем» поездка точно могла считаться удачной.

С таким «урожаем» Жун Цзиньчжэнь мог в отличном настроении отправляться в обратный путь. На этот раз в поезде не было ни полицейских, ни еще каких-нибудь крупных отрядов, так что Василий без труда раздобыл два места в спальном купе. Как только Жун Цзиньчжэнь вошел в первоклассный спальный вагон, он наконец расслабился, впервые за шесть дней командировки.

Он и вправду покидал столицу в добром расположении духа. Его радость была вызвана еще одной причиной: в тот вечер в небе столицы вдруг закружились первые за эту зиму снежинки, словно провожая южного гостя домой. Снег мел все сильнее и вскоре покрыл землю, смутно мерцая в темноте. Посреди зимнего пейзажа Жун Цзиньчжэнь ждал, пока тронется поезд; беззвучие падающего снега и запах влаги наполняли его сердце покоем и наводили на прекрасные грезы.

С какой стороны ни взгляни, начало поездки было приятным, и в Жун Цзиньчжэне росла уверенность, что путь будет легким и беззаботным.

В отличие от прошлого раза.

3

В отличие от прошлого раза, дорога заняла два дня и три ночи, а не три дня, две ночи. День и две ночи уже прошли, второй день тоже был на исходе. Почти все время Жун Цзиньчжэнь то спал, то читал новые книги. Он явно избавился от недобрых предчувствий – здоровый сон и чтение служили лучшим тому доказательством. Как мы знаем, обратный путь обладал одним преимуществом: им удалось купить места в спальном купе, и теперь они спрятались в своем личном «спичечном коробке», отгороженном от внешнего мира и потому безопасном пространстве. Жун Цзиньчжэнь был доволен и рад.

Безусловно, самое сильное, самое главное стремление робкого, чувствительного и притом холодного человека – отделиться от других. В 701-м Жун Цзиньчжэнь молчанием и одиночеством, которые для кого-то были бы невыносимы, старался как можно дальше отстраниться от «мирской жизни», чтобы держаться поодаль от окружающих, оставаться в стороне от толпы. В некотором смысле желание обособиться было одной из причин, по которым он великодушно мирился с Шахматным Идиотом. Другими словами, компания Шахматного Идиота как нельзя лучше оберегала его от общения с другими людьми. У него не было друзей и никто не считал его своим другом; его уважали, им восхищались, но никто не пытался с ним сблизиться. Он был сам по себе (позже, когда со временем пропала строгая необходимость держать работу Шахматного Идиота в тайне, больного увезли из 701-го), про него говорили, что он не меняется, оставаясь холодно-равнодушным, ведя одинокую, безрадостную жизнь. Впрочем, самого его подобная жизнь ничуть не удручала – лучше так, чем терпеть людские привычки и нравы. Поэтому ему не нравилось звание главы подразделения, да и звание супруга тоже…

[Далее со слов директора Чжэна]

Жун Цзиньчжэнь женился первого октября 1966 года. Супругу зовут Ди, она сирота, с юных лет занимается секретной работой – сначала она была телефонисткой в штабе, затем в 1964 году ее повысили и перевели к нам в подразделение на должность цензора. Она северянка, высокая, на полголовы выше Жун Цзиньчжэня, большеглазая, говорит на чистейшем путунхуа[44], правда, болтать она не любит, да и голос у нее тихий – возможно, сказываются долгие годы работы в секретном отделе.

Что же касается женитьбы, я всегда удивлялся, как странно все сложилось – как будто судьба посмеялась над Жун Цзиньчжэнем. Почему я так говорю? Просто я знаю, как много женщин хотело выйти за него замуж, греться в лучах его славы. Но то ли он вообще не хотел жениться, то ли сомневался, то ли еще по какой причине он всегда избегал этой темы и, по-моему, ни к женщинам, ни к браку не проявлял ни малейшего интереса. И вдруг неизвестно с чего, совершенно неожиданно он женится на Сяо Ди. К тому времени ему исполнилось тридцать четыре. Дело, конечно, не в том, сколько ему было лет, тридцать четыре года – возраст не самый юный, но если женщина согласна за него выйти, какие могут быть препятствия? Никаких. Вот только вскоре после женитьбы объявился «Черный шифр». Что и говорить, если бы Жун Цзиньчжэнь не женился тогда на Сяо Ди, он бы, верно, так никогда и не связал себя узами брака: «Черный шифр» стал бы непреодолимой преградой на пути к семейной жизни. Их женитьба походила на птицу, которая вдруг залетела в окно, когда ты уже собирался его закрыть – и странно это, и будто бы предначертано судьбой, и непонятно, добрый это знак или дурной? Хорошо это или плохо?

Честно говоря, супруг из Жун Цзиньчжэня вышел никудышный: он порой неделями не возвращался домой, а если и возвращался, из него и пары слов было не вытянуть – приготовит поесть, перекусит, а потом или снова уходит, или ложится спать и уходит, когда проснется. Вот так-то, Сяо Ди, пока жила с ним, даже видела его редко, что уж говорить о большем. Глава подразделения, руководитель из него тоже был неважный, в своем кабинете он появлялся только вечером, за час до конца рабочего дня, а все остальное время проводил в дешифровочной, причем выдернув шнур телефона из розетки. Так ему и удалось избежать начальственных и супружеских забот и печалей, сохранить свой привычный, излюбленный уединенный образ жизни. Он жил в одиночестве, работал в одиночестве и не нуждался ни в чьем-либо обществе, ни в помощи. А с тех пор, как мы обнаружили новый шифр, это впечатление только усилилось, словно Жун Цзиньчжэню непременно нужно было спрятаться от нас, чтобы как следует углубиться в разгадку тайны «Черного шифра»… [Продолжение следует]

Теперь, когда Жун Цзиньчжэнь лежал на более-менее удобной полке в спальном купе, он примерно это и чувствовал – что он наконец нашел неплохое укрытие. В самом деле, места, которые с такой легкостью раздобыл для них Василий, были идеальны. Вместе с ними в купе ехали пожилой профессор и его девятилетняя внучка. Профессор, лет шестидесяти на вид, был в прошлом проректором университета Г., из-за проблем со зрением недавно ушел на пенсию. Выглядел он солидно, любил выпить вина, курил «Фэйма»; вино и сигареты помогали ему скоротать дорогу. Внучка профессора, маленькая певунья, твердо решила стать артисткой, когда вырастет. Всю поездку она распевала в купе песни, как на сцене. Благодаря попутчикам, дедушке и ребенку, у Жун Цзиньчжэня, готового прежде в любой момент вновь взвинтиться, наконец отлегло от сердца, как будто он принял успокоительное. Иначе говоря, в этом крошечном пространстве, где не было ни враждебности, ни даже намека на враждебность, Жун Цзиньчжэнь забыл о своей робости и посвятил время двум самым насущным и важным делам – сну и чтению. Сон сжимал длинные ночи до одного сновидения, чтение помогало прогнать скуку дня. Иногда, когда ему не спалось и он не мог взяться в темноте за книгу, он погружался в собственные фантазии. Вот так, дремля, читая, грезя, он коротал время в пути, час за часом, мало-помалу приближаясь к тому, чего он ждал больше всего – концу поездки, возвращению в 701-й.

Второй день подходил к концу, поезд бодро мчался через бескрайние поля, круг вечернего солнца над дальними просторами уже наливался алым, космато сияя лучами, прекрасный и благожелательный. В свете заходящего солнца согретое и умиротворенное поле напоминало пейзаж из мира сновидений, картину в теплых тонах.

После ужина профессор с Василием разговорились, Жун Цзиньчжэнь в стороне прислушивался к их беседе, лишь изредка вставляя фразу-другую. Затем он услышал, как профессор протянул с завистью:

– Да, вот и до провинции Г. доехали, вы-то утром уже дома будете.

От этих слов у Жун Цзиньчжэня потеплело на душе, и он спросил оживленно:

– А вы когда приедете?

– Завтра в три.

В три часа поезд прибывал на конечную станцию, поэтому Жун Цзиньчжэнь сказал шутливо:

– Вы самые преданные пассажиры этого поезда. Верны ему от начала и до конца.

– А вы, выходит, дезертиры!

Профессор расхохотался.

Он заметно обрадовался, что в купе стало на одного собеседника больше. Однако радость была напрасной: Жун Цзиньчжэнь лишь вымученно усмехнулся и тут же перестал обращать на него внимание, уткнулся в «Небесную книгу» Иогансена. Профессор удивленно воззрился на него, гадая, в ладах ли с головой его попутчик.

Ничего с его головой не случилось, таким уж он был человеком: скажет, что хотел, и молчит, попусту не болтает, и никаких тебе плавных переходов, вежливых фраз, сказал да сказал ни с того ни с сего, промолчал да промолчал; он говорил словно во сне, так, что и тебе начинало казаться, будто ты спишь и видишь сон.

Упомянутую выше «Небесную книгу» Иогансена еще до Освобождения выпустило издательство «Чжунхуа». Перевела ее британская подданная китайского происхождения, госпожа Хань Суинь. Книга была совсем тоненькой, до того, что походила скорее не на книгу, а на тетрадь. Надпись на титульном листе гласила:

Гении есть духи в мире людей, они редки и прекрасны, прекрасны и благородны, благородны и бесценны. Как любая драгоценность, гений хрупок, хрупок точно росток, дотронешься до него – он сломится, сломится – погибнет.

Эти слова, как пули, поразили Жун Цзиньчжэня в самое сердце…

[Далее со слов директора Чжэна]

Тема хрупкости гениев вовсе не была для гениального Жун Цзиньчжэня новой или малознакомой, он много раз говорил мне об этом, мол, гении потому являются гениями, что они бесконечно себя «растягивают», тянут до тех пор, пока не становятся тонкими-претонкими, как паутинка, прозрачными и ломкими. В некотором смысле, чем больше ограничен интеллектуальный диапазон человека, тем легче ему почти безгранично расти в какой-то одной сфере – другими словами, чтобы достичь глубины, нужно пожертвовать широтой. Именно поэтому любой гений, с одной стороны, удивительно умен и образован, неизмеримо талантлив, а с другой стороны, столь же удивительно глуп, невежествен и во многом проигрывает обычному человеку. Классический пример – доктор Иогансен, легенда мира дешифровки, человек, которого Жун Цзиньчжэнь считал своим героем, автор «Небесной книги».

Среди криптографов нет никого, кто не признал бы: Иогансен – священен, недосягаем, как божество. Не существовало в мире шифра, который поколебал бы его спокойствие. Он был божеством, глубоко проникшим в тайны шифров! Однако в обычной жизни Иогансен был попросту дурачком, который не мог даже запомнить дорогу домой. Когда он выходил за порог, его нужно было вести, как собачку, чтобы он не заблудился. Говорят, он так и не женился, и мать, боясь, что сын потеряется, всю жизнь ходила за ним по пятам, выводила его на улицу, приводила обратно.

Что и говорить, сын из него был никудышный.

Но именно он, никудышный сын, разбивший сердце матери, полстолетия назад стал для немецких фашистов богом смерти, таким, что Гитлер в штаны гадил от страха. Между прочим, Иогансена можно назвать соотечественником Гитлера: он родился на острове Тарс (этот остров богат золотыми залежами), и раз уж у человека непременно должно быть отечество, родина предков, можно сказать, что отечеством Иогансена была Германия, страна, где в то время правил Гитлер. Так что он мог бы работать на Германию и Гитлера. Но он не служил им, по крайней мере, тогда уже нет (было время, когда служил). Он не был врагом какой-то страны или человека, он враждовал лишь с шифрами. Он мог ненадолго стать врагом одной страны, одного человека, а потом, спустя годы, превратиться во врага другой страны, другого человека, все зависело от того, кто именно (какая страна, подданный какого государства) придумал и использует самый сложный в мире шифр. Тот, кто владел этим шифром, и был его врагом!

В начале сороковых годов двадцатого века, когда на стол Гитлера легли бумаги, зашифрованные «Коршуном», Иогансен изменил своему отечеству, покинул немецкий лагерь и стал союзником антигитлеровской коалиции. Он перешел на сторону противника не из убеждений, не из-за денег – просто «Коршун» был шифром, который в то время повергал криптоаналитиков в отчаяние.

По легенде, его создал гениальный математик из Ирландии, в берлинской синагоге, с Божьей помощью, и его прочности хватило на целых тридцать лет – он продержался в десять с лишним раз дольше, чем другие шифры высокого уровня того времени! Тридцать лет никому не удавалось взломать «Коршуна» – потерпеть поражение было нормально, и наоборот, победа над ним казалась чем-то противоестественным.

Это общая беда всех дешифровщиков в мире – то, что они ищут, в норме всегда должно оставаться где-то в недосягаемой дали, по ту сторону стекла. А значит, они стремятся к противоестественности, той, при которой морская песчинка столкнется с песчинкой земной – вероятность, что это произойдет, мизерна, один к миллиардам, и будет совершенно естественно, если этого никогда не случится. А они пытаются ухватиться за вероятность один к миллиардам, за великую противоестественность! Создатели шифров неизбежно допускают оплошности (подобно тому, как любой человек время от времени случайно чихает), тут-то и возникает эта микроскопическая вероятность. Но невольно ведь задумаешься: до чего абсурдно и горько связывать все свои надежды с чужими оплошностями и промахами; из абсурда и горечи складываются судьбы дешифровщиков, и многие из них – лучшие представители человечества – в безвестности проводят тоскливую, печальную жизнь.

Не знаю, что помогло доктору Иогансену, гениальность или удача, только всего через семь месяцев он взломал «Коршун». Такого в истории криптографии еще не случалось. Это было так же невероятно, как если бы солнце встало на западе, как если бы во время ливня одна капля вдруг полетела обратно в небеса… [Продолжение следует]

Каждый раз, когда Жун Цзиньчжэнь думал об этом, его слепило чувство вины и охватывало ощущение нереальности. Он шептал, глядя на фотографию и книгу Иогансена:

– У каждого есть свои герои. Ты мой герой, всеми своими знаниями, всей своей силой я обязан твоим наставлениям, вдохновению, которые ты мне даришь. Ты для меня солнце, мой свет неотделим от твоего лучистого сияния…

Жун Цзиньчжэнь принижал себя вовсе не из недовольства собой, а из великого почтения к доктору Иогансену. На самом деле, кроме Иогансена Жун Цзиньчжэнь восхищался лишь самим собой, он не допускал мысли, что кто-то кроме него может взломать «Черный шифр». Причина, по которой он не верил в коллег, или, точнее, верил только в себя, была проста: они не испытывали перед доктором Иогансеном благоговения и священного трепета, не преклонялись перед ним с благодарностью. Под перестук колес поезда Жун Цзиньчжэню отчетливо слышался собственный голос, обращенный к его герою:

– Они не видят ваше сияние, а если бы увидели – испугались бы, застыдили бы то, чем следует гордиться. Поэтому я никому из них не доверяю. Чтобы восхищаться запредельной красотой, нужно обладать мужеством и талантом. Тех, кто лишен такого мужества, такого таланта, запредельная красота всегда будет ужасать.

Жун Цзиньчжэнь верил, что гения способен разглядеть лишь другой гений, а человек простой, заурядный увидит в нем, быть может, всего-навсего чудака или дурачка. Потому что гений бесконечно далек от толпы, он вырвался вперед, обыватели вглядываются в даль, но не видят его и воображают, что он плетется где-то позади. Вот оно, привычное мышление обывателя – если ты молчишь, они думают, что ты никуда не годишься, что ты испугался и молчишь от страха, а вовсе не от презрения к ним.

Возможно, именно этим, думал Жун Цзиньчжэнь, он и отличался от коллег – тем, что восхищался доктором Иогансеном и почитал его. Поэтому он и сам мог сверкать, как стекло, пропуская через себя сияние этого гиганта. А они – не могли, они были как камни, а камни не пропускают свет.

Затем он подумал: как это верно, сравнить гения со стеклом, а обывателя – с камнем. Гений и правда похож на стекло, прозрачное, хрупкое, ломкое стекло, которое так легко бьется – не то что камень. Даже если камень разбить, он не раскрошится, как стекло, на мелкие осколки; может быть, от него отколется уголок, краешек, но камень все равно останется камнем, им по-прежнему можно пользоваться. Стекло бескомпромиссно, по своей природе оно не только хрупкое, но еще и со скверным нравом, уронишь его, и оно разлетится вдребезги, станет бесполезным, превратится в мусор. Таков и гений, переломить его вытянутую шею – все равно что переломить рычаг; точка опоры по-прежнему на месте, только кому она теперь нужна? Вот и доктор Иогансен (мысли Жун Цзиньчжэня снова вернулись к его герою)… если бы в мире не существовало шифров, какой был бы прок от этого героя? Ни малейшего прока!

За окном поздний вечер медленно сменялся ночью.

4

Все, что случилось потом, было нереально – потому что это было слишком реально.

То, что чересчур реально, всегда кажется нам нереальным и неправдоподобным. К примеру, людям трудно поверить, что где-нибудь в горах Гуанси можно обменять швейную иголку на быка или даже кинжал из чистого серебра. Невозможно отрицать, что «сон Менделеева» (Менделеев увидел во сне периодическую таблицу химических элементов), который двенадцать лет назад раскрыл Жун Цзиньчжэню тайну «Фиолетового шифра» – событие удивительное, и все же оно было лишь немногим необычнее того, что готовило ему будущее.

В полночь, когда подъезжали к станции, Жун Цзиньчжэня разбудил звук тормозящего поезда. Он привычно протянул руку вниз и нащупал сейф, пристегнутый к ножке стола замком.

На месте!

Расслабившись, он снова лег; с перрона смутно доносились звуки шагов и громкоговорителя.

По громкой связи объявили, что поезд прибыл в город Б.

Значит, следующая остановка – А.

«Еще три часа…»

«И я буду дома…»

«Дома…»

«Осталось всего сто восемьдесят минут…»

«Посплю еще… и… дома…»

С этими мыслями Жун Цзиньчжэнь вновь задремал.

Вскоре поезд тронулся, и Жун Цзиньчжэнь опять проснулся от его шума. Перестук колес становился все громче, точно нарастающая, будоражащая музыка, прогонял сонливость. Сон у него был чуткий, куда ему было выдержать такое измывательство? Грохот поезда раздавил сонливость, и Жун Цзиньчжэнь окончательно пробудился. Лунный свет пробился в окно, осветил полку, тени плясали и покачивались, притягивая его затуманенный взгляд. Вдруг ему показалось, что в купе чего-то не хватает. Но чего именно? Он лениво осматривался, вспоминал и наконец понял, что портфель, который висел раньше на крючке – черный кожаный портфель, похожий на папку, – пропал. Он моментально сел, обыскал полку – ничего. Оглядел пол, столик, проверил под подушкой – ничего!

Он разбудил Василия, затем от шума проснулся профессор. Он-то и рассказал, что час назад, когда он пошел в туалет (запомните: час назад), он заметил в тамбуре какого-то молодчика во френче. Тот прислонился к дверному косяку и курил. Выйдя из туалета, профессор успел увидать спину уходящего молодчика: «А в руке он нес ваш портфель».

– Я тогда ничего плохого не заподозрил, решил, что это его портфель, он ведь стоял там, курил, а были при нем какие-нибудь вещи или нет, я и не обратил внимания. Я думал, он так и простоял в тамбуре все это время и ушел, только когда докурил, а оказывается… Эх, надо было мне догадаться!

Профессор был полон сочувствия.

Жун Цзиньчжэнь понимал, что с большой вероятностью так оно и было, портфель унес молодчик во френче; он не просто стоял, он поджидал в засаде, и стоило только профессору выйти по нужде, как он уже знал, где искать добычу, – так охотник обнаруживает на снегу следы, похожие на цветки сливы, и идет по ним, потому что знает: они всегда ведут в тигриное логово. Легко было догадаться, что за то короткое время, которое профессор провел в туалете, молодчик привел свой план в действие.

«Что называется, поймал момент…»

От этой мысли Жун Цзиньчжэнь невесело усмехнулся.

[Далее со слов директора Чжэна]

На самом деле дешифровка – это тоже попытка поймать момент.

На первый взгляд шифр кажется огромной паучьей сетью на все небо, настолько тонкой и безупречной, что ее невозможно как следует разглядеть. Но как только его начинают использовать, выявляются погрешности; так и с человеком – стоит ему открыть рот и заговорить, неизбежно что-нибудь да выболтает. Лишнее словцо – все равно что пролитая кровь, живая ранка, а значит – надежда. Когда молния рвет небо, можно пролезть в брешь, пробраться по таинственным лабиринтам и, может быть, попасть в Рай. Все эти годы Жун Цзиньчжэнь с величайшим терпением ждал, пока его небо расколется, ждал сотни долгих дней и ночей, но так и не отыскал ни одной паучьей ниточки разгадки.

Это было ненормально. Абсолютно ненормально.

Мы додумались до двух возможных причин.

1. После поражения с «Фиолетовым шифром» противник крепко стиснул зубы, взвешивает, обдумывает каждое слово, так, чтобы и капля воды не просочилась, чтобы не дать нам ни малейшей зацепки.

2. Возможно, брешь была, но Жун Цзиньчжэнь ее не заметил, капля просочилась сквозь пальцы и утекла. Между прочим, вероятность этого была велика. Ведь Залеский отлично знал Жун Цзиньчжэня, он, конечно, нашептал создателям «Черного шифра» обо всех его сильных и слабых сторонах, подсказал, какие ему подстроить ловушки. Когда-то они были близки, как отец с сыном, но теперь из-за их положения и убеждений расстояние между их душами стало длиннее, чем расстояние между Китаем и N-ией. Помню, когда мы узнали, что Залеский – это Вейнер, руководство сообщило обо всем Жун Цзиньчжэню, в том числе и о том, что Залеский в свое время готовил нам западню – чтобы Жун Цзиньчжэнь не терял бдительность. И знаете, что он на это ответил? Он сказал: пошел он к черту, этот бес в храме науки![45]

К тому же чем осторожнее противник, тем меньше брешь и тем легче нам ее проглядеть, и наоборот, чем больше мы упустили, тем менее заметны неприятельские промахи. Две стороны – как шип и паз: схватились друг за друга, вгрызлись, сцепились намертво; стоит им разомкнуть эту связь, как покажется невидимое прежде совершенство паучьей нити. Это совершенство – незнакомо и пугающе, и сталкиваясь с ним каждый день и каждую ночь, Жун Цзиньчжэнь нередко холодел от страха. Никто не знал, знала только его жена Сяо Ди (ее муж не раз повторял это в сонном бреду): он уже измучился караулить на этой дороге, на этом пути к разгадке «Черного шифра», его вере и душевному покою угрожали отчаяние и отвращение… [Продолжение следует]

То, как вор караулил момент, как пропал портфель, напомнило Жун Цзиньчжэню о его собственном «карауле» и отчаянии, и он посмеялся над собой: мол, я бился и бился, чтобы взять что-то у них – у тех, кто создал или использует «Черный шифр», а им, чтобы утащить что-то у меня, хватило всего «полсигаретки» времени. Ха! На его холодном лице вновь появилась горькая усмешка.

По правде говоря, Жун Цзиньчжэнь тогда еще не осознал, насколько страшна была потеря портфеля. Он припомнил, что внутри были билеты на поезд, гостиничный чек, продуктовая карточка на двести с лишним юаней и удостоверения. А еще «Небесная книга» Иогансена, ее он тоже накануне вечером положил в портфель. Поначалу это больно его кольнуло. Но главное, что сейф был на месте, под полкой, а потому Жун Цзиньчжэнь считал, что ему, в общем-то, повезло, и даже радовался, что избежал большой беды.

Вот если бы украли сейф, это было бы по-настоящему серьезно и страшно. А так – ничего страшного, просто досадно. Всего-навсего досадно, а вовсе не страшно.

Через десять минут вагон снова затих. Василий и профессор не скупились на слова утешения, и смятение Жун Цзиньчжэня мало-помалу улеглось. Но когда его вновь окутала темнота, обретенное спокойствие вдруг утонуло в ночи, разбилось о грохот колес, и Жун Цзиньчжэнь опять погрузился в сожаления и размышления о пропаже.

Сожаление – это эмоция, размышление – это работа мысли, усилие.

Было ли в портфеле что-то еще?

Жун Цзиньчжэнь вспоминал.

Портфель был воображаемый, значит, следовало вообразить, как он расстегивает на нем молнию. Поначалу сожаления мешали ему спокойно думать, картинка не складывалась, расстегнуть молнию никак не удавалось, и он видел перед собой лишь ослепительно-черный прямоугольник, оболочку вместо содержания. Постепенно эмоции отступили; мысль становилась четче, сгущалась, сила ее крепла, прибывала и прибывала, словно талая вода. И вот, наконец, рухнула лавина – сорвалась застежка, и перед Жун Цзиньчжэнем призрачным видением мелькнула синева. Жун Цзиньчжэнь резко сел и закричал, точно у него на глазах убивали человека:

– Василий, беда!

– Что такое?

Василий вскочил. В темноте было видно, как Жун Цзиньчжэня бьет дрожь.

– Блокнот! Блокнот!.. – вскрикивал он.

Оказывается, он положил в портфель свой рабочий блокнот!

[Далее со слов директора Чжэна]

Вы только представьте: Жун Цзиньчжэнь, человек одинокий, безвозвратно потерянный в собственных мыслях, часто слышал удивительные голоса. Они словно бы доносились откуда-то с небес – или из глубин души. Их невозможно было дождаться нарочно, невозможно вызвать по желанию, они являлись неожиданно, без приглашения, иногда во снах, в сновидениях, скрытых внутри других сновидений, иногда они обрушивались на него с книжных страниц, причудливые, изменчивые, непостижимые. Я хочу сказать, голоса раздавались извне, но на самом деле они исходили из самого Жун Цзиньчжэня, они были семенем, которое извергала его душа, сиянием его духа, они мелькали и пропадали, и нужно было успеть записать их. Потому что исчезали они так же неожиданно, как появлялись, и притом исчезали без следа. Поэтому Жун Цзиньчжэнь привык все время носить с собой блокнот – в любое время, в любом месте блокнот следовал за ним тенью.

…Да, знаю, маленький такой синий блокнот, на титульном листе напечатано «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО», ниже личный код Жун Цзиньчжэня. В те годы он записывал в него самые разные любопытные мысли о «Черном шифре». Обычно Жун Цзиньчжэнь держал блокнот в левом кармане верхней одежды. Но в тот раз при нем были документы, так что он захватил с собой портфель, туда блокнот и перекочевал. Этот портфель ему подарил начальник отдела, привез как-то раз из-за границы – отличная телячья кожа, элегантный и легкий, на широком эластичном ремешке; натягиваешь ремешок на запястье, и кажется, будто на одежде топорщится еще один карман. Думаю, носить блокнот в портфеле было удобно, Жун Цзиньчжэнь не боялся его потерять, ему казалось, что он по-прежнему лежит у него в кармане… [Продолжение следует]

За последние несколько дней Жун Цзиньчжэнь писал в блокнот два раза.

Первый раз был четыре дня назад, вечером: он как раз вернулся с конференции, на которой в тот день вещали что-то невежественное и заносчивое; обозленный, Жун Цзиньчжэнь вернулся в гостиницу и с шумным выдохом повалился на кровать. Перед его глазами было окно. За окном простиралось вечернее небо, а так как он смотрел под углом, небо кренилось и иногда (когда он моргал) вращалось. Мало-помалу взгляд его затуманился; окно, небо, город, закатное солнце – все это исчезло, уступив место воздушным течениям и звуку, с которым солнце жгло небо. Он и правда все это видел: бесформенные воздушные массы, атмосферные потоки, подвижные, как пламя, спешащие ускользнуть куда-то за горизонт. Воздушные течения, звук палящего солнца нарастали, подобно тьме, окутывали его. Он вдруг почувствовал, как по телу прошел хорошо знакомый ток, и тело засияло, стало невесомым, будто превратившись в газ, запылало, как факел, завращалось, устремилось, испаряясь, куда-то в заоблачные дали. Он услышал звонкий, чистый голос, мотыльком парящий над миром… Это и был небесный глас его судьбы, голос Вселенной, свет, огонь, дух, и нужно было скорее его записать.

Тогда он впервые за свою командировку взялся за блокнот и позже не без самодовольства думал о том, что это гнев воспламенил его, гнев дал ему вдохновение. Второй раз случился накануне перед рассветом: покачиваясь в вагоне, Жун Цзиньчжэнь видел блаженный сон, ему снилось, что он встретился с доктором Иогансеном и завел с ним долгий, глубокий разговор. Проснувшись, он в темноте записал все, о чем они говорили.

Можно сказать, шагая по дороге дешифровки, следуя тропой гениальности, Жун Цзиньчжэнь не взывал о помощи, не молил о пощаде, он шел, опираясь на две трости: упорство и одиночество. Одиночество раскрыло и закалило его душу, упорство, быть может, даровало ему космическую удачу. Удача – чертовка, ее не разглядишь, не нащупаешь, не выразишь словами, не постигнешь, не дождешься, не вымолишь, она скрытна, она таинственна; возможно, удача – это самое непостижимое, что только есть в мире. Чертовка. Вот только в удаче Жун Цзиньчжэня не было ничего таинственного, наоборот, она была совершенно прозаична, она пряталась между строк его блокнота…

А теперь блокнот растворился в воздухе!

Узнав, что произошло, Василий подскочил, точно его опалили огнем, и приступил к немедленным действиям. Первым делом он отыскал начальника транспортной полиции и потребовал, чтобы полицейские состава следили за выходами и не позволили ни одному пассажиру спрыгнуть с поезда на ходу. Затем он по радиосвязи доложил обо всем 701-му (через диспетчера в А.). 701-й сообщил о случившемся управлению, управление, в свою очередь, передало наверх, новость «поднималась» все выше и выше, пока не достигла самого главного человека. И этот человек моментально приказал:

Пропажу – предмет государственной важности – срочно найти, в поисках участвуют все ведомства до единого!

Разве могли они потерять блокнот Жун Цзиньчжэня? Во-первых, он принадлежал секретному отделу; во-вторых, от него напрямую зависело, будет ли взломан «Черный шифр». Блокнот был хранилищем мыслей Жун Цзиньчжэня, в нем были собраны все драгоценные находки, все идеи по расшифровке «Черного», разве могли они его потерять?

Терять нельзя!

Отыскать непременно!

Поезд набирал ход, приближаясь к следующей станции.

Следующей станцией, как известно, был А. Получается, что Жун Цзиньчжэнь попал в беду прямо «у порога дома» – то ли кто-то тщательно подстроил западню, то ли судьба привела в исполнение свой приговор. Никто и представить не мог, что именно теперь, после стольких спокойных дней, когда они уже почти добрались до дома, что-то случится – да еще и не с сейфом, а с портфелем! Кроме того, по всему выходило, что злоумышленником был не страшный враг, а всего-навсего гадкий воришка. Все это напоминало сон. Жун Цзиньчжэнь чувствовал себя слабым, растерянным, лабиринт жалкой, пустой судьбы запутывал его, мучил его, и чем дальше ехал состав, тем отчетливее он это ощущал – словно поезд мчался не в город А., а в преисподнюю.

Как только они прибыли в А., все выходы из поезда были перекрыты. За час до этого в Б., месте их предыдущей остановки, организовали общегородское тайное наблюдение.

Здравый смысл подсказывал: скорее всего, вор сошел с поезда сразу после совершения преступления, а значит, он находился в Б.

Все знают, что лист дерева следует прятать в лесу, а человека – в толпе, в городе. Поэтому раскрыть такое дело трудно, как и описать все его детали. Возможно, статистика поможет составить некоторое представление о масштабе поисков.

Согласно данным следственной группы по особым делам, прямо и косвенно в расследовании принимали участие:

701-й отдел (в первую очередь);

полиция г. А.;

военные силы г. А.;

управление железной дороги г. А.;

отряд департамента ***** г. А.;

полиция г. Б.;

военные силы г. Б.;

управление железной дороги г. Б.;

комитет по благоустройству г. Б.

муниципальное управление г. Б.;

управление градостроительства г. Б.;

управление коммуникаций г. Б.;

газетная редакция г. Б.;

почтовое отделение г. Б.;

бригада департамента ***** г. Б.;

…а также множество мелких отделов и организаций.

Были обысканы:

вокзал г. А.;

вокзал г. Б.;

железнодорожные пути между г. А. и г. Б. (220 км);

72 гостиницы г. Б.;

637 мусорных баков и урн г. Б.;

56 общественных туалетов г. Б.;

канализация г. Б. (43 км);

9 пунктов приема утильсырья г. Б.;

бессчетное множество жилых домов г. Б.

В поисках задействовали более 3700 человек, включая Жун Цзиньчжэня и Василия.

Проверили 2141 пассажира, 43 железнодорожника и более 600 «молодчиков» города Б. во френчах.

На 5 часов 30 минут задержали поезд.

Город Б. находился под тайным наблюдением в течение 484 часов (то есть 20 дней 4 часа).

Это дело признали самым масштабным и загадочным в истории провинции Г., оно подняло на ноги десятки тысяч человек, переполошило города, операций такого уровня и размаха в этих краях отродясь не видели!

5

Но вернемся к Жун Цзиньчжэню. В конце концов, это его история, и она еще не закончилась – можно сказать, только началась.

Когда Жун Цзиньчжэнь сошел с поезда и очутился на перроне города А., он сразу заметил, что на него надвигается вереница людей, и во главе спешит первое лицо 701-го – господин директор отдела (тот, кто занимал этот пост до предшественника «начальника Трости» Чжэна), огромный, жуткий, с вытянутым лицом – по крайней мере, так показалось Жун Цзиньчжэню. Директор подскочил к нему и, позабыв от гнева о былом уважении, полоснул его ледяным взглядом.

Жун Цзиньчжэнь в страхе отвел глаза, но от голоса директора ему было не скрыться:

– Ты почему не положил секретный документ в сейф?!

И тут все увидели, как глаза Жун Цзиньчжэня вдруг вспыхнули и тотчас погасли, словно сгоревшая нить накала, тело его окаменело, и он рухнул плашмя на землю.

Когда заря позолотила оконную раму, Жун Цзиньчжэнь очнулся и сквозь туман в глазах разглядел перед собой лицо жены. Несколько мгновений он пребывал в счастливом забытьи, думая, что лежит на кровати у себя дома; жена проснулась от его криков во сне и потому смотрит на него с тревогой (она, наверно, часто сторожила его сон). Однако белые стены и запах лекарств быстро вернули Жун Цзиньчжэня в действительность, подсказав, что он попал в больницу. Страшная правда ожила в его памяти. Он снова услышал грозный голос директора:

«Ты почему не положил секретный документ в сейф?!»

«Почему?!»

«Почему?»

«Почему…»

[Далее со слов директора Чжэна]

Уж поверьте мне, к командировке этой Жун Цзиньчжэнь был настроен враждебно, а потому не терял бдительности. Так что утверждать, что всему виной его беспечность, что он вел себя легкомысленно, проявлял халатность, было бы несправедливо. С другой стороны, он не положил блокнот в сейф, а это вроде как говорило о неосторожности, о том, что его бдительность ослабла.

Я хорошо помню: когда они уезжали из 701-го, мы с Василием сто раз проговорили, напомнили ему, чтобы все секретные документы, все, что могло его выдать, он хранил в сейфе – и он так и делал. На обратном пути (по словам Василия) он по-прежнему осторожничал и абсолютно все спрятал в сейф, даже сборник афоризмов, который ему на конференции подарил начальник управления (начальник сам его составил). Этот сборник – самая обычная «магазинная» книжка, ничего секретного в нем и в помине нет. Но Жун Цзиньчжэнь вспомнил про дарственную надпись, побоялся, что она может раскрыть его тайну, и потому причислил книжку к секретным документам, убрал в сейф. Он все туда убрал – кроме блокнота. Я потом гадал, как же это он оставил блокнот – прямо-таки непостижимая тайна. Я знаю, я точно знаю: это не из-за того, что он собирался часто им пользоваться и потому намеренно решил не прятать его, нет. Он не стал бы так рисковать, ему бы не хватило на это смелости и дерзости. Складывается впечатление, что он оставил блокнот без единой на то причины, и даже если бы он сам попытался потом объяснить свои действия, вряд ли бы ему это удалось. Что интересно, до этого случая он словно не замечал блокнот (да и после не сразу обнаружил пропажу), как женщина не замечает приколотую к рукаву булавку, пока она ей не пригодится или пока она об эту булавку не уколется.

Но блокнот – это не булавка на дамском рукаве, не безделица, про которую можно забыть. Жун Цзиньчжэнь, несомненно, и сам хотел бы о нем помнить, помнить крепко, запечатлеть в сердце, в сердцевине сердца. Потому что блокнот – это самое дорогое, что у него было, как он сам говорил: сосуд его души.

Как же он упустил из виду свою главную драгоценность, свое сокровище?

Вот уж действительно загадка века… [Продолжение следует]

Жун Цзиньчжэня мучили угрызения совести. Вместе с тем он отчаянно пытался попасть в таинственный воображаемый лабиринт – отыскать ответ на вопрос, почему он оставил блокнот. Поначалу бездонный мрак кружил ему голову, но постепенно глаза привыкли к темноте, и во мгле он разглядел свет. Он приблизился к какому-то важному пониманию, он размышлял…

…может быть, как раз потому, что он так дорог мне, я запрятал его слишком глубоко, в сердцевине сердца, там, где мне самому его не видать… Может быть, подспудно я давно перестал считать его чем-то отдельным, самостоятельным… все равно что мои очки… Есть вещи настолько нужные, что без них никак не обойтись! Они впаяны в мою жизнь, они в моей крови, они мои органы… Я их не чувствую, как другие люди зачастую не чувствуют, что у них есть сердце и кровь… Только когда тело заболит, вспоминаешь, что у тебя есть тело, только пока ты без очков, помнишь про очки, только когда потеряешь блокнот…

При мысли о том, что блокнот утерян, Жун Цзиньчжэнь подскочил, как будто его ударили током, и ринулся из палаты, на ходу натягивая одежду, точно удирая с места преступления. Жена, Сяо Ди, женщина моложе и крупнее его, никогда еще не видела мужа в таком состоянии и была поражена. Но она не растерялась, побежала за ним.

Глаза Жун Цзиньчжэня не успели приноровиться к полумраку коридора, к тому же бежал он быстро, торопливо и в результате растянулся на лестнице; очки упали – хорошо хоть, не разбились, но пока он их поднимал, жена наконец смогла его нагнать. Жена примчалась к нему с работы – ей сообщили, что Жун Цзиньчжэнь устал с дороги, приболел и попал в больницу, и за ним требуется присмотр. Она не знала, что случилось на самом деле. Сяо Ди стала упрашивать мужа вернуться в палату, но наткнулась на резкий отказ.

Во дворе больницы Жун Цзиньчжэнь с удивлением обнаружил свой джип. Подойдя ближе, он увидел, что водитель спит на руле. На этом автомобиле привезли жену, а теперь он и ему мог пригодиться. Перед тем, как сесть в машину, он «правдиво солгал» Сяо Ди, что оставил на вокзале портфель: «Заберу его и тут же обратно».

Однако поехал он не на вокзал, а прямиком в Б.

Жун Цзиньчжэнь понимал, что вор может находиться лишь в двух местах: либо в поезде, либо в Б. Если он до сих пор в поезде, ему не уйти – все выходы перекрыты. Поэтому Жун Цзиньчжэнь спешил в Б., в А. он был не нужен, а вот в Б… Городу Б., возможно, требовалась помощь каждого его жителя!

Через три часа автомобиль подъехал к гарнизону Б. Там Жун Цзиньчжэнь разузнал, к кому нужно обратиться – к следственной группе по особым делам. Следственная группа разместилась в гарнизонной гостинице, старшим группы был назначен замглавы ***** из управления (на тот момент он еще не прибыл), а его заместителями – пятеро руководителей воинских подразделений г. А. и г. Б., в том числе человек, который стал впоследствии известен как «начальник Трость» Чжэн (тогда он был седьмым заместителем директора отдела). В то время он как раз находился в гостинице. Он-то и сообщил Жун Цзиньчжэню худую новость: в поезде вора не нашли.

Значит, вор сошел с поезда в Б.!

В город Б. были брошены все силы. После обеда туда по приказу директора приехал Василий – ему поручили вернуть Жун Цзиньчжэня в больницу. Однако директор, видимо, понимал, что Жун Цзиньчжэнь ни за что на это не согласится, и потому, отдавая приказ, снабдил Василия дополнительными инструкциями: если он наотрез откажется уезжать, ты, Василий, не отходи от него ни на шаг, смотри, чтобы с ним ничего не случилось.

В итоге, конечно, Василий следовал не приказу, а дополнительным инструкциям.

Никто и подумать не мог, что эта крошечная уступка навлечет на 701-й большую беду.

6

Следующие несколько дней Жун Цзиньчжэнь, точно призрак, блуждал по городу, бродил по закоулкам, заглядывал в каждый уголок; ночами – долгими, сводящими с ума ночами – он убивал время, думая о чем-то далеком. Большие надежды обернулись, естественно, большим разочарованием, а ночь стала временем его пыток. Он терзался, мучился, не мог спать, и невыносимая ясность сознания давила на него, жгла огнем. Он прощупывал мысленно каждый проведенный в Б. день, каждую ночь, устраивал над собой суд, пытаясь понять, в чем он ошибся. Впрочем, все теперь шло не так, и вместе с тем все было правильно… Он словно очутился во сне, попал в иллюзорный мир. Его не покидала растерянность, слезы горечи и гнева обжигали глаза; в эти тяжелые часы Жун Цзиньчжэнь напоминал увядающий цветок, все быстрее и быстрее теряющий лепестки, заблудшего ягненка, блеющего все тише и жалобнее.

С момента кражи прошло шесть дней, наступил вечер. Этот важный, печальный вечер начался с ливня, который вымочил Жун Цзиньчжэня с Василием до нитки; Жун Цзиньчжэнь к тому же раскашлялся, так что им пришлось пораньше вернуться в гостиницу. Они улеглись по кроватям; усталость их не заботила – куда тягостнее было слушать нескончаемый стук капель за окном.

Непрестанный шум дождя натолкнул Жун Цзиньчжэня на страшную мысль…

[Далее со слов директора Чжэна]

Жун Цзиньчжэнь, как лицо заинтересованное, высказывал немало оригинальных идей, чтобы помочь поискам. Например, он предположил, что целью кражи были деньги, и, если так, вполне вероятно, что вор забрал деньги и избавился от остального, выбросил драгоценный блокнот, как макулатуру. Мысль была здравой, следственная группа сразу взяла ее на вооружение, так что мусорные баки и свалки Б. день за днем удостаивались самого пристального внимания. Разумеется, Жун Цзиньчжэнь был одним из тех, кто в них рылся, он был настоящим предводителем, самым неутомимым, самым усердным – другие поворошат разок и идут дальше, а он не успокоится, пока лично не перевернет все на том же месте вверх дном.

Но на шестой вечер хлынул ливень, зарядил без остановки. Вода хлестала с неба на землю, текла с земли под землю и в два счета залила, заполонила каждый уголок города Б. Весь 701-й во главе с Жун Цзиньчжэнем с болью думал о том, что даже если блокнот отыщется, безжалостный дождь превратит драгоценные записи в чернильные кляксы. К тому же блокнот наверняка унесет потоком, и найти его будет еще труднее. Так что все мы из-за этого дождя измучились и пали духом, а Жун Цзиньчжэнь, конечно, измучился и пал духом пуще других. Знаете, с одной стороны, это был обыкновенный, безобидный дождик, который не имел к вору никакого отношения, а с другой, он был его сообщником, молчаливым подельником – дождь продолжил начатое вором, чтобы наше положение стало еще более критичным и безнадежным.

Этот дождь затопил последнюю надежду Жун Цзиньчжэня… [Продолжение следует]

Слышите? Дождь затопил последнюю надежду Жун Цзиньчжэня!

Дождь снова заставил его ощутить – еще отчетливее, еще сильнее, чем прежде, – неотвратимость удара судьбы: казалось, неведомая внешняя сила управляла событиями, воплощала в жизнь его страхи, делала невообразимое возможным, свирепствуя и подставляя его на каждом шагу.

Дождь напомнил ему о другой таинственной истории, которая случилась двенадцать лет назад: во «сне Менделеева» он проник в райские чертоги «Фиолетового шифра» и всего за одну ночь снискал себе славу. Он был уверен, что подобного чуда больше никогда не произойдет, слишком уж оно удивительно, настолько, что о нем и мечтать не смеешь. А теперь ему казалось, что чудо повторилось, только оно сменило обличье, как свет сменяется тьмой, как радугу сменяют облака. Это лицевая сторона и изнанка одной и той же сущности; когда столько лет вращаешься вокруг нее и уже видел ее лицевую сторону, рано или поздно увидишь и ее изнанку.

Но что же это за сущность?

Воспитанный Иностранцем, верующий в Иисуса Христа, Жун Цзиньчжэнь думал: наверно, это и есть всемогущий Владыка, всемогущий Бог. Лишь божественная сущность столь непостижима и целостна, прекрасна и ужасна, ласкова и страшна. И лишь божественная сущность наделена властью и силой, способной заставить тебя вечно вращаться, кружиться вокруг нее, показывая тебе все: радость, невзгоды, надежду, отчаяние, рай, ад, триумф, погибель, великую славу, великий позор, великое счастье, великое горе, великое добро, великое зло, дни, ночи, свет, тьму, лицевую сторону, изнанку, скрытое, явное, верхнее, нижнее, внутреннее, внешнее, это, то, всё, что ни есть, абсолютно всё…

В тот момент, когда появилась торжественно мысль о Боге, все вдруг прояснилось, и на сердце у Жун Цзиньчжэня полегчало. Раз на все воля Божья, думал он, к чему ей противиться? Ведь это бессмысленно. Божий закон справедлив. Божий закон не изменится по прихоти человека. Любому из нас суждено увидеть все стороны божественной сущности. Бог послал мне шифры, «Фиолетовый» и «Черный», чтобы показать мне все:

радость

невзгоды

надежду

отчаяние

рай

ад

триумф

погибель

великую славу

великий позор

великое счастье

великое горе

великое добро

великое зло

дни

ночи

свет

тьму

лицевую сторону

изнанку

скрытое

явное

верхнее

нижнее

внутреннее

внешнее

это

то

всё, что ни есть

абсолютно всё…

Услышав, как его собственное сердце выстукивает эти слова, Жун Цзиньчжэнь отвернулся от окна, спокойно и умиротворенно, как будто ему и дела не было – идет дождь или не идет. Шум дождя перестал его тяготить. Он лег на кровать; что-то родное почудилось ему в перестуке капель, в этом чистом, мягком, ритмичном звуке. Он погрузился в шум дождя и растворился в нем. Жун Цзиньчжэнь уснул, и ему приснился сон. Далекий голос говорил ему во сне:

«Хватит уже слепо верить в какого-то Бога…»

«Слепая вера – признак слабости…»

«Иогансену Бог хорошей жизни не дал…»

«Да неужто Божий закон всегда справедлив?..»

«Божий закон вовсе не справедлив…»

Последняя фраза повторялась снова и снова, голос становился все громче и громче, пока не загремел так, что разбудил спящего, но даже проснувшись, Жун Цзиньчжэнь по-прежнему слышал эхо оглушительного крика:

«Несправедлив – несправедлив – несправедлив!..»

Он не знал, кто говорит с ним, он понятия не имел, почему этот таинственный голос твердит, что Божий закон несправедлив! Хорошо, пусть так – а в чем именно он несправедлив? Жун Цзиньчжэнь погрузился в раздумья. Поначалу – может, из-за головной боли, а может, из-за сомнений или страха – он никак не мог сосредоточиться, мысли носились в голове, как «стая драконов без вожака», шумные, галдящие, мозг словно превратился в котелок с кипящей водой; кипяток бурлит, приподнимешь крышку, заглянешь внутрь – а в воде-то пусто, одна форма без содержания. Но вдруг бурление стихло, как будто в котелок закинули съестное, и на поверхность один за другим всплыли образы: поезд, вор, портфель, дождь, напоминая Жун Цзиньчжэню о его несчастье. Сперва он не понял, что все это значит, можно сказать, «пища» еще не «доварилась». Но вот «съестное» заплясало в воде – она снова потихоньку нагревалась, медленно закипала. Только теперь это было не пустое кипение, это было то чувство, которое охватывает моряка дальнего плавания, когда он наконец видит вдалеке землю. На полном ходу спеша к цели, подбираясь ближе и ближе, Жун Цзиньчжэнь снова услышал загадочный голос:

«Что скажешь, справедливо будет, если этот удар сокрушит тебя?»

– Нет!

Жун Цзиньчжэнь взревел, бросился за дверь, выбежал под ливень, вскинул голову к темному небу и закричал во весь голос:

– Небо, ты ко мне несправедливо!

– Небо, пусть меня разгромит «Черный шифр»!

– Только это и будет справедливо!

– Небо, только злой человек заслуживает такой несправедливости!

– Небо, только злой бог способен в чем-то меня упрекнуть!

– Злой бог, нельзя так со мной!

– Злой бог, я бросаю тебе вызов!..

Прокричавшись, он внезапно ощутил, как ледяной дождь обжигает его огнем, разгоняя по телу кровь. Он подумал о том, что дождевая вода, как и кровь, подвижна. Как только у него мелькнула эта мысль, ему показалось, будто все его тело пришло в движение, слилось воедино с небом и землей, стало частью окружающего мира, подобно воздуху и туману, сну и призрачному видению. Он снова услышал чистый, протяжный небесный глас; казалось, с ним говорит злополучный блокнот, уносимый мутным темным потоком – он то выныривал на поверхность, то опять исчезал под водой, оттого и голос то звучал, то пропадал:

«Послушай, Жун Цзиньчжэнь… дождевая вода течет и приводит в движение всю землю… если дождь унес твой блокнот, он может и вернуть его обратно… вернуть обратно… чего только уже не случалось, почему бы и этому не случиться… если дождь унес твой блокнот, он может и вернуть… вернуть… вернуть… вернуть…»

Это была последняя удивительная мысль Жун Цзиньчжэня.

Это был странный, жестокий вечер.

Дождь все лил и лил за окном, неустанно, неумолимо.

7

У этой части истории есть и радостная сторона, и печальная. Радостная – потому что наконец нашелся блокнот, печальная – потому что внезапно пропал Жун Цзиньчжэнь. Как сказал бы сам Жун Цзиньчжэнь: Бог посылает нам радость и невзгоды, Бог показывает нам все…

След Жун Цзиньчжэня затерялся в долгой, дождливой ночи. Никто не знал, когда именно он ушел из номера – до полуночи или после? Пока шумел дождь или когда он стих? Знали лишь, что Жун Цзиньчжэнь больше не возвращался, словно птица, навсегда упорхнувшая из гнезда, падучая звезда, навеки покинувшая небосвод.

Жун Цзиньчжэнь пропал, и дело стало еще более запутанным и темным – может быть, то была тьма перед рассветом. Кое-кто предположил, что исчезновение Жун Цзиньчжэня напрямую связано с кражей блокнота, что это две части одного заговора. Если так, вор был еще загадочнее и опаснее, чем им представлялось. Впрочем, большинство считало, что Жун Цзиньчжэнь сбежал от отчаяния, из-за нестерпимого страха, душевных страданий. Ни для кого не было секретом, что в шифрах заключалась вся его жизнь, а блокнот был в самом центре этой жизни; надежда найти блокнот становилась все призрачнее, да и вряд ли в нем теперь осталось хоть одно нетронутое водой слово. Не исключено, что Жун Цзиньчжэнь не смог этого вынести и покончил с собой.

Позже, казалось, эти опасения подтвердились. Однажды вечером на берегу реки в Б., в десяти с лишним километрах к востоку (недалеко от нефтяного завода) подобрали кожаный ботинок. Василий сразу его узнал: ботинок был дырявый – Жун Цзиньчжэнь протер его, пока гонялся за блокнотом.

К этому времени Василий все отчетливее понимал, что задание провалено. Его терзали мрачные предчувствия: блокнот они, возможно, не сыщут, зато наверняка наткнутся на труп Жун Цзиньчжэня, если тот всплывет из мутной реки.

Лучше бы, думал Василий, он сразу увез Жун Цзиньчжэня домой. Вечно с ним происходила какая-то чертовщина.

– Да твою ж мать!

Он со злостью швырнул ботинок подальше, будто хотел отшвырнуть от себя неудачу.

Это было на девятый день после кражи. Блокнот так и не нашелся, и никто уже не верил, что это когда-нибудь произойдет, людскими сердцами завладела тень безысходности, укореняясь все глубже и глубже. Поэтому управление распорядилось расширить поиски и частично предать их огласке – до этого вся операция держалась в секрете.

На следующий день в «Ежедневной газете г. Б.» появилось броское объявление о розыске пропавшей вещи, то же объявление прозвучало и по радио. В нем говорилось, что блокнот принадлежит ученому, который работает над одним государственным проектом в сфере новых технологий.

Надо сказать, ход был отчаянный, из тех, что приберегают на самый крайний случай – ведь вполне могло статься, что теперь вор припрячет или, наоборот, уничтожит блокнот, и тогда все поиски зайдут в тупик. Но случилось невероятное: тем же вечером в 22:03 телефон, который следственная группа оставила специально для вора, вдруг затрезвонил, как пожарная тревога. К телефону рванулись три руки, Василий, как всегда проворный, первым схватил трубку.

– Следственная группа. Слушаю вас.

– …

– Алло! Алло! Куда вы пропали? Слушаю вас.

«Ту-ту-ту…»

Связь прервалась.

Василий удрученно положил трубку на место. Казалось, он протянул руку, но ухватил лишь тень.

Через минуту раздался второй звонок.

Василий снова сорвал с рычажка трубку. Едва он успел сказать «алло», на другом конце провода раздался торопливый, дрожащий голос:

– Блок… блокнот в почтовом ящике…

– Где именно? Алло! В каком почтовом ящике?

«Ту-ту-ту…»

Связь опять прервалась.

Воришка, ненавистный, но все же чуточку милый воришка так распаниковался, что в ужасе бросил трубку, так и не сказав, в каком почтовом ящике оставил блокнот. Впрочем, того, что он сообщил, было достаточно, более чем достаточно. В Б. могло быть несколько десятков, несколько сотен почтовых ящиков, но разве это имело хоть какое-то значение? К тому же уж если везет, то везет во всем – Василий открыл первый попавшийся почтовый ящик, а там, внутри…

В свете звезд блокнот лазорево сиял, погруженный в глубокую, немного пугающую тишину. И в то же время тишина его была вдохновляюще-прекрасна, ведь он казался в ней крошечным замерзшим морем, драгоценным сапфиром!

Блокнот почти не пострадал, только в конце была выдрана пара чистых листов. Один начальник из управления пошутил по телефону:

– Наверняка воришка задницу себе подтер.

Другой начальник подхватил шутку:

– Если найдете этого молодчика, подарите ему побольше бумаги, уж чего-чего, а этого добра у вас в 701-м хватает.

Но воришку никто не искал.

Потому что родину он не предал.

Потому что Жун Цзиньчжэнь так и не нашелся.

Наутро первую полосу «Ежедневной газеты г. Б.» занимало объявление о поиске пропавшего без вести – Жун Цзиньчжэня. Объявление гласило:

Жун Цзиньчжэнь, муж., 37 лет, рост 1,65, худощавый, бледный, носит коричневые очки для сильной близорукости, одет в темно-синюю суньятсеновку[46] и светло-серые брюки, в нагрудном кармане импортная ручка, на руке часы марки «Чжуншань», говорит по-китайски и по-английски, любит играть в шахматы, двигается медленно, может быть босым.

Первый день – никаких новостей.

Второй день – никаких новостей.

На третий день объявление вышло уже в «Ежедневной газете провинции Г.», но новостей по-прежнему не было.

Оно и неудивительно, думал Василий – странно было бы ждать весточки от трупа. Он уже не сомневался, что шансы вернуть Жун Цзиньчжэня в 701-й живым (а именно такое у него было задание) крайне невелики.

Однако на следующий день, в полдень, следственная группа в срочном порядке отправила его в уездный город М.: оттуда только что позвонили и сообщили, что видели человека, похожего на Жун Цзиньчжэня.

Человека, похожего на Жун Цзиньчжэня? Василий моментально представил, что его худшие подозрения подтвердились – такую «весточку» только от трупа и услышишь. Собираясь в дорогу, Василий, свирепый силач Василий, не выдержал и разрыдался.

М. находился в сотне километров к северу от Б., почему Жун Цзиньчжэню именно там вздумалось искать блокнот – уму непостижимо. В пути перед Василием, словно во сне, проносились картины прошлых невзгод и того, с чем ему вот-вот предстояло столкнуться; он был растерян и подавлен.

Василий только-только приехал в М. и не успел еще разыскать того, кто звонил по телефону, когда, проходя мимо местной бумажной фабрики, он вдруг обратил внимание на человека, который рылся в куче макулатуры у ворот. Человек этот и правда был примечательный; с первого взгляда становилось ясно, что он не вполне нормален, из тех, у кого не все в порядке с головой. Он был весь в грязи, босой (ступни уже почернели от холода), руки-клешни заляпаны кровью, и он раскапывал, ворошил ими бумажный мусор, выуживал из кучи старые потрепанные книжки, рваные тетрадки, тщательно изучал каждую, осматривал мутным взглядом, что-то бормотал себе под нос. Вид у него был горемычный и в то же время набожный, как у настоятеля-буддиста, который печально и мужественно ищет среди развалин храма свои священные молитвенники.

Стоял ясный зимний день, и на бедолагу лился яркий солнечный свет…

на его окровавленные руки

на его согнутые колени

на его сгорбленную спину

на его обвисшие щеки

на губы

на нос

на очки

в глаза

Василий, заметивший прежде всего дрожащие руки-клешни, мало-помалу охватывал взглядом всю фигуру этого человека, шаг за шагом приближаясь к нему, пока наконец его не узнал – это был Жун Цзиньчжэнь!

Это был Жун Цзиньчжэнь!..

С момента кражи прошло шестнадцать дней, на календаре было 13 января 1970 года (время – четыре часа после полудня).

14 января 1970 года, к вечеру, под неустанным надзором Василия Жун Цзиньчжэнь – с израненным телом, израненной душой и непостижимой тайной – вновь вернулся в скрытую от посторонних глаз крепость 701-го. На этом наша история подходит к концу.

Часть 5. Развязка

Самым удивительным из всех удивительных способов – с помощью собственного несчастья – Жун Цзиньчжэнь открыл своему соратнику причудливую тайну «Черного шифра». Такого в истории криптографии еще не бывало!

1

Конец – это еще и начало.

Я рассказал историю жизни Жун Цзиньчжэня, осталось добавить кое-какие пояснения и поведать о дальнейших событиях. Представляю вам пятую, заключительную часть.

На мой взгляд, пятая часть – словно две руки, растущие из тела, то есть из четырех предшествующих частей, одна рука прощупывает прошлое, другая тянется к будущему. Это очень старательные руки, они простираются глубоко, широко, а еще они везучие, им удалось коснуться многих ответов – некоторые из них далеки и волнующи, как разгадка тайны. Собственно говоря, притаившиеся в предыдущих главах секреты и загадки в заключительной части раскроются нам во всем своем великолепии.

Я не старался сделать пятую часть похожей на остальные ни по содержанию, ни по манере и настроению повествования, скорее наоборот, сознательно допустил определенные отклонения и перемены. Может показаться, что я бросаю вызов традиционному, привычному роману, но на самом деле я просто покоряюсь Жун Цзиньчжэню и его истории. Что интересно, как только я решил покориться, на душе у меня сразу стало легко и радостно, как будто я что-то преодолел.

Покориться не значит сдаться! Дочитав до конца, вы узнаете, что меня научили этому создатели «Черного шифра». Да, что-то я заболтался. Впрочем, такова вся «Развязка», то об одном заболтаюсь, то о другом, словно, глядя на безумие Жун Цзиньчжэня, я и сам сошел с ума.

Но вернемся к рассказу…

Кое-кто усомнился в правдивости записанной мной истории, и это первое, что подстегнуло меня взяться за последнюю часть.

Когда-то я считал, что не так уж важно, не принципиально, верит ли тебе читатель. Но эта история – совсем другое дело, ведь все это чистейшая правда. Чтобы не исказить ее первоначальный облик, я, можно сказать, шел на риск. Я спокойно мог бы дофантазировать пару-тройку деталей, отойти от фактов в угоду красочности, стройности и удобства изложения. Но меня удерживали твердое намерение и горячее стремление сохранить историю такой, какая она есть. Так что, если вы нашли в ней изъяны, помните, что в этих «недугах» виноват не я, рассказчик, а герои или даже сама жизнь. Так бывает, каждого человека порой одолевает «хворь», и он идет наперекор и логике, и здравому смыслу. Ничего не попишешь.

Еще раз подчеркну: эта история – правдивая, невыдуманная, я записал эхо прошлого, от себя добавив лишь стилистические приемы для украшения текста и некоторые необходимые детали, к примеру, имена, названия мест, а также мелочи вроде «небо было такого-то цвета» и т. д., что вполне понятно (и простительно). Возможно, где-то я слегка промахнулся с точным временем действия; в текст, естественно, не вошло то, с чего до сих пор не снят гриф секретности; порой я мог малость додумать что-то в характере героя. С другой стороны, это было неизбежно: Жун Цзиньчжэнь жил в мире собственного воображения, так, что его было не видно и не слышно, все, что он делал – взламывал шифры, но это была секретная, а значит, незаметная работа. Вот так.

Да, кстати: сложно точно сказать, где именно в уезде М. нашли Жун Цзиньчжэня, у бумажной фабрики или у типографии. И забирал его из уезда не Василий, а первое лицо 701-го, тогдашний директор отдела собственной персоной. В те дни Василий до того переволновался и устал, что слег и не мог никуда ехать. Десять лет назад господина директора не стало; впрочем, говорят, он никогда не рассказывал о тех событиях, как будто любое их упоминание было недостойно по отношению к Жун Цзиньчжэню. По слухам, его до последнего мучили угрызения совести, и даже на смертном одре он отчаянно корил себя за то, что Жун Цзиньчжэнь сошел с ума. Виновен он или нет, судить не мне, только от его укоров меня еще сильнее печалит конец этой истории.

К слову, в тот день вместе с господином директором в уезд М. поехал и его водитель. Говорят, он отлично управлялся с автомобилем, но был неграмотен, не знал ни одного иероглифа, отсюда и возникла путаница с «бумажной фабрикой» и «типографией». Они ведь и правда немного похожи, и тот, кто не умел читать, да и не особо всматривался, вполне мог перепутать одно с другим. Беседуя с водителем, я пытался объяснить ему, что у бумажной фабрики и типографии есть существенные различия, например, у фабрик обычно высокие дымовые трубы, а у типографий их нет; у типографии запах типографской краски, а бумажная фабрика ничем не пахнет, от нее только грязная вода. Но я так и не добился от него четкого и ясного ответа, он все время говорил как-то путано, сбивчиво. Наверное, в этом и есть разница между образованным и необразованным человеком. Необразованному труднее разобраться в том, что верно, что неверно, к тому же прошел уже не один десяток лет, он превратился в дряхлого старика, а чрезмерное увлечение опиумом и алкоголем пугающе повлияли на его память. Он уверенно заявил мне, что дело было в 1967 году, а не в 1969-м. Из-за этой ошибки я перестал доверять всему, что он наговорил. Поэтому, описывая финал истории, я решил не вводить в текст новых персонажей и осознанно допустил эту вольность – попросту заменил начальника отдела Василием.

Это то, что следовало разъяснить.

А еще это самая большая неточность во всей книге.

Иногда я жалею о ней.

Некоторые читатели выразили горячий интерес к тому, что было дальше, как сложилась впоследствии жизнь Жун Цзиньчжэня. Это второе, что вдохновило меня написать «Развязку».

А значит, настало время рассказать вам, откуда я сам узнал обо всей этой истории.

Расскажу с удовольствием.

Честно говоря, я не услышал бы о ней, если бы с отцом не случилась однажды беда. Весной 1990 года семидесятипятилетнего отца парализовало после инсульта, он попал в больницу, а когда лечение не помогло, его перевели в санаторий «Линшаньская здравница». Это была «лечебница для покойников», где от пациентов требовалось лишь одно – спокойно дожидаться смерти.

Приехав туда зимой, я обнаружил, что отец, проболев больше года, стал невероятно добр и ласков ко мне, а еще сделался необычайно разговорчив. Казалось, болтая со мной, он пытался показать, как я ему дорог, как он меня любит. Это он напрасно. Мы оба знали, что в те годы, когда я больше всего нуждался в его любви, он не слишком-то спешил ее дарить – может, не думал, что попадет когда-нибудь в такой переплет, а может, по какой другой причине. Но это не значит, что я собирался платить ему той же монетой. Вовсе нет. Я не стал бы из-за прошлого таить на него злобу и лишать его должной сыновней любви и уважения. Я вообще изначально был против этого санатория, отец сам решил туда ехать[47], уперся, и ни в какую. Я понимал почему: он боялся, что от постоянного ухода за ним мы с женой начнем по-тихому его ненавидеть, и он будет из-за этого мучиться. Конечно, иногда так и происходит – как гласит пословица, «когда долго болеешь, у изголовья кровати не остается почтительных сыновей». Но могло сложиться и по-другому: может быть, ухаживая за больным, мы стали бы отзывчивее и внимательнее к старшим.

Если честно, без конца выслушивать, что отец того стыдится, об этом жалеет, было невыносимо. Но когда речь заходила о жизни в санатории, когда отец начинал рассказывать диковинные истории про здешних своих приятелей, я слушал с большой охотой, и особенно меня увлекало все, что касалось Жун Цзиньчжэня. Отец хорошо его знал: они были не только «больничными товарищами», но еще и соседями – Жун Цзиньчжэнь жил в палате за стенкой.

По словам отца, Жун Цзиньчжэнь находился в санатории уже второй десяток лет; его знали все. Каждый новоприбывший первым делом получал от старожилов особый подарок – историю Жун Цзиньчжэня. Пересказывать друг другу легенды о его взлетах и падениях давно стало местной традицией. Он оставался любимой темой для обсуждений, потому что, во-первых, был особенным, а во-вторых, его здесь глубоко уважали. Это сразу бросалось в глаза: где бы он ни появлялся, любой, кто его видел, тут же останавливался, приветствовал его взглядом, уступал, если нужно, дорогу, улыбался ему – хотя сам он, наверно, ничего этого не замечал. Врачи и медсестры ухаживали за ним с улыбкой на лице, обращались к нему ласково, бережно поддерживали его, когда он поднимался или спускался по ступенькам; можно было подумать, что Жун Цзиньчжэнь для них все равно что пожилой родственник или собственный ребенок – или же большой начальник. Я еще никогда не видел, чтобы так относились к человеку с явной инвалидностью. Разве что по телевизору – таким же почетом был окружен «Эйнштейн в инвалидной коляске», английский ученый Стивен Хокинг.

Я провел в санатории три дня. Я заметил, что все прочие пациенты разбредаются по компаниям: собираются по трое, по пятеро и играют в сянци, маджонг[48], гуляют, болтают, и когда приходит время врачебного осмотра или приема лекарств, докторам и медсестрам нередко приходится свистеть, чтобы они вернулись в палату. И только Жун Цзиньчжэнь неизменно сидел тихо в четырех стенах, и пока его не звали на обед или прогулку, и шагу не делал за порог, прямо как в прошлом во время работы, когда он подолгу не покидал дешифровочную. Поэтому на дежурную медсестру возложили дополнительные обязанности: трижды в день отводить Жун Цзиньчжэня в столовую и по полчаса гулять с ним после еды. Отец говорил, что поначалу, когда еще никто не знал о прошлом этого человека, некоторым медсестрам лень было с ним возиться, кое-кто манкировал новыми обязанностями, и Жун Цзиньчжэнь все чаще стал оставаться голодным. Позже в санатории поселился один важный начальник; прознав про это дело, он созвал на собрание весь медицинский персонал и сказал:

– Если у вас есть престарелый дедушка, относитесь к Жун Цзиньчжэню так же, как вы относитесь к своему дедушке. Если у вас нет дедушки, но есть маленький ребенок, относитесь к Жун Цзиньчжэню так же, как вы относитесь к своему ребенку. Если у вас нет ни дедушки, ни ребенка, относитесь к Жун Цзиньчжэню так же, как вы относитесь ко мне.

И мало-помалу санаторий зашептался о заслугах и бедах Жун Цзиньчжэня, сам же он стал местным «сокровищем», никто больше не осмеливался обходить его вниманием, напротив, его окружили всесторонней заботой. Как заметил отец, если бы не характер работы Жун Цзиньчжэня, его давно бы уже все знали и славили как героя, передавая легенды о его удивительном, блестящем прошлом из поколения в поколение.

– А почему бы не назначить отдельного человека, который бы за ним ухаживал? – спросил я. – Ему же наверняка положено.

– Назначали, – ответил отец. – Но когда у нас узнали о подвиге Жун Цзиньчжэня, все его зауважали, каждому захотелось сделать для него что-нибудь приятное. Отдельный человек стал не нужен, и должность убрали.

Но хотя все заботились о Жун Цзиньчжэне, жилось ему, по-моему, несладко. Я несколько раз видел его в окно: он сидел оцепенело, с пустым взглядом, неподвижный как статуя, только руки постоянно дрожали, словно от сильного потрясения. По вечерам в мирных белых стенах часто раздавался его старческий кашель, такой, что казалось, будто кто-то безостановочно хлещет его плетью. Ночью, когда все вокруг затихало, из соседней палаты порой доносились всхлипы, похожие на звуки медной соны[49]. Отец сказал, что Жун Цзиньчжэнь плачет во сне.

Однажды мы с Жун Цзиньчжэнем случайно встретились в столовой, он сел напротив меня, сгорбленный, с опущенной головой, недвижный, точно какая-то вещь – может быть, тюк одежды? У него был жалкий вид, на лице отпечатались безжалостные следы времени. Я молча поглядывал на него и вспоминал рассказы отца, думая: вот, этот человек когда-то был молодым, молодым и талантливым, героем специального отдела, тем, кто внес великий вклад в работу 701-го. А теперь он постарел, превратился в ментального инвалида, сжался под давлением беспощадных лет, истончился до костей (он был страшно худ), сточился, как камень бегущей водой, как легенда людскими поколениями – до лаконичного чэнъюя. В полумраке столовой он казался древним, пугающе древним, столетним стариком, который может покинуть нас в любую минуту.

Сперва он не поднимал головы и не замечал, что я за ним наблюдаю; он доел, встал и уже собирался уйти, как вдруг наши глаза случайно встретились. Его взгляд загорелся, словно он внезапно ожил, и он медленно, шаг за шагом, как робот, двинулся на меня. Лицо его омрачало горе, он походил на нищего, который бредет к своему благодетелю за подаянием. Подойдя ко мне, он уставился на меня неподвижным рыбьим взглядом, протянул руки, как будто вымаливал милостыню, и с трудом выговорил дрожащими губами:

– Блокнот, блокнот, блокнот…

От неожиданности я перепугался так, что совсем растерялся; к счастью, на подмогу прибежала дежурная сестра. Ведомый и утешаемый медсестрой, Жун Цзиньчжэнь, глядя снизу вверх то на нее, то обратно на меня, то и дело замирая опять на месте, все же пошел к двери и наконец скрылся в темноте.

Уже потом отец объяснил: как только Жун Цзиньчжэнь замечал, что на него смотрят, неважно, кто именно, он тут же подходил спросить про свой блокнот, точно его давняя пропажа крылась там, в чужом взгляде.

– Он до сих пор его ищет? – спросил я.

– Да, до сих пор, – сказал отец.

– Так ты же говорил, что блокнот нашли?

– Нашли. Но ему-то откуда знать?

Я не сдержал изумленного возгласа.

Я думал, что Жун Цзиньчжэнь, ментальный инвалид, человек, лишившийся рассудка, утратил, конечно, и память. Но вот что странно: он помнил потерю блокнота, она слишком глубоко засела в его душе, отпечаталась на сердце. Он не знал, что блокнот нашли, не подозревал о жестоком беге времени. У него ничего не осталось – только кости и последнее воспоминание, и одну зиму за другой он с присущей ему настойчивостью все искал и искал свой блокнот, и так уже двадцать с лишним лет.

Вот что стало с Жун Цзиньчжэнем.

Что будет дальше?

Случится ли чудо?

Все может быть, думаю я грустно. Все может быть.

Знаю, если вы из тех, кто любит загадку, если вы склонны к мистицизму, вам сейчас хочется – нет, вы даже требуете, чтобы я завершил на этом роман. Но дело в том, что многие читатели, большинство читателей – простые люди, которые любят дознаваться до сути, ценят ясность, им интересно узнать судьбу «Черного шифра», на сердце у них осталась трещинка (такие трещинки появляются, когда ты чем-то недоволен). Это третье, что побудило меня написать заключительные главы.

Итак, следующим летом я отправился в А. с намерением посетить 701-й отдел.

2

Время поистрепало не только алую краску главных ворот 701-го, но и саму тайну этого места, его величие и покой. Я раньше думал, что туда так просто не попасть. Но часовые лишь проверили мои документы (удостоверение личности и корочку журналиста), велели мне расписаться в какой-то тетрадке с загнутыми уголками страниц и пропустили внутрь. Это было настолько легко, что казалось странным, и я уже заподозрил было караульных в нерадивом отношении к своей службе. Но как только я прошел через ворота, мои подозрения рассеялись: во дворе стояли овощные палатки, слонялись сезонные рабочие, так беспечно и свободно, как будто и не было тут никакой секретной организации, а была самая обыкновенная деревня.

Мне не нравился облик 701-го из легенд, но мне не пришелся по вкусу и его нынешний вид. Было ощущение, словно я шагнул, а под ногой оказалась пустота. Позже, правда, я узнал, что у 701-го есть тайный «двор во дворе», я-то попал в новую жилую зону, а вот «двор во дворе», как пещеру внутри другой пещеры, я сам вряд ли нашел бы, а даже если бы и нашел, никто бы меня туда не пустил. Часовые там похожи на призраков, что вдруг возникают перед тобой из ниоткуда, и от них веет гнетущим холодом, как от ледяных статуй. Они запрещают тебе приближаться к ним, будто боятся, что тепло твоего тела растопит их, будто они и впрямь слеплены из снега и льда.

Я провел в 701-м около десяти дней и, как вы понимаете, встретился с Василием, чье настоящее имя Чжао Цижун. Я увиделся и с немолодой женой Жун Цзиньчжэня, Ди Ли – она до сих пор работала на прежнем месте. Годы несколько подточили ее высокий рост, но она все равно казалась выше и крупнее многих. У нее не было ни детей, ни родителей; по ее словам, для нее ребенком и родителем стал Жун Цзиньчжэнь. Теперь, сказала она, ее огорчало лишь то, что нельзя уйти раньше срока со службы (из-за специфики ее работы). Выйдя в отставку, она собиралась перебраться в «Линшаньскую здравницу», чтобы каждый день проводить с мужем. Пока что она могла навещать его только во время отпуска, по месяцу-два в год. Не знаю отчего, то ли от многолетней работы в секретном отделе, то ли от долгой жизни в одиночестве, но она производила впечатление человека еще более отстраненного и молчаливого, чем Жун Цзиньчжэнь из легенд. Честно говоря, что Василий, что жена Жун Цзиньчжэня не слишком-то мне помогли, им, как и другим сотрудникам 701-го, не хотелось ворошить печальное прошлое Жун Цзиньчжэня, и даже когда удавалось их разговорить, они постоянно путались в деталях, словно печаль отняла у них память, и они не только не хотели откровенничать, но и попросту не могли. Возможно, самый действенный и уместный способ что-либо скрыть – тот, при котором невозможность рассказать служит нежеланию рассказывать.

С женой Жун Цзиньчжэня я разговаривал вечером, но так как я мало что от нее добился, я достаточно быстро вернулся в гостиницу. Вскоре после возвращения, как раз когда я делал кое-какие пометки в блокноте (записывал то, что услышал от Ди Ли), ко мне вдруг вломился без спросу незнакомец лет тридцати на вид, представился специалистом отдела безопасности 701-го, назвал свою фамилию, Линь, и принялся дотошно меня допрашивать. Откровенно говоря, он вел себя крайне недружелюбно и даже обыскал без разрешения мой номер и вещи. Я не сомневался, что результаты обыска убедят его в правдивости моих слов – в том, что я хочу прославить их героя Жун Цзиньчжэня, поэтому не возражал против этой незаконной проверки. Однако он по-прежнему мне не верил, все о чем-то допытывался, придирался и в конце концов заявил, что должен забрать все мои документы: удостоверение журналиста, служебный пропуск, удостоверение личности и членский билет союза писателей, а еще блокнот, в котором я делал заметки, – сказал, что им нужно навести обо мне справки. Я спросил, когда мне все это вернут, он ответил, что это зависит от итогов расследования.

Ту ночь я провел без сна.

Наутро меня отыскал тот же человек, Линь, только теперь его отношение ко мне заметно улучшилось: первым делом он как следует извинился за свою бесцеремонность и любезно вернул мне документы с блокнотом. Очевидно, он остался доволен результатами проверки, как, впрочем, я и ожидал. Неожиданностью стала прекрасная новость, которую он мне принес: со мной хотел увидеться начальник отдела.

В сопровождении Линя я уверенно пересек три поста и очутился в запретном «дворе внутри двора».

Три поста: первый стерегла военная полиция, два человека, вооруженных пистолетами, с дубинками на поясе; второй пост охраняли солдаты Народно-освободительной армии, тоже двое, с черными блестящими винтовками, по забору вилась колючая проволока, посреди прохода стоял круглый каменный блокгауз, оснащенный телефоном и, кажется, пулеметом; третий пост патрулировал, прохаживаясь туда-обратно, всего один человек в штатском, безоружный, с рацией.

Надо сказать, я до сих пор не знаю, что это за отдел такой – 701-й, кому он подчиняется, военным, или полиции, или местному самоуправлению? Как я заметил, большинство его сотрудников были в штатском, но встречались и те, кто носил военную форму. Машины я видел и с гражданскими, и с военными номерными знаками, военные попадались реже. Кого бы я ни спрашивал, отвечали мне всегда одинаково: во-первых, напоминали мне, подобных вопросов следует избегать; а во-вторых, они и сами не знают, достаточно того, что это секретная госструктура, и неважно, кто ее контролирует, армия или органы местной власти – и то и другое принадлежит государству. Понятно, что государству… что тут еще можно сказать? Я перестал спрашивать, толку от этого все равно не было. Некое важное госведомство. Подобные организации необходимы любой стране, так же, как любому дому нужны свои меры безопасности. Без них невозможно обойтись, в их существовании нет ничего странного. Странным было бы их отсутствие.

Миновав третий пост, мы вышли к прямой тенистой тропе, обрамленной высокими, пышными деревьями. Птицы перескакивали с ветки на ветку, щебетали, вили гнезда; казалось, нас занесло в место, куда редко ступает нога человека, и чем дальше мы пойдем, тем меньше вероятность встретить хоть одну живую душу. Однако вскоре я увидел впереди красивое здание, шестиэтажное, облицованное коричневой плиткой, величественное и незыблемое. Перед ним простиралась площадка размером с половину футбольного поля, по бокам от нее тянулись прямоугольные газоны, а в центре стоял квадратный пьедестал с охапками свежих цветов, и среди цветов восседала каменная статуя, по форме и цвету похожая на «Мыслителя» Родена. Сперва я принял ее за копию «Мыслителя», но когда подошел ближе и обнаружил, что на голове у статуи «очки», а на постаменте в энергичном каллиграфическом стиле выгравирован иероглиф «ДУША», понял, что ошибся. Я снова пригляделся: каменный человек кого-то смутно напоминал, но я никак не мог сообразить, кого именно. Я спросил Линя, кто это, оказалось – Жун Цзиньчжэнь.

Я долго стоял перед статуей. Освещенный лучами солнца, Жун Цзиньчжэнь, подперев подбородок рукой, смотрел на меня осмысленно и выразительно, одновременно похожий и не похожий на Жун Цзиньчжэня из «Линшаньской здравницы», как человек в расцвете сил – на самого себя в старости.

Когда мы распрощались с ним, Линь, вместо того чтобы направиться к большому зданию, как я того ожидал, обошел его и привел меня в небольшой двухэтажный домик из серого кирпича с белым «швом», в западном стиле, а точнее, в пустую приемную на первом этаже. Оставив меня в приемной, Линь куда-то ушел; вскоре из коридора донесся звонкий стук металла о пол, и в комнату вошел, хромая, старик с тростью. Едва завидев меня, старик приветливо воскликнул:

– А, здравствуйте, товарищ журналист! Пожмем руки. – Я торопливо шагнул вперед, пожал ему руку и предложил присесть на диван.

– По-хорошему, мне следовало прийти к вам, ведь это я захотел с вами встретиться, – сказал он, усаживаясь. – Но сами видите, хожу я с трудом, пришлось пригласить вас сюда.

– Если я не ошибаюсь, – сказал я, – вы тот самый человек, который забрал Жун Цзиньчжэня из университета – господин Чжэн.

Он рассмеялся.

– Это она меня выдала, да? – указал он тростью на больную ногу. – А вы, журналисты, друг на друга не похожи. Неплохо, неплохо. Да, это я, а теперь позвольте спросить: кто вы такой?

«Ты же видел мои документы, – подумал я. – Зачем мне еще что-то объяснять?»

Но из уважения к этому человеку я все же в двух словах рассказал о себе.

Выслушав меня, он помахал пачкой бумаг и спросил:

– Откуда вы все это узнали?

Бумаги у него в руке были ксерокопией моего блокнота!

– Почему вы без разрешения копируете мои записи? – спросил я.

– Не сердитесь, – сказал он, – что нам было делать? За ваш блокнот отвечали пятеро, если бы мы читали по очереди, боюсь, раньше, чем через три-четыре дня, вы бы его не увидели. А так мы все его прочли, все с ним в порядке, секретной информации в нем нет, поэтому блокнот снова ваш, а не то стал бы моим.

Он улыбнулся и добавил:

– Со вчерашнего вечера мне не дает покоя один вопрос: откуда вам об этом известно? Расскажете мне, товарищ журналист?

Я кратко описал то, что видел и слышал в санатории.

Он понимающе усмехнулся:

– То есть вы, так сказать, сын нашего отдела.

– Не может такого быть, мой отец – инженер, – возразил я.

– Что значит не может? Как зовут вашего отца? Вдруг я его знаю.

Я назвал имя.

– Знаете?

– Нет, не знаком.

– Вот и я о том же. Отец не имеет никакого отношения к вашему отделу.

– Никто из посторонних не может попасть в «Линшаньскую здравницу».

Я был потрясен. Отец доживал последние дни, а мы до сих пор понятия не имели, кто он такой. И разумеется, если бы не этот случайный разговор, я так никогда бы и не узнал правду, подобно тому, как мастер Жун по-прежнему не знает, кем был Жун Цзиньчжэнь. Теперь я думаю: возможно, поэтому отец уделял нам с матерью до того мало внимания, что мать развелась с ним. Если так поглядеть, мать была к нему несправедлива, но суть не в этом – он предпочел стерпеть несправедливость вместо того, чтобы объясниться. Что это? Верность убеждениям или педантизм? Поступок, достойный уважения? Прискорбный поступок? Мне вдруг сдавило грудь. Лишь спустя полгода во время беседы с мастером Жун я пришел к пониманию и уверенности: да, это действительно достойно уважения, а не сожалений.

Мастер Жун тогда сказала: «Десятками лет, а может, и всю жизнь хранить свой секрет от родных – несправедливо. Но если без этого секрета не станет нашей страны или, по крайней мере, она окажется под угрозой – что ж, придется мне смириться с этой несправедливостью».

Благодаря ей я по-новому полюбил и зауважал отца.

Так вот, когда господин директор сказал, что в моих записях нет секретной информации, у меня словно камень с души свалился – ведь иначе мой блокнот попросту забрали бы. Но меня тут же окатили ушатом холодной воды.

– Ваши материалы почти целиком основаны на слухах. Это, конечно, досадно.

– А что, разве все это неправда? – быстро спросил я.

– Не в этом дело, – покачал он головой. – Написали-то вы правду, да только… только мне кажется, вы слишком плохо представляете себе, каким был Жун Цзиньчжэнь, вот именно, слишком плохо.

Он зажег сигарету, затянулся, поразмыслил, затем поднял голову и сказал очень серьезно:

– Хотя заметки у вас пока что обрывочные и во многом основаны на слухах, они пробудили во мне много воспоминаний. Никто не знал Жун Цзиньчжэня так хорошо, как я, ну или почти никто. Хотите, я расскажу вам о нем?

Вот это да, вот это удача! Лучше нельзя было и придумать!

Так книга на тысячи и тысячи иероглифов вдруг получила шанс на жизнь.

Пока я был в 701-м, мы с господином директором не раз садились друг напротив друга, углубляясь в историю Жун Цзиньчжэня, благодаря чему в книге появились страницы с пометкой «Далее со слов директора Чжэна». Но одним этим его роль, конечно, не ограничивалась; в некотором смысле до знакомства с господином директором Жун Цзиньчжэнь оставался для меня легендой, и лишь теперь эта легенда стала неоспоримой историей, и этой перемены, этой сцепки не случилось бы, если бы не помощь господина директора. Он не только терпеливо делился со мной воспоминаниями о Жун Цзиньчжэне, но и назвал целый список людей, знавших Жун Цзиньчжэня на том или ином этапе его жизни, – правда, многие из них уже упокоились с миром.

Сейчас я очень жалею, что из-за вечных обращений «директор», «руководитель» я совершенно забыл спросить до отъезда его имя и поэтому до сих пор не знаю, как его зовут. Ему, должностному лицу секретной организации, имя было не нужно, оно часто пряталось под всевозможными кодовыми обозначениями, названиями должностей и окончательно скрывалось за хромотой, итогом его славного прошлого. Но «скрывалось» не значит не имелось вовсе, просто оно таилось под поверхностью. Я уверен, что, если бы я спросил, он непременно бы мне ответил, но его титулы сбили меня с толку, и я позабыл уточнить. Потому в этой истории он зовется то Хромым, то Хромым Чжэном, то руководителем Чжэном, начальником Тростью, директором Чжэном… В университете Н. его помнили как Хромого или как начальника подразделения, сам он обычно звал себя «начальником Тростью», а я в основном обращался к нему «руководитель» или «директор Чжэн».

3

Директор Чжэн рассказывал…

Знакомство с семьей Жун он «унаследовал» от деда по материнской линии: на второй год после Синьхайской революции его дед познакомился в театре со стариком Лилли, и вскоре эти двое стали закадычными приятелями. Чжэн вырос в дедовом доме и старика Лилли знал с самого детства. Позже, когда старик Лилли умер, дед взял внука с собой на похороны в университет Н., где тот познакомился с Лилли-младшим. Чжэну тогда исполнилось четырнадцать лет, он учился в средней школе; прекрасный студенческий городок университета Н. произвел на него неизгладимое впечатление. Окончив неполную среднюю школу, он захватил с собой табель успеваемости, отыскал Лилли-младшего и потребовал, чтобы его зачислили в старшие классы школы при университете. Так он попал в новую школу, где учителем родного языка и литературы был коммунист. Этот учитель и привлек его в партию. Когда началась война против японских захватчиков, оба они распрощались с учебниками и отправились в Яньань, вступили на долгий путь революционной борьбы.

Можно сказать, день, когда он впервые появился в университете Н., предопределил их с Жун Цзиньчжэнем будущую встречу.

Но как заметил сам директор, судьба оказалась нетороплива: лишь пятнадцать лет спустя, когда он вернулся в университет в поисках нового таланта для 701-го отдела, а заодно и навестил старого ректора, рассказал ему, кого ищет, – лишь тогда ректор в шутку посоветовал ему Жун Цзиньчжэня.

– Хотя я не мог прямо сказать ректору, для какой работы мне нужен человек, я подробно описал, какими чертами этот человек должен обладать, – говорил директор. – Поэтому когда он так ответил, я тут же насторожился: я доверяю его проницательности и хорошо его знаю. Старый ректор был не из тех, кто любит зря шутить. То, что он «пошутил», означало, что Жун Цзиньчжэнь, возможно, именно тот, кого я искал.

Так оно и оказалось. Увидевшись с Жун Цзиньчжэнем, он практически сразу остановил на нем свой выбор.

– Сами посудите: математический гений, с детства вхожий в мир снов, с глубокими познаниями и в наших, и в западных науках, как отучился в университете – погрузился в исследование тайн мозга. Он был просто создан для того, чтобы стать дешифровщиком, разве я мог остаться в стороне?

На мой вопрос, как старый ректор согласился отпустить Жун Цзиньчжэня, мой собеседник ответил, что это его с ректором секрет и он никому его не раскроет. Полагаю, дело было так: он настолько загорелся своей идеей, что пошел против правил отдела и выложил ректору всю правду, иначе с чего бы ему по сей день держать язык за зубами?

Во время наших разговоров он не раз подчеркивал: главное, что он сделал для 701-го – нашел Жун Цзиньчжэня; никто и представить не мог, что Жун Цзиньчжэня постигнет столь печальная участь. Каждый раз, упоминая об этом, он горестно качал головой и протяжно вздыхал:

Жун Цзиньчжэнь!

Жун Цзиньчжэнь!

Жун Цзиньчжэнь…

[Далее со слов директора Чжэна]

Пока не был взломан «Фиолетовый шифр», образ Жун Цзиньчжэня оставался для меня размытым, так, что не различишь толком, гений он или безумец, а вот после расшифровки «Фиолетового» этот образ обрел четкость, стал прекрасным и в то же время страшным, как затаившийся тигр. Честно говоря, я восхищался им, почитал его, но не решался к нему приближаться. Я боялся, что обожгусь, приду в ужас – я страшился его, как тигра. Да, я так скажу: в душе он и был тигром! Он рвал в клочья трудные задачи, упрямо и жадно, как тигр разрывает мясо и кости, он сжимал зубы, готовясь к смертельному броску, и как тигр молча бросался на свою добычу.

Тигр!

Царь зверей!

Властитель шифров!

Хотя я был старше, выше статусом – когда он начал работать, я уже был главой подразделения, – в душе я всегда смотрел на него, как на старшего брата, во всем был готов его слушать. Чем больше я изучал его, чем дольше его знал, тем неотвратимее я становился рабом его духа, склонялся перед ним, преклонял колени без жалоб и сожалений.

Я уже говорил, криптография не допускает появления двух одинаковых душ, одинаковые души тут все равно что бесполезный мусор. Поэтому существует еще одно неписаное правило, даже непреложный закон: один человек может создать или взломать лишь один шифр! Потому что после его душа попадает в плен его прошлого, становится непригодной. По-хорошему, Жун Цзиньчжэню не следовало браться за «Черный шифр»: его душа уже принадлежала «Фиолетовому шифру». Чтобы взломать «Черный шифр», ему пришлось бы разбить душу вдребезги и отлить ее заново.

Но когда дело касалось Жун Цзиньчжэня, мы верили не в законы, а в его гениальность. Иными словами, мы убедили себя, что он-то как раз сумеет разбить душу вдребезги и отлить ее заново. Мы могли не верить в себя, не верить в законы, но не верить в Жун Цзиньчжэня было невозможно. Он будто был создан из множества чужих «неверий»: то, во что не верили другие, он воплощал в реальность, в живую действительность. И потому задача взломать «Черный шифр» в конце концов все-таки легла на его плечи.

Это значило, что ему вновь предстояло ворваться в запретную зону.

Вот только если в прошлый раз он ринулся в запретную зону, в дебри истории криптографии по собственной воле, то теперь его забросили туда другие (а еще – собственная репутация). Человеку нельзя слишком выделяться из толпы, если слишком выделяешься, тебя преследует твоя слава, на тебя набрасывается твоя беда.

Я не знаю, с каким чувством Жун Цзиньчжэнь взялся за «Черный шифр», зато я отлично видел, сколько ему пришлось перенести из-за этого невзгод и несправедливости. Когда он взламывал «Фиолетовый шифр», никто на него не давил, никто не стоял над душой, он вовремя приходил на работу, вовремя уходил, все вокруг считали, что он дурака валяет; когда он приступил к дешифровке «Черного», этого ощущения свободы не было и в помине. Он тащил на себе тяжелую ношу всеобщих взглядов, и наши взгляды переломили ему спину! Я наблюдал, как год за годом черные волосы Жун Цзиньчжэня мало-помалу седеют, и сам он понемногу сжимается, будто чтобы втиснуться в лабиринт «Черного шифра». Можно вообразить, сколько тот высосал его крови: Жун Цзиньчжэнь пытался разорвать в клочья шифр и одновременно растерзать свою душу; тяготы и муки сдавили ему плечи, как руки дьявола. Человек, который имел полное право вовсе не браться за «Черный шифр» (потому что взломал в свое время «Фиолетовый»), взвалил на себя всю его тяжесть – вот в каком Жун Цзиньчжэнь очутился положении, вот его беда и беда всего 701-го.

Должен признаться, хотя я ни на минуту не усомнился в таланте и усердии Жун Цзиньчжэня, я не был столь же твердо уверен в том, что он снова сотворит чудо, взломает «Черный шифр», перевернет непреложный закон криптографии: один человек может взломать лишь один шифр. Ведь гений тоже человек, он заблуждается, ошибается, и если уж гений совершает ошибку, то непременно огромную, сокрушительную. Вообще-то сейчас считается, что «Черный шифр», строго говоря, нельзя отнести к шифрам высокого уровня, его защита строилась на беззастенчивом обмане. Поэтому вскоре с ним было покончено… Тот, кто его разгадал, и близко не мог сравниться по таланту с Жун Цзиньчжэнем, но так же легко и просто, как когда-то Жун Цзиньчжэнь взломал «Фиолетовый шифр», он всего через три месяца расправился с «Черным шифром»… [Конец]

Слышите? «Черный шифр» взломали!

Но кто это сделал?

Он (она) еще жив(а)?

Директор Чжэн сообщил: этого человека зовут Янь Ши, он жив, с ним тоже можно встретиться; еще директор велел мне после разговора с Янь Ши снова зайти к нему, сказал, что хочет передать мне кое-какие документы. Через два дня, когда я увиделся с директором, он первым делом спросил:

– Ну как вам этот тип?

«Тип» – это одолевший «Черный шифр» Янь Ши. От такой формулировки я не сразу нашелся с ответом.

– Не удивляйтесь, – сказал директор. – Честно говоря, его тут недолюбливают.

– Почему? – не понял я.

– Слишком многого удостоился.

– Он взломал «Черный шифр», как же иначе, – сказал я.

– Все считают, что он черпал вдохновение в блокноте Жун Цзиньчжэня.

– Верно, он и сам так сказал.

– Да ну? Не мог он такого сказать.

– Как это не мог? Я сам слышал.

– Что именно он вам наговорил? – спросил директор.

– Что вся заслуга принадлежит Жун Цзиньчжэню, а он пожинает чужие лавры.

– Вот это новость, – изумленно воззрился на меня директор. – Раньше он ни словом не упоминал Жун Цзиньчжэня, а тут вдруг разоткровенничался? Наверно, потому, что вы посторонний.

Помолчав, он добавил:

– А не упоминал, потому что хотел возвысить себя, создать у других впечатление, что он самостоятельно взломал «Черный шифр». Но разве такое возможно? Мы тут десятки лет вместе работаем, все прекрасно друг друга знают. И он, значит, за одну ночь взял и превратился в гения. Кто ж на это купится? Да никто. Поэтому людям не понравилось, что он присвоил себе всю славу, пошли разговоры, многие жаловались, что с Жун Цзиньчжэнем обошлись несправедливо.

Я погрузился в раздумья, размышляя, стоит ли рассказывать директору то, что я услышал от Янь Ши. Он не запрещал мне передавать кому-либо его слова, но и не давал понять, что был бы не против.

Директор взглянул на меня и продолжил:

– На самом деле то, что он вдохновлялся записями Жун Цзиньчжэня – это неоспоримый факт, это всем понятно, а теперь он, как вы говорите, и сам это признает. Почему не признавал раньше, я уже сказал: потому что хотел возвысить себя, это тоже каждому ясно. Всем все было ясно, а он продолжал отрицать очевидное, поэтому на него ополчились, перестали доверять. Так что, как по мне, промахнулся он со своими расчетами. Но это другая тема, оставим ее пока в стороне. Вопрос вот в чем: как вы думаете, почему он смог найти подсказку в блокноте Жун Цзиньчжэня, а самому Жун Цзиньчжэню этого не удалось? Казалось бы, то, что даже он смог увидеть, Жун Цзиньчжэнь и подавно должен был разглядеть – в конце концов, это его собственные мысли, его заметки. Проведу аналогию: положим, блокнот – это комната, а в комнате спрятан ключ к «Черному шифру»; хозяин комнаты не может его отыскать, а чужаку стоило только зайти, как ключ тут же нашелся, ну разве это не чудно́?

Хорошую он придумал метафору, ярко и образно описал ситуацию – как он ее понимал, вот только нарисованная им картина была неполной. Иначе говоря, проблема была не в метафоре, а в фактах. Я почти решился пересказать ему наш с Янь Ши разговор, в нем-то, пожалуй, и крылась вся правда. Но директор не дал мне возможности вставить слово, продолжая без передышки:

– Поэтому я еще больше убедился в том, что Жун Цзиньчжэнь, пока работал над «Черным шифром», допустил «ошибку гения», огромную ошибку; как только появляется такая ошибка, гений превращается в дурачка. А появилась она, потому что сыграл свою роль все тот же непреложный закон: один человек может взломать лишь один шифр, потому что дали о себе знать «осложнения» после взлома «Фиолетового шифра».

Договорив, директор долго молчал, словно погрузившись в печаль, а когда снова обратился ко мне, явно был намерен прощаться. Так что, если бы я и захотел что-то ему сказать, момент был уже упущен. Оно и к лучшему, я с самого начала не был уверен, нужно ли делиться с ним тем, что сообщил мне Янь Ши. Раз есть возможность этого не делать – отлично, можно не взваливать на себя это бремя.

При расставании я напомнил ему:

– Кажется, вы хотели дать мне какие-то бумаги.

Спохватившись, он подошел к железному шкафу для документов, открыл ящик и достал из него архивную папку.

– В университете у Жун Цзиньчжэня был иностранный преподаватель, Леон Залеский, – сказал он. – Слышали о таком?

– Нет.

– Он в свое время пытался помешать Жун Цзиньчжэню взломать «Фиолетовый шифр». Эти письма – доказательства. Почитайте, если хотите, сделайте себе копию.

Так я впервые услышал о Залеском.

Директор признался, что сам он о Залеском почти ничего не знает, так только, с чужих слов.

– Когда Залеский с нами переписывался, я был в командировке в L-ии, перенимал опыт, – сказал он. – Но и после возвращения меня к этой работе не допустили, Залеским в основном занималась «Группа дешифровки «Фиолетового», и все это находилось под контролем самого управления: может, они боялись, что мы присвоим себе их заслуги, и поэтому держали все в секрете. Эти письма я потом раздобыл у одного начальника из управления. Они на английском, но есть китайский перевод.

Тут он вспомнил, что должен забрать у меня оригиналы. Я открыл папку, собираясь разделить письма на английском и китайском. Первым делом мне попался на глаза листок с расшифровкой телефонного разговора: «ЗАПИСЬ ВХОДЯЩЕГО ЗВОНКА ОТ ЦЯНЬ ЦЗУННАНЯ», предварявший письма подобно предисловию. Там было всего несколько коротких строчек:

Залеский – старший военный наблюдатель на службе у N-ской армии, я видел его четыре раза, последний раз был летом 1970 года. Я слышал, что потом их с Фань Лили заключили под «домашний арест» на базе P.P., причина неизвестна. В 1978 году З. [Залеский] умер на базе P.P. В 1981 году военное руководство N-ии выпустило Ф. [Фань Лили] из-под ареста. В 1983 году Ф. нашла меня в Гонконге, просила помочь с возвращением на родину, я отказался. В 1986 году я прочел в газете, что Ф. у себя дома в Ч., а точнее, в уезде Линьшуй пожертвовала деньги на проект «Надежда»[50], и, насколько я знаю, она до сих пор живет в Линьшуе.

Как объяснил директор, Цянь Цзуннань был тем, кто пересылал нам из N-ии письма Залеского. Я бы с удовольствием расспросил его о Залеском, беда в том, что он умер перед Новым годом. Упомянутая в листке Фань Лили – жена Залеского, и она, несомненно, больше всех могла бы поведать мне об этом человеке.

Появление Фань Лили привело меня в полнейший восторг.

4

Не имея точного адреса, я думал было, что найти госпожу Фань Лили будет непросто, но когда я спросил о ней в уездном отделе образования, оказалось, ее знал весь отдел. Несколько лет назад она не только открыла в горах Линьшуя три начальные школы «Надежда», но и подарила средним школам уезда множество книг общей стоимостью в несколько сотен тысяч юаней. Можно сказать, на «передовой культуры и просвещения» Линьшуя не было никого, кто не знал и не уважал ее. Но когда я отыскал ее в городской больнице «Цзиньхэ», мой пыл быстро охладел. У женщины, которую я увидел, было уже разрезано горло, марлевую повязку на шее намотали так толсто, что она походила на вторую голову. У Фань Лили был рак гортани; врачи утверждали, что даже при успешном исходе операции она не сможет говорить, разве что научится произносить звуки одними легкими. Только что перенеся операцию, она была страшно слаба и не могла давать интервью. Поэтому я ни о чем не спрашивал, лишь оставил ей, как и многие родители школьников из Линьшуя, цветы и свои лучшие пожелания и на этом откланялся. За следующие десять с чем-то дней я приходил к ней в больницу трижды; за три моих визита она карандашом написала мне несколько тысяч иероглифов, и почти каждый из них был для меня откровением!

Нет, правда: без этих тысяч иероглифов у меня никогда не сложился бы по-настоящему подлинный образ Залеского, я не узнал бы его настоящую личность, настоящее положение, настоящие надежды, настоящие трудности, настоящие тяготы, настоящую беду. В некотором смысле, после отъезда в N-ию Залеский лишился всего. Все, что у него было, покатилось к чертям!

Нет, правда: эти тысячи иероглифов следует смаковать, они заслуживают от нас особого внимания.

Вот что она написала:

(Первый визит)

1. Он [Залеский] не был дешифровщиком.

2. Раз вы знаете, что он [Залеский] писал эти письма, чтобы запутать следы, зачем верите его словам? Это все ложь, какой же он дешифровщик? Он был разработчиком шифров, врагом дешифровщиков!

3. Это он создал «Фиолетовый шифр»!

4. Это долгая история. Весной [19]46 года к нему обратился один человек, его одногруппник по Кембриджу, который, кажется, играл важную роль в основании Израиля. Он отвел его [Залеского] в храм на улице Гулоу и перед лицом Бога от имени миллионов евреев попросил его создать для И. [Израиля] шифр. Он работал над шифром больше полугода, заказчики остались довольны. На этом все должно было закончиться, но он постоянно переживал, что его шифр взломают. Он с детства привык к славе, был самолюбив и не мог допустить собственного поражения. Он считал, что в шифре много изъянов (когда он разрабатывал его, время поджимало), и поэтому решил заменить его новым. Он стал просто одержим этой идеей, все больше увлекался работой и в итоге потратил почти три года, чтобы создать шифр, который его устроил – позже тот стал известен как «Фиолетовый шифр». Он попросил И. [Израиль] заменить шифр, но когда попробовали [воспользоваться новым шифром], оказалось, он [ «Фиолетовый шифр»] слишком сложный, никто не мог с ним управиться. Тогда еще был жив знаменитый дешифровщик Иогансен – говорят, когда он увидел зашифрованную «Фиолетовым» телеграмму, он сказал: «Мне нужно три тысячи таких телеграмм, чтобы взяться за расшифровку, но в нынешней обстановке[51] я успею взглянуть только на тысячу»[52]. Он имел в виду, что не доживет до того дня, когда сможет взломать «Фиолетовый шифр». Прослышав об этом, N-ия захотела выкупить шифр, но мы тогда еще не собирались покидать ун-т Н. и, учитывая напряженные отношения N-ии и Китая, отказались. А потом все сложилось так, как вы говорите, ради спасения папы мы пошли на сделку с N-ией.

5. Да, он понимал, что Ц. [Цзиньчжэнь] рано или поздно взломает «Фиолетовый шифр», поэтому всеми силами пытался его остановить.

6. За всю жизнь он восхищался только одним человеком – Ц. Он говорил, что Ц. вобрал в себя мудрость Китая и Запада, считал его редчайшим гением.

7. Я устала, в следующий раз.

(Второй визит)

1. Это было прикрытием [то, что Залеского представляли как военного советника], на самом деле он по-прежнему разрабатывал шифры.

2. Шифр высокого уровня все равно что исполнитель главной роли в спектакле – ему нужны дублеры. Поэтому обычно создают сразу два таких шифра, один используют, второй берегут про запас. Но создание «Фиолетового шифра» было его [Залеского] личной инициативой, он не мог в одиночку одновременно работать над двумя шифрами, к тому же он тогда не знал, что это будет шифр высокого уровня, он придумывал его как новый язык, стремился лишь к четкости и филигранности. Когда N-ия начала использовать «Фиолетовый шифр», решено было создать запасной вариант, так появился «Черный шифр».

3. Да, как только мы приехали в N-ию, он включился в работу над «Черным шифром». Точнее, стал сторонним наблюдателем.

4. Строго говоря, один человек может создать только один шифр высокого уровня [чтобы взлом одного шифра не повлек за собой взлом остальных]. Поэтому он не вмешивался напрямую в процесс создания «Черного шифра», скорее, указывал разработчикам на черты и особенности «Фиолетового шифра», чтобы избежать сходства и пересечений, служил им «навигатором». Образно выражаясь, он добивался, чтобы там, где «Фиолетовый шифр» взлетал в небо, «Черный шифр» зарывался в землю, а как именно он будет «зарываться», решали уже разработчики.

5. Еще до того, как стало известно, что Цзиньчжэнь занят дешифровкой, работа над «Черным шифром» была почти завершена, и по сложности он не уступал «Фиолетовому». Главный принцип любого создателя шифра высокого уровня – «одолеть сложным». Почему в криптографии столько умнейших людей? Потому что каждая сторона пытается сбить другую с толку задачей посложнее. Но когда он узнал, что Цзиньчжэнь хочет взломать «Фиолетовый шифр», то потребовал, чтобы «Черный шифр» изменили. Он предчувствовал, что Цзиньчжэнь непременно расправится с «Фиолетовым шифром», а вслед за ним, возможно, и с «Черным». Он прекрасно знал об уникальных способностях Цзиньчжэня и разбирался в его необыкновенном характере, понимал, что чем сложнее будет задача, тем больше она подстегнет этот непостижимый талант – подстегнет, а не задушит. Его нельзя было задушить, победить его можно было только обманом и хитрыми, неожиданными уловками. Поэтому, как я слышала, «Черный шифр» потом изменили так, что перевернули все с ног на голову, сделали его и сложным и простым одновременно, ни на что не похожим, З. [Залеский] еще про него сказал: «Он как человек, на которого посмотришь снаружи – одет с иголочки, а под костюмчиком у него ни трусов, ни носков».

6. Вы верно говорите[53], но Цзиньчжэнь слишком хорошо знал З., для него взломать «Фиолетовый шифр» было все равно что сыграть с З. партию в шахматы, З. никогда бы не завладел его душой. А раз так, ничто ему не мешало снова разгадать чей-то шифр. Вот и «Черный шифр» в конце концов не выстоял.

7. Во-первых, мне в это не верится[54], а во-вторых, даже если это дело рук другого человека, я уверена, что он не сам взломал [ «Черный шифр»], а с помощью записей Цзиньчжэня.

8. Если можно, расскажите мне: что именно случилось с Цзиньчжэнем?

9. Значит, Залеский был прав.

10. З. говорил: «Цзиньчжэнь разрушил всю нашу жизнь, но когда-нибудь он и свою жизнь разрушит».

11. Пожалуй, только сам Ц. и мог себя разрушить, другим не под силу было его сломить. Вообще-то, обе жизни [Залеского и Жун Цзиньчжэня] разрушил рок, разница в том, что Цзиньчжэнь – часть рока Залеского, а вот Залеский для Цзиньчжэня – всего лишь превосходный учитель, сумевший оценить его по достоинству.

12. В следующий раз. Когда пойдете ко мне, пожалуйста, возьмите с собой письма З. к Ц.

(Третий визит)

1. Да, он [Залеский] и есть Вейнер.

2. Это же очевидно, он был тогда тайной фигурой секретной организации, как же он мог заниматься наукой, не скрывая настоящего имени? Ученые – люди публичные, а его работа публичности не допускала. Да и с точки зрения профессиональной этики это было непозволительно, с его-то зарплатой тратить время на посторонние дела – какому бы работодателю это понравилось?

3. Так как он был лишь сторонним наблюдателем [за разработкой «Черного шифра»], у него были силы и время заниматься исследованиями. Он все мечтал выйти на новый уровень в работе над созданием искусственного интеллекта, и, надо сказать, его теория числовой двунаправленности сыграла потом важную роль в развитии ЭВМ. Почему он так хотел отправить Ц. за границу: не буду скрывать, у него были на то личные причины, он надеялся, что сможет удержать Ц. за рубежом, и тот поможет ему в исследованиях.

4. Тут уж сами думайте[55], мне ответить нечего. З. оставался ученым, в том, что касалось политики, он был наивен, поэтому ему легко было навредить, а еще им легко было манипулировать. А вообще какие-то небылицы [про ярый антикоммунизм Залеского] вы мне рассказываете, не было такого!

5. Все просто[56]: один за другим взломаны шифры высокого уровня [ «Фиолетовый» и «Черный»], он [Залеский] создал первый шифр и участвовал в создании второго. Взломал шифры его ученик; я опять же китаянка; он написал столько писем – вроде как чтобы расставить ловушки, но откуда им было знать, вдруг тут крылось двойное дно? У шифров высокого уровня крайне низкая вероятность взлома, и вот один и тот же человек раскрывает оба шифра, да еще так быстро. Такого просто не могло случиться, единственное разумное объяснение – кто-то выдал тайну. Но кто? Подозрение пало на него [Залеского].

6. По-настоящему нас взяли под домашний арест, когда узнали, что взломан «Черный шифр», а именно во второй половине [19]70 года. Но и до этого [после расшифровки «Фиолетового»] они следовали за нами по пятам, вскрывали почту, прослушивали телефонные звонки, вводили всевозможные ограничения, то есть фактически держали нас под «полуарестом».

7. [Залеский] умер в [19]79 году от болезни.

8. Да, пока мы были под домашним арестом, мы каждый день проводили вместе, каждый день разговаривали. Поэтому мне столько известно – как раз тогда [находясь под арестом] он все мне и рассказал, до этого я ничего не знала.

9. Я думаю: почему Бог послал мне эту болезнь? Наверно, потому, что я знаю слишком много тайн. Но говорить можно и без рта. А когда у меня был рот, я никому ничего не рассказывала.

10. Я не хочу уходить, унося с собой столько секретов, я хочу уйти налегке и в следующей жизни стать обычным, простым человеком – не надо ни славы, ни тайн, ни друзей, ни врагов.

11. Не обманывайте меня, я знаю, что со мной, уже пошли метастазы. Может быть, я проживу еще несколько месяцев.

12. Не надо говорить умирающему «до свидания», это к несчастью. Ступайте, пусть все у вас будет хорошо!

Спустя месяц я узнал, что ей сделали краниотомию, еще через несколько месяцев я услышал, что она умерла. Мне передали, что она упомянула меня в завещании: пожелала, чтобы я не разглашал в книге их с мужем настоящие имена. Она сказала: «Мы оба хотим покоя». Так что мне пришлось использовать выдуманные имена, «Фань Лили» и «Залеский», хотя это шло вразрез с принципами, которых я придерживался при написании книги; но что мне оставалось делать? Старый человек – с непростой судьбой и добрым сердцем – перед смертью просит покоя, потому что при жизни покоя не было!

5

Пора рассказать о Янь Ши.

Видимо, то, что в прошлом Янь Ши не признавал заслуги Жун Цзиньчжэня, хотел возвысить себя, отдалило от него коллег из 701-го; выйдя на пенсию, Янь Ши, вместо того чтобы остаться жить на территории отдела, перебрался с дочерью в административный центр провинции Г. Широкая гладкая магистраль притянула города друг к другу: не прошло и трех часов, как я добрался от 701-го до административного центра, без труда нашел дом, где жили Янь Ши и его дочь, и встретился с самим стариком Янь Ши.

Как мне и представлялось, почтенный Янь носил очки с большим количеством диоптрий, ему было далеко за семьдесят, почти восемьдесят лет, у него были белоснежные волосы и хитрый, загадочный взгляд, лишавший его подобающего старику благожелательного и благородного вида. Когда я нагрянул к нему, он сидел, склонившись над разложенной во весь столик доской вэйци, правой рукой раскатывая два золотистых массажных шарика, в левой зажав белый игральный камень, глубоко задумавшись. Но напротив него не было соперника: он играл сам с собой. Да, играл сам с собой, все равно что сам с собой разговаривал, печально-торжественный и одинокий в своем стремлении оставаться в строю. По словам его внучки, пятнадцатилетней школьницы, после выхода на пенсию дедушка необъяснимо привязался к вэйци, дни напролет проводил то за игрой, то за чтением книг о ней, мастерство его росло, и теперь ему сложно было найти в окру́ге достойного противника, оставалось лишь разыгрывать партии с книгами.

Слышите? На самом деле он играл не с собой, а с мастерами!

Наша беседа началась как раз с занявшей всю столешницу доски вэйци. Старик с гордостью сообщил мне, что вэйци – отличный способ прогнать одиночество, размять ум, укрепить дух, продлить жизнь и проч., и проч. Перечислив всевозможные достоинства этой игры, старик назвал любовь к вэйци своей «профессиональной болезнью».

– Жизнь каждого дешифровщика естественным образом связана с той или иной игрой наподобие шахмат, и особенно это касается людей заурядных: как некоторые бандиты или наркоторговцы на старости лет ударяются в благотворительность, так и любую посредственность в конце концов завораживает шахматное искусство.

Вот что сказал мне старик.

Его слова приоткрыли мне правду, но все же…

– Почему именно «любую посредственность»? – спросил я.

Старик немного подумал.

– Потому что гениальные дешифровщики могут дать волю своему рвению и уму в профессии. Их таланту снова и снова находят применение – они сами, их ремесло, и от этой постоянной работы, развития их души безмятежны и глубоки, им не знакома горечь от необходимости себя сдерживать, они не знают печали увядания. То, что никто не сдерживает, не ищет себе новый выход, то, что не увядает, не стремится к возрождению. Старость для гения – время подводить итоги и предаваться воспоминаниям, прислушиваться к собственному прекрасному эху. А для людей заурядных, вроде меня… Таких, как я, в наших кругах зовут «половинкой неба» – это значит, что ты по-своему талантлив, но никогда в жизни не достигнешь того, что под силу гению, вместо этого десятками лет будешь что-то искать, сдерживаться и по-настоящему так себя и не проявишь. Такому человеку в старости нечего вспомнить, нечему подводить итоги, чем же ему заняться? По-прежнему искать, неосознанно искать возможность показать, на что он способен, бороться за эту возможность, как умирающий борется за жизнь. Отсюда любовь к шахматному искусству. Это во-первых.

Во-вторых, если посмотреть на это с другой стороны, долгий труд, упорство, помыслы гения направлены на то, чтобы идти до конца по узкой тропке, и даже если сердце пожелает чего-то другого, захочет отвлечься, мозг настолько заточен под одно-единственное направление, что сердцу уже не вырваться (от слова «вырваться» у меня мурашки пробежали по коже, как будто меня потянули за душу). Они уже не могут свободно размахивать «шпагой мысли», она способна лишь колоть, как игла, и вести вперед. Знаете, в чем корень безумия? Ненормальность гения сродни ненормальности сумасшедшего, и то и другое проистекает из чрезмерной увлеченности. Думаете, они будут в старости играть в шахматы или вэйци? Какое там, они не смогут!

Помолчав, старик продолжил:

– Мне всегда казалось, что гений и безумец – это два главных антипода, они как правая рука и левая, как две головы на теле человечества, обе головы тянутся куда-то наружу, но смотрят в разные стороны. В математике есть понятия плюс бесконечности и минус бесконечности; в некотором смысле, гений – это плюс бесконечность, а безумец или идиот – минус бесконечность. С точки зрения математики и у плюс бесконечности, и у минус бесконечности одна сущность – это бесконечно удаленные точки. Поэтому я часто думаю: возможно, когда-нибудь человечество достигнет такой ступени развития, когда безумцы, как люди выдающиеся, наравне с гениями смогут приносить нам пользу и вершить великие дела. Взять хотя бы шифры: вообразите себе, что было бы, если бы мы создали шифр, следуя по дороге мыслей безумца (то есть по мыслительному бездорожью) – его, конечно, никто не смог бы взломать. На самом деле разработка шифров – это профессия, которая приближает человека к сумасшедшему: чем ближе к безумию, тем ближе к гениальности, и наоборот, чем ты гениальнее, тем больше похож на безумца. Просто поразительно, насколько перекликаются между собой гениальность и сумасшествие. Поэтому я никогда не смотрел на умалишенных свысока: как знать, может быть, в них таится необыкновенный дар, который мы до сих пор не разглядели. Они как тайные горные богатства, которые нам предстоит обнаружить и добывать.

Слова старика будто омыли мою душу, натерли ее до блеска, словно ее глубины были забиты пылью, а его речь бурным потоком смыла пыль, и потускневшая душа вновь засияла. Как хорошо, как радостно! Я слушал, впитывал его рассуждения, упивался ими и почти забыл, что хотел спросить, но тут мой взгляд упал на черные и белые игральные камни на столе, и я вспомнил:

– Но вы-то как пристрастились к вэйци?

Старик откинулся на спинку плетеного стула и сказал весело, посмеиваясь над собой:

– Так ведь и я точно такая же жалкая посредственность.

– Ну уж нет, – возразил я, – вы взломали «Черный шифр», разве можно вас назвать посредственностью?

Взгляд старика вдруг посуровел, тело напряглось, а стул под ним заскрипел, как будто от работы мысли старик вмиг потяжелел. Немного помолчав, старик поднял голову, посмотрел на меня и спросил серьезно:

– Знаете, как я разгадал «Черный шифр»?

Я решительно помотал головой.

– Хотите узнать?

– Конечно.

– Так слушайте: Жун Цзиньчжэнь помог мне взломать «Черный шифр»! – Старик словно взывал к кому-то. – Ох, нет, нет, правильнее будет сказать, что вся заслуга принадлежит Жун Цзиньчжэню, а я пожинаю чужие лавры.

– Жун Цзиньчжэню?.. – изумился я. – Разве он не… заболел?

Я не стал говорить «сошел с ума».

– Да, заболел, обезумел, – сказал старик. – Но вы себе даже не представляете: я раскрыл секрет «Черного шифра» именно благодаря его болезни, благодаря его несчастью.

– Как это?

Я так разволновался, что моя душа грозилась расколоться на части.

– Это длинная история!..

Старик вздохнул, взгляд его стал рассеянным, он погрузился в воспоминания…

6

[Далее со слов Янь Ши]

Не помню, когда именно это произошло, то ли в шестьдесят девятом году, то ли в семидесятом, но точно знаю, что зимой – с Жун Цзиньчжэнем случилась беда. До этого Жун Цзиньчжэнь был главой нашего подразделения, а я его заместителем. Подразделение было большим, в лучшие времена в нем насчитывалось N дешифровщиков, сейчас меньше, намного меньше. До Жун Цзиньчжэня во главе стоял человек по фамилии Чжэн, он и сейчас там, говорят, стал теперь начальником всего отдела. Он личность выдающаяся; ему в голень попала пуля, поэтому он хромает, но это не помешало ему занять место среди лучших представителей человечества. Это он нашел Жун Цзиньчжэня, они оба вышли с математического факультета университета Н. и до конца поддерживали добрые, даже, кажется, дружеские отношения. А еще раньше главой подразделения служил один талантливый выпускник старого Центрального университета, он во время Второй мировой взломал японский шифр высокого уровня, после Освобождения присоединился к 701-му и не раз добивался у нас огромных успехов; увы, «Фиолетовый шифр» довел его до безумия. Благодаря им троим подразделение достигло поразительных результатов. Да-да, поразительных, я ничуть не преувеличиваю – конечно, если бы с Жун Цзиньчжэнем ничего не стряслось, мы бы, уверен, снискали еще большую славу, и надо же, так непредвиденно… да, непредвиденно, все в этой жизни происходит непредвиденно.

Так вот, после того, что случилось с Жун Цзиньчжэнем, пост главы подразделения передали мне, и одновременно с этим я начал работать над взломом «Черного шифра», поэтому блокнот – блокнот Жун Цзиньчжэня с бесценными материалами по шифру – оказался, разумеется, в моих руках. Вы не знаете: этот блокнот был вместилищем мыслей Жун Цзиньчжэня, так сказать, мозгом, которым он прощупывал «Черный шифр» и в котором хранились его глубокие рассуждения и причудливые догадки. Когда я внимательно его изучал, слово за словом, страницу за страницей, меня не покидало чувство, что каждый иероглиф в нем – драгоценность, да такая, что дух захватывает; каждый иероглиф обладал собственным неповторимым, дразнящим меня ароматом. Я не способен создать свое, зато умею ценить чужое. Блокнот доказывал, что на пути к разгадке «Черного шифра» Жун Цзиньчжэнь уже сделал девяносто девять шагов, не хватало всего одного.

Последний шаг, решающий – ему предстояло отыскать «замо́к шифра».

Что такое «замок»: скажем, «Черный шифр» – это дом, который мы хотим спалить; сперва нам нужно собрать побольше сухого хвороста, чтобы его можно было поджечь. Жун Цзиньчжэнь подготовил целую гору хвороста, такую, что покрыла весь дом до самой крыши, оставалось лишь развести огонь. Найти «замок» – значит зажечь огонь, дать пламени вспыхнуть.

Судя по записям, Жун Цзиньчжэнь искал его уже год. Иначе говоря, всего за пару лет он сделал девяносто девять шагов, но последний шаг ему никак не давался. Это было удивительно. Казалось бы, не может человек, который прошел девяносто девять шагов за два года, потратить целый год на один-единственный шаг, каким бы трудным он ни был, и так его и не сделать. Это первая странность.

Вторая странность (не знаю, поймете вы или нет) заключалась в следующем: «Черный шифр», шифр высокого уровня, использовался на тот момент уже три года, и за все это время мы не засекли в нем ни одной ошибки, как будто мы расшифровывали речь человека, который подражает сумасшедшему и несет тарабарщину, не выдавая себя ни единым знаком, не оставляя ни единой зацепки. Такое в истории криптографии встречалось крайне редко. Жун Цзиньчжэнь давно нам об этом говорил, он считал, что это ненормально, и все пытался понять, в чем тут дело, даже заподозрил, что «Черный шифр» списан с какого-то другого, старого шифра. Потому что только шифр, который уже когда-то применяли и теперь доработали, может быть настолько безупречным; либо же его создатель – бог, великий гений, какого мы и вообразить не в силах.

Две странности – две задачи, которые подстегивают работу мысли. И мысль Жун Цзиньчжэня была широка, глубока и остра; блокнот позволил мне коснуться души Жун Цзиньчжэня, до того невозможно прекрасной, что становилось страшно. Поначалу, как только блокнот попал в мои руки, я хотел было взобраться на плечи Жун Цзиньчжэня и потому бросился по следу его мысли. Но как только я ступил на этот путь, я понял, что приближаюсь к могучей душе, чье дыхание сотрясает меня, обрушивается ударом.

Эта душа грозилась поглотить меня.

Эта душа в любой миг могла поглотить меня!

Можно сказать, блокнот и был Жун Цзиньчжэнем, и чем дольше я за ним наблюдал (изучал его блокнот), чем ближе к нему подступал, чем сильнее ощущал его мощь, глубину, исключительность, тем отчетливее чувствовал собственную слабость, ничтожность – словно мало-помалу сокращался в размерах. В те дни, вчитываясь в каждое слово блокнота, я по-настоящему осознал, что этот Жун Цзиньчжэнь – и правда гений, многие его мысли поражали своей необычайностью, беспощадной остротой, проницательностью, его могучий ум подавлял, буйствовал, выдавал скрытую в его сердце мрачную свирепость людоеда. Мне чудилось, что передо мной не блокнот, а весь человеческий род, от сотворения до истребления, и все, что я видел, было в высшей степени диковинно-прекрасно, блистало человеческой мудростью и одаренностью.

Блокнот нарисовал мне образ этого человека: он был богом, который все сотворил, он был дьяволом, который все разрушил – все, даже основы моей души. Рядом с ним меня охватывали жар, благоговение, страх, я готов был пасть ниц. Прошло три месяца; нет, я не взобрался ему на плечи, это было невозможно! Я лишь радостно и слабо припал к нему, как ребенок, что прильнул к груди матери после долгой разлуки, как капля дождя, что наконец коснулась земли и просочилась в почву.

Как вы понимаете, если бы так все и продолжалось, большее, чего я мог достичь, – стать Жун Цзиньчжэнем, прошедшим девяносто девять шагов, и последний шаг навсегда остался бы скрыт в темноте. Возможно, со временем Жун Цзиньчжэнь сделал бы еще один шаг, а я не мог: как я уже сказал, я был лишь прильнувшим к нему ребенком; теперь он упал, и я, конечно, упал вместе с ним. Так я понял, что от Жун Цзиньчжэня мне достался не просто блокнот, мне досталась печаль: он позволил мне подойти к краешку победы, и я уже разглядел впереди ее сияние, но по-прежнему не мог до нее дотянуться, не мог ее ухватить. До чего обидно и горько! Меня переполняли страх и чувство беспомощности.

Но в это время Жун Цзиньчжэня выписали из больницы.

Да, его выписали, не потому, что он выздоровел, просто… как бы вам сказать? Все равно он был безнадежен, держать его в больнице не было смысла, поэтому его отпустили.

Вот она, воля неба. С тех пор, как с Жун Цзиньчжэнем стряслась беда, я еще ни разу с ним не виделся: во время всех этих событий я сам лежал в больнице, а когда поправился, Жун Цзиньчжэня уже увезли сюда, в город, отправили на лечение. Навещать его было неудобно, к тому же, выйдя из больницы, я сразу взялся за «Черный шифр», мне, в общем-то, некогда было к нему ездить. Я читал его блокнот. Поэтому только когда его выписали и вернули домой, я впервые собственными глазами увидел его новый облик.

На то была воля неба.

Осмелюсь сказать, что, если бы я взглянул на него месяцем раньше, всего того, что было потом, могло просто не случиться. Почему я так говорю? На то есть две причины. Во-первых, пока Жун Цзиньчжэня держали в больнице, я читал записи, и его образ в моей голове принимал все более внушительные, властные черты; во-вторых, благодаря чтению блокнота и собственным долгим раздумьям глыба «Черного шифра» уже сжалась до крошечной точки. Это была подготовка к разгадке, основа для всего, что произошло после.

В тот день, после обеда, я услышал, что Жун Цзиньчжэнь возвращается, и отправился его проведать, но когда я пришел к нему домой, оказалось, что он еще не приехал. Я остался ждать внизу, на спортивной площадке. Вскоре на площадку зарулил джип. Открылись передняя и задняя дверцы, и из машины вышли двое: один наш сотрудник, Хуан, и жена Жун Цзиньчжэня, Сяо Ди. Я шагнул им навстречу, но они только коротко кивнули мне и снова нырнули в автомобиль, чтобы помочь Жун Цзиньчжэню осторожно, потихоньку из него выбраться. Создавалось впечатление, что он не хотел выходить, а еще – что он был хрупкой вещью, которую нельзя разом взять и вытащить, можно лишь медленно, бережно извлекать наружу.

Наконец Жун Цзиньчжэнь покинул машину, и я увидел человека…

…согбенного, дрожащего всем телом; казалось, неподвижную голову только что водрузили на шею, притом водрузили неровно, отчего она слегка кренилась набок; глаза смотрели удивленно, таращились по сторонам, но в них не было ни малейшего блеска; похожий на брешь рот был открыт и не закрывался, из него то и дело текла слюна…

Неужели это и есть Жун Цзиньчжэнь?

Мое сердце было раздавлено, сознание помутилось. Как я слабел и страшился при мысли о Жун Цзиньчжэне из блокнота, так я слабел и страшился при виде нового Жун Цзиньчжэня. Я застыл на месте, не смея подойти ближе, окликнуть его, как будто и этот Жун Цзиньчжэнь мог меня обжечь. Держась за Сяо Ди, Жун Цзиньчжэнь ушел, исчез, как пугающая мысль – исчез с моих глаз, но не из моего сердца.

Я вернулся на работу, повалился на диван и целый час пролежал без сил, без чувств, как труп. Что и говорить, увиденное слишком меня потрясло, не меньше, чем блокнот. Постепенно я пришел в себя, хотя перед глазами все время всплывала сцена: Жун Цзиньчжэнь выбирается из машины; она бесцеремонно привязалась ко мне, как диковинная, ядовитая мысль, и не прогнать ее, и не выразить, и не забыть. Образ умалишенного Жун Цзиньчжэня преследовал меня, мучил и казался все несчастнее, трагичнее, испуганнее. Я спрашивал себя: кто же его таким сделал? Я вспомнил о его беде и о том, кто был ее виновником…

Вор!

Но кто бы мог подумать, что гения, грозного, ужасающего (с блокнотом я в полной мере ощутил его мощь и способность внушать страх), человека таких высот и глубин, лучшего из лучших, героя среди дешифровщиков какой-то уличный воришка заденет легонько ненароком и разобьет вдребезги? Какой-то непостижимый абсурд, и этот абсурд потряс меня до глубины души.

Потрясение всегда подталкивает к размышлениям. Порой эти мысли бессознательны и потому не приносят результата, а даже если и приносят, ты не всегда сразу это осознаешь. Как это часто бывает, на тебя вдруг ни с того ни с сего находит озарение, и ты удивляешься, откуда оно взялось, думаешь, не Бог ли тебе его послал. На самом деле эта мысль была у тебя давно, пряталась где-то в глубинах подсознания, а сейчас просто всплыла на поверхность, как рыба с морского дна.

Я же размышлял совершенно осознанно, и резкий контраст между двумя образами, ничтожным образом воришки и возвышенным – Жун Цзиньчжэня, быстро направил ход моих мыслей в определенное русло. Если рассматривать их абстрактно, если сравнить их сущность, их весомость, мы увидим громадную разницу между прекрасным и дурным, тяжелым и легким, исполинским и мизерным. Жун Цзиньчжэнь, человек, который выстоял против шифра высокого уровня, точнее, против его создателя, не смог выстоять, когда его легонько задел воришка; он не спасовал перед шифрами, «Фиолетовым» и «Черным», и долго сносил муки и тревоги, но и нескольких дней не продержался против тьмы и тягостей, которые принес в его жизнь вор.

Почему он стал таким уязвимым?

Неужели воришка силен?

Нет, конечно.

А может, это Жун Цзиньчжэнь хрупок?

Да!

Просто вор украл у него самое святое, потаенное: блокнот! Самую важную и хрупкую вещь; ее, как сердце, трогать нельзя: чуть заденешь – и человек умрет.

Как вы понимаете, обычно самое дорогое и ценное хранят в самом безопасном месте. Жун Цзиньчжэнь должен был положить блокнот в сейф, оставлять его в портфеле было ошибкой, промахом. С другой стороны, если бы вор был настоящим врагом, агентом N-ии, и его целью было заполучить блокнот, он никогда бы не додумался, что Жун Цзиньчжэнь будет столь небрежен и положит важную, оберегаемую вещь в обыкновенный, ничем не защищенный портфель; тогда он, конечно, украл бы не портфель, а сейф. Таким образом, если бы вор охотился именно за блокнотом, а блокнот лежал в портфеле, Жун Цзиньчжэнь смог бы ловко избежать беды.

А теперь предположим, что Жун Цзиньчжэнь сделал это (положил блокнот в портфель) не случайно, а намеренно, и столкнулся не с воришкой, а с настоящим агентом – вы только подумайте, ведь это была бы прекрасная уловка – блокнот в портфеле, отличная ловушка для агента, разве нет? Мне вспомнился «Черный шифр». Что, если его создатель не стал прятать драгоценный «замок» поглубже, запирать в сейф, а просто сунул его в портфель? А Жун Цзиньчжэнь, упорно искавший этот «замок», сам сыграл роль агента, который пытается найти в сейфе блокнот?

Эта мысль вконец лишила меня покоя.

Честно говоря, с точки зрения здравого смысла она была абсурдна, однако ее абсурдность схлестнулась с двумя странностями, о которых я упоминал ранее. Первая странность свидетельствовала о том, что «Черный шифр» невероятно сложен, настолько, что после девяносто девяти шагов Жун Цзиньчжэнь никак не мог сделать последний шаг. Вторая странность доказывала, что шифр удивительно прост, до такой степени, что уже три года работал без единой засечки. Вы же понимаете, только в простоте можно достичь такой свободы и совершенства.

Впрочем, строго говоря, есть два вида простоты. Бывает простота ложная: допустим, криптограф, небывалый гений, придумал играючи шифр – для него самого пустяковый, а для нас непостижимый. А бывает простота истинная, когда берут не сложностью, а хитростью, сбивают с толку чрезмерной легкостью, расставляют сети, заводят в капкан, кладут «замок» в кожаный портфель.

Как вы можете представить, окажись простота ложной, мы бы никогда не взломали «Черный шифр», потому что нашим противником был бы невиданный, неслыханный гений. Я подумал: наверняка Жун Цзиньчжэнь решил, что имеет дело с ложной простотой. Она обманула его, одурачила, запутала. Впрочем, это было неудивительно, даже неизбежно: во-первых… Как бы вам объяснить? Скажем, мы с вами боремся на ринге, вы повалили меня на землю, и на бой с вами вышел другой человек из моей команды – вы ведь сразу примете его за опытного бойца, по крайней мере, более опытного, чем вы, не так ли? Вот и Жун Цзиньчжэнь так рассудил – он взломал «Фиолетовый шифр», победил на ринге, вошел во вкус и давно приготовился к схватке с более умелым соперником. Во-вторых, если мыслить логически, только ложная простота может связать две странности воедино, а иначе они противоречат, противостоят друг другу. Жун Цзиньчжэнь допустил «ошибку гения»: он считал, что столь явное противоречие немыслимо, он взломал «Фиолетовый шифр» и хорошо знал структуру шифров высокого уровня с ее искусно переплетенными элементами. Поэтому он не стал отделять одну странность от другой, наоборот, всеми силами пытался их друг с другом связать. А связать их воедино могла только ложная простота.

Словом, гений пострадал от собственной гениальности, попал в западню ложной простоты и не смог из нее вырваться. Значит, в нем была смелость и сила для борьбы с великим противником. Его душа жаждала схватки с гигантом мысли!

Но я не такой, как Жун Цзиньчжэнь, ложная простота страшит меня, приводит в отчаяние, так что эта дорога была для меня закрыта; а когда перегорожен один путь, ногам легко нащупать второй. Как только я подумал о простоте истинной, о «замке» в портфеле, я ощутил восторг, как будто только что нашел выход из тупика, как будто меня привели к двери, которая открывается от простого пинка…

Да, да, вот и сейчас я разволновался, я всегда ужасно волнуюсь, когда обо всем этом вспоминаю, это величайший, чудеснейший момент в моей жизни, я обязан этому моменту своим нынешним спокойствием, умиротворением, даже долголетием. Колесо фортуны повернулось, и небо ниспослало мне всю удачу, какая только есть в этом мире, я был растерян и счастлив, словно вдруг стал крошечным и вернулся в материнскую утробу. Это подлинное счастье: тебе дают все, что тебе нужно, не надо ни просить, ни благодарить, растешь себе, как деревце.

Ах, я так и не смог вполне осознать, что я тогда почувствовал, силюсь вспомнить, а в голове пусто. Припоминаю, что не помчался тут же проверять свою догадку – возможно, потому, что боялся себя выдать, а еще из-за одного суеверия про три часа ночи. Я слышал, что после трех ночи помимо человеческого в тебе пробуждается демоническое, это время, когда дух и ум достигают пика формы, время глубоких раздумий и невероятных идей. Я мерил свой унылый кабинет шагами, как заключенный, прислушиваясь к яростному биению сердца, изо всех сил себя сдерживая, и так до трех ночи; после чего я бросился к вычислительной машине (той, что глава управления подарил Жун Цзиньчжэню, способной производить одновременно четыреста тысяч операций) и начал проверять самую сумасбродную из всех сумасбродных идей, самую тайную из всех тайных мыслей. Не знаю, сколько я вычислял, помню лишь, что в тот час, когда я взломал «Черный шифр», когда как безумный выскочил из пещеры (мы тогда работали в пещере), упал на колени, рыдал и кланялся небу и земле, еще не рассвело, утренняя заря только занималась.

Быстро? Конечно, быстро – «замок» «Черного шифра» все это время лежал в портфеле!

Кто бы мог подумать – «Черный шифр» вовсе и не запирали на «замок»!

«Замок» – ноль!

Ничто!

Абсолютное ничто!

Ох… ох, не знаю даже, как вам это объяснить, приведу-ка лучше пример. Положим, «Черный шифр» – это скрытый где-то в далеком, необъятном небе дом, у этого дома бессчетное, бесконечное количество дверей, все они одинаковы, все заперты, но только одна дверь – настоящая, и она прячется среди бесчисленных ложных дверей, которые невозможно открыть и которые похожи на нее как две капли воды. Чтобы попасть внутрь, сначала тебе, естественно, нужно отыскать в бескрайней Вселенной этот дом, затем найти единственную настоящую дверь среди несметного количества ложных. Когда ты нашел дверь, можно подбирать для нее ключ. Вот его-то у Жун Цзиньчжэня и не было, все остальное он отыскал еще год назад: дом, настоящую дверь, не хватало лишь ключа.

Подбор ключа происходит так: ты вставляешь один ключ за другим в замочную скважину и проверяешь, подходит он или нет. Все эти ключи мастерит сам дешифровщик, полагаясь на ум и воображение. Этот не подошел – пробуй другой, другой не подошел – пробуй третий, третий не подошел – пробуй четвертый, четвертый не подошел – пробуй пятый. И так больше года – можно себе представить, сколько Жун Цзиньчжэнь перепробовал за это время ключей. Кстати, вы, наверно, уже поняли, что хорошему дешифровщику требуется не только гениальный ум, но еще и гениальная удача. Ведь если дешифровщик талантлив, среди бессчетного множества ключей в его душе непременно кроется ключ и от этой двери. Вопрос в том, когда он его обнаружит: в начале поисков, в середине, в конце? Тут велика роль случайности.

Случайности опасной, разрушительной!

Случайности удивительной, животворной!

Однако для меня ни опасностей, ни удач, которые таит в себе подобная случайность, просто не существовало, в моей-то душе никаких ключей не было, я не мог эти ключи смастерить, а значит, не знал ни мук, ни радостей поиска одного среди миллионов. Как вы можете догадаться, если бы та дверь и правда была крепко заперта, я никогда бы в нее не вошел. Но как это ни абсурдно, дверь только казалась запертой, а на самом деле ее всего лишь затворили, толкнешь посильнее – и она откроется. Так и есть, «замок» «Черного шифра» до того абсурдный, что ты не смеешь принять правду, поверить ей, она прямо перед твоими глазами – а ты не веришь глазам, думаешь, что это обман, сон.

Дьявол, сам дьявол выдумал этот шифр!

Только у дьявола столь неистовое бесстрашие и разбойная удаль!

Только у дьявола столь дикий, злобный ум!

Дьявол увернулся от удара гения, Жун Цзиньчжэня, но угодил под лобовую атаку такого варвара, как я. Но небо знает и я знаю, что все это заслуга Жун Цзиньчжэня, это его блокнот вознес меня высоко в небеса, это его несчастье позволило мне постичь тайну «Черного шифра». Может быть, вы скажете, что это произошло случайно, но ведь разгадка любого шифра – это всегда неслучайная случайность, разве не так? Да, неслучайная случайность, а иначе почему у нас говорят, что дешифровщику нужны космическая удача, голубой дым на могиле предков?

Так и есть, расшифровка – это всегда неслучайная случайность!

Ха, что, молодой человек, разгадали вы сегодня мой шифр? Скажу честно: все, что вы услышали – это мой секрет, мой шифр, я никому еще его не раскрывал. Вам, наверно, интересно, почему я вам одному открыл свою тайну, зачем рассказал о своем бесславном прошлом? Потому что я уже стар, мне скоро восемьдесят лет, я в любой день могу умереть. Я не хочу больше жить с дутой славой… [Конец]

Напоследок старик сказал: противник создал «Черный шифр», шифр без «замка», потому что жалкая участь «Фиолетового шифра» позволила ему осознать собственное незавидное положение. Прошлая схватка отлично показала ему, насколько гениален и удивителен Жун Цзиньчжэнь; новый бой лицом к лицу сулил противнику верную гибель, поэтому он пошел против правил, дерзко проделал редчайший, диковинный, подлый трюк.

Никто и представить не мог, что Жун Цзиньчжэнь припрятал козырь покрупнее. Как сказал старик, самым удивительным из всех удивительных способов – с помощью собственного несчастья – Жун Цзиньчжэнь открыл своему соратнику причудливую тайну «Черного шифра», такого в истории криптографии еще не бывало!

Сейчас, когда я вспоминаю историю Жун Цзиньчжэня, думаю о его прошлом и настоящем, о его загадке и гениальности, меня переполняет бесконечное уважение, бесконечная печаль, я прикасаюсь к бесконечной тайне.

Блокнот Жун Цзиньчжэня

Эта часть, как понятно из названия, представляет собой выдержки из записей Жун Цзиньчжэня и дана читателю для справки. Она стоит в романе особняком и не связана, ни прямо, ни косвенно, с событиями, описанными в предыдущих главах, а потому ее можно прочесть, а можно и пропустить. Она, возможно, дополнит общую картину, но если вы решите закрыть книгу – ничего страшного, это никак не помешает вам понять, что за человек был Жун Цзиньчжэнь. Иными словами, «Блокнот» – все равно что аппендикс: есть он, нет его – разница не велика. Именно поэтому я выделил эту часть отдельно, как приложение; по сути своей она является послесловием или постскриптумом.

Итак, насколько мне известно, за время работы в 701-м отделе (1956 г. – ок. 1970 г.) Жун Цзиньчжэнь исписал двадцать пять блокнотов, все они сейчас находятся у его жены Сяо Ди. Но на правах супруги она хранит лишь один из них, остальные двадцать четыре переданы ей по службе, как цензору, и заперты в прочном железном сейфе. Замок сейфа открывается двумя разными ключами, причем вставлять их нужно одновременно. У Сяо Ди на руках только один ключ, второй – у руководителя подразделения. Так что, хотя блокноты отданы ей, ни читать, ни тем более присвоить их себе она не может.

Когда же их разрешат прочесть?

Сложно сказать наверняка: по словам Сяо Ди, к одним, возможно, откроют доступ уже через несколько лет, а в другие и через десятилетия не удастся заглянуть, ведь у каждого блокнота своя степень секретности и своя пора рассекречивания. Что и говорить, для нас те двадцать четыре блокнота словно бы не существуют, все равно что сам Жун Цзиньчжэнь в «Линшаньской здравнице»: он здесь, с нами, но форма его существования такова, что оно неотличимо от небытия, абсолютно бессмысленно, он есть, и в то же время его нет, он жив, и в то же время мертв. И потому мне особенно хотелось увидеть двадцать пятый блокнот, тот, что достался Сяо Ди как жене Жун Цзиньчжэня. Я слышал, что Сяо Ди никому и никогда его не показывала, но все знали, что он у нее. О том, что она забрала его себе, свидетельствуют и официальные записи, документы с ее подписью. Лукавить и отрицать, что именно у нее хранится блокнот, она не могла, но каждый раз, когда я просил одолжить его мне, она лишь цедила сквозь зубы: «Уходите!» Снова и снова она гнала меня, без колебаний, без объяснений, не оставляя мне ни малейшей лазейки. Несколько месяцев назад, когда все пять частей романа были уже написаны, я передал рукопись в 701-й отдел на проверку. Сяо Ди, естественно, была одной из проверяющих; высказывая свои замечания по тексту, она вдруг спросила меня, по-прежнему ли я хочу взглянуть на тот блокнот. Я ответил, что, конечно, хочу. Она велела вернуться к ней на следующий день. Но тем же вечером она сама пришла в гостиницу, где я остановился, и отдала мне блокнот – точнее, снятую с него копию.

Тут необходимо кое-что прояснить:

Копия, которую сделала для меня Сяо Ди, – неполная.

Почему я так решил? По моим сведениям, все сотрудники 701-го отдела, включая Жун Цзиньчжэня, пользовались блокнотами, которые им выдавали на рабочем месте. Блокноты эти выпускались в трех форматах: большом, среднем и маленьком; у одних обложка была пластиковая, у других – из крафт-бумаги. Пластиковые обложки делились, в свою очередь, на красные и синие. Говорят, Жун Цзиньчжэнь несколько суеверно относился к синему цвету и всегда выбирал блокноты с синей пластиковой обложкой, среднего размера. Я видел один такой блокнот (с чистыми страницами); на титульном листе две надписи: сверху – «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО», снизу – «ПЕРЕДАТЬ ВЫШЕСТОЯЩИМ ИНСТАНЦИЯМ. НЕ ТЕРЯТЬ», обе надписи покрыты красными печатями; в середине листа – три строки:

Номер: ______________________________

Личный код: __________________________

Время использования: __________________

Под «номером» подразумевается порядковый номер блокнота, «время использования» отсчитывается с момента выдачи блокнота сотруднику и до возвращения его обратно отделу. Личный код заменяет работнику имя. Например, код Жун Цзиньчжэня – 5603К. Для посторонних это всего лишь набор цифр и букв, зато человек посвященный сразу поймет, в каком году Жун Цзиньчжэнь пришел в 701-й отдел (в пятьдесят шестом), в каком подразделении работал (криптоаналитическом) и каким был по счету среди всех, кто присоединился к подразделению в том году (третьим). Страницы пронумерованы, на каждой указано: «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО». Номера страниц – в правом верхнем углу, иероглифы – в правом нижнем, и везде – по красной печати.

Однако я заметил, что в копии, которую мне принесла Сяо Ди, везде убраны края – и с иероглифами, и с номерами. Я подумал: то, что отрезан край с надписью про секретность, еще можно понять – раз записи попали ко мне в руки, они рассекречены. Но зачем прятать номера страниц? Сперва я терялся в догадках, а потом пересчитал листы: оказалось, их всего семьдесят два. Тогда я понял. Насколько я знаю, в блокноте такого формата должно быть девяносто девять листов, а значит, Сяо Ди сняла мне неполную копию. Сяо Ди объяснила это так: во-первых, блокнот не был исписан полностью, в нем осталось десять с лишним чистых листов; во-вторых, некоторые страницы слишком личные, не для посторонних глаз, поэтому она их изъяла. По-моему, убрала она как раз то, что мне больше всего хотелось увидеть.

Судя по времени написания и содержанию, записи представляют собой заметки во время болезни.

В июне 1966 года Жун Цзиньчжэнь, выходя после завтрака из столовой, вдруг потерял сознание, упал и ударился краем головы о край скамьи (край о край!), потекла кровь. В больнице его обследовали, и обнаружилось, что у него кровит желудок, причем еще сильнее, чем висок – этим и был вызван обморок. Врач сообщил, что у пациента серьезная желудочная болезнь, и Жун Цзиньчжэня госпитализировали.

Он попал в ту самую больницу, где когда-то лечили Шахматного Идиота. Эта больница была закреплена за 701-м отделом и располагалась в южном дворе, рядом с тренировочным лагерем. Она не уступала городским ни по оборудованию, ни по квалификации врачей, и местным специалистам, разумеется, по силам было справиться с такой распространенной проблемой, как желудочное кровотечение, можно было не бояться, что история с Шахматным Идиотом повторится. Однако больница, хоть и была «своей», находилась все же в южном дворе, из чего можно сделать вывод, что уровень секретности в ней был совсем не тот, что в северной части. Приведу не самое удачное сравнение: северный двор – господа, хозяева, южный двор – слуги; слуги выполняют поручения господ, но смысл этих поручений им никто не объясняет, а тем, кто случайно о чем-то узнал, полагается держать язык за зубами. По-хорошему, Жун Цзиньчжэню следовало скрывать свою личность, но он был знаменитостью, все и так давно знали, из официальных или неофициальных источников, кто он и какое занимает положение. Что ж, знали и знали, не так это было и страшно как-никак «все свои». Но все, что касалось работы Жун Цзиньчжэня, служебных сведений, должно было держаться в строжайшей тайне.

Как нам хорошо известно, Жун Цзиньчжэнь всегда носил с собой блокнот. Так сложилось, что в экстремальной ситуации – Жун Цзиньчжэнь без сознания, кровь хлещет – кто-то не доглядел, и блокнот оказался в больнице вместе со своим владельцем. Вообще-то это было абсолютно недопустимо, но несмотря на то, что цензору вовремя сообщили о происшествии, о том, что Жун Цзиньчжэня госпитализировали (а значит, он покинул пределы северного двора), она почему-то не примчалась тут же в палату, чтобы забрать блокнот. Так он и хранился у Жун Цзиньчжэня до вечера, пока тот сам его не отдал. Когда об этом узнали наверху, цензору объявили выговор и без колебаний отстранили ее от должности. На ее место взяли Сяо Ди. Судя по записям в блокноте, Сяо Ди пришла спустя три-четыре дня после того, как этот самый блокнот начал использоваться, то есть на четвертый или пятый день пребывания Жун Цзиньчжэня в больнице.

Это, конечно же, другой блокнот!

Передавав тот блокнот, Жун Цзиньчжэнь не забыл заказать себе новый. Он прекрасно сознавал свою привычку – постоянно что-то записывать. Для него это был образ жизни; с тех самых пор, как Лилли-младший подарил ему свою ватермановскую ручку, он выработал эту привычку и не отказался от нее даже во время болезни – привычка есть привычка, ее так просто не изменишь. Разумеется, учитывая то, где он оказался, использовать блокнот для работы было нельзя – именно потому, что в записях ни слова о делах, блокнот можно было хранить в больнице. Так что это просто повседневные заметки, то, что приходило Жун Цзиньчжэню в голову, пока он лежал в больничной палате.

Жун Цзиньчжэнь вольно обращался с местоимениями.

Часть записей ведется от второго лица (ты), часть – от третьего (он, она). По-моему, местоимения здесь не обозначают кого-то конкретного, у них нет, выражаясь языком лингвистов, «определенного референта». Например, иногда, когда Жун Цзиньчжэнь пишет «ты», он, вероятно, обращается к самому себе, а иногда – к Залескому, Лилли-младшему, матери, мастеру Жун, или же к Сяо Ди, к Шахматному Идиоту, к Господу Богу; или, может быть, к дереву, собаке – разобраться сложно, пожалуй, он и сам затруднился бы сказать наверняка, нам же остается лишь гадать. Потому-то я и думаю, что «Блокнот» читать необязательно: все равно нам не удастся до конца его понять, придется полагаться на интуицию, на домыслы. Что ж, раз так, кто не хочет читать – пусть не читает, не столь это важно. Если вам все же интересно – вот, пожалуйста (я пронумеровал записи и перевел строки, которые в оригинале были на английском):

1

Он все хотел жить подобно грибу, который взрастили силы природы, который однажды уничтожат силы природы. Но ему это никак не удавалось. Сейчас, например, он снова превратился в ручную зверушку.

Гадкую ручную зверушку![57]

2

Больше всего его пугают больницы.

Попав в больницу, самый сильный человек вмиг становится жалким. Немощным. Ребенком. Стариком. Зависимым от чужой заботы… как ручная зверушка.

3

Все действительное разумно, но не всегда резонно. Я услышал, как он сказал это. Верно подмечено!

4

В оконном стекле отражается твоя голова в бинтах – ни дать ни взять раненый солдат с передовой…

5

Допустим, желудочное кровотечение – А, кровь из виска – B, а сама болезнь – X; очевидно, что между А и B существуют вызванные X отношения двунаправленности. А – внутреннее, B – внешнее; А – скрытое, B – явное. Можно продолжить: А – «вверх», «плюс», «здесь», в то время как B – «вниз», «минус», «там» и проч., таким образом, в данном случае наблюдаются парные двунаправленные связи. Эта двунаправленность не безусловна, а наоборот, возникает произвольно. Но когда произвольность имеет место быть, она в некотором роде становится безусловностью, ибо отсутствие А неизбежно влечет за собой отсутствие В, т. е. В является безусловностью в произвольности А. Напоминает теорию числовой двунаправленности Вейнера…[58] Может, Вейнер, как и ты, болел, и во время болезни к нему пришло озарение, и он создал свою теорию?

6

А ведь висок не просто так разбит…

Павел сказал: «Время пахать землю, отчего же ты не пашешь, отчего сидишь и льешь слезы?»

Крестьянин сказал: «Осел мой разбуянился, выбил мне копытом передние зубы».

Павел сказал: «Так что же ты плачешь, когда тебе впору улыбаться?»

Крестьянин сказал: «Мне больно, мне горько, вот я и плачу. Чему же мне улыбаться?»

Павел сказал: «Бог учит нас: для молодого мужчины утратить передние зубы и разбить висок – доброе знамение; тебя ждет большая радость».

Крестьянин сказал: «Проси за меня Бога: пусть Он даст мне сына».

В тот год у крестьянина родился сын…[59]

Вот и у тебя висок разбит, какая же радость тебя ждет?

Что-то непременно произойдет, только порой трудно понять, случилось хорошее или плохое – ты ведь и сам не знаешь, что́ для тебя хорошо.

7

Видел я все дела, какие делаются под солнцем, и вот, все – суета и томление духа! Кривое не может сделаться прямым, и чего нет, того нельзя считать. Говорил я с сердцем моим так: вот, я возвеличился и приобрел мудрости больше всех, которые были прежде меня над Иерусалимом, и сердце мое видело много мудрости и знания. И предал я сердце мое тому, чтобы познать мудрость и познать безумие и глупость: узнал, что и это – томление духа; потому что во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь[60].

8

Он богат, день ото дня богаче.

Он беден, день ото дня беднее.

Он это он.

И он – это тоже он.

9

Врач сказал, что здоровый желудок – гладкий снаружи и шероховатый изнутри, и если его вывернуть наизнанку, он будет похож на только что вылупившегося цыпленка в пуху. В пуху по всему тельцу. Это здоровый, мой же вышел бы плешивый, будто опаленный огнем, в струпьях, источающий кровь и гной. Еще врач сказал, что люди ошибаются, думая, что все проблемы с желудком происходят от неправильного питания: главная причина кроется в тревогах. Другими словами, болезни не обжорством наедены, а беспокойными мыслями надуманы.

Может, так оно и есть. Когда я обжирался?

Мой желудок – словно инородное тело, враг (шпион), от которого никогда не добьешься улыбки.

10

Ты должен бы ненавидеть свой желудок.

Но ты не можешь.

Ведь он несет на себе клеймо твоего отца.

Старик сделал твой желудок таким: больным, слабым, как цветок груши.

Сколько этому желудку досталось грушевых цветков?

Когда болит желудок, ты вспоминаешь грушевые цветки, вспоминаешь своего старика.

Отец, ты не умер, ты живешь не только в моем сердце, но и в моем желудке.

11

Ты неустанно движешься вперед и не любишь оглядываться назад.

И оттого, что не любишь оглядываться назад, ты еще упорнее гонишь себя вперед.

12

На все в этом мире воля Божья.

Если бы на все была твоя воля, ты бы, может, сделался отшельником, укрывшимся от людей, или же заключенным. Лучше всего – безвинным заключенным, или совсем пропащим, главное, чтобы не мучило чувство вины.

Теперь Бог устроил все по твоему вкусу.

13

Тень схватила тебя.

Потому что ты остановился.

14

Еще одна тень схватила тебя!

15

Иогансен говорил: сильнее всего устаешь, когда спишь, потому что к тебе приходят сновидения.

Я говорю: сильнее всего устаешь, когда нет работы – в душе становится пусто, и пустоту заполняют похожие на сны видения прошлого.

Работа помогает забыть о прошлом и дает оправдание тому, кто хочет сбежать от него.

16

Как птица, упорхнувшая из гнезда.

Как сбежавший на волю…

17

– Эй, ты, неблагодарный, куда ты сбежал?

– Я к западу от вас… там, за километр отсюда, есть горная долина.

– Почему ты не возвращаешься?

– Никак мне не вернуться…

– Только заключенный не может вернуться домой!

– Я почти как заключенный…

Сам себя держит в заключении!

18

Вы дали ему слишком много! Так много, что ему и вспоминать боязно, вспомнит – и на душе неспокойно, и терзают угрызения совести, и сам он себе кажется ничтожеством, он думает о том, что ему повезло, только горько ему – будто своей убогостью он шантажировал вас, вымогая у вас доброту.

В старину говорили: многое обернется малым, целое станет ущербным.

Бог сказал: нет в мире совершенства…

19

Одни становятся счастливее, когда их любят, другие, наоборот, страдают от чужой любви.

Счастье звало его вернуться.

Страдание вынудило его уйти.

Он ушел не потому, что знал это – он узнал это, потому что ушел.

20

Тому, кто ничего не знает, неведом страх.

Страх опутал его, точно веревки, вцепился и не отпускает, повесив на него, как гири, секреты, которыми нельзя делиться.

21

Мама, как ты там?

Мама, мама, родная моя мама!

22

Вчера ночью ты пытался вызвать у себя сновидения. Но теперь уже и не помнишь, что снилось. Наверно, что-то по работе – в конце концов, ты вызываешь сновидения, чтобы прогнать «досаду безделия».

23

Указав на меня пальцем, Иогансен сказал, что в нашем деле он старший, а я второй по старшинству. Но он упрекнул меня в двух больших ошибках: во-первых, я занял пост, во-вторых, то и дело берусь за взлом шифров средней и низкой сложности, которые и другим по силам (вторая ошибка проистекает из первой)[61]. Если так будет продолжаться, сказал Иогансен, я не приближусь к нему, а напротив, начну все больше от него отдаляться. Я возразил: что же мне делать, пока не созданы новые сверхсложные шифры? Иогансен сказал, что он недавно дописал книгу; эта книга являет собой шифр высочайшего уровня, и даже тому, кто разгадал все загадки и коды в мире, от самых простых до наитруднейших, тяжело будет справиться с ним, но уж если справишься, поймешь, о чем говорится в книге – тебе станет подвластен любой шифр, какой только появится на свете в ближайшие тридцать лет. Он предложил мне прочитать ее, поднял вверх большой палец и сказал, что, если я разгадаю его книгу, поднятый большой палец будет знаком его одобрения.

Это все, конечно, прекрасно.

Но где же эта книга?

Она мне снится.

Нет: она снится Иогансену, который снится мне.

24

Если такая книга и правда существует, написать ее мог только Иогансен.

Он и только он!

По правде говоря, его мозг и есть такая книга.

25

Иогансен действительно написал книгу – «Письмена богов»[62]. Кто-то даже утверждал, что видел ее в книжном магазине. Но мне в это не верится: я уже и наш отдел подключал к поискам, но книга так и не нашлась.

Нет на свете того, что не смог бы сыскать наш отдел, если книгу не нашли, значит, ее вообще нет.

26

Ты мышь.

И живешь ты в зерновом амбаре.

Но тебе никак не удается отведать зерна.

Потому что каждое зернышко спрятано от твоих зубов под твердой защитной оболочкой.

– Это и есть криптография.

27

Создание нового шифра – это когда нужные тебе сведения оставляют у тебя под носом, казалось бы – протяни руку и возьми. Но при этом тебя ослепляют, и ты ничего не видишь.

28

Находясь на Корейском полуострове, генерал Макартур вскинул руку вверх, «ухватил» воздух ладонью и, сжимая кулак, сказал своим дешифровщикам: вот они где, сведения, которые мне нужны, прямо тут, в воздухе, лови – но я их не вижу, я слепец. Ваша задача – помочь мне прозреть.

Несколько лет спустя он написал в мемуарах: мои дешифровщики так и оставили меня слепым на оба глаза. Мне повезло, что я вообще выжил.

29

Ты мог бы вскидывать руку вверх, как Макартур, хватать воздух. Но тебе-то не воздух нужно ловить, а птицу. В небе всегда есть птицы, но вероятность, что ты поймаешь одну из них голыми руками, крайне мала. Шанс призрачный – но все же он есть. Некоторым людям это чудесным образом удается.

– Это и есть искусство дешифровки.

Впрочем, большинству людей за всю жизнь случается поймать лишь несколько птичьих перышек.

30

Кому по силам ловить птиц?

Может быть, Джону Нэшу[63].

А вот Залеский не смог бы, хотя по гениальности он вряд ли уступает Нэшу.

31

Нэш может поймать птицу, но он не знает, когда это произойдет; Залескому же, возможно, нужно лишь приглядеться, чтобы по тому, как вскинута рука, по взгляду, позе, степени проворства, меткости, прыгучести и т. д., а также по количеству птиц в небе, по скорости, траектории, особенностям и изменениям их полета – по всем этим признакам предугадать тот момент, когда птица попадет Нэшу в руки.

То же и с гениальностью: гениальность Залеского стройна, прекрасна, ангелоподобна, божественна. Гениальность Нэша редка, редка до того, что в ней чудится что-то абсурдное, дикое, будто людское и демоническое слились воедино. Создание шифра – это процесс превращения человека в демона, когда вся порочность, двуличие, жестокость, коварство человеческой натуры достигают наивысшей степени – потому постичь суть шифра легче демоноподобному Нэшу.

32

Сон и смерть зовутся одинаково, но фамилии у них разные.

Сон – подготовка к смерти, мир сновидений – царство демонов.

Люди твердят: дух твой слишком велик, телесная оболочка слишком мала, мозг слишком велик, туловище слишком мало – вот они, главные признаки бесовского отродья, нечистой силы.

Еще говорят: из-за того, что ты с малых лет бродишь в мире сновидений, что-то в тебе развилось демоническое, ненормальное, потому тебе проще ловить птиц голыми руками.

33

Все секреты мира обитают во сне.

34

Ты доказываешь лишь себя самого.

Когда ты выводишь доказательство самого себя, противник помогает тебе в этом.

Когда ты не в силах доказать себя, ты доказываешь противника.

35

Ты ждешь прихода гения, который затмит тебя и заставит тебя замолчать. Но чтобы это случилось, тебе приходится трещать без остановки[64].

36

Моего цензора отстранили (из-за того, что она не забрала вовремя мой блокнот).

Не ее первую, не ее последнюю.

37

Наверняка на ее место снова возьмут женщину…[65]

38

Кто она?

Ты ее знаешь?

Чего тебе хочется: чтобы она оказалась знакомой или незнакомкой?

Она сама вызвалась или с ней провели «идеологическую работу»?

Придет ли она завтра ко мне в больницу?

Вот же черт! От этих вопросов голова кругом!

39

Один за другим дьявол порождает сыновей и дочерей, чтобы затем проглотить их.

40

Врач сказал, что мой желудок еще кровит. Его удивляет, что лекарства не действуют. Я объяснил: это потому, что с десяти с чем-то лет я начал буквально питаться таблетками для желудка, я принимал так много лекарств, что они попросту перестали на меня действовать. Врач решил выписать мне новый препарат, я возразил, что для меня уже никакие препараты не новы, надо просто увеличить дозу. Он сказал, что это слишком опасно и он на такое не решится. Похоже, остается лишь смириться с тем, что я тут надолго.

41

Гадкая ручная зверушка!

42

Она пришла.

Они всегда так храбро бегут к тебе мучиться.

43

Когда она приходит, в палате будто сразу становится тесно.

Когда она уходит, ты, глядя ей в спину, почти забываешь, что она женщина.

Ее голод утолят лишь семь хлебов[66].

44

Она совершенно не умеет притворяться – скверный бы из нее вышел шифр! Она так же скованна на людях, как и ты, ни капли не свободнее. А раз так, что она вообще тут делает? А ведь это только начало; твое тайное решение обрекает тебя на жизнь в постоянном замешательстве, с этим вечным чувством беспомощности – уж я-то знаю, он не пожалеет заблудшую овечку.

45

Намерение мне помочь есть болезнь, которую лечат содержанием в постели[67].

46

Избыток мыслей – это тоже болезнь.

47

Голубое небо, белые облака, дуновение ветра, что-то качнулось, окно, мелькнула птица – точно во сне… Новое утро, время, подобное ветру, дни, подобные воде… Воспоминания, грусть, сомнения, незабываемое, случайное, смешное… Перед тобой две формы бытия: первая – пространство, вторая – время, либо же: первая – день, вторая – ночь…

48

Врач и сам болен: считает, что сны убивают здоровье.

49

Она принесла мне сигареты «Дацяньмэнь», синие чернила марки «Гогуан», чай, маятниковый прибор, мазь, транзисторный радиоприемник, веер и «Троецарствие»[68]. Она, кажется, изучает меня… Немного промахнулась: радио я не слушаю. Моя душа и есть мое радио, шепчет мне безустанно; и как маятниковый прибор приходит в движение от одной лишь вибрации шагов.

Твоя душа подвешена в воздухе, точь-в-точь как маятник.

50

Курить он начал после того, как ему однажды приснился сон, в котором он курил.

51

Курить «Дацяньмэнь» его приучила Сяо Цзян[69]. Эти сигареты она как-то раз привезла ему из родного Шанхая, он их оценил, и с тех пор она каждый месяц писала домой, просила их прислать. Ему нравился ее шанхайский выговор, похожий на птичий щебет, звонкий, затейливый – легко вообразить, будто язычок у нее острый и тонкий. Он немного увлекся ею, но чувство его не прошло проверку временем. Беда в том, что она так громко, ритмично шагала, а потом еще и подковала, как копыта, обувь набойками – просто невыносимо! Но дело было не в самом звуке, а в том, что когда его душа, в любой момент готовая воспарить, взлетала к небу, ее тут же тянули вниз, и она падала на землю.

52

Выбирая между днем и ночью, он выберет ночь.

Между горами и реками он выберет горы.

Между цветами и травами он выберет травы.

Между людьми и призраками он выберет призраков.

Между живыми и мертвыми он выберет мертвых.

Между слепыми и немыми он выберет немых.

Словом, ему претят звуки и все то, что их издает.

Это тоже болезнь, недуг вроде дальтонизма, некая врожденная склонность или же ее отсутствие.

53

Колдун, не достигший своей цели…[70]

54

До чего жуткая тварь!

Она зовет ее «ладошечным гадом»[71]. Говорят, это помесь жабы и змеи, а еще считается, что она чудесным образом лечит желудок. А я в это верю: во-первых, когда дело касается сложных случаев, народные средства – самые верные, а во-вторых, моя болезнь омерзительна, как чудовище, – пожалуй, только такая жуть и может с ней справиться. Я слышал, она весь день провела в горах, пока искала эту зверюгу. Неудобно перед ней. Доколе день дышит прохладою и убегают тени, пойду я на гору мирровую и на холм фимиама[72].

55

Кажется, что в лунном свете раздается дыхание леса. Лес то сожмется, скучится, станет маленьким лесочком, вытянет верхушки деревьев к небу; то распрострется, расстелется вниз по склону, прорастет мелким кустарником, обернется неясной, далекой тенью…[73]

56

В желудке вдруг стало пусто, легко, словно его и нет вовсе – давно позабытое чувство! Долгое время он казался мне отстойником для нечистот, испускающим горячее зловоние, и вот теперь весь смрад вышел, желудок ввалился, обмяк, затих. Обычно лекарства традиционной медицины действуют не раньше, чем через сутки, а тут прошло всего полдня – чудеса, да и только.

Неужели панацея найдена?

57

Впервые увидел ее улыбку.

Сдержанную, неестественную, молчаливую, мимолетную, едва уловимую, как улыбка на портрете.

Ее улыбка доказала, что она не любит улыбаться.

Правда не любит? Или же…

58

Он всегда руководствовался старой рыбацкой мудростью: умная рыба и жестче, и вреднее глупой – потому что глупая рыба жрет все подряд без разбора, а умная рыба питается исключительно глупой рыбой…[74]

59

Врач назначил мне лечение, вместо списка лекарств – меню: чашка рисового отвара, паровая булочка, кусочек ферментированного тофу; сказал, что мне нельзя есть ничего другого и ни в каком другом количестве. Но я знаю по опыту: сейчас бы лучше съесть порцию лапши потверже.

60

Ошибочные идеи, которые нам навязывают, всегда кажутся правдоподобнее идей верных.

Ведь они маскируются под авторитетное, экспертное мнение.

В искусстве дешифровки ты – врач, они – пациенты.

61

Ты взял их с собой в путь, но если тебя эта дорога может привести в рай, то другие рискуют оказаться в аду. Ты рушишь не меньше, чем создаешь…

62

О счастье! В нем заключено несчастье[75].

63

Она точна как часы: вовремя приходит, вовремя уходит.

Приходит бесшумно и уходит беззвучно.

Подстраивается под тебя? Или такой у нее характер?

Я думал…

Я не знаю…

64

Мне вдруг захотелось, чтобы она сегодня не приходила… на самом деле я тревожусь, что она не придет.

65

Она говорит мало, больше делает, и все ее движения – тихие, точно у того маятника. Но именно этим она незаметно завоевала мое уважение.

Из ее молчания можно выплавить золото.

66

Бог на небе, а ты на земле; поэтому слова твои да будут немноги. Ибо, как сновидения бывают при множестве забот, так голос глупого познается при множестве слов… во множестве сновидений, как и во множестве слов, – много суеты[76].

67

Она читала Библию?

68

Она сирота!

Она несчастливее тебя!

Она жила на подаяния!

Она самая настоящая сирота!

Сирота – самое горькое для тебя слово!

69

Секрет раскрыт.

Она сирота, в этом ее секрет.

Что такое сирота? У сироты два ряда зубов, но язык ее искалечен. Сирота говорит взглядом. Сирота – дитя земли (остальные люди – дети воды). У сироты на сердце шрамы…

70

Скажи ей, что ты тоже сирота… Хотя зачем? Хочешь сблизиться с ней? А зачем тебе с ней сближаться? Только из-за ее сиротства? Или потому что… потому что… Откуда вдруг столько вопросов? Вопросы – тени желаний… У гениев и дурачков не бывает вопросов, бывают лишь потребности.

71

Сомнение – тоже сила, но это сила обычного человека.

Обычный человек любит все усложнять. Это черта разработчика шифров, а не дешифровщика.

72

Сегодня она ушла на полчаса позже: читала мне «Как закалялась сталь». Это ее любимый роман, каждый раз, приходя сюда, она берет его с собой и в свободную минуту садится перечитывать. Сегодня я взял его полистать, она спросила, читал ли я, я ответил, что нет, и она вызвалась почитать мне вслух. У нее хороший, чистый путунхуа. Она говорит, что раньше работала в штабе телефонисткой и как-то раз, несколько лет назад, слышала в телефонной трубке мой голос…

73

Вся разница в том, что одни люди вполне готовы ко всему, что бы ни случилось, другие нет – и не корят себя за это.

74

Ему приснилось, что он идет через реку, по пояс в воде, и читает книгу, но в книге ни одного слова… Набежала большая волна, и он поднял книгу над головой, чтобы вода не намочила страницы. А потом вдруг обнаружил, что волна сорвала с него одежду, оставила нагишом…

75

Все сны в этом мире уже кому-то снились!

76/77

Два сна привиделись ему одновременно, один устремлялся вверх, другой – вниз…[77]

…то, что он испытал в сновидениях, истощило его наяву, причем так сильно, что он проснулся почти полностью выжатым из своих снов в собственную постель[78].

78

Плохой спуск может свести на нет счастливое восхождение[79].

Но это не точно.

79

Тебе казалось, что ты никогда в жизни не будешь думать о тех вещах, о которых думаешь сейчас.

80

Есть лишь один способ прогнать тебя: увидеть тебя собственными глазами.

81

Слушаю □□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□ это □□□□□□□□□□□□□□□□□□□ тебя □□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□ в глазах □□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□ самый □□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□

на □□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□ ты □□□□[80]

82

Два недуга. Первый изводит болью, второй – сновидениями. Против первого есть лекарство. Против второго тоже есть средство – но оно во сне. Исцеление от первого недуга уже близко; муки от второго только начинаются.

83

Сон, уходи!

Сон, останься!

84/85

Слушайте же: больше он не будет вычеркивать написанное, он…[81]

…сердце волнует, что яблоня между лесными деревьями, что лилия между тернами![82]

86

Один из символов твоей жизни гибнет, как насекомое, пожираемое другим насекомым.

87

Клетка мечтает о птице…[83]

88

Это тропа проторенная, и потому ее так легко различить.

89

Птица!..

90

Разве мало он боролся? Клетка ждет птицу, и пусть…[84]

_____

Как видите, по записям, несмотря на их хаотичность и загадочность, вполне можно проследить, как росли, превращаясь в любовь, чувства Жун Цзиньчжэня к Сяо Ди, – особенно хорошо это заметно в конце. Полагаю, на страницах, которые Сяо Ди от нас скрыла, Жун Цзиньчжэнь выразил свои любовные переживания, и наверняка содержание тех страниц еще более туманно. Я ведь как-то раз спросил, есть ли в блокноте хоть одно место, где он прямо признался бы: я тебя люблю, Сяо Ди ответила, что нет. Хотя, добавила она, можно сказать, что есть: написано иначе, но смысл именно такой.

Я долго допытывался, что именно написал Жун Цзиньчжэнь, и Сяо Ди сообщила наконец нехотя, что это не его собственные слова, а цитата из Библии, последний стих четвертой главы Песни песней. Я сверился с Библией; Сяо Ди, по всей видимости, говорила об этих строках:

Поднимись ветер с севера и принесись с юга, повей на сад мой, – и польются ароматы его! – Пусть придет возлюбленный мой в сад свой и вкушает сладкие плоды его.

То, что Сяо Ди решила утаить эти записи, понять можно, хотя без них мне еще сложнее постичь суть отношений между супругами. Последняя карта не раскрыта, не рассекречена. Думаю, я не ошибусь, если скажу, что блокнот – зашифрованная книга их любви.

Я понимаю, что Жун Цзиньчжэнь представлял из себя как гений, как дешифровщик, но все, что касается его чувств – тех чувств, что возникают между мужчиной и женщиной, – по-прежнему остается для меня загадкой; казалось бы, вот она, разгадка, совсем рядом, на страницах блокнота – но и эти страницы безжалостно изъяли. Жун Цзиньчжэню будто бы не дозволено показывать миру эту сторону (свою любовь), чтобы его блистательный образ не потускнел. Возможно, такому, как Жун Цзиньчжэнь, вообще не полагается испытывать романтические, родственные или дружеские чувства. А раз не полагается, он и сам всячески пытался их изъять, а то, что он изъять не смог, изъяли за него другие. Вот так.

Сяо Ди рассказывала: на третий день после выписки из больницы, вечером, почти в самом конце рабочей смены, Жун Цзиньчжэнь пришел к ней в кабинет и, повинуясь служебному долгу, передал ей блокнот. Как цензор она была обязана просмотреть блокнот и убедиться в его целости и сохранности (вырванные или поврежденные страницы влекли за собой определенные последствия), поэтому она, также исполняя служебный долг, начала его листать. И тогда Жун Цзиньчжэнь сказал:

– Служебных тайн тут нет – только личные. Если я вам интересен, прочтите их. Я хочу, чтобы вы их прочли, и надеюсь услышать, что вы о них думаете.

По словам Сяо Ди, когда она дочитала, за окном было уже темно; в темноте она шла домой и вдруг каким-то чудесным образом оказалась у Жун Цзиньчжэня. Вообще-то она в то время жила в общежитии № 38, совершенно в другой стороне от общежития специалистов, куда поселили Жун Цзиньчжэня. Оба здания стоят и по сей день, одно из красного кирпича, трехэтажное, другое – серое, в два этажа. Перед серым я сфотографировался, и сейчас, когда я гляжу на фото, мне вновь слышится голос Сяо Ди…

– Когда я вошла к нему в комнату, он ничего не сказал, не предложил мне сесть, только молча смотрел на меня. Вот так, сто́я, я и сказала ему: я прочитала блокнот. Он сказал: говорите, я слушаю. Я сказала: возьмите меня замуж. Он сказал: хорошо. Через три дня мы поженились.

Так просто, что даже похоже на легенду, невероятно!

В то время, как Сяо Ди рассказывала эту историю, лицо ее не выражало никаких эмоций: ни печали, ни радости, ни волнения, ни интереса; казалось, она вспоминает не прошлое, а всего лишь какой-то сон, и без того уже много раз пересказанный. Я никак не мог понять, что она чувствовала тогда и что чувствует теперь. Потому я набрался смелости и спросил, любит ли она Жун Цзиньчжэня. И услышал такой ответ:

– Я люблю его так, как люблю свою родину.

Потом я снова спросил:

– И вскоре после того, как вы расписались, появился «Черный шифр»?

– Да.

– И после этого он редко бывал дома?

– Да.

– И даже жалел, что женился на вас?

– Да.

– А вы жалеете?

И вдруг Сяо Ди словно очнулась ото сна и, глядя на меня широко раскрытыми глазами, взволнованно воскликнула:

– Жалею? Я родину свою люблю, разве я могу жалеть? Нет! Нет, никогда!..

Ее глаза наполнились слезами, и у меня самого защипало в носу, и захотелось заплакать.

Июль 1991, Пекин

– август 2002, Чэнду

Примечания

1

Автор цитирует Конфуция. (Здесь и далее, если не указано иное, – примеч. пер.)

2

Чэнъюй – устойчивый оборот, мудрое изречение, состоящее, как правило, всего из четырех иероглифов. Многие чэнъюи берут начало в китайской классической литературе.

3

Неофициальное имя, использующееся в кругу семьи.

4

Поход Национально-революционной армии Китая (под руководством Чан Кайши), целью которого было объединение страны под властью Гоминьдана – «Национальной партии» (1926–1928 гг.).

5

Деревянный барабан в виде рыбы, используется во время чтения буддийских молитв для поддержания ритма.

6

Место паломничества буддистов в Китае.

7

Иностранец использует старое китайское исчисление: при рождении ребенку «начислялся» один год, следующие годы прибавлялись в первый день нового года по лунному календарю, т. е. разница с реальным возрастом составляла 1–2 года.

8

Старинное деревянное кресло с резной спинкой.

9

Почитаемое в Китае божество (богиня милосердия).

10

Перед домом старика Юй Гуна стояли две горы, мешавшие проходу. Юй Гун решил их сдвинуть – разобрать по камню. Вся семья принялась за работу. Когда другой старик посмеялся над Юй Гуном и сказал, что тот взялся за невыполнимое, Юй Гун ответил, что после его смерти работу продолжат его дети, затем внуки, правнуки, и мало-помалу они сровняют горы с землей. Его усердие растрогало небесного владыку, и он послал на землю двух духов, чтобы те перенесли горы на своих плечах (притча «Юй Гун двигает горы»).

11

В имени Цзиньчжэнь игра слов. Иероглиф «тун» в названии города буквально означает «медь», а «цзинь» в имени – «золото». У иероглифа «чжэнь» в названии значение «город» или «поселок», для имени подобран иероглиф с тем же чтением, но со значением «настоящий», «честный».

12

Имя Тунчжэнь и название города написаны разными иероглифами.

13

Т. е. со значениями «красота», «изящество», названиями цветов, драгоценных камней и т. д.

14

Игра слов: «одна рука» (一只手) и «мастер», «умелец» (一把手) звучат по-китайски похоже.

15

Вежливое обращение к супруге учителя.

16

Стандартная запись формулы: Sn = [(A_1 + An) × n] /2. (Примеч. автора.)

17

Знание чэнъюей считается признаком образованности.

18

По старому китайскому исчислению.

19

Первый компьютер ENIAC был представлен в 1946 году. (Примеч. автора.)

20

Стратегическая настольная игра, известная также под японским названием «го».

21

Настольная игра, происхождение которой, несмотря на название, не имеет ничего общего с Китаем.

22

Китайские традиционные шахматы.

23

Т. е. занятия коммунистами во время гражданской войны.

24

Ученая степень в феодальном Китае.

25

Здесь после образования КНР.

26

«Боевая песня Китайских народных добровольцев» (войска КНД участвовали в Корейской войне на стороне Северной Кореи).

27

Ялуцзян – река, отделяющая Китай от Северной Кореи.

28

Т. е. силен только с виду. Метафору часто использовал Мао Цзэдун.

29

Бо Лэ – легендарный знаток лошадей эпохи Чуньцю, который мог оценить качества скакуна по одному его внешнему виду. Идиома «Бо Лэ выбирает лошадь» обозначает человека, способного распознавать в других скрытые таланты.

30

Идиома «кислое, сладкое, горькое и острое» означает в китайском «жизненные перипетии», «радости и горести жизни».

31

Рукописные стенгазеты, использовались для пропаганды и выражения протеста (букв. «газета больших иероглифов»).

32

«Критика и борьба» – собрания, на которых подвергались побоям и публичному унижению те, кого объявили «врагами революции».

33

Т. е. обрили полголовы (одно из наказаний для «врагов революции»).

34

Хунвейбины («красная гвардия», «красные охранники») – члены школьных и студенческих отрядов в годы «культурной революции».

35

Народно-освободительная армия Китая.

36

«Приставка» к фамилии, часто используется в отношении того, кто младше по возрасту, ниже по статусу и т. д. («сяо» букв.: «маленький», «молодой»).

37

В Китае для обращения к человеку часто используется его должность, например «директор Ли», «учитель Ван» и т. д.

38

Букв. «Только зная другого и зная себя самого, пройдешь невредимым через сотню битв», цитата из древнекитайского трактата Сунь-Цзы «Искусство войны».

39

В древнем Китае было поверье: когда человек обретает святость, достигает бессмертия, его тело превращается в голубой дым и возносится на небеса. Таким образом, голубой дым на могиле предков означал бы, что кто-то из покойных родичей стал святым. Считалось, что небожитель непременно порадеет за своих потомков, поэтому выражение «над могилами предков взвился голубой дымок» стало означать приход большой удачи, везение, особенно в карьере.

40

Те же слова (начиная от «У любой страны…») в романе Май Цзя «Заговор» произносит сотрудник 701-го отдела, человек «по другую сторону баррикад».

41

Стилистический прием, повторение слова или группы слов в начале стихотворных строк или параллельных предложений.

42

Т. е. в 1947 г. На самом деле Израиль был провозглашен независимым государством лишь весной 1948 г.

43

Отсылка к рассказу Х. Л. Борхеса «Вторая смерть».

44

Т. е. без примеси диалекта. Путунхуа – стандартный, «наддиалектный» вариант китайского языка.

45

См. предисловие Лилли-младшего к дипломной работе Цзиньчжэня. (Примеч. автора.)

46

Китайский френч (назван по имени политика и революционера Сунь Ятсена).

47

Сыновняя почтительность считается одной из главных добродетелей в культуре Китая, поэтому те, кто отправляют пожилых родственников в дома престарелых и другие подобные учреждения, нередко подвергаются общественному осуждению.

48

Маджонг – популярная азартная игра.

49

Китайский духовой музыкальный инструмент.

50

Благотворительная программа по строительству начальных школ в отдаленных горных районах Китая.

51

Вторая мировая к тому времени уже завершилась, крупномасштабных войн в мире не было. (Примеч. автора.)

52

В мирное время нет необходимости в таком количестве шифровок. (Примеч. автора.)

53

В криптографии существует неписаное правило: один человек может создать или взломать лишь один шифр! Потому что после его душа попадает в плен его прошлого, становится непригодной. Потому что нельзя появиться двум схожим шифрам. (Примеч. автора.)

54

Я сообщил ей, что «Черный шифр» взломал другой человек, не Жун Цзиньчжэнь. (Примеч. автора.)

55

Я спросил, откуда у Залеского взялись радикальные политические взгляды. (Примеч. автора.)

56

Я спросил, почему их потом заключили под домашний арест. (Примеч. автора.)

57

Здесь и далее: курсивом выделено то, что Жун Цзиньчжэнь написал по-английски. (Примеч. автора.)

58

Т. е. Залеского. В то время Жун Цзиньчжэнь еще не знал, что Вейнер и есть Залеский. (Примеч. автора.)

59

Из Библии. Апостол Павел, направляясь в Иерусалим проповедовать, повстречал горько плачущего крестьянина и вступил с ним в беседу. (Примеч. автора.)

60

Екклезиаст, 1 глава. (Примеч. автора. Здесь и далее: Синодальный перевод.)

61

Жун Цзиньчжэню, как главе подразделения, безусловно, полагалось принимать участие в работе со всеми шифрами. (Примеч. автора.)

62

В Китае перевод «Письмен богов» был выпущен издательством «Чжунхуа» в 1945 г., однако он вышел под другим названием – «Небесная книга» (скорее всего, именно поэтому 701-й отдел не мог его найти). (Примеч. автора.)

63

Джон Нэш – американский математик. Открытие теории некооперативных игр принесло ему в 1994 г. Нобелевскую премию. Он внес значительный вклад в развитие фундаментальной математики, кроме того, он считается одним из основоположников современной дифференциальной геометрии. К несчастью, после тридцати у Нэша развилась серьезная форма шизофрении. (Примеч. автора.)

64

Судя по тому, что эти строки написаны по-английски, это цитата, но откуда она, определить не удалось. (Примеч. автора.)

65

До середины 70-х гг. в 701-м отделе сохранялись строгие требования к бракам сотрудников. Так, например, женщине не позволялось искать партнера вне отдела; если мужчина находил подходящую кандидатуру в жены на стороне (хотя при наборе новых сотрудников стремились достичь примерно равного соотношения полов, в действительности количество мужчин неизменно превышало количество женщин), он был обязан доложить об этом и только после проверки и утверждения кандидатуры отделом мог приступать к дальнейшим действиям. Если человек не хотел или не мог самостоятельно «решить вопрос», можно было обратиться к отделу за помощью. Проблема устройства личной жизни Жун Цзиньчжэня в свое время ставила отдел в тупик: он становился все старше, но по-прежнему не делал никаких шагов в этом направлении, не предпринимал попыток сам и не просил отдел ему посодействовать. Поэтому когда Жун Цзиньчжэню минуло тридцать лет, отдел взял инициативу на себя и начал, тайно и ловко, готовить его к женитьбе: сначала находили достойную кандидатку, затем утверждали ее на должность его цензора. Вооружившись доверием отдела и собственной решимостью, женщина приступала к работе, надеясь стать женой Жун Цзиньчжэня, а в случае неудачи покидала пост, т. к. нужно было дать шанс другой – той, что смогла бы, возможно, переломить ситуацию. Именно по этой причине цензоры сменяли друг друга (нынешняя была уже четвертой). (Примеч. автора.)

66

Предположительно, цитата из Библии, но точно не могу сказать. (Примеч. автора.)

67

Цитата из рассказа Кафки «Охотник Гракх» (в переводе С. Апта).

68

Исторический роман XIV в., классика китайской литературы.

69

Первая женщина, назначенная его цензором. (Примеч. автора.)

70

Так называется на китайском рассказ Х. Л. Борхеса El brujo postergado («Колдун-недоучка»).

71

Ладошечными гадами зовут хитонов – обитающих на скалах панцирных моллюсков. От своих сородичей они отличаются более грубым, устрашающим видом, а еще эти диковинные существа обладают лечебными свойствами. (Примеч. автора.)

72

Песнь. 4:6. (Примеч. автора.)

73

Источник неясен. (Примеч. автора.)

74

Источник неясен. (Примеч. автора.)

75

Цитата из «Дао дэ цзин» Лао-цзы, зд. в переводе Ян Хин-шуна (Ян Синшуня).

76

Еккл. 5. (Примеч. автора.)

77

Конец страницы. Следующая запись идет без красной строки – скорее всего, недостает одного листа. (Примеч. автора.)

78

Отсылка к «Хазарскому словарю»: «Однако эта любовь в сновидениях истощала его наяву, причем так сильно, что он просыпался почти полностью выжатым из своих снов в собственную постель» (перевод Л. Савельевой).

79

Также цитата из «Хазарского словаря».

80

Строки зачеркнуты, можно разобрать лишь несколько отдельных слов. (Примеч. автора.)

81

Скорее всего, недостает страниц. (Примеч. автора.)

82

Песнь. 2. (Примеч. автора.)

83

Источник неясен. (Примеч. автора.)

84

Конец страницы. Все последующие листы изъяты, количество недостающих страниц также неизвестно. (Примеч. автора.)

Content

Май Цзя
Расшифровка

Предисловие. Ответ Ван Дэвэю

Часть 1. Начало

1

2

3

Часть 2. Продолжение

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Часть 3. Поворот

1

2

3

4

5

6

7

8

Часть 4. И снова поворот

1

2

3

4

5

6

7

Часть 5. Развязка

1

2

3

4

5

6

Блокнот Жун Цзиньчжэня

Примечания