Мари Варей

Счастливая жизнь для осиротевших носочков

© Charleston, une marque des éditions Leduc.s, 2019

© Зубарева А., перевод, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Винсенту, большой любви всей моей маленькой жизни.

Нет случая – есть только встречи.

Поль Элюар

Успех – это умение двигаться от одной неудачи к другой, не теряя энтузиазма.

Уинстон Черчилль

Дневник Алисы

Лондон, 20 августа 2011 года

Сегодня утром у меня состоялся первый сеанс у психотерапевта. Честно говоря, идти к нему мне хотелось даже меньше, чем плавать в Темзе. Перед шикарным зданием в Ноттинг-Хилле, где располагался врачебный кабинет, у меня сдали нервы. Я закурила. Впервые за восемнадцать месяцев. Потом выбросила остаток пачки и по дороге домой побрызгалась духами, чтобы Оливер не узнал.

Оливер только что вернулся с работы. Сейчас он в прихожей. Слышу, как он снимает пальто, и по запаху понимаю: он принес рыбу с картофелем, которые купил в пабе на первом этаже нашего дома. Оливер подошел к вопросу культурной интеграции крайне серьезно: с тех пор, как мы переехали в Лондон, он живет по всем туристическим стереотипам: пьет только темное пиво, три раза в неделю ест рыбу с картофелем фри, так называемые «фиш-энд-чипс», завтракает красной фасолью и в пять часов пьет чай с молоком. Не удивлюсь, если в один прекрасный день мой благоверный облачится в форму королевских гвардейцев и поведет меня в Букингемский дворец.

В отличие от него я… Я скучаю по Америке и мечтаю туда вернуться. Оливер не знает. Я не говорю.

Надо сказать, все прошло не так уж плохо. Я про сеанс. Вообще-то психотерапевт мне не совсем нужен, но если так Оливеру будет спокойнее… Психотерапевт говорила очень мало: спросила о том, что меня беспокоит, а потом, как ни странно, велела писать.

– О чем? – Я приоткрыла от удивления рот. – Я не умею…

– Я не прошу вас написать роман, Алиса. Попробуйте вести дневник. Пишите о своей жизни.

– Зачем?

– Вам станет легче. К тому же изложение мыслей на бумаге поможет выявить скрытые или подавляемые чувства.

– Мне не о чем писать. Я обычная девушка.

– Что вы подразумеваете под словом «обычная», Алиса?

– Со мной никогда ничего не происходит.

– Тогда попробуйте метод автоматического письма. Записывайте все, что придет в голову. По наитию. К следующему сеансу напишите две страницы.

И вот – я купила блокнот. Не столько из-за психотерапевта, сколько потому, что мне понравилась обложка: она бирюзовая в желтый горошек, с цитатой: «Нет случая – есть только встречи».

Ладно. Все равно мне не о чем писать, поскольку факт остается фактом: со мной никогда ничего не происходит.

2018 ОСЕНЬ

Я так устала играть по правилам,

Придерживать двери, быть вежливой,

Я не такая, какой меня видят.

Прости, малышка, мне нужно освободиться.

Скарлетт С.-Р. и «Синий Феникс», «Освободи меня»

Цифры на электронных часах, стоящих на прикроватной тумбочке, меняются с 5:44 на 5:45. Не включая свет, сажусь в постели. Потягиваюсь (три секунды), отсоединяю телефон от зарядки (четыре секунды) и отключаю режим полета (еще две секунды). Потом кладу телефон на тумбочку, между пузырьком со снотворным и стаканом воды, и аккуратно выравниваю по краю – так, чтобы он лежал ровно в десяти сантиметрах от тюбика с кремом для рук. Тянусь за стаканом и…

Нащупываю пустоту. Один, два, три…

Нет ни стакана. Ни крема.

Мне нечего выравнивать. Порядка здесь нет.

Только хаос.

«Дыши, Алиса».

Выключатель не на месте. Ищу его, лихорадочно шаря по стене, и наконец включаю свет. Это не моя кровать, не моя тумбочка, не моя спальня. Чувствую, как влажнеют ладони. Меня словно парализовало. Не могу думать. Нужно дышать. Я опаздываю. Чтобы быть в офисе к семи, нужно приехать на станцию Уолл-Стрит в 6:53, для этого нужно спуститься в метро не позднее 6:32 и, следовательно, выйти из дома в 6:24, но и тогда я успею, только если светофор на пересечении улиц Уильям-стрит и Пайн-стрит загорится зеленым меньше чем за минуту…

Чтобы все шло по плану, необходимо встать в 5:46.

Однако сейчас уже 5:47.

Из глубины воспоминаний всплывает голос Анджелы, тихий и успокаивающий.

«Дыши, Алиса».

5:48. Внезапная паника рассеивает туман снотворного. Я никогда не опаздываю. Никогда. Вот уже четыре года, шесть месяцев, две недели и четыре дня я прихожу на работу ровно в семь утра. Я не могу прийти в 7:04 и тем более в 7:13.

Машинально обхватываю левой рукой правое запястье. Прикосновение к покрытым патиной подвескам, свисающим с браслета, навевает воспоминания о шелесте волн, ласкающих мокрый песок на пляже Наррагансетт, о запахе соленого бриза. Запахе счастья из моего детства. Слышу шум океана, шепот ветра и крики чаек, перемежающиеся с гудками паромов, следующих на остров Блок. Глубоко вдыхаю, считаю до четырех и медленно выдыхаю.

В ушах снова звучит успокаивающий голос Анджелы.

«Дыши, Алиса. Все будет хорошо». Один. Задерживаю дыхание.

Два. Вспоминаю: я в отеле. Три. Я в 3623 милях от Нью-Йорка. Нет. Здесь расстояние измеряется в километрах.

Я в 5834 с хвостиком километрах от дома. Я в Париже.

Четыре. Я не опаздываю на работу. У меня больше нет работы.

Давление на грудь ослабевает. Воздух возвращается в легкие. Открываю глаза. К номеру отеля не придраться: он чистый, белый, аккуратный. Здесь царит идеальный порядок: стул перед столом стоит ровно, как и меню обслуживания номеров, заточенный карандаш лежит параллельно блокноту…

Все хорошо.

Я никуда не опаздываю. Единственная встреча назначена только на десять. Сегодня мир не рухнет.

Три недели – ровно столько у меня не случалось панических атак. Анджела оказалась права: опасно было уезжать так поспешно. Слишком много эмоций, слишком много перемен, с которыми надо справиться. Но мне пришлось уехать. У меня не было иного выбора.

Тщательно застилаю кровать, несколько раз проверяю, не осталось ли складок. Идеально ровно раскладываю подушки и смахиваю микроскопические пылинки с кремового покрывала. Горничная не справилась бы лучше. Наверное, она решит, что я сумасшедшая или дура. И будет права.

Тебе не нужны эти ритуалы, Алиса. Ты должна научиться справляться с приступами паники. Должна взять себя в руки, чтобы казаться нормальной. Обычной.

Ценой неимоверных усилий заставляю себя раскидать подушки, сдернуть одеяло и смять простыни. Стараюсь не смотреть на складки и угол откинутого одеяла – угол хаоса в идеальном квадрате кровати. Я должна начать новую жизнь, ради этого я пересекла Атлантику. Здесь я могу быть обычной девушкой. Обычной девушкой, с которой никогда ничего не случается.

* * *

10:04. Женщина, назначившая мне встречу, опаздывает на четыре минуты. Двести сорок секунд моей жизни потрачены впустую. Сгинули в небытие.

В одном часе шестьдесят минут. В одной минуте шестьдесят секунд.

Поправляю хвост – в десятый раз. Мне никак не понять опозданий: чтобы прийти вовремя, нужно всего-то вовремя уйти. Пространственно-временной континуум, в котором я живу, априори не отличается от пространственно-временного континуума, в котором живут остальные люди, но, похоже, во всем мире только я постигла великую тайну бытия, которую подавляющему большинству человечества еще предстоит осознать.

Время в пути = время, затраченное на транспорт + время, затраченное на пешее передвижение + несколько минут в запасе.

Наше время на исходе. Порой мне кажется, что одна я знаю эту страшную истину, поэтому мне хочется предостеречь тех, кто попусту тратит самый драгоценный дар, который дала нам Вселенная, а именно: время. Мне хочется сказать: вы ведь осознаете, что однажды мы умрем? Жизнь коротка, она быстро подходит к концу, на счету каждое мгновение! Время уходит, в прошлое нельзя вернуться, нам остаются лишь сожаления, похожие на осколки ракушек, выброшенных волнами на берег…

Все, хватит.

Дыши, Алиса.

Подумай о чем-нибудь другом.

Вокруг серость, сплошная серость, которой нет конца. Мелкий дождь влажной вуалью падает на лицо, а я расстегиваю пальто.

Пасмурное парижское небо низко нависает над землей, но температура – не ниже пятидесяти градусов по Фаренгейту. Сколько это по Цельсию? Нужно научиться использовать шкалу Цельсия. Со станции «Бельвиль» длинной вереницей тянется огромная толпа людей, мужчин и женщин, их зонтики серо-черными цветами распускаются один за другим. Рядом со мной спотыкается девушка, и я едва успеваю подхватить ее под локоть. Она беременна. Я взволнованно спрашиваю:

– Вы не ушиблись?

– Нет-нет. Все хорошо.

Явно опаздывая и потому нервничая, девушка наклоняется, чтобы собрать содержимое своей сумочки, которое высыпалось на тротуар. Тороплюсь ей помочь.

– Давайте я. Не наклоняйтесь.

Поднимаю ее вещи: телефон, пачку салфеток, ручку и несколько монеток.

– Спасибо, – говорит девушка, с облегчением вздыхая. – У меня так ноет спина…

Мы обмениваемся улыбками, и на короткое мгновение ее теплое выражение лица заставляет меня успокоиться. Подавляю порыв дотронуться до округлого живота, растянутого заключенной в нем маленькой жизнью. Пожелав мне хорошего дня, девушка исчезает в потоке людей, и я снова сама по себе. Чувствую, как под ногами вибрирует метро. Два миллиона двести тысяч жителей. Париж урчит, шевелится в своей вечной суете. Я поступила правильно, приехав сюда. Париж – идеальное место, чтобы исчезнуть, затеряться в толпе безликих прохожих, забыться и быть забытой.

– Алиса Смит?

Передо мной стоит невысокая женщина чуть за пятьдесят. Выглядит она элегантно: бежевый плащ, седеющие волосы собраны в пучок-улитку и зафиксированы лаком. Я протягиваю ей руку.

– Да. Здравствуйте.

– Я Джейн Томпсон из агентства «Филд и Томпсон», – говорит женщина на идеальном английском. – Мы разговаривали по телефону.

– Рада встрече.

– Пойдемте, – властным тоном говорит она, раскрывая над моей головой шотландский зонт. – Как видите, до метро рукой подать.

Но я хотела другого, поэтому, откашлявшись, говорю:

– Вообще-то я думала о квартире поближе к Марэ или Монмартру…

Она останавливается и громко смеется.

– А почему сразу не в Диснейленде? Знаю, американцы любят Марэ и Монмартр, но это очень туристические места. В Марэ по выходным столько людей, что не протолкнуться, а Монмартр далеко от центра. К тому же там полно туристов и карманников. И потом, учитывая ваш бюджет, об этом не стоит и думать…

– Вот как.

Прячу разочарование под сокрушенной улыбкой. Я наивно представляла себя в мансардной квартире с открытыми деревянными балками и видом на базилику Сакре-Кер, и теперь мне стыдно, что я выгляжу стереотипной американкой.

Мы проходим мимо китайской закусочной, прачечной и греческого ресторана, в витрине которого видно, как с вращающегося на вертеле мяса капает жир. Вспоминаю фотографии украшенного подсветкой музея Орсе и сада Пале-Рояль с колоннадами, обрамленными аркадами. Нам рассказывали о них на уроках французского. Тогда я и узнала про «стиль Османа». Прекрасно помню определение этого термина, которое стояло в моем американском учебнике под изображением величественного здания с длинными балконами из кованого железа: «Архитектурный стиль Парижа, созданный префектом Сены бароном Османом в середине XIX века».

Однако, учитывая постапокалиптическое состояние моего банковского счета, стоит забыть улицу Риволи, Монмартр и Марэ, поэтому я решаю довериться Джейн Томпсон.

Она останавливается перед домом с облупившейся краской, втиснутом между школой и магазинчиком восточных сладостей, вводит код и пропускает меня внутрь.

– Квартира находится на бывшем служебном этаже. Там светло и очень тихо, вот увидите.

Госпожа Томпсон энергично трясет зонтом, забрызгивая потрескавшуюся плитку, которой выложен холл. Мы направляемся к лифту и поднимаемся на шестой и последний этаж, откуда попадаем в небольшую квартиру. Гостиная переходит в оборудованную по последнему слову техники кухню. Как объяснила госпожа Томпсон, во Франции такую планировку называют «американской кухней», и добавила, что здесь я буду чувствовать себя «как дома».

– После предыдущего жильца в квартире сделали ремонт. Вся мебель новая и функциональная: диван, встроенный шкаф, современная звуковая система с двумя колонками… Благодаря мансардному окну в спальне светло даже в непогоду. Ванная комната – три квадратных метра, но ванна вмещается. Как видите, квартира маленькая, но светлая и чистая.

Распахиваю единственное в гостиной окно и выглядываю наружу. Мне открывается вид на расположенную по соседству начальную школу. Слышу городской шум и редкие гудки клаксонов, тонущие в шелесте дождя. Мне вспоминается Манхэттен с его непрекращающимся пением сирен и гудением работающих летом кондиционеров. Не уверена, что эта квартира мне нравится, но ее холодная строгость действует успокаивающе. Пронзительно звенит звонок, и на детскую площадку выбегает толпа детей в разноцветных шапочках. Дети принимаются играть под дождем, симфония их радостных возгласов вызывают у меня искреннюю улыбку – первую за все время, что я в Париже. Внезапно квартира становится уютнее. Возможно, все дело в детском смехе, но теперь мне кажется, что здесь пахнет горячим шоколадом…

Снова обхожу комнаты, чувствуя на себе взгляд госпожи Томпсон. Похоже, мой строгий черный костюм и собранные в аккуратный хвост волосы внушают ей доверие.

– Сколько квартир вы уже посмотрели?

– Эта первая. Можно ли убрать из гостиной динамики? Они занимают много места.

– Я поговорю с хозяйкой квартиры. Не думаю, что она станет возражать.

– А еще у меня есть кот. Хозяйка не будет против?

– Нет, что вы! – с широкой улыбкой отзывается госпожа Томпсон. – Хозяйка обожает животных, да и я тоже! Как зовут вашего кота?

– Дэвид, – говорю я, закрывая окно.

Вижу, как госпожа Томпсон удивленно округляет глаза. Должно быть, она думает, что давать животным человеческие имена – типично американская причуда.

– Я хочу въехать, и как можно скорее. Сколько стоит аренда?

– Тысяча сто евро, включая коммунальные услуги… Знаю, это превышает ваш бюджет, но Париж – очень дорогой город, и…

– Мне подходит.

Вранье. Тысяча сто евро – это ужасно дорого, нужно побыстрее найти работу, но я справлюсь. Пора двигаться вперед. В любом случае, проживание в отеле обойдется куда дороже. К тому же мне нужно забрать Дэвида из гостиницы для животных, где я оставила его вчера, потому что отель не принимает постояльцев с кошками.

– Хорошо. Если паспорт у вас с собой, то к завтрашнему дню договор будет готов…

– Отлично.

– Однако во Франции к договору аренды строгие требования. Мне понадобятся гарантии вашей платежеспособности: платежные и налоговые ведомости, выписка с банковского счета… Еще я бы хотела связаться с вашими предыдущими арендодателями…

Три эдельвейса, стакан молока ламы и благословение Папы Римского в придачу… Задумываюсь и через некоторое время делаю вид, что понимаю ее.

– Я могу дать телефон своего нью-йоркского арендодателя.

– Отлично! Если вы снимали жилье у нескольких людей, то, пожалуйста, дайте контактные данные их всех. Чем больше гарантий, тем выше шансы, что вашу кандидатуру одобрят.

Снова задумываюсь.

– Несколько лет назад я жила в Лондоне. Если нужно, я вышлю вам номер бывшего домовладельца.

– Ах, Лондон! Чудесно! Да, давайте так и сделаем. – Госпожа Томпсон облегченно вздыхает, словно географическая близость с Великобританией делает мои гарантии более надежными. У меня от одного упоминания Лондона разрывается сердце, но я стискиваю зубы и вежливо улыбаюсь.

Дневник Алисы

Лондон, 22 августа 2011 года 19:05

Ладно.

Раз психотерапевт хочет, чтобы я вела дневник, то я буду его вести. Всего-то и нужно, что записывать слова одно за другим. Ничего сложного. Пусть никто не говорит, что я не старалась.

Теперь передо мной дилемма: как начать? Со слов «дорогой дневник»? Или обратиться к воображаемой подруге? Для этого надо подыскать приятного собеседника. Вот только кого? О, может, так: «Уважаемая профессор МакГонагалл…»

Нет. Звучит жутко.

Тогда… может, мне подойдет какой-нибудь красавчик-актер? «Дорогой Райан Гослинг…» Или актер, который всем своим видом внушает доверие? «Дорогой Брюс Уиллис…»

Получится ли у меня рассказать историю своей жизни Брюсу Уиллису?

Уж лучше ему, чем профессору МакГонагалл.

Перечитала первые строчки. Пожалуй, Оливер не зря отправил меня к психотерапевту. Мне явно нужна помощь.

The End.

20:20

Дорогой Брюс Уиллис!

Отставить панику, я здесь.

Сейчас я лежу на кровати. Оливер сидит за компьютером, работает. Как и каждый вечер. Я заварила себе травяной чай и нашла в Википедии определение автоматическому письму. «Автоматическое письмо – это метод написания текста, в котором не задействованы ни сознание, ни воля».

Итак, речь о том, чтобы писать что угодно, как угодно. Это мне по силам.

Так вот, Брюс (можно называть тебя просто Брюс?), методом автоматического письма, то есть не задействуя ни сознание, ни волю, я расскажу, во что превратилась моя жизнь.

У меня больше тестов на беременность, чем в аптеке. На холодильнике висит календарь, где я красным сердечком обвела каждую овуляцию. Мне стыдно, но пусть Оливер знает, в какие дни мы должны заниматься любовью. Поправочка: в какие дни мы должны пытаться зачать ребенка. Мы больше не занимаемся любовью – мы пытаемся зачать ребенка. Секс превратился в рутину, в кропотливое занятие с неутешительным результатом. Даже жгучий взгляд твоего коллеги Клайва Оуэна больше не пробуждает во мне желание.

Моя жизнь разделилась на два периода: я либо жду овуляцию, либо жду менструацию. Отмечаю симптомы во всевозможных мобильных приложениях и могу предсказать каждое из этих двух событий с точностью до нескольких минут.

К слову, совершенно бесполезная способность.

Этап первый. Дни, следующие за запланированным половым актом, – настоящее испытание, потому что я только и делаю, что думаю о гонке сперматозоидов, которая происходит у меня в матке. С пылом болельщицы из группы поддержки «Нью-Йорк Янкис» я мысленно подбадриваю одного из них, представляя, как он вырывается вперед, ловко обгоняя своих товарищей. Тем временем моя дурацкая яйцеклетка, глупо улыбаясь, прыгает по фаллопиевым трубам в ожидании «того самого», которого, похоже, никогда не дождется.

Этап второй. Я внушаю себе тошноту, усталость и ноющую боль внизу живота. Посреди ночи мне хочется съесть шоколадную помадку со взбитыми сливками (что, конечно, не является стопроцентным доказательством беременности, потому что нормальные люди хотят шоколадную помадку со взбитыми сливками в любое время суток).

Этап третий. Я убеждена, что забеременела, из-за чего начинаю третировать Оливера (это гормоны), есть за четверых (на случай, если у меня тройняшки) и перестаю покупать тампоны (ближайшие девять месяцев они мне не понадобятся). Это происходит до теста на беременность, за день до предполагаемого начала менструации (для которой, о ужас и проклятие, у меня нет тампонов).

Этап четвертый. В последний день цикла встаю на рассвете и, стараясь не разбудить Оливера, запираюсь в туалете. Вежливо улыбаюсь малышу, который с улыбкой серийного убийцы (моих надежд) взирает на меня с упаковки теста, и приношу свои извинения испытуемому за то, что собираюсь на него пописать. Я пытаюсь добиться его расположения, потому что тестам на беременность свойственен дух противоречия. Они говорят «да», когда мы надеемся услышать «нет», и «нет», когда надеемся на «да». Следующие три минуты, которые кажутся столетиями (причем не самыми веселыми столетиями, а веками эдак десятым-двенадцатым, где творятся ужасы в стиле «Игры престолов»), я жду приговора.

Сижу на унитазе, не удосужившись подтянуть трусики, отсчитываю секунды, гляжу на маленькое белое окошко и молю всех богов о том, чтобы там появился «плюс». Хоть яркий, хоть размытый. Я хочу хоть какой-нибудь «плюс».

Но «плюс» мне не светит.

Считаю до десяти, чувствуя злость при мысли о том, сколько женщин по всему миру сейчас плачут, увидев положительный результат, и прыгают от радости, увидев отрицательный. Жизнь несправедлива, более того – совершенно абсурдна.

Оливер ждет за дверью. Молчу – реки слез говорят сами за себя. Оливер заключает меня в объятия, уверяет, что ничего страшного не произошло, что мы еще молоды, что у нас есть время… В конце концов, двадцать шесть – это очень рано, чтобы рожать ребенка. Проблема в том, что ему на десять лет больше.

Иногда я достаю из мусорного ведра тест, скрытый под банановой кожурой. На тот случай, если результат вдруг изменился.

«Плюса» по-прежнему нет. Мы вернулись к первому этапу.

Позволяю себе выкурить сигарету, всего одну (иногда две, но никогда – три), чтобы успокоиться, и начинаю сначала. Тест на овуляцию по утрам, фолиевая кислота, йога для зачатия, говяжье сердце в холодильнике…

Анализы на гормоны, УЗИ и другие обследования (избавлю тебя от медицинских подробностей, Брюс) не выявили никаких отклонений. Оливеру повезло больше: от него потребовалось лишь разок помастурбировать на порно восьмидесятых.

Положительная сторона (Оливер призывает меня во всем искать положительную сторону): теперь у меня есть панорамное изображение полости моей матки, которое мы сможем посмотреть всей семьей лет эдак через десять.

Я бросила пить и (почти) бросила курить, отказалась от кофе, черного чая и фастфуда. Я ложусь в десять вечера и приступаю к медитациям. Пичкаю себя маслом вечерней примулы, фолиевой кислотой, железом, фруктами, разными семенами. Здоровее меня только далай-лама. К сегодняшнему дню я успела побывать у физиотерапевта, остеопата, гипнотизера и даже тренера по яичникам, который утверждает, что является реинкарнацией ацтекского жреца. Я молилась и плакала. Но ничего не помогает. Семнадцать месяцев попыток, а я так и не забеременела.

* * *

Мне одобрили заявку на аренду квартиры. С кошачьей переноской в одной руке и чемоданом в другой спускаюсь в метро и еду на станцию «Бельвиль». В Нью-Йорке улицы мало того что пронумерованы, так еще расположены перпендикулярно или параллельно друг другу. Упорядочены. Париж, в свою очередь, полон витиеватых улиц, которые беспорядочно перерастают одна в другую. Немного поплутав, наконец добираюсь до агентства недвижимости. Договор аренды готов – осталось только подписать.

Джейн Томпсон приветствует меня широкой улыбкой.

– Алиса, я вас ждала! Возвращаю вам паспорт. Оказывается, ваше полное имя – Алиса Смит-Ривьер. Вы случайно не родственница Скарлетт Смит-Ривьер?

Отвожу взгляд, чувствуя крайнюю неловкость.

– Знаете, в одной только Америке живет более двух миллионов Смитов, да и Ривьер – распространенная во франкоязычных странах фамилия… С точки зрения статистики фамилию Смит-Ривьер носят тысячи человек…

– Неужели? В любом случае спасибо, что сообщили телефон своего бывшего домовладельца из Лондона. Чудесный человек! Он хотел вам что-то переслать, поэтому я дала ему ваш новый адрес.

Удостоверившись, что я не собираюсь устраивать в квартире наркопритон, госпожа Томпсон превратилась в само очарование. Она восторгается Дэвидом, который довольно мурлычет, пока я читаю и подписываю договор, а потом передает мне три комплекта ключей от моего нового дома.

По прибытии быстро распаковываю чемодан. Я взяла с собой только самое необходимое, большая часть моих вещей все еще плывет в контейнере по Атлантике. Отношу подстилку Дэвида в спальню и кладу у изножья кровати, а лоток ставлю в гостиную, у окна. Дэвид некоторое время расхаживает по квартире походкой балетного танцора и настороженно оглядывается, а потом запрыгивает на диван и сворачивается в клубочек. Чешу ему загривок, испытывая облегчение при виде его довольной мордочки.

– Надеюсь, тебе здесь понравится.

Спускаюсь в супермаркет за замороженной лазаньей. Ставлю ее в микроволновую печь. К тому времени, как я выхожу из душа – в одном полотенце, с расчесанными, но все еще мокрыми волосами, – лазанья уже готова. Надеваю пижаму, сажусь за ноутбук и просматриваю электронную почту.

Отправитель: Софи Анри

Получатель: Алиса Смит

Дата: 5 сентября 2018 года

Тема сообщения: Результаты собеседования

Уважаемая Алиса,

Несмотря на позитивное впечатление от собеседования, с сожалением сообщаю, что ваша кандидатура не соответствует текущей открытой позиции в компании «Брит Файнанс».

Хорошего дня и удачи в поисках работы!

Софи Анри

Менеджер по подбору персонала «Брит Файнанс»

Четырежды перечитываю письмо, уговаривая себя не расстраиваться. Один отказ, подумаешь! Это не единственное собеседование, на которое я ходила, у меня есть другие варианты. Не все получается с первого раза. Принимаюсь изучать остальные письма. От корки до корки проглядываю каждую рекламу, каждый спам и даже автоматические сообщения. Анджела закатила бы глаза, но она всегда была сильнее меня. Говорят, что один-единственный взмах крыльев бабочки в Токио может вызвать ураган в Техасе, а значит, если мне что-то прислали, то нужно это прочесть. Если я пропущу что-нибудь важное, на другом конце света может случиться катастрофа. Не найдя в почте ничего жизненно важного, отписываюсь от рассылки новостей, ложусь и аккуратно раскладываю на ночном столике крем для рук, пузырек со снотворным и стакан воды.

Дождь закончился, поэтому я открываю окно. Проглатываю таблетку и в оцепенении вслушиваюсь в отголоски шума, что исходит от бетонных зданий. До меня доносятся голоса людей, которые живут вместе, вместе едят, спорят или любят друг друга. Меня охватывает грусть. Словно почувствовав мое одиночество, Дэвид подходит ко мне, сворачивается клубочком и ласково трется носом о мою щеку. Благодарно обнимаю его и пою ему колыбельную. Снотворное начинает действовать, и я наконец проваливаюсь в сон без сновидений.

* * *

Войдя в квартиру, закрываю за собой дверь и глубоко вздыхаю. Мне никогда не найти работу во Франции! Аккуратно ставлю туфли у стены, иду в гостиную, падаю на диван и, чтобы успокоиться, беру на колени мурлыкающий пушистый комочек.

Я пришла с очередного собеседования, куда получила приглашение после десятков откликов, которые отослала еще из в Нью-Йорка. Меня даже не выслушали: сотрудница отдела кадров с извиняющейся улыбкой объяснила, что они уже взяли на это место другого человека и забыли отменить нашу встречу. Проглотив гордость и слезы, комком подступившие к горлу, я ответила: «Ничего страшного. Пожалуйста, дайте знать, если у вас появится другая вакансия», вышла на улицу и только потом расплакалась.

Прошло десять дней с тех пор, как я приехала в Париж, и пока мне приходят одни только отказы. Это собеседование было моей последней надеждой. Утыкаюсь лицом в пушистый загривок Дэвида и снова вздыхаю.

– Как думаешь, меня когда-нибудь возьмут на работу?

Чувствую, как на меня наваливается усталость последних нескольких недель. Приходится призвать на помощь все силы, чтобы раздеться и залезть в горячую ванну. Перебираю пальцами ароматную пену, пытаясь привести в порядок мысли. С тяжелым сердцем вспоминаю Нью-Йорк и оставшуюся там жизнь. Все мои сбережения, все состояние, накопленное за четыре года упорной работы, испарились незадолго до отъезда из Штатов. Мой боевой дух омрачает истощение, а те крохи оптимизма, которые у меня оставались, растворяются в мыльной воде.

Закутавшись в халат, возвращаюсь в спальню. Ноутбук звуковым сигналом оповещает меня о новом сообщении. Головная боль усиливается – если раньше она давила между глазами, то теперь проникает в самые виски. Чем дольше копится усталость – тем выше вероятность того, что у меня случится паническая атака. Но полученное сообщение необходимо прочитать. Это правило, а правила нужно соблюдать. Всегда.

Вижу, что какой-то незнакомец написал мне в LinkedIn.

Отправитель: Кристоф Лемуан

Получатель: Алиса Смит

Дата: 10 сентября 2018 года

Тема: Трудоустройство

Здравствуйте, Алиса!

Судя по LinkedIn, вы ищете работу в Париже. Я – основатель стартапа с большим потенциалом. На сегодняшний день цель и бизнес-модель этого стартапа являются конфиденциальными, поэтому я пока не могу раскрыть подробностей. Однако ваша кандидатура может представлять интерес для нашего проекта.

Если вы все еще находитесь в поиске работы, то давайте встретимся завтра в 9:30 в деловом центре «Спейс», который находится по адресу: улица Рю дю Май, 75002 Париж.

С уважением,

Крис Лемуан

Перечитываю письмо четыре раза. Никакой информации ни о компании, ни о должности. В моем онлайн-резюме указано, что я работала в сфере слияния и приобретения в престижных инвестиционных банках. Это означает, что у меня совсем нет опыта в области корпоративных финансов и уж тем более – в управлении стартапами. Не представляю, чем мое резюме могло привлечь интерес такого человека, как Кристоф Лемуан.

Но он назначил мне встречу. В конкретное время.

В конкретном месте.

Если я откажусь, то нарушу его планы, что, в свою очередь, может отразиться на планах других людей. Нарушение установленного порядка может привести к хаосу. Кто-нибудь… скажем, отец семейства выйдет из дома раньше, чем должен был (потому что встреча с ним перенесется) и попадет под колеса проезжающего мимо такси. Или того хуже – под колеса попадет коляска с его ребенком…

Стоп. Хватит.

На меня накатывает легкая тошнота, и по затылку расползается тягучая, словно патока, мигрень.

Это все – просто мысли у меня в голове. Нельзя им поддаваться.

Не думать о катастрофе!

По привычке обхватываю запястье пальцами. Браслета там нет. Я сняла его перед тем, как принять душ. Подпираю лоб дрожащими руками. Я не имею права нарушать установленный Вселенной порядок. Нужно действовать в соответствии с ее планами. Всегда. «Это неправильно. Жизнь состоит из череды непредвиденных событий», – шепчет мне далекий голос Анджелы. Считаю – медленно, на вдохе.

Раз, два, три, четыре. Выдох.

Мне нужна работа, любая. В противном случае придется занять денег у Анджелы, и она начнет переживать. А я меньше всего хочу портить ей жизнь своими проблемами.

Отправитель: Алиса Смит

Получатель: Кристоф Лемуан

Дата: 10 сентября 2018 года

Тема: Re: Трудоустройство

Здравствуйте, Кристоф,

Спасибо за сообщение. Буду рада с вами завтра встретиться.

Алиса Смит

Всего 13:17, а я падаю от усталости. Перед глазами вспыхивают черные точки, словно я в ночном клубе. Задергиваю шторы, отгораживаясь от школьного двора. Скоро прозвенит звонок на перемену. Аккуратно складываю одежду, потом раскладываю и снова складываю – и так четыре раза, пока не получается идеально, без единой складочки. Ставлю стул у стены, выравниваю его, потом выравниваю снова… Стоп. Проскальзываю под одеяло и глотаю таблетку. Дэвид устраивается рядом и прижимается ко мне.

Когда я просыпаюсь, уже ночь. Кризис миновал, эта паническая атака была в легкой форме, хотя случилась опасно скоро после предыдущей. Захожу на «Деливери» и заказываю чизбургер с беконом и картофель фри, покрытый расплавленным чеддером. Думаю об Анджеле, которая последние четыре года безуспешно пыталась заставить меня перейти на правильное питание. Но со вчерашнего дня у меня во рту не было ни крошки, и сейчас во время еды мне хочется притвориться, что я все еще в Соединенных Штатах.

Разве не странно, что этот Крис Лемуан написал мне именно тогда, когда я была готова впасть в отчаяние? «Забавное совпадение», – сказал бы тот, кто верит в совпадения. Но я не верю. Я не верю ни в совпадения, ни в случайности, ни в везение. Я верю, что события идут тем чередом, каким должны идти по замыслу Вселенной. Верю в мир неумолимого порядка, где каждой, даже совсем малюсенькой детальке отведено свое место и своя роль и где малейшая песчинка может вывести механизм из строя. Взмах крыльев бабочки в Токио может вызвать катаклизм на другом конце планеты и все такое.

Я завариваю чай и ищу Кристофа Лемуана в LinkedIn. Как ни странно, ему потребовалось восемь лет, чтобы закончить бакалавриат одного очень уважаемого в Монреале университета. С тех пор он основал девятнадцать стартапов. Удивленно вскидываю бровь при виде этого впечатляющего списка и принимаюсь гуглить названия одно за другим.

Судя по всему, Кристоф Лемуан – изобретатель. В числе его изобретений складной ковшик для путешествий, салфетки, пригодные для вторичной переработки, приложение, которое может интерпретировать форму облаков. А еще он фееричный неудачник: все девятнадцать его проектов потерпели неудачу. Технические проблемы, финансовые проблемы, проблемы с бизнес-моделью, юридические проблемы, проблемы из-за «пиратства»… Единственный стартап, которому удалось привлечь внимание прессы, предлагал решение в сфере информационной безопасности. Он должен был защитить конфиденциальные данные, однако вместо этого в ходе сбоя разослал их по электронной почте вместе с ежедневный рассылкой примерно десятку тысяч контактов. Стоит ли говорить, что вышеупомянутые отзывы прессы были далеко не положительными? Настойчивость этого отчаянного изобретателя заставляет меня улыбнуться. Сколько себя помню, я всегда питала слабость к людям, которые не сдаются. Раздается звонок. Открываю дверь, забираю у курьера бумажный сверток, благодарю и протягиваю чаевые, за которые он благодарит меня. Потом возвращаюсь в комнату, сажусь перед экраном ноутбука и добросовестно проглатываю еду до последнего кусочка картошки фри, просматривая фотографии улыбчивого молодого предпринимателя. Дэвид тоже смотрит на него с любопытством. Спрашиваю у него:

– Этот Кристоф кажется приятным. А ты что думаешь?

В ответ Дэвид сворачивается клубочком у меня на коленях. Вздыхаю. У меня все равно нет выбора. Те немногие деньги, что у меня оставались, пошли на оплату аренды. Какой бы ни была эта должность, я должна ее получить.

* * *

Новый парижский деловой центр «Спейс» располагается на территории бывшего завода по производству воздушных шариков. На деревянных балках, выкрашенных в белый цвет, покоится огромный стеклянный купол. Светлый интерьер, зеленые растения, дизайнерские диваны… благодаря им создается ощущение, что я попала на страницы модного журнала.

Меня встречает улыбающаяся сотрудница лет двадцати пяти, она вручает мне ярко-оранжевый пропуск для посетителей, взяв в залог мои американские водительские права – на тот случай, если мне взбредет в голову украсть пропуск, чтобы продать на «иБэй».

Подтягиваю хвост, поправляю черный пиджак (я в брючном костюме) и пытаюсь с прямой спиной сидеть на чрезвычайно неудобном серебристом пуфике.

– Алиса?

Повернув голову, вижу широко улыбающегося мужчину.

– Да, это я, – говорю, пожимая ему руку.

– Приятно познакомиться. Я Кристоф. Кристоф Лемуан.

У Кристофа крепкое рукопожатие и взлохмаченные в нарочито художественном беспорядке волосы. Он выглядит как образцовый хипстер: блютус-наушники, торчащие в ушах, словно две маленькие белые антенки, кроссовки, которые стоят дороже лабутенов, потертые джинсы, наверняка выбеленные вручную каким-нибудь буддийским монахом из Непала… Карие глаза, скрытые за очками в толстой оправе, кажутся честными и дружелюбными, а улыбка – такая же заразительная, как на его фотографиях, которые я видела в Интернете. Полагаю, в Кристофе есть определенное очарование, однако из-за его одиннадцатиминутного опоздания я остаюсь к нему совершенно равнодушной.

– Пойдем. Что будешь? Кофе? Зеленый чай? Диетическую колу? Лимонад с личи и паприкой?

– Стакан воды, пожалуйста.

Следую за Кристофом, который что-то печатает на телефоне. Нервно мну в руках ремешок сумочки, жалея, что не приняла успокоительное. Я провалила все собеседования, потому что подобные ситуации вызывают у меня страх, а из-за страха я выгляжу ледышкой. Если верить обратной связи от отдела кадров, рекрутеры, которые меня собеседовали, «не могли понять, что я собой представляю». Только за маской холодности и сдержанности мне удается скрывать свои тревоги.

– Спасибо, что пришла. Мы переехали сюда три недели назад. Классное местечко, скажи?

Прозрачный лифт поднимается на последний этаж, где перед нами предстает большой опенспейс. Из огромных окон открывается потрясающий вид на базилику Сакре-Кер. Это здание всегда меня очаровывало. Пытаюсь скрыть свой энтузиазм (чтобы не казаться типичной американской туристкой, которая никогда не выезжала дальше родного ранчо), однако невольно замедляю шаг, любуясь видом. А вот в опенспейсе беспорядок царит неописуемый: повсюду нагромождения коробок, разбросаны папки и листы бумаги… Вот ракетка для пинг-понга, вот коврик для йоги и… носок. Не понимаю, почему люди даже не пытаются поддерживать порядок. Всего-то и надо, что, использовав предмет, положить его на свое место. Это не так уж сложно. Столкнувшись с таким хаосом, отвожу глаза и пытаюсь сосредоточиться на металлических пластинах, расположенных по периметру окон, – прямые, параллельные друг другу и ровные, они успокаивают.

– Добро пожаловать в ЭверДрим! – объявляет Кристоф, открывая дверь в переговорную, на которой написано «Уголок Стива Джобса».

Вхожу. Небольшой кофейный столик окружают четыре больших дивана. Сидящий на одном из них мужчина с головокружительной скоростью печатает на ноутбуке. При моем появлении он не отрывает взгляда от плоского экрана. Я же не могу отвести глаз от его рук. Меня поражает контраст мужественности, которую они излучают, и изящности, с которой касаются клавиатуры – так музыкант касается клавиш фортепиано. Сажусь и невольно смотрю на экран, где на черном фоне одна за другой бегут зеленые строчки кода – плавно и равномерно, как поток нот.

– Джереми Миллер, мой партнер, – говорит Кристоф, садясь.

– Доброе утро.

– Доброе утро. Ты опоздала, – отвечает мужчина, даже не поднимая глаз.

Более несправедливого упрека я в жизни не слышала. Чувствую, как сжимается горло, и словно со стороны слышу свой сухой ответ:

– Я никогда не опаздываю.

Мой собеседник перестает печатать, поднимает голову и впервые за все время смотрит на меня. Мне становится неловко под этим пронизывающим взглядом. Джереми Миллер одет сдержаннее, чем его партнер: в джинсовую рубашку и бежевые брюки, а его коротко подстриженные темно-каштановые волосы и темная двух-трехдневная щетина подчеркивают ярко-голубые глаза.

– О, это я во всем виноват, – вмешивается Кристоф, протягивая мне бутылочку воды. – Это я заставил Алису ждать. Знаешь, творческие люди всегда опаздывают, – добавляет он, подмигивая мне.

Чувствую, как мышцы спины расслабляются, и заправляю прядь волос за ухо.

– Кстати, Алиса, – вдруг восклицает Кристоф, – я забыл рассказать тебе самое главное: у нас здесь есть бассейн с шариками!

Он смотрит на меня сияющим взглядом, явно ожидая какую-то реакцию. Я, в свою очередь, понятия не имею, что на это ответить. Тогда Кристоф уточняет:

– Как в Икее.

Делаю глоток воды, пытаясь успокоиться. Я не переживу это собеседование. Мне нужно, чтобы он спросил меня об опыте работы, о моих личных качествах (строгость, аккуратность, упорство, исключительная работоспособность), недостатках (упрямство, замкнутость, легкая тревожность и легчайшее обсессивно-компульсивное расстройство…). Иными словами – чтобы он задавал самые нормальные, обычные вопросы. Вопросы, к которым я подготовилась. Я не могу справиться с неожиданностями. Я не знаю – больше не знаю – как справляться с неожиданностями. Провожу пальцами по браслету, поглаживаю подвески. Думаю о шуме волн. Вздыхаю – как можно тише.

– Ты несколько лет работала в лондонском филиале «Дж. П. Морган Банк», потом устроилась в «Голдман Сакс» в Нью-Йорке, где проработала… – Он запинается, фраза повисает в воздухе, и я машинально ее заканчиваю:

– Четыре года, шесть месяцев, две недели и четыре дня.

Кристоф удивленно округляет глаза, словно я сейчас прочитала рэп-версию гимна Соединенных Штатов. Его партнер снова отрывается от экрана компьютера и с любопытством смотрит на меня. Я закусываю губу.

– Шучу, – говорю поспешно, – четыре с половиной года.

Снова нащупываю браслет, пытаясь успокоиться. Пытливый взгляд Джереми Миллера незамедлительно прослеживает это движение и замирает на моей руке, судорожно сжимающей запястье. Отпускаю свой драгоценный талисман, безуспешно пытаясь скрыть нервозность.

Эх, была не была! Решаюсь спросить:

– Знаю, вы писали, что это конфиденциально, но я бы хотела знать, чем именно занимается ваша компания, господин Лемуан.

– Просто «Крис», без всяких там «господинов». Слова про конфиденциальность, – продолжает Кристоф, – это способ привлечь внимание любознательных людей, готовых пойти на риск. Я ищу необычных людей. Мечтателей. Алиса, очень важно, чтобы ты понимала: в «ЭверДрим» мы мыслим широко, безгранично широко! И не любим посредственность. А ты любишь посредственность, Алиса?

– Э… нет…

– Прекрасно! Потому что сейчас мы разрабатываем грандиозный, уникальный проект, который изменит жизнь всего человечества! Мы разрабатываем секретную бинарную технологию, которая решит одну из мировых проблем и улучшит жизни миллионов людей!

Впечатленная таким энтузиазмом, осторожно спрашиваю:

– Звучит заманчиво. О какой проблеме идет речь? – Может, Кристоф изобрел лекарство от рака, придумал, как покончить с мировым голодом или всеми войнами на земле? Его глаза блестят от возбуждения, и я чувствую, как мне передается этот заразительный восторг. Изумленно смотрю, как он запрыгивает на журнальный столик, делает глубокий вдох и, театрально взмахнув рукой, объявляет:

– «ЭверДрим» поставила перед собой задачу собирать осиротевшие носочки по всему миру!

На мгновение теряю дар речи. Кристоф Лемуан – псих, обдолбанный мечтатель или гений? Должно быть, Кристоф принимает мое изумление за непонимание, потому что с той же торжествующей улыбкой поясняет:

– Речь о носочках-потеряшках, которые, бывает, находишь на дне сушилки для белья! В эпоху вторичной переработки и борьбы с отходами пришло время заняться осиротевшими носочками и экологическими проблемами, которые они представляют. Ты только представь! Ты фотографируешь свой осиротевший носок, указываешь его размер, марку и цвет, и приложение «ЭверДрим» связывает тебя с человеком, у которого есть подходящий носочек ему в пару! Их можно будет собрать вместе. Больше ни один носочек не будет одинок! Наша клиентская база? Весь мир! Конечно, одноногих людей придется исключить, но все равно остается куча людей!

«Может, он шутит?» – на мгновение думаю я, ищу взглядом скрытую камеру и пытаюсь придумать какое-то объяснение происходящему. После слов Кристофа наступает тишина, нарушаемая лишь стуком клавиатуры. Все еще стоя на журнальном столике, Кристоф с широкой улыбкой скрещивает руки на груди.

– Ну так что? Ты готова к этому великому приключению, Алиса? Ты готова принять этот вызов? Готова отвергнуть посредственность?

Открываю рот и молчу. Я не знаю, с чего начать. Может, с того, что название «ЭверДрим» большинству ни о чем не скажет и что людям все равно, какая участь ждет их носки? Или с того, что травка до добра не доводит? Но внутренний голос тихо напоминает, что мне нужна эта работа, и я, откашлявшись, отвечаю:

– Звучит очень… интересно и очень… оригинально. Но вы же знаете, что я не специализируюсь ни на веб-разработках, ни на приложениях, ни на экологии, ни на… осиротевших носках?

– Да, знаю, но ты американка, а будущее «ЭверДрим» лежит в Соединенных Штатах! Весной мы выходим на международный уровень! К тому же твое резюме впечатляет: владение двумя языками, диплом Университета Брауна, работа в «Дж. П. Морган Банк» и в «Голдман Сакс»… Когда мы начнем сбор средств, нам понадобится человек с твоими талантами…

– Какие именно обязанности предполагает моя работа? Чего вы от меня ждете?

– Что ты будешь заниматься всем, что связано с бухгалтерией, финансами и… административными делами.

– Административными делами?

– Именно! Я отвечаю за творчество, Джереми – за код, и нам нужен человек, который бы занимался маркетингом, управлением и так далее. Никто из нас не хочет заниматься такой… такой…

Кристоф запинается и замолкает. Догадываюсь, что он стесняется сказать «мутотенью», и любезно подсказываю:

– Нудной работой?

– Нудной, да, именно! Ты превосходно говоришь по-французски, Алиса, у тебя практически нет акцента!

– У меня двойное гражданство. Моя мать француженка, а отец американец.

– Роскошно! Это очень, очень круто!

Кристоф задает мне несколько абсурдных вопросов, например, какой у меня любимый цвет. Потом показывает чернильные пятна на своем «айпаде», спрашивает, что я там вижу (чайку, гитару и самолет), после чего объявляет:

– Я закончил! Джереми, у тебя есть вопросы?

Надеюсь на отрицательный ответ, но Джереми Миллер отрывает взгляд от экрана и спрашивает:

– В резюме не указано, чем ты занималась весь две тысячи тринадцатый год, между увольнением из лондонского банка и переездом в Нью-Йорк.

Украдкой вздыхаю. Я знаю, что мне придется солгать. Несмотря на всю ложь за последние несколько лет что-то в моей душе до сих пор протестует против того, чтобы говорить неправду.

– В две тысячи тринадцатом году я совершила кругосветное путешествие, – тихо отвечаю я, выдерживая пристальный ледяной взгляд голубых глаз. В них мелькает любопытство, и у меня возникает неприятное чувство, что Джереми Миллер мне не верит.

– Как здорово! – восклицает Кристоф. – Именно такие люди нужны нам в «ЭверДрим»! Как погляжу, борьба с посредственностью знакома тебе не понаслышке!

– Почему ты уехала из Нью-Йорка? – продолжает Джереми. – Почему вдруг решила сменить сферу деятельности?

– Я всегда мечтала увидеть Париж.… И к тому же устала от финансов. Мне захотелось попробовать чего-нибудь более… интересное.

Представляю, какие вопросы скрываются за этим невозмутимым выражением лица. Ты переехала одна? Ты замужем? Разведена? Есть ли дети? Кто у тебя в Париже? Семья? Друзья?

– Супер, – говорит Кристоф, вынимая из кармана вибрирующий телефон. – Мы скоро с тобой свяжемся, Алиса. А сейчас меня ждет разговор с инвесторами.

На мгновение я подумала, что у меня есть шанс получить эту работу, но такой резкий способ от меня отделаться – плохой знак. Растерявшись, машинально пожимаю протянутую руку и тихо говорю:

– Благодарю за собеседование.

Джереми Миллер встает и ведет меня вниз, даже не утруждаясь разбавить угнетающее молчание. Судорожно пытаюсь придумать, что сказать, чтобы изменить его мнение обо мне. Впрочем, Джереми прекрасно видел, что я волнуюсь, что тереблю браслет и поправляю криво лежащие ручки. Зачем рисковать, нанимая человека со странностями? В глубине души я хорошо его понимаю.

Джереми просит девушку-администратора вернуть водительские права, которые я отдала в обмен на пропуск, и та протягивает ему документ.

– Я всегда мечтала открыть свое дело, – говорю, когда Джереми поворачивается ко мне. – Компания «ЭверДрим» меня действительно вдохновляет. Я бы очень хотела получить эту должность. Не могли бы вы дать мне шанс… – Мои слова звучат слишком неуверенно, чтобы кого-нибудь убедить.

Джереми, удивленный этой неожиданной вспышкой эмоций, забывает вернуть мне водительские права. Вместо этого машинально вертит их в пальцах и внимательно осматривает меня:

– Честно говоря, не понимаю, почему ты ответила на письмо Криса. Для помощника по административным вопросам у тебя слишком большой опыт и квалификация. Что же касается зарплаты… мы не в состоянии платить и десятой части того, что ты зарабатывала раньше. Тебе придется вести счета и следить за тем, чтобы в офисе всегда были маркеры и бумага для принтера. К тому же Крис не видит разницы между финансами и бухгалтерским учетом, поэтому тебе придется заниматься еще и бухгалтерией. Не думаю, что ты знакома с французскими стандартами бухгалтерского учета…

Тяжело сглатываю, нервно поправляю хвост и отвечаю с энтузиазмом, который звучит так наигранно, что не скрывает отчаяния в голосе:

– Я быстро учусь и прекрасно осознаю, что поначалу столкнусь с некоторыми трудностями, но в перспективе долгосрочного сотрудничества…

– Извини, но нанимать тебя – напрасная трата времени. Ненавижу, когда талант тратится впустую.

Джереми все еще держит между пальцами мои водительские права. Он скользит по ним взглядом, и у него на лице отражается удивление.

– Твоя полная фамилия – Смит-Ривьер?

– Да, моя мать француженка, но я использую только «Смит». Все собираюсь сменить документы…

– Смит-Ривьер… – повторяет Джереми, слегка нахмурившись, – Скарлетт Смит-Ривьер случайно не твоя родственница?

– Я с детского сада слышу этот вопрос, – говорю, выдавливая улыбку. – Нет, просто однофамилица. Знаешь, в одной только Америке живет более двух миллионов Смитов, да и Ривьер – распространенная во франкоязычных странах фамилия… С точки зрения статистики фамилию Смит-Ривьер носят тысячи человек…

Некоторое время Джереми молчит, глядя на меня своими голубыми глазами. От его пристального взгляде мне становится не по себе. Пытаюсь дышать медленно и размеренно, чтобы скрыть тревогу, которую вызвал этот вопрос.

– Цифры, статистика – это твой конек, верно? Как и выравнивать ручки параллельно друг другу?

Пожимаю плечами. Я знала, что он заметил мои манипуляции с ручками, но предпочла бы это не обсуждать.

– Я люблю цифры, потому что они ясные и однозначные. В математических формулах нет места случайностям, совпадениям и неожиданностям. Никаких разочарований. Возможен только один результат. По сути, цифры всегда говорят правду.

– В отличие от людей.

– Верно.

Джереми протягивает мне права, и его взгляд снова становится непроницаемым.

– Забавно, что ты так беспокоишься о правде. Знаешь, мне трудно поверить, что ты правда хочешь у нас работать или что вдруг захотела сменить сферу деятельности. И если уж на то пошло, в кругосветное путешествие – тоже.

Его слова, несмотря на совершенно спокойный тон, действуют на меня как ушат холодной воды, но после нескольких секунд оцепенения я чувствую досаду. Как он может судить о моем поведении, не зная о моей жизни? Да кто он такой?! Все эти собеседования – притворство, искусство лгать, выставлять себя в лучшем свете. Я потратила утро впустую, а могла бы за это время откликнуться на несколько вакансий. Кладу права в бумажник, поднимаю голову и смотрю Джереми прямо в глаза.

– Хочешь знать правду? Хорошо. Концепция вашей компании – несусветная чушь, название – бессмысленный набор английских слов, и конечно я слишком квалифицирована для этой должности! Но, к сожалению, с последнего места работы меня уволили без выплаты компенсации, поэтому мне нужно поскорее найти работу. Просто чтобы не оказаться на улице. Очень сомневаюсь, что такая правда убедила бы кого-нибудь взять меня на работу. Я умная и серьезная девушка, и пусть я выравниваю ручки, когда волнуюсь, но я быстро учусь. Мне не нужна огромная зарплата, и я готова к переработкам. Если бы ты потрудился дать мне шанс, то не пожалел бы. Да, и последнее: в две тысячи тринадцатом году я и правда не совершала кругосветное путешествие. Я не работала из-за депрессии. На этом разреши откланяться.

Не дожидаясь ответа, разворачиваюсь на каблуках. Пусть собеседование не увенчалось успехом, я довольна тем, что поставила этого мужчину на место.

Дневник Алисы

Лондон, 1 сентября 2011 года

Привет, Брюс!

Сегодня утром я снова была у психотерапевта. Показала первые страницы своего дневника. Она улыбнулась:

– Что вы почувствовали после того, как сделали первую запись?

– Неловкость. Я чувствую себя глупо, когда пишу о себе. Наверное, потому что боюсь, что кто-то прочитает и будет меня осуждать.

– Да, дневник – это очень личное.

– Я все еще не понимаю, как это поможет мне забеременеть.

– Ведение дневника можно рассматривать как терапевтический ритуал, помогающий выплеснуть накопившийся внутри негатив. Когда вы пишете о вещах, которые вас беспокоят, то как бы выносите их за пределы себя, на бумагу. Вам не показалось, что дневник помог вам выпустить пар?

Я пожала плечами.

– Не знаю… Может, немного…

Психотерапевт кивнула и заключила:

– Не показывайте мне свои записи, если не хотите. Так вы сможете писать обо всем, что душа пожелает. Продолжайте писать по десять-двадцать минут в день. Попробуйте вспомнить свое детство.

Я снова пожала плечами.

– Вспоминать особо нечего. У меня было обычное детство…

– Во время беременности – или подготовки к беременности – у женщин зачастую возникают вопросы, ответить на которые помогает опыт из своего детства.

– Я даже не знаю, с чего начать…

– Как и в большинстве случаев: с самого начала. Это как вытягивать ниточки из одежды: единожды взявшись, уже сложно остановиться. Сами увидите.

Итак, мое детство. Самое начало.

Ладно. В первую очередь расскажу о родителях.

В 1973 году Франсуаза Ривьер (молодая француженка, приехавшая в университет штата Род-Айленд по обмену) отправилась в клуб любителей кино, где познакомилась с Мэттью Смитом. У них разгорелся горячий спор о старом кино, во время которого они чуть было не прикончили друг друга из-за «Унесенных ветром». Франсуаза назвала «Унесенных ветром» величайшим шедевром в истории кинематографа, а Мэттью назвал его «расистским консервативным бредом». Их спор затянулся настолько, что пришлось продолжить его за стаканчиком молочного коктейля.

Моя мать приехала в Штаты на три месяца, но так и не воспользовалась своим обратным билетом. Через год после знакомства родители поженились. Им было едва за двадцать.

Следующие одиннадцать лет жизни родители пытались завести ребенка. После многочисленных обследований гинеколог заключил: вероятность того, что Франсуаза Смит-Ривьер (мама оставила свою девичью фамилию, чтобы бороться против патриархата, но фамилию моего отца тем не менее взяла – в американских корнях есть неоспоримые плюсы) забеременеет, составляет менее трех процентов. Первую в Соединенных Штатах процедуру по искусственному оплодотворению провели в 1981 году. Я была зачата в пробирке тремя годами позже и появилась на свет в начале января 1985-го.

Мои родители не могли позволить себе ЭКО (отец работал автомехаником, а мать – внештатным переводчиком), но им посчастливилось попасть в исследовательскую программу, которую финансировала крупная фармацевтическая компания.

Хотелось бы мне вспомнить первые месяцы жизни, как родители, ожидавшие моего рождения более десяти лет, стояли над моей колыбелью и с блаженным видом слушали мой лепет, наблюдали за моими первыми улыбками, первым смехом…

Через некоторое время мама, удивленная тем, что после родов у нее не начинается менструация, пошла на консультацию к гинекологу. Вопреки всем прогнозами, она забеременела – естественным путем.

Моя сестра родилась в том же году, что и я. В декабре. К этому времени политические убеждения отца несколько пошатнулись, но вот мама по-прежнему обожала «Унесенных ветром».

Вторую дочь родители назвали Скарлетт.

* * *

Я в депрессии третий день. Жду ответа на резюме, которые отправила после фиаско на собеседовании в «ЭверДрим». Мне грустно не только из-за неудач с поиском работы, но и потому, что столица Франции меня разочаровала. Париж, который я видела на открытках в детстве и мечтала посетить, отличается от реальности. В настоящем Париже тротуары больших бульваров испачканы собачьими экскрементами, бездомные по ночам, дрожа, прижимаются к вентиляционным решеткам метро, из которых идет теплый воздух, а туннели метро кишат крысами. Деревья встречаются также редко, как улыбки на лицах прохожих, а чашечка эспрессо стоит столько же, сколько дамская сумочка.

Лежу на кровати и играю с Дэвидом, когда, вопреки всякой логике, мне звонит Кристоф Лемуан. Позволяю звонку переключиться на автоответчик, а потом прослушиваю голосовое сообщение: «Привет, Алиса! Говорит Кристоф Лемуан. Для меня большая честь сообщить, что мы рады приветствовать тебя в рядах мечтателей «ЭверДрим»! Выходи с понедельника, если сможешь, ибо приключения не ждут! Перезвони, нам нужно обсудить твой контракт. До скорого!»

Ошеломленно проигрываю сообщение еще три раза. Похоже, на молодого генерального директора я произвела хорошее впечатление – настолько хорошее, что он закрыл глаза на мнение своего партнера. А может, никто, кроме меня, не откликнулся на вакансию и не захотел работать над таким странным проектом… Решаю не ломать себе голову и перезвонить. Кристоф Лемуан полон решимости взять меня на работу. Хочу спросить, почему, но сдерживаюсь, опасаясь все испортить. У меня есть работа, и это единственное, что сейчас имеет значение.

Когда через несколько часов грузчики привозят упакованные в коробки вещи, которые я отправила сюда из Штатов, это кажется мне знаком: теперь мое место здесь, в Париже. Коробок не больше двадцати: я распродала всю мебель и большую часть вещей.

Следующие несколько дней уходят на уборку с тряпкой и пылесосом. Я разбираю большую часть коробок, но к некоторым мне прикасаться не хочется; в основном на них написано «Лондон», но есть одна коробка, к которой мне особенно не хочется прикасаться. На ней черным маркером выведено яростное «Ф». Аккуратно ставлю коробки у стены, рядом с отключенными колонками (хозяева их еще не забрали), накрываю большим желтым полотном с африканскими мотивами, а потом водружаю на этот импровизированный буфет лампу. Выглядит довольно прилично, хотя я знаю: простым цветным полотном правду о прошлом не скрыть.

Не знаю, куда себя деть. Хочу позвонить в «ЭверДрим» и спросить, можно ли выйти на работу прямо сейчас, но, передумав, надеваю кроссовки и отправляюсь на пробежку.

Несмотря на серость, осень Парижу к лицу. С помощью приложения «Гугл Карты» я нахожу маршрут, который составляет ровно пять миль (так, нужно думать в километрах), и ноги приводят меня в парк Бют-Шомон. Не сбавляя шага, наблюдаю за суетливыми голубями: сидящая на скамейке старушка кидает им крошки, а потом улыбается мне. Нерешительно машу ей в ответ. Если бы мне хватило смелости, я бы села рядом.

Ковер из листьев шафранового цвета, стелющийся у меня под ногами, напоминает мне детство: когда наступала осень и клены на Род-Айленде начинали пылать рыжевато-красной листвой, я любила выходить на прогулку. Ветер румянил мне щеки, я садилась на пляже Наррагансетт, пустынном с конца сентября, – садилась прямо на песок и смотрела на океан. Останавливаюсь. Внезапно становится трудно дышать. Я и сама не заметила, как ускорила темп, и теперь у меня перехватило дыхание. Некогда, будучи подростком, я страстно желала покинуть туманные морские берега, возле которых жила, но сейчас я бы отдала все на свете, чтобы вернуться туда. У меня сжимается горло при мысли, что теперь это невозможно. Не после того, что случилось.

Не после того, что я сделала.

Дневник Алисы

Лондон, 10 сентября 2011 года

Дорогой Брюс Уиллис!

А вот и я! Я побывала у психотерапевта и вот – снова беру дневник в руки. Не сказать чтобы у меня были дела поважнее.

Я только что поняла, что машинально пишу по-французски. Возможно, мне легче быть искренней на французском, языке моей матери, чем на английском, языке моего отца. Этот дневник посвящен тебе, Брюс, но попади он в твои руки – ты бы вряд ли понял хоть слово. Нелепо, да?

Я почти не рассказывала тебе о себе, Брюс. Меня зовут Алиса Смит-Ривьер, мне двадцать шесть лет, и я замужем уже два года (но если мы однажды встретимся в реальной жизни, то знай: на самом деле я свободна как ветер и я всегда считала, что наличие волос сильно переоценивают).

Я с детства знаю два языка, поэтому сейчас пишу по-французски. Меня успокаивает мысль о том, что если Оливер найдет этот дневник, то ничего не поймет и не узнает, какой чепухой забита моя голова. А может, я пишу по-французски просто потому, что скучаю по этому языку… Ой, точно! После того, как закончу, нужно позвонить маме и сказать, что Дакота беременна.

Вести с фронта: я все еще не беременна.

Последнее время мы с Оливером часто ссоримся. Терпеть не могу, когда он говорит то, что я и так целыми днями слышу со всех сторон, а именно: «Перестань думать о беременности!» Как будто я сама не знаю! Но если думать о том, что нужно перестать думать вещах, о которых уже думаешь, то начнешь думать о них еще больше. Поэтому спасибо за совет, магистр Йода, но толку от него никакого.

Мне очень не хватает смайлика, который в ярости рвет на себе волосы, отмечая даты овуляции. (Лирическое отступление: наверняка есть люди, чья работа состоит в том, чтобы придумывать смайлики, да?)

Итак, вчера Дакота позвонила мне по скайпу и сообщила о том, что беременна.

– Это получилось случайно! Мы всего разок занялись «этим» без предохранения, и вот… Представляешь? Сначала я была в шоке, ты же знаешь, я никогда не хотела детей, но теперь мы ужасно счастливы.

– Поздравляю! Жутко рада за вас, – сказала я, улыбаясь с искренностью политика накануне выборов.

Перевод вежливого на честный: конечно, Дакота, я жутко рада, что ты плодороднее, чем поле ГМО-крапивы! Особенно учитывая, что ты дымишь как угольная электростанция, а когда тебе в последний раз доверили племянницу, ты оставила ее в гипермаркете и вспомнила об этом только к вечеру. Действительно.

Да, Брюс, это неправильно. Я и сама знаю. То, что я, похоже, единственная женщина во Вселенной, которая не может забеременеть, – не повод осуждать своих подруг. Я злюсь на себя за цинизм, и это, пожалуй, хуже всего. В глубине души я рада за Дакоту. Я просто хочу, чтобы это случилось и со мной. Желательно до того, как мне стукнет семьдесят три.

Если верить советам Оливера, который любит нравоучения явно больше, чем детей, нужно видеть в происходящем плюсы: пока мне достается больше вина, сыра и колбасных ассорти.

* * *

Большинство людей проводят рабочую неделю в ожидании выходных. Я же провожу выходные в ожидании понедельника. Работа отвлекает меня от мыслей, и я готова на все, чтобы не оставаться с ними наедине. Работа – самое эффективное средство от панических атак. Кристоф сказал мне приехать к девяти, но я переступаю порог «Спейса» в 8:20. Энергии у меня – как у человека, который не спал с прошлого Рождества. Вчера я решила не принимать снотворное, что привело к тому, что заснула я часа в три и проснулась без четверти шесть. Просто блеск. С утра я успела написать Анджеле (и, пока она не начала беспокоиться, заверить: у меня все прекрасно в этом лучшем из миров), выйти на пробежку, заглянуть в «Старбакс» за капучино и яблочно-ореховым кексом, вернуться домой, принять душ, почистить кошачий лоток и пропылесосить квартиру. Наивно твержу себе: чем сильнее я устану, тем больше шансов, что сегодня ночью удастся заснуть.

Администратор Сара меня не помнит. В ее защиту скажу, что меня никогда не запоминают. Меня это вполне устраивает. Для описания моего телосложения требуются такие прилагательные, как «обычное» или «нормальное». Есть лица, которые притягивают взгляд и которые невозможно забыть. Ну а я… я потеряла счет тому, сколько раз слышала «приятно познакомиться» от людей, встречавших меня во второй или в третий раз. Мне тридцать три года, и я выгляжу на свой возраст, может, на год моложе, если хорошенько отдохну. Думаю, у меня красивый голос. В остальном же… карие глаза, темно-каштановые волосы средней длины, всегда собранные в хвост – слишком строгий, чтобы быть сексуальным. Раньше мне говорили, что у меня улыбка Джулии Робертс, но больше я не улыбаюсь. Я не пользуюсь косметикой, а если пользуюсь, то крайне редко и малым количеством. Я обычная. Однажды я услышала, как мой коллега сказал: «Алиса могла бы выглядеть неплохо». «Неплохо» – это даже не «хорошо». Я ни красивая, ни уродливая. Я – что-то между. Потом другой коллега (мы стояли возле стола с мини-бургерами, но, видимо, никто из них не заметил моего присутствия) подлил масла в огонь: «Но не выглядит». А может, он сказал: «Но даже не пытается». Не знаю. Видимо, меня упрекали в том, что я не трачу по сорок пять минут в день – а это почти двенадцать полных дней в году, и если мне повезет дожить до восьмидесяти, целых три года жизни! – на то, чтобы преобразить свою обычную внешность с помощью тонального крема, туши и прочего. И все это – ради сомнительного удовольствия услышать, как на рождественском корпоративе двое пузатых, лысоватых мужчин говорят, что я выгляжу «неплохо»…

Я не хочу никому угождать. На самом деле я хочу слиться с толпой. Хочу, чтобы меня никто не узнавал. Хочу отойти в сторонку, остаться в тени и позволить сиять тем, кто этого заслуживает. Я придумала себе дресс-код. Черный или серый костюм, белая или синяя блузка. По выходным я позволяю себе расслабиться: надеваю джинсы и пару конверсов. Мой словесный портрет совпадает с описанием доброй трети человечества. Хорошая новость: если меня начнет разыскивать Интерпол, я с легкостью ускользну у него из-под носа. Мне даже прическу менять не придется, что, учитывая мою инертность, весьма кстати.

Мы с Сарой поднимаемся на последний этаж.

– Вы пришли раньше остальных новичков, – говорит она, проводив меня в конференц-зал.

После этих слов становится ясно, что не я одна выхожу сегодня на работу. На вайтборде написано «Добро пожаловать в «ЭверДрим», а на столе, возле маленьких бутылочек с водой, стоят таблички с именами. Сажусь напротив своей.

В 8:55 с самокатом под мышкой появляется двадцатичетырехлетняя Виктуар Эрнандес – метиска с кожей цвета карамели, собранных в пучок черно-розовых косичек и маленькими золотыми колечками, которые огибают раковину правого уха. Идеально сидящие потертые джинсы, рваный топ, который заканчивается чуть выше пирсинга на пупке… думаю, Виктуар приложила немало усилий, чтобы выглядеть небрежно, но это было напрасной тратой времени: она из тех, кто выглядит восхитительно даже в костюме гигантского чизбургера с беконом для рекламы «Макдоналдс».

– Меня зовут Виктуар, – представляется она, – я веб-мастер и ай-ти-разработчик.

– Алиса.

– Приятно познакомиться, Алиса. Наверняка ты сейчас подумала: ах, какое у нее дурацкое буржуйское имя!

Я думаю совсем о другом, но непосредственность этой девушки вызывает у меня слабую улыбку. Виктуар тем временем добавляет, доставая из сумки покусанную ручку без колпачка и тетрадь на спирали:

– Знаешь, когда моя мама была беременна мной, она перенесла токсоплазмоз, и врачи сказали, что я буду овощем.

– Неужели?

– Поэтому заранее предупреждаю, – очень серьезно продолжает Виктуар, – у меня абсолютно нет речевого фильтра. И это несмотря на IQ в 138. Дело либо в токсоплазмозе, либо в плохом воспитании. Я предпочитаю предупреждать людей, с которыми собираюсь работать, потому что негативная реакция на мои слова может стать препятствием для построения здоровых социальных и эмоциональных связей с окружающими.

Смотрю на девушку во все глаза, чувствуя веселье и удивляясь ее откровенности.

– Нет речевого фильтра? В каком смысле?

– Ну, я понимаю, что есть вещи, о которых не принято говорить. Теоретически. На практике у меня возникают проблемы. Логика социальных норм, полная абсурдности, ускользает от моего выдающегося интеллекта. Например, теперь я знаю, что мне не следовало говорить техническому директору на моей прошлой работе, что он – некомпетентный неонацист и что в его интересах больше никогда со мной не говорить.

Некоторое время Виктуар с прищуром смотрит на меня, а потом заключает:

– Благодаря курсу нейролингвистического программирования, который позволяет мне интерпретировать язык тела, я понимаю: наверное, не следовало рассказывать тебе эту историю.

Она выглядит очень обеспокоенной, поэтому я снова улыбаюсь:

– По крайней мере, ты говоришь то, что думаешь. Это дорогого стоит.

– Многие с тобой не согласятся, – произносит Виктуар после секундного размышления. – Мне нравится твой взгляд на вещи.

В 8:58 утра появляется Кристоф. Может показаться, что для того, чтобы провалить девятнадцать стартапов подряд, требуется минимум серьезности и вовлеченности, но, похоже, Кристоф профессиональнее, чем кажется.

– Привет, эм-м-м… – Он запинается.

– Алиса, – напоминаю я, указывая на табличку перед собой.

– Да, точно! Алиса! Как поживаешь? Хорошо провела выходные? Погода, конечно, отвратительная. Приехав в Париж осенью, рискуешь пожалеть, что уехала из Штатов! А ты, Виктуар? Как выходные?

После этого Кристоф принимается рассказывать о своих выходных. Люблю разговорчивых людей. Они берут на себя изнурительную задачу: вести разговор за тебя.

В 9:27, когда Кристоф заканчивает презентацию «ЭверДрим», которую показывал на плоском экране, возвышающемся над стеклянным столом, открывается дверь, и на пороге конференц-зала появляется Реда Шабби – двадцативосьмилетний графический и веб-дизайнер, по совместительству комьюнити-менеджер. Он слегка горбится, словно пытается скрыть свои добрые метр девяносто роста и худые долговязые конечности. На нем кепка с логотипом нью-йоркской бейсбольной команды «Янкис». Он извиняется за опоздание, ссылаясь сначала на сбой будильника, потом на забытую транспортную карту и проблему с ключом соседа по комнате.

Кристоф, сбитый с толку этой лавиной оправданий, уверяет, что ничего страшного не произошло, и предлагает Реда включить свой компьютер.

– Я забыл его дома, – признается Реда. – Кстати, через какое время нам положен отпуск?

Потом Кристоф рассказывает нам о своей карьере, не скрывая многочисленных неудач.

– Уверен, вам интересно, почему я нанимаю вас на работу, несмотря на то, что приложение еще не создано. Все потому, что вы с самого начала должны стремиться к большему! Зацикливаться на мелочах – значит принять посредственность! Поверьте, скоро «ЭверДрим» выйдет на международный уровень, и все мы станем миллионерами!

Через несколько минут воодушевленной речи Кристоф спрашивает, остались ли у нас вопросы. Реда поднимает палец.

– Здесь выдают талоны на еду?

Ровно в одиннадцать утра в конференц-зал входит Джереми Миллер. Он холодно здоровается с присутствующими и, засунув руки в карманы джинсов, кратко представляется. Потом приводит статистику осиротевших носков, которые систематически оказываются в мусорке, и рассказывает о возможностях вторичной переработки текстиля, которую они предлагают.

– Вопросы?

Его глаза цвета льда осматривают небольшое помещение и на долю секунды останавливаются на мне. Он удивлен, увидев здесь меня? Мог ли Кристоф взять меня на работу, даже не сказав ему?

Виктуар громко зевает:

– От всей этой болтовни мало толку. Когда мы начнем работу над сайтом?

– Сегодня днем, – отвечает Джереми. – Надеюсь, что ты владеешь Python так хорошо, как указано в твоем резюме.

Виктуар скрещивает руки на груди и с дерзким видом откидывается на спинку стула.

– Python – мой родной язык. Кроме него я говорю еще на четырех: Java, Javascript, C++ и PHP. И, к вашему сведению, в моем резюме не указано и половины моих навыков.

Как ни странно, но такая дерзость вызывает у Джереми короткую улыбку. Похоже, он прекрасно понимает, о чем Виктуар говорит – в отличие от меня, которая не поняла ни единого слова.

Остаток дня проходит быстро. Кристоф по очереди беседует с каждым из нас, отвечая на вопросы. Реда хочет знать, может ли выдвинуть свою кандидатуру на пост представителя работников предприятия и на какое количество выходных мы имеем право. В конце рабочего дня Кристоф предлагает выбрать время, когда мы все свободны, чтобы устроить «приветственную вечеринку». Нужно будет найти предлог, чтобы пропустить это мероприятие. Возвращаюсь домой в легком шоке от сегодняшних событий. Я здесь не для того, чтобы заводить друзей, но… новые коллеги показались мне довольно дружелюбными. Призадумавшись, ложусь в постель. В конце концов, почему бы не соединить осиротевшие носки? Кажется, я начинаю видеть в этом сумасшедшем проекте определенную поэтику.

* * *

Отправитель: Анджела Сринивасан

Получатель: Алиса Смит

Дата: 10 сентября 2018 года

Тема: Новости

Здравствуй, моя Алиса в стране чудес!

Как поживаешь? Я очень рада, что ты нашла идеальную квартиру в районе, который тебе нравится, и работу, которая тебя увлекла. Твоя парижская жизнь – просто сказка. Редкая удача! В любом случае, повторяю: если тебе нужны деньги до первой зарплаты, я вышлю, ты только скажи!

Обязательно сделай фотографии своей новой квартиры… Буду представлять, как ты с новыми подругами распиваешь смузи, позабыв обо мне, как о старом добротном носке, завалявшемся на дне корзины для белья!

Здесь деревья уже пожелтели. Ты знаешь, я очень люблю бруклинскую осень, но без тебя она уже не та. Эбби поехала в Коннектикут – ухаживать за своей мамой, которая диагностировала себе ветрянку и думает, будто умирает. Ты даже не представляешь, какой она ипохондрик! Который день шлет нам статьи об опасности ветрянки во взрослом возрасте. Уверена: на самом деле у нее парочка комариных укусов…

Отвозить мальчиков на учебу, потом мчаться на работу – это ад. Очень надеюсь, что скоро мы найдем няню! Тео пошел в детский сад, и мне кажется, он стал общительнее.

В банке ничего нового, Эндрю ведет себя так, будто тебя никогда не существовало. Ненавижу его. Я серьезно подумываю о том, чтобы все бросить и стать внештатным диетологом/учителем йоги, но, признаться, я совсем не уверена, что наша семья справится без привычного дохода, учитывая траты на обучение, квартиру и т. д. Как и обещала, вот почта моей двоюродной сестры, которая живет в Париже: saranya.godhwani@kmail.com. Я предупредила, что ты ей напишешь.

Прикладываю к письму фотографии мальчиков и рецепт киш-лорена. Ты во Франции, меня больше нет рядом, но я не позволю тебе вернуться к вредным привычкам! Замени сливки и яйца соевым молоком, бекон – копченым тофу, а сыр – специями. Что бы там ни говорили мальчики и Эбби, пирог получается вкусным и очень легким, вот увидишь!

Надеюсь, ты сможешь вырваться к нам на Рождество. Мальчики очень расстроятся, если ты не приедешь. Это будет их первое Рождество без тебя.

Скучающая по тебе,

Анджела

PS: Прилагаю контакты американского психотерапевта, которая живет в Париже. Она – золовка коллеги Эбби. Позвони ей. Надеюсь, ты не обидишься на этот мой совет. Ты же знаешь, что я люблю тебя.

* * *

– Алиса Смит?

Психотерапевт, которого рекомендовала Анджела, – маленькая кругленькая женщина с яркой боевой раскраской, которой позавидовал бы любой индеец. У нее доброжелательная улыбка, предназначенная для детей и таких, как я. Улыбка, которая почти заставляет поверить, что сожженное сердце можно восстановить из пепла.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте. Я доктор Леруа. Приятно познакомиться.

Она пожимает мне руку и ведет через покрытую вощеным паркетом приемную, где у каждого предмета интерьера всего одна цель: заставить пациентов чувствовать себя в безопасности. Зеленые растения, спокойная музыка, запах ванили…

– Присаживайтесь.

Послушно опускаюсь на диван. На журнальном столике лежат красивые путеводители. Скорее всего, тоже элемент декора, потому что никто в здравом уме не заплатит девяносто евро, чтобы за сорок пять минут открыть для себя чудеса Андалусии. Там же стоит коробка с салфетками. Интересно, неужели пациенты и правда умудряются плакать в этом кабинете, перед совершенно незнакомым человеком? Машинально поправляю лежащий на самом верху стопки путеводитель и выравниваю коробку с салфетками по краю стола. Поднимаю голову и ловлю на себе взгляд карих глаз. Доктор Леруа ласково улыбается. Зря я это сделала. Она все видела.

– Можно называть вас Алисой?

– Да.

– Что привело вас сюда, Алиса?

– Позволите быть с вами полностью откровенной?

– Конечно.

– Я совсем недавно переехала во Францию. В Штатах мне выписали рецепт на ряд препаратов, и я бы хотела получить рецепт на их французский эквивалент. Терапевт отказался назначать такие лекарства, поэтому я пришла к вам. Но терапия мне не нужна. Я в полном порядке.

В подтверждении своих слов вручаю доктору американский рецепт, который взяла с собой. Не говоря ни слова, она просматривает список лекарств, после чего кладет рецепт на стеклянную поверхность столика и пододвигает ко мне.

– Я не могу прописать вам эти препараты, если вы не проходите лечение.

– Я уже прошла лечение и теперь в полном порядке. Я не собираюсь браться за старое.

– Тогда зачем вам лексомил и валиум?

– Я страдаю от бессонницы, и время от времени у меня случаются панические атаки. Ничего серьезного. Я в полном порядке.

– Алиса, вы уже в третий раз говорите, что вы в полном порядке, – мягко отвечает доктор. – Но тем, кто в порядке, не прописывают такую дозировку, какая указана в вашем рецепте.

Она снова одаривает меня ободряющей улыбкой, и я понимаю, что по привычке начинаю теребить висящий на запястье браслет.

– Послушайте, я только что переехала в Париж, у меня нет времени на терапию…

– У вас в жизни происходят большие перемены, поэтому важно, чтобы вы находились под наблюдением врача. Скажите, панические атаки не усилились после того, как вы оказались в новой для вас обстановке?

Раздраженно кусаю губу. Доктор не уступит – это понятно по ее понимающему, но твердому взгляду, по стальным ноткам в мягком голосе.

– Давайте поговорим, раз уж вы здесь, и посмотрим, что из этого выйдет. Что скажете?

Не отвечаю. Я не хочу с ней разговаривать. Не хочу копаться в своих чувствах и выкладывать их на стеклянный столик между путеводителем по Андалусии и измученным бонсаем. Не хочу, не могу. Я научилась функционировать. Нужно просто взять себя в руки. Мы со Вселенной заключили сделку: я отношусь к ней с уважением, она оставляет меня в покое. Если не вспоминать о прошлом, то его все равно что нет. Пока я молчу, все хорошо.

– Я не могу выписать вам эти препараты, не понимая причину, по которой вы их принимаете. Это было бы безответственно с моей стороны.

Молчу.

– Вы отдаете себе отчет в том, что заплатите за сеанс независимо от того, уйдете сейчас или будете молчать оставшиеся сорок минут?

Беру со стола рецепт, аккуратно складываю и убираю обратно в сумочку. Потом достаю бумажник и тихо говорю:

– Я уйду. Приходить сюда было ошибкой. Сколько я вам должна?

Доктор смотрит на меня и молчит. Она не выглядит ни растерянной, ни удивленной, ни обиженной. Просто задумчивой.

– Нисколько.

– Нет, вы правы. Вы выделили мне час своего времени. Я хочу заплатить за сеанс.

– А я хочу помогать людям, которые ко мне приходят.

Торопливо встаю, понимая, что вот-вот сдамся и расскажу этой совершенно незнакомой женщине о своей жизни – просто потому, что доктор кажется милой. Она провожает меня до двери и с сердечной улыбкой протягивает руку.

– Позвоните, когда захотите поговорить.

Дневник Алисы

Лондон, 29 сентября 2011 года

Настроение у меня где-то на дне, погребенное под пятью тоннами компоста на глубине двадцать тысяч лье под водой. Я перестану писать, что не беременна. Давай исходить из принципа: если я не сообщаю о своей беременности, значит, я не беременна.

Оливер уехал в командировку. Я устала наворачивать круги по квартире, поэтому позавчера откликнулась на три вакансии. Сегодня утром мне позвонили из банка и пригласили на собеседование. Я еще не рассказывала об этом Оливеру. Не знаю, почему. Наш ребенок занимает своим отсутствием столько места, что мы перестали разговаривать друг с другом. Сейчас ты, Брюс Уиллис, мне ближе, чем Оливер. Осознаешь всю абсурдность ситуации? Наверное, я чувствую себя виноватой. Остальные женщины с легкостью рожают детей, зачастую даже не запланированных, так почему у меня ничего не получается?

Сегодня утром я была у психотерапевта.

– Вы раньше не упоминали о своей сестре. Почему?

Я пожала плечами:

– Не думала, что Скарлетт имеет отношение к проблеме, которую мы пытаемся решить. К тому, что я не могу забеременеть. Вы думаете иначе?

– Не знаю. Но если вам хочется писать о сестре – пишите.

Не знаю, хочется ли мне писать о Скарлетт, но Скарлетт – неотъемлемая часть моей жизни и моего детства. Писать о себе, не упоминая о ней, кажется нелепым. С другой стороны, непросто объяснить, какие нас связывают отношения.

Про таких, как моя младшая сестра, говорят, что они «обладают харизмой». Их либо обожают, либо ненавидят, они интереснее президентских выборов или нового сезона «Игры престолов».

С чего бы начать?

Я постоянно слышу, как незапланированного ребенка называют «случайностью», «неожиданностью» или «катастрофой».

Обратимся к словарю.

Случайность – непредвиденное обстоятельство.

Неожиданность – не соответствующее ожиданиям событие, обстоятельство, явление.

Катастрофа – неожиданное происшествие, создающее опасность и имеющее трагические последствия. Синонимы: несчастье, невезение, катаклизм, бедствие.

Рождение Скарлетт стало для мамы катастрофой.

Как по мне, «катастрофа» – это когда водитель убивается на обледенелой дороге, когда едет в «Волмарт».

Я очень жалею незапланированных детей, потому что они напоминают мне сестру. Каждый раз, когда я слышу, как отец или мать называют своего ребенка «катастрофой», меня охватывает непреодолимое желание взять малыша на руки и сказать ему: не слушай бред этих взрослых, рождение ребенка не может быть катастрофой! Так я поступала со Скарлетт, когда в детстве она спрашивала, не удочерили ли ее.

Думаю, мама еще до появления Скарлетт подсознательно решила, что этот незапланированный ребенок приведет к катастрофе. Возможно, у Скарлетт не было иного выбора, кроме как оправдать ожидания, соответствовать дурацкому ярлыку, наклеенному на нее с первого УЗИ. Я, в свою очередь, старалась соответствовать выданной мне роли идеальной дочери, рождения которой ждали, как пришествия мессии.

До того, как отец ушел из семьи, они с мамой иногда устраивали званые ужины. Нам со Скарлетт разрешалось не спать до конца аперитива при условии, что мы будем разносить закуски: приготовленные мамой сосисочные рулетики или крекеры, на которые отец клал маленькие кусочки сыра. (Мама, будучи истинной француженкой, ненавидела любой сыр, за исключением французского, но папа любил чеддер.) Как наяву вижу Скарлетт с влажными после ванны волосами, одетую в пижаму в горошек… На таких вечерах мама вспоминала, как директор похвалил меня за стихотворение о застрявшей в мазуте чайке или как я спасла от утопления котенка… Мама с мечтательным видом говорила обо мне и только обо мне, даже забывая донести до губ бокал. Скарлетт тем временем держала в руках тарелку с закусками, восхищенно слушая истории о моих подвигах. Думаю, она гордилась тем, что у нее такая замечательная сестра. На губах у нее сияла широкая улыбка, полная искренней радости, – единственное генетическое наследие отца, потому что в остальном мы с сестрой были копией мамы.

Когда Скарлетт проходила с тарелкой мимо отца, он мог вспомнить о ее существовании. Гладил ее по голове, придумывая, что бы сказать, и невнятно бормотал:

– Скарлетт… хорошо дается математика. – Но эти слова тонули в мамином монологе.

Короткое время, о котором потом все забыли (что неудивительно, учитывая дальнейшие события), Скарлетт мирилась с ролью второй скрипки. Я была старше, и она следовала за мной по пятам, с благоговением подражая каждому моему жесту. Иногда я пыталась от нее отвязаться, обзывала липучкой… Впрочем, чего душой кривить: мне нравилось, что сестра меня боготворит. Я частенько этим пользовалась: просила подарить мне игрушку, которую она получила на Рождество, принести печенье с кухни, когда мне было лень вставать, закончить домашнее задание под мою диктовку или соврать маме…

Вычитав в одном пиратском романе фразу «трубить атаку» и узнав от мамы ее значение, я решила, что Скарлетт должна трубить атаку перед каждым моим приемом пищи. Скарлетт с улыбкой подчинилась. Она застыла на пороге кухни, вытянулась по струнке и торжественно протрубила на воображаемой трубе первые ноты из заставки Universal Cinema Studios, возвещая о моем появлении. Мама велела ей перестать валять дурака и отправила мыть руки, в то время как я прошествовала в нашу маленькую кухоньку, как Бейонсе на сцене в Мэдисон-сквер-гарден. Признаю: у меня был период мании величия, но он быстро прошел.

Ситуация изменилась, когда мне исполнилось восемь лет. Все началось с оброненного Скарлетт замечания. Она сидела на своей кровати, каштановые волосы небрежно обрамляли ее бледное личико. В какой-то момент она задумчиво посмотрела на меня и грустно спросила:

– Почему всегда должно быть по-твоему?

– Потому что я старше, – ответила я, словно это было чем-то само собой разумеющимся.

Через некоторое время отцу пришла в голову блестящая идея продать без маминого ведома гараж, взять семейные сбережения и сбежать с женщиной, водившей школьный автобус, на котором мы каждое утро ездили в школу.

На кухонном столе отец оставил письмо, в котором объяснял, что не создан для конформистской буржуазной жизни, в тисках которой оказался; что всегда чувствовал, что рожден для великих дел и что не может себе позволить жить неправильно. В порыве неслыханной щедрости (папа всегда голосовал за демократов) он оставил маме дом (за который предстояло расплачиваться еще пятнадцать лет) и обеих дочерей.

Мы со Скарлетт нашли письмо раньше мамы. Много лет спустя сестра сказала, что помнит каждое написанное там слово. А я помню ее реакцию:

– Лучше бы папа остался, а мама сбежала с водителем автобуса…

Мама не заговаривала об отце, и от него больше не было вестей. Неделю мы не посещали школу (некому было водить школьный автобус), что для меня являлось немаловажным плюсом всей этой ситуации. В детстве я еще умела видеть стакан наполовину полным.

Думаю, я понимала, что уход отца ранил Скарлетт больше, чем меня. У меня была мама, которая с утра до вечера заваливала меня комплиментами, которая душила меня объятиями и поцелуями. У Скарлетт был отец, который гладил ее по голове по возвращении домой. Маленькой девочке этого мало, но после ухода отца Скарлетт не доставалось и такой ласки.

Когда в последующие недели я слышала сдавленные всхлипы, приглушаемые подушкой, то ложилась рядом с сестрой и гладила ее по волосам, пока она не засыпала.

Однажды вечером мы сидели на кухне и ели спагетти болоньезе. Мама разговаривала по телефону с одной из своих подруг.

– Ты с ума сошла! – воскликнула она в какой-то момент. – Прежде чем рожать второго, нужно подождать хотя бы четыре года! Погодок тянуть сложно, стресс разрушает отношения. Посмотри на меня: вот родилась Скарлетт, и Мэтт ушел.

Скарлетт замерла, спагетти прилипли к ее подбородку. Ее пухлые щечки были заляпаны томатным соусом, а может, она покраснела. Широко раскрытые карие глаза, обрамленные длинными ресницами, смотрели вопросительно и удивленно. Потом она встала, убрала за собой тарелку и, не говоря ни слова, поднялась в нашу комнату. Мама вернулась за стол, даже не обратив внимание на отсутствие младшей дочери.

Той ночью Скарлетт не плакала в подушку, но после того, как погас свет, она еще долго лежала без сна (когда восемь лет спишь с кем-то в одной комнате, то понимаешь это по дыханию). Я забралась к сестре в кровать, крепко обняла и прошептала ей на ухо:

– Если хочешь, завтра все будет по-твоему.

Думаю, именно тогда наши роли изменились. Именно тогда я поняла, что мне нужно заботиться о Скарлетт. Потому что во всем мире у нее больше никого нет.

* * *

После трех недель работы в «ЭверДрим» жизнь вошла в рутинную колею. Это пошло мне на пользу. Как Джереми Миллер и говорил, моя работа носит чисто административный характер. Кристоф поручает мне простые задачи, такие как подбор страхования для сотрудников, подключение телефонной линии, закупка офисных принадлежностей. Я слежу за его расписанием, веду корпоративную документацию, отвечаю на телефонные звонки и оплачиваю счета. Я занята, у меня не остается времени на рефлексию, что меня более чем устраивает.

Оставшиеся у меня успокоительные я принимаю только в крайнем случае. Снотворное принимаю на каждый третий день, а в остальные два сплю по несколько часов. Я очень устала, но пока держусь. Благодаря терапевту из Нью-Йорка у меня есть запас таблеток, который обошелся мне в кругленькую сумму. Я пытаюсь придумать выход и экономлю таблетки с бережливостью белки, готовящейся к зиме.

На работу я прихожу в девять утра. Я всегда прихожу первой. У меня дресс-код: костюм, блузка. Это дают о себе знать годы работы в банке. В тринадцать-ноль-ноль я выхожу купить сэндвич, который потом съедаю на рабочем месте. Каждый день Кристоф приглашает меня пообедать с ним, Виктуар, Реда и – иногда – Джереми, который кажется таким же «общительным», как и я. Каждый день я вежливо отказываюсь.

По субботам я хожу в прачечную, покупаю продукты, занимаюсь уборкой, говорю с Анджелой по скайпу и вожусь с Дэвидом. По воскресеньям – изучаю французскую систему бухгалтерского учета с помощью книг, которые мне посоветовали в книжном магазинчике на площади Сен-Мишель.

Один минус: мне никак не удается отмазаться от приветственной вечеринки. Сначала я упомянула о воображаемом визите к врачу, потом о дне рождении и новоселье. Кристоф каждый раз переносил вечеринку. В его смеющихся глазах, скрытых за хипстерскими очками, не было ни малейших следов раздражения из-за моих неприкрытых попыток саботировать данное мероприятие. В конечном итоге я сдаюсь: мне неловко, что из-за меня встречу постоянно откладывают.

Когда Кристоф выходит из своего кабинета, я сосредоточено читаю учредительные договоры компании. Он одет в джинсы и ярко-желтую толстовку, на которой черными буквами написано: «Не мечтай о жизни, живи мечтами!»

– Вперед, эвердримеры! Вечеринка не ждет! – с энтузиазмом выкрикивает он в никуда.

– Я сейчас, – говорю я, – только устав дочитаю.

– Хорошо, только не задерживайся! Мы пока возьмем напитки.

– Тебе что-нибудь заказать, Алиса? – спрашивает Реда, поправляя бейсболку, которую никогда не снимает.

– Нет, спасибо. Я приду и сама закажу.

Они уходят, и эхо их шутливых разговоров постепенно стихает вдали.

Возвращаюсь к своему занятию. Финансовая структура компании не такая, какой я себе не представляла. Почти все акции «ЭверДрим» принадлежат Джереми, у Кристофа всего девятнадцать процентов. Решив провести небольшое расследование, выхожу в Интернет и выясняю, что раньше Джереми Миллер был старшим разработчиком в Гугле, но в последние годы он занялся бизнесом, разработал несколько проектов и инвестировал деньги в пару-тройку успешных стартапов. В статье на сайте TechCrunch написано, что разработка мобильного приложения, помогающего общаться детям с аутизмом, принесла Джереми целое состояние.

Ума не приложу, почему такой блестящий разработчик объединился с таким неудачником, как Кристоф, и почему заинтересовался «ЭверДрим», проектом, в прибыльность которого мне верится с большим трудом. Более того – без существенных доходов или привлечения новых средств компания продержится на плаву не более шести-семи месяцев. Я упомянула об этом Кристофу, но тот заверил меня: беспокоиться не о чем! К тому времени мы все будем миллионерами!

Я волнуюсь при мысли о вечеринке, которая затянется неизвестно насколько, о сюрпризе, который обещал нам Кристоф, и обо всевозможных непредвиденных обстоятельствах.

Я не умею справляться с непредвиденными обстоятельствами, не говоря уже о сюрпризах.

Выключаю компьютер и оглядываю опустевший опенспейс. Моим коллегам удалось сделать свои рабочие места по-настоящему «своими». У Виктуар на столе фотография ее парня, крем для рук, зарядка для телефона и пачка «Твикс». У Реда – кружка с надписью «Я люблю Нью-Йорк», целый ассортимент чая марки «Кусми» и блокнот «Молескин», украшенный красной наклейкой Всеобщей конфедерации труда. Виктуар с Реда ушли, но следы их присутствия остались. У меня сжимается сердце при мысли: а ведь когда-то я была творческой девушкой с настоящей целью в жизни. Разбрасывала вещи как попало, могла забыть о встрече, опаздывала, любила, мечтала, жила на всю катушку…

Вспоминаю письмо Анджелы. Сколько раз она просила меня сходить к психотерапевту или хотя бы психологу? Я хотела объяснить, что мне нужен не психолог, а священник или сам Бог, который отпустит мне грехи… но даже Анджеле я не могла рассказать всей правды. В конце концов она сама записала меня к психологу, чтобы понять причину моих панических атак и дать имя моим неврозам. Анджела оплатила три сеанса и выкроила время, чтобы сходить со мной. Она – самая уравновешенная женщина, которую я когда-либо встречала! – пыталась понять, как мне помочь. Это она объяснила, что я прибегаю к определенным ритуалам, чтобы справиться со стрессом, и что мне нужно учиться жить без них. Это она посоветовала найти дорогую моему сердцу вещь, с которой связаны приятные воспоминания, и прикасаться к ней, когда чувствую приближение кризиса. Я выбрала браслет. Благодаря Анджеле мне стало лучше, но потом прошлое выплыло наружу, и мне пришлось бежать на другой конец света. Анджела всегда принимала меня с распростертыми объятиями, она смогла вернуть мне то, что я потеряла: ощущение, что я – часть семьи.

– Ты закончила? Я собираюсь закрыть офис.

Подпрыгиваю от неожиданности. Джереми Миллер стоит передо мной, поигрывая ключами. Я даже не заметила, что он не ушел с остальными. После собеседования мы ни разу толком не разговаривали. Джереми направляется к выходу, и я догоняю его, на ходу застегивая пальто. Дожидаюсь, пока он запрет двери в наш опенспейс и, смущенно откашлявшись, говорю:

– Я хотела… Я хотела извиниться за свое поведение после собеседования. У меня кое-что случилось, я была на взводе… Я понимаю, что Кристоф, видимо, нанял меня без твоего согласия, но теперь мы работаем вместе, и… В общем, извини меня.

– Хорошо.

Джереми убирает ключи в карман и направляется к лифту. Я растерянно следую за ним.

– «Хорошо» в смысле «никаких обид, проехали»?

– «Хорошо» в смысле «я никогда не обижаюсь на людей за то, что они говорят, что думают. Даже если они неправы».

Теперь я понимаю, почему они с Виктуар сработались вопреки отсутствию у нее речевого фильтра.

– Значит, ты никогда не лжешь? – с любопытством спрашиваю я.

Джереми нажимает кнопку лифта и пожимает плечами:

– Я никогда не обманываю. Когда я что-то говорю, то всегда отвечаю за свои слова.

Он бесстрастно скользит взглядом по моему лицу, и у меня возникает ощущение, что он знает: я, в отличие от него, обманываю и лгу.

Мы молча идем к бару, расположенному прямо напротив «Спейса». Воздух сегодня влажный, люди сидят на террасе за маленькими круглыми столиками, установленными рядом с уличными обогревателями. Коллеги поджидают нас внутри с бутылкой вина, тарелкой сырной нарезки и мясного ассорти, стоящими на скатерти в красно-белую клетку. Как по-французски… Делаю фото, применяю к нему первый попавшийся фильтр и выкладываю в соцсетях, чтобы Анджела на той стороне Атлантики поняла: у меня все прекрасно, я поладила с коллективом. Чтобы она перестала думать, что мне нужна помощь психотерапевта.

– Садись, Алиса, – говорит Кристоф, приглашающе выдвигая табурет.

Узнаю звучащую на фоне песню и прислушиваюсь. В подростковом возрасте я знала ее наизусть. Как там звали эту группу? Не могу вспомнить…

– Алиса?

Возвращаюсь в реальность и понимаю, что Виктуар протягивает мне бокал вина. Отшатываюсь, задевая рукой бокал. Вино проливается на сырную тарелку.

– Прошу прощения… Я не пью, поэтому…

Чувствую на себе любопытные взгляды коллег. Ничего удивительного, учитывая мою странную реакцию.

– Вообще не пьешь? – удивленно спрашивает Виктуар.

Молча качаю головой. Реда и Джереми принимаются вытирать вино бумажными полотенцами. Следует им помочь, но я не могу, потому что, спрятав руки под столом, сжимаю тонкую цепочку браслета, как спасательный круг.

– Я тоже не пью, – мягко говорит Реда. – Заказать тебе стакан воды, Алиса?

– Да, пожалуйста.

Реда уходит, и тема разговора за столиком меняется. Слушаю краем уха. Кладу на хлеб кусочек сыра конте и впиваюсь в него зубами. Вкусно. Я чувствую, как расслабляюсь. В девять вечера Кристоф встает:

– Я оплачу счет. Время сюрприза!

– Я лучше пойду, – говорю, когда он возвращается к столику, – я немного устала и…

– Покинуть корабль? И речи быть не может! Это все равно что поддаться посредственности! Ты должна помочь нам защитить честь «ЭверДрим»!

Кристоф говорит с невиданным пафосом, но глаза его блестят, как у мальчишки на Рождество. Не проходит и четверти часа, как мы оказываемся в крохотном темном полуподвальном помещении, готовые столкнуться с худшим изобретением человечества после атомной бомбы, а именно – с караоке.

– Это паршивая идея, – говорит Виктуар.

– Вместо причитаний лучше сходи за выпивкой! – кричит Кристоф, запрыгивая на скамейку. – Предупреждаю: у меня saturday night fever! Пришло время раскачать эту вечеринку! Джереми, мы первые! Начинаем!

– Мечтай, – бормочет Джереми.

Реда, который сопротивлялся, но не так активно, как Джереми и Виктуар, выхватывает у Кристофа из рук каталог с песнями и восклицает:

– Ну хорошо! Я готов принести себя в жертву!

Жертва, о которой идет речь, дается ему легко. Включается первая песня, звук выкручен на полную катушку. Реда поворачивает бейсболку задом наперед. Я не знаю, куда деться. Конечности словно парализует. О том, чтобы петь, не может быть и речи.

Джереми сидит в углу, что-то печатая на телефоне, а Кристоф с Реда горланят песню Бритни Спирс «Baby One More Time», да еще с таким французским акцентом, что не разобрать ни слова.

– Алиса, ты следующая! – кричит Кристоф, движения которого напоминают брачный танец эпилептической курицы, наглотавшейся амфетамина.

– Нет, я не могу, я очень плохо пою…

Мои слова тонут в царящей вокруг какофонии, и никто не обращает на них внимания. Просто прекрасно. Виктуар, чье презрение к караоке испарилось после того, как она вернулась с выпивкой, включает новую песню и сует микрофон мне в руки.

– Песня «Wonderwall» группы «Оазис»! Только не говори, что не знаешь эту песню!

Сжимаю пальцы вокруг микрофона, после предыдущих исполнителей он горячий и липкий от пота. Звучат первые гитарные аккорды. До чего знакомые… Голова кружится. Такое ощущение, будто я упала лицом в воду. Только не эта песня! На грудь словно давит тяжесть всего мира. Микрофон выскальзывает у меня из рук.

– Мне нехорошо…

Цепляясь за остатки ясности, нахожу в себе силы выбежать из помещения. Задыхаясь, поднимаюсь по лестнице и бросаюсь к двери, которая ведет на улицу. Ледяной воздух действует на меня, как пощечина.

– Вы в порядке? – спрашивает прохожий.

Не отвечая, оседаю на землю. Меня колотит дрожь. По лицу льются слезы, которых я даже не чувствую. Прикосновение к браслету не помогает. Дышать по счету не получается.

– Алиса! Что случилось, Алиса?

Голос Кристофа доносится до меня приглушенно, словно сквозь толщу воды, в которой я тону.

– Я умираю, я… нечем дышать.

Я знаю, что будет дальше: Кристоф мне не поверит. Скажет, что это все у меня в голове, что я не умру. Захочет, чтобы я встала. От осознания того, что меня не понимают, мне становится еще хуже. Воздух словно затвердел, я не могу сделать ни вдоха. Грудь горит изнутри от недостатка кислорода, легкие судорожно сжимаются. Перед глазами плывут черные пятна. Моя последняя мысль: я умру здесь, на этом незнакомом тротуаре в 3623 милях от дома…

* * *

Я находилась в полубессознательном состоянии, пока на меня не надели кислородную маску. Мешок с цементом по-прежнему давил мне на грудь, но каким-то чудом струйка воздуха просочилась в легкие. Я была в машине скорой помощи, Кристоф сидел рядом. В своей желтой толстовке он казался особенно бледным.

Что случилось дальше, вспоминается с трудом – то ли потому, что я была в шоке, то ли потому, что мне дали успокоительное. Не знаю. Меня привезли в больницу и направили к психиатру, который задавал стандартные вопросы. У меня уже были панические атаки? Когда они начались? Как часто случаются? Сильные ли? Принимаю ли я какие-либо лекарства? Не хочу ли пройти курс терапии?

Мои ответы были относительно правдивыми и достаточно реалистичными, чтобы уйти с рецептом. Я положила его в бумажник с большей осторожностью, чем купюру в пятьсот евро, и выбросила в первую же мусорную корзину номер психотерапевта, с которым обещала связаться. Меня отпускают около семи утра. Выхожу в серый больничный коридор, по которому суетливо снуют люди в белых и зеленых халатах, и натыкаюсь на Кристофа. Синие круги под глазами и растрепанные сильнее обычного волосы прекрасно иллюстрируют его тревогу. При виде меня он резко встает:

– Алиса! Ты в порядке?

Я одновременно и тронута, и смущена тем, что Кристоф ждал меня здесь всю ночь.

– Да-да… тебе не следовало оставаться. Я в порядке. Всего лишь небольшая паническая атака. Со мной такое редко.

– О… это хорошо.…

Кажется, Кристоф не знает, что ответить. Он нервно проводит рукой по волосам, взлохмачивая их еще сильнее.

– Есть кто-нибудь… Кто-нибудь, кто может приехать за тобой?

– Я возьму такси.

Кристоф молчит.

– Мне очень жаль, что я доставила столько неудобств, – продолжаю я. – Я буду на работе не позже девяти.

Он колеблется, явно подыскивая слова, и от тревоги у меня пересыхает в горле. Я на испытательном сроке. Вдруг сейчас меня уволят? Кто захочет работать с человеком, который слетает с катушек, заслышав песню «Оазис»?

– Вчера была пятница, – говорит Кристоф. – Сегодня не нужно приходить на работу. Тебе явно требуется отдых. Пойдем, я отвезу тебя домой.

– О, не стоит, правда. Я…

– Это приказ, Алиса, – отрезает он.

В понедельник прихожу на работу ни свет ни заря. Это лишнее, но я ничего не могу с собой поделать, потому что ужасно нервничаю. Это ж надо было устроить истерику на глазах у коллег! Тот единственный раз, когда кризис настиг меня на работе, стоил мне той самой работы. Я всегда строго разделяла личную жизнь и работу и не общалась с коллегами – только с Анджелой, которая сидела за соседним столом…

Джереми, Кристоф и Реда прибывают один за другим и здороваются коротким «Привет, как дела?». Как и каждое утро. Вот только короткая пауза, сопровождаемая пытливым взглядом, позволяет предположить, что сегодня этот вопрос не риторический. Я как ни в чем ни бывало киваю. Виктуар немного более навязчива.

– Как поживаешь, Алиса? – спрашивает она, складывая самокат. – Когда тебя выписали?

– В субботу.

– У моей подруги тоже были панические атаки. Хочешь, узнаю номер ее психотерапевта? Он ей очень помог, да и красавчик к тому же. Похож на Джона Сноу из «Игры престолов».

Пока я подыскиваю слова, чтобы объяснить, что у меня нет ни малейшего желания рассказывать о своих проблемах двойнику Джона Сноу, из кабинета выходит Джереми:

– Виктуар, ты сделала модуль загрузки фото, про который я тебе говорил?

У меня в голове мелькает мысль: «А может, Джереми сейчас специально пришел, чтобы положить конец этому неловкому разговору?»

Виктуар небрежно отвечает:

– Нет, я хотела попробовать по-своему, но ничего не получилось. Надо было тебя послушать.

– Да неужели! – вздыхает Джереми. – Иди сюда, я покажу, что делать.

К моему облегчению, Виктуар встает, берет под мышку ноутбук и исчезает в стеклянном кабинете.

– Я хочу предложить Крису создать список наших контактных лиц на экстренный случай, – серьезно говорит Реда. – Он согласился сделать меня представителем работников предприятия, поскольку других желающих не нашлось. Теперь я должен позаботиться о том, чтобы все чувствовали себя в безопасности. – Он наклоняется ко мне и доверительным тоном добавляет: – Обязательно сообщи, если на работе у тебя возникнут какие-либо проблемы – например, профессиональное выгорание или психологическое давление. Я сообщу руководству.

Благодарю Реда. Он предлагает мне пообедать с остальными. Вежливо отказываюсь, спускаюсь, чтобы купить себе бутерброд, и съедаю его за столом, пока пишу письмо Анджеле, в котором не упоминаю о своем пребывании в больнице.

Прислушавшись к совету Реда, Кристоф поручает мне составить список контактных лиц каждого члена нашей команды.

– Реда прав, – заявляет он. – Это отличная идея.

Никак не комментируя эти слова, рассылаю всем сотрудникам электронное письмо с просьбой сообщить номер своего контактного лица. Потом создаю таблицу с именами в первом столбце. Коллеги отвечают мне так быстро, что у меня сжимается сердце. Люди не осознают, насколько это ценно – знать, что в случае беды кто-то обязательно придет на помощь. Смотрю на пустую строку напротив своего имени. Она как будто насмехается надо мной. Я понимаю, что вписывать туда Анджелу абсурдно, учитывая, что та живет за тысячи миль отсюда. Но что делать, если кроме нее у меня больше никого нет?

До чего же я жалкая.

Раньше я всегда была окружена людьми. Мой телефон трезвонил не переставая, я развлекалась и никогда не сидела дома. Если я забывала ключи, мне всегда было у кого переночевать. Это было само собой разумеющимся. Никто не предупреждал меня, что я могу потерять своих близких. Закрываю таблицу, решив отложить проблему на потом, достаю из сумки несколько монет и направляюсь к кофемашине, где натыкаюсь на Реда, созерцающего выбор напитков.

– Я простудился после караоке, – объясняет он, нажимая на «капучино». – Думаю, в пятницу я возьму больничный.

На нем темная водолазка, подчеркивающая его темные глаза. Я указываю на кепку с логотипом «Нью-Йорк Янкис», которую он никогда не снимает, и спрашиваю:

– Любишь бейсбол?

Нужно же как-то поддержать разговор! К тому же его кепка всегда вызывает у меня ностальгию по Штатам.

Реда непонимающе смотрит на меня в ответ:

– Вообще-то я предпочитаю баскетбол…

– Но… а как же твоя кепка? Ты же знаешь, что написанные на ней буквы «N» и «Y» – это логотип бейсбольной команды «Нью-Йорк Янкис»?

– Нет, – удивленно отзывается Реда. – Я думал, они означают «Нью-Йорк»!

После этих слов он разражается смехом. Я улыбаюсь и засовываю монету в прорезь автомата.

– Я давно хочу съездить в Нью-Йорк, – признается Реда. – На самом деле, я всегда мечтал жить в Америке. Ты скучаешь по Америке?

Мне следует вернуться на рабочее место и закончить дела, но я невольно вздыхаю и говорю:

– Да, очень.

– По чему больше всего?

Беру стаканчик кофе и делаю глоток, размышляя над вопросом. В следующую секунду слова слетают с языка сами собой, слово мои эмоции только и ждали этого вопроса, чтобы вырваться наружу:

– По английской речи, по звуку нью-йоркских сирен… Скучаю по еде, по фильтрованному кофе, который вы здесь называете «бурдой», по хот-догам за доллар, которые можно купить на каждом углу, по бейглам, которые я съедала перед работой, по макаронам с сыром… Они, конечно, не бог весть что, но напоминают о детстве…

– Здесь тоже есть бейглы…

– Но не настоящие нью-йоркские бейглы, которые сначала отваривают и которые идеально подходят к сливочному сыру! В Париже бейглы делают без ничего или с маком. Я люблю с корицей и изюмом, но таких здесь нет.

Реда выбрасывает опустевший стаканчик в мусорное ведро, и я понимаю, что тоже допила свой кофе.

– А ты не хочешь… Не хочешь поговорить со мной на английском? – внезапно спрашивает он. – Знаю, во время обеденного перерыва ты обычно работаешь, но можно было бы устраивать кофе-брейки и десять минут болтать по-английски… Сомневаюсь, что мой ужасный акцент напомнит тебе о доме, но мне очень нужна практика, и я не могу позволить себе уроки… Это все равно что перекур… только без сигареты.

Мне бы следовало немедленно отгородиться от него колючей проволокой, но я ужасно соскучилась по английской речи, поэтому после некоторого молчания отвечаю:

– Хорошо.

Его лицо освещает улыбка ребенка, которого позвали есть мороженое.

– Отлично! В какое время тебе удобно?

Пожимаю плечами.

– Не знаю… Часа в четыре?

– Отлично! Дай «пять»!

Ошарашенно хлопаю по поставленной мне ладони, после чего Реда завершает наш разговор непонятной фразой на английском языке, что, учитывая наши планы, меня несколько беспокоит…

Дневник Алисы

Лондон, 29 ноября 2011 года

Привет, Брюс!

Давненько я тебе не писала… После выхода на работу у меня почти не остается свободного времени. Зато я больше не тухну дома и не веду задушевные разговоры с тестами на овуляцию. До чего же это здорово! Открою тебе постыдную тайну, Брюс: мне нравится работать с финансами. Вбивать цифры в поля экселя… есть в этом что-то успокаивающе-медитативное. Конечно, я стараюсь лишний раз не рассказывать о своей страсти, потому что это все равно что кричать на каждом углу о своей любви к луковым кольцам на завтрак. Так же несексуально.

Я пишу тебе из Грин-парка. Иногда я гуляю здесь после субботних занятий йогой. Сейчас я смотрю, как дети бегают по опавшим листьям, пока Селин Дион у меня в наушниках кричит: «All by myself». Оливер категорически отказывается сопровождать меня на этих прогулках под предлогом, что я упиваюсь жалостью к себе и не хочу видеть плюсы ситуации.

Оливер из тех людей, которые, услышав, что ты поскользнулся на собачьих какашках и переломал себе все конечности, с широкой улыбкой ответят:

– Зато в инвалидной коляске ты будешь проходить без очереди!

Оптимизм – это прекрасно. В теории. На практике он начинает меня раздражать.

Я наблюдаю, как дети ссорятся, играют, падают и бегут к мамам, рассказывая о том, что поранились. Иногда к моим ногам подкатывается мяч, я возвращаю мяч ребенку и ловлю на себе благодарную улыбку его мамы.

Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, Брюс. Ты думаешь, что я смешна. Возможно, ты в чем-то прав.

Вчера вечером мама позвонила мне по скайпу. Они со Скарлетт поссорились черт знает из-за чего, и мама выглядела уставшей. Она обронила одну странную фразу:

– Возможно, я поступала неправильно, но со Скарлетт всегда было так тяжело, а с тобой – так легко… К тому же ее улыбка напоминала мне о твоем отце. Все эти годы Скарлетт была ежедневным напоминанием о том, что меня бросили. Мне тоже было непросто.

Да, обычно жизнь сложнее, чем кажется. Скарлетт всегда плохо училась – с первого класса и пока не бросила школу в семнадцать лет. Не знаю почему, ведь она была умнее большинства сверстников. Нас разделяло меньше одиннадцати месяцев, и мама вела себя так, будто мы одногодки.

Говорят, дети, в которых вкладывают душу, добиваются больших успехов, чем остальные. Я не соглашусь. Думаю, Скарлетт стала активной и находчивой именно потому, что мама уделяла ей меньше времени, чем мне. Скарлетт росла, пытаясь узнать то, что я уже знала, потому что не хотела от меня отставать. Я заговорила раньше, но свое первое слово Скарлетт сказала в девять месяцев, а первые шаги сделала через пять месяцев после меня. Ей не исполнилось и четырех, а она уже умела читать. Мама без труда убедила воспитательницу взять Скарлетт в детский сад одновременно со мной, хотя теоретически та должна была пойти в детский сад только в следующем году. Но мама работала день и ночь, пытаясь свести концы с концами, поэтому ей было удобнее, чтобы и в школу мы пошли одновременно.

Скарлетт росла в окружении детей постарше, что все время подгоняло ее вперед. Она была необычайно любознательной и интересовалась всем на свете. У нее было больше свободы, чем у меня. Иногда она часами каталась на велосипеде или, как сама говорила, «исследовала округу». Еще в начальной школе Скарлетт прогуливала школу, чтобы посчитать время прилива или понаблюдать за тем, как рыбаки ловят омаров. Она нарушала всевозможные запреты и совершала множество глупостей, но всегда выходила сухой из воды – благодаря своим так называемым «fucking good plans» (это одно из немногих выражений, которые она говорила по-английски; между собой мы обычно общались на французском). Она делала кучу ошибок в диктантах, но запоминала бесчисленное количество совершенно бесполезной информации, такой как продолжительность жизни жука, рецепт пад тай и возраст Патрика Суэйзи.

Она проявляла интерес к тому или иному занятию, бралась за него с горячим энтузиазмом, но через несколько недель остывала и бросала. Мама всегда называла меня творческой личностью, но это у Скарлетт от природы было развитое воображение.

Лет до восьми-девяти я много рисовала. Мама меня хвалила. Думаю, у меня и правда были какие-никакие способности. Даже сегодня я с легкостью нарисую пейзаж несколькими штрихами карандаша. Скарлетт не любила рисовать. Ей не хватало терпения. Почти каждую субботу я клала в ранец альбом и карандаши, мы со Скарлетт седлали велосипеды и ехали к заливу Наррагансетт, который желтел полосой пляжа в нескольких милях от дома (в те времена детям не приходилось отправлять родителям свою геолокацию каждые три минуты на случай, если их похитит маньяк). Я рисовала, устроившись на террасе «Пляжного кафе» – нелепой деревянной хижины, стоящей между черных камней в отдаленном уголке пляжа, который покрывали выброшенные на берег ракушки. Ее владелец Джимми (до сих пор не знаю его фамилии), высокий, широкоплечий мужчина, похожий на плюшевого мишку, каждый високосный год красил стены в ярко-бирюзовый цвет. Под натиском солнца, соленой воды и суровых род-алендских зим стены выцветали и через четыре года становились пастельно-голубыми. Краска отслаивалась, и казалось, что белый песок покрывают маленькие кусочки неба…

За исключением июля и августа, когда «Пляжное кафе» было переполнено отдыхающими, Джимми позволял мне садиться за свободный столик, хотя из-за отсутствия денег я никогда ничего не заказывала. Пока я рисовала, Скарлетт в любое время года опускала ноги в воду и собирала ракушки. Обычно ее было тяжело удержать на одном месте, но она могла часами сидеть на песке, глядя на воды Атлантического океана. Иногда я садилась рядом и внимательно смотрела на волны, пытаясь понять, что в них интересного. Я так и не поняла.

Дождь нас не останавливал – мы просто накидывали дождевики и крутили педали медленнее, потому что тормоза работали хуже. Однажды в конце октября хлынул настоящий ливень. Джимми заставил меня войти в кафе, а сам отправился на пляж – искать Скарлетт. Ему пришлось пообещать ей горячий шоколад, чтобы уговорить пойти с ним.

Мы были единственными посетителями. Джимми поставил перед нами две большие красные кружки с горячим шоколадом, покрытым взбитыми сливками и маленькими зефирками – согласно меню, такие стоили по три доллара за штуку.

– За счет заведения! – объявил Джимми своим громоподобным голосом, в котором звучало столько доброты, что он никогда никого не пугал.

Я поделилась со Скарлетт карандашами и альбомным листом, мы потягивали горячий шоколад и рисовали, пока дождь не стих. Я до сих пор помню ее удивленную улыбку и длинные влажные ресницы, которые затрепетали от удовольствия, когда она поднесла к губам красную кружку. Я помню, как вода капала с ее волос на розовый свитер с широким вырезом. Скарлетт всю жизнь донашивала за мной одежду. Она всегда была немного меньше меня, и мама считала, что покупать ей новые вещи – напрасная трата денег.

Потом Скарлетт показала мне свой рисунок, на котором был изображен пляж Наррагансетт, но с голубым песком и розовым небом, украшенным воздушными змеями. А на месте кафе находился величественный дом с башней и верандой.

– Что это за дом? – удивленно спросила я.

Мои рисунки соответствовали реальности вплоть до мелочей, мне и в голову не приходило изобразить то, чего не существует.

– Я построю его, когда разбогатею, и подарю маме. Там будет огромный игровой зал и бассейн с шариками, его мы поставим в нашей комнате. А еще горка, ведущая прямиком на кухню. И мы будем есть блинчики каждый день!

– В таком большом доме у каждой из нас могла бы быть отдельная комната, – заметила я.

Задумавшись, Скарлетт пожевала кончик цветного карандаша и непреклонно ответила:

– Нет, я хочу спать с тобой.

Вечером, когда мы вернулись домой, промокшие после езды на велосипеде, мама отправила нас в горячий душ. Потом я пришла на кухню, откуда доносился дразнящий запах макарон с сыром. Мама внимательно рассматривала рисунок Скарлетт.

– Чудесный рисунок, – сказала она и выглядела по-настоящему впечатленной. – Розовое небо, замок на берегу… Это один из лучших твоих рисунков, Алиса. Думаю, его следует вставить в рамочку.

Несколько секунд я ошарашенно молчала, а потом выхватила рисунок у мамы из рук.

– Нет, не надо!

Я положила его в альбом, рядом со своим рисунком, на который мама даже не взглянула, и пошла наверх, хмурая и сердитая донельзя.

Когда я вошла в нашу комнату, Скарлетт расчесывала мокрые волосы.

– Алиса, сегодня был лучший день в моей жизни! Я так люблю океан во время дождя…

При виде ее сияющей улыбки я устыдилась своей мелочности.

– Да, было здорово. А мама сказала, что твой рисунок очень красивый.

Лицо Скарлетт посветлело, и от радости она выпустила прядь, которую пыталась распутать.

– Правда? Ты сказала, что этот дом для нее? – с надеждой спросила она.

– Нет, я подумала, вдруг ты хочешь сделать ей сюрприз, – пробормотала я, чувствуя, что краснею.

Я убрала альбом с карандашами на полку и больше никогда к ним не притрагивалась. Думаю, я хотела наказать себя за то, что помешала маме вставить рисунок Скарлетт в рамку. Я по сей день виню себя за то, что лишила свою младшую сестренку той крохи нежности, которой мама ненароком ее одарила.

* * *

Я жду уже сорок три минуты. К счастью, я взяла с собой ноутбук и теперь нервно стучу по клавишам, пытаясь не обращать внимание на тиканье часов. В конечном итоге я сдалась под напором Анджелы и согласилась встретиться с Сараньей, ее двоюродной сестрой, телефон которой она прислала. Спорить с Анджелой, когда она что-то вбила себе в голову, – все равно что учить столетний дуб играть на укулеле. Попытаться, конечно, можно, но толку… Моя цель – попросить у Сараньи разрешения указать ее своим контактным лицом на случай, если со мной что-то случится. Вот и все. Мне нужны не друзья, а организованная, размеренная жизнь. Нельзя привязываться к людям, к местам, к прошлому. Я должна защитить себя, окружить себя колючей проволокой, которая отпугнет любого, кто захочет приблизиться. Мне достаточно Дэвида; по крайней мере, он никогда меня не осудит и не бросит. Если Саранья предложит встретиться снова, я скажу, что у меня много работы. Проблема решена.

Кузина Анджелы назначила мне встречу в маленькой чайной на улице Розье, в самом центре Марэ. Я добралась сюда пешком: сделала крюк, чтобы прогуляться по живописным берегам канала Сен-Мартен, и, поскольку вышла сильно заранее, успела пройтись по вымощенным булыжником узким улочкам самого романтичного района Парижа, где, как и полагается американской туристке, мечтаю однажды жить.

Я сижу в чайной. На улице царит оживление, и со своего места я вижу, как прохожие останавливаются перед витринами разных магазинчиков. Меня окружают большие кожаные кресла, которые соседствуют с разномастными кухонными стульями, и такие же разномастные столы, ни один из которых не похож на соседний. Стены увешаны старыми рекламными объявлениями и пожелтевшими страницами «ELLE» пятидесятых годов. Наверное, все это придает чайной старомодное очарование – и ощущение неряшливости, которое ужасно меня беспокоит.

Пытаясь отвлечься, смотрю на витрину, заставленную фарфоровыми тарелочками с аппетитными сладостями. Вижу лимонный пирог с толстым слоем безе, за который без колебаний продала бы душу. На небольшой табличке, свисающей над витриной, мелом написано: «У нас только домашние торты» и ниже: «Жизнь коротка. Не откажите себе в десерте!» Стоит кому-то из посетителей подойти к столику, как мужчина лет пятидесяти, вооруженный ножом, лопаточкой и розовым фартуком, рассказывает, какой торт с чем. Потом отрезает посетителю кусочек от выбранной сладости и с энтузиазмом делится рецептом.

Дверь открывается, и звон колокольчика сопровождает появление девушки индийского происхождения. Мужчина с лопаточкой в приливе энтузиазма осыпает одного из посетителей сладким дождем из песочного печенья и безе, но тот разговаривает по телефону и ничего не замечает.

– Здравствуй, ангел мой!

– Привет, Леон!

Я собираюсь подать девушке знак, но не успеваю.

– Я ищу Алису! – громко объявляет она, заставляя всех посетителей вздрогнуть.

Ошарашенная таким вступлением, я, как школьница, поднимаю руку. Меня на долю секунды опередила юная девушка лет двадцати, которая удивленно отозвалась на «Алису». Саранья бросается к ней, на ходу бодро извиняясь перед остальными посетителями. Саранья совсем крошечная, несмотря на высокие каблуки, но улыбка, которая освещает ее лицо, согревает все вокруг.

Она расстегивает пальто и начинает разматывать трехкилометровый бежевый шарф крупной вязки, обмотанный вокруг ее шеи, одновременно выпаливая на полной скорости:

– Приятно познакомиться! Я опоздала? Да, наверняка опоздала, я совсем забыла, на сколько мы договорились. На десять? Или одиннадцать? Я безнадежна! Не знаю, что Анджела обо мне рассказывала… может, правду, а может нет, кто знает? Зависит от того, что именно она рассказывала…

Встаю из-за стола и направляюсь к Саранье, чтобы рассеять недоразумение. Она тем временем с громким вздохом падает на стул напротив девушки.

– Вот я глупая! Ты наверняка предпочитаешь общаться на английском! – говорит она и продолжает на французском: – Вчера у меня было свидание с одним французом. Ты и представить не можешь, какие французы психи! Он назначил встречу на половину восьмого! Кто назначает встречу на половину восьмого в пятницу вечером? Кто?! Я скажу тебе, кто: полные неудачники! Я живу полной жизнью и не хожу на свидания в полвосьмого! В это время можно разве что чаи распивать! Флиртуя с девушкой, разве приглашаешь ее на чай? Нет! Мы же не в детском саду! У этого парня уровень хамства просто зашкаливает! Знаешь, что он сделал? Ты никогда не догадаешься! – Саранья не дает собеседнику ни секунды, чтобы догадаться, и полностью игнорирует мое присутствие, хотя я откашлялась уже трижды. – Он меня не дождался! Я пишу ему, спрашиваю: ты вообще где? А он отвечает… Знаешь, что он отвечает?!

Она высыпает на стол содержимое своей сумочки. Смартфон падает на неописуемое количество барахла. Нужно быть Мэри Поппинс, чтобы впихнуть это все в такую маленькую сумочку…

– Прошу прощения, – говорю я, пытаясь вклиниться в разговор.

– Горячий шоколад, пожалуйста, – отвечает Саранья, приняв меня за официантку, и принимается размахивать телефоном. – Я тебе сейчас скажу, что он отвечает, этот придурок!

Она яростным движением снимает блокировку и торжествующе читает:

– «Сейчас 22:17…» Да-да, и многоточие. Ясно, что он псих! При чем тут время? Он продинамил меня и решил сказать, сколько времени? Я что, спрашивала, который час? Нет! Он псих, точно тебе говорю! Двадцать три процента парней в «Тиндере» – психи. Это статистика, я проверяла!

Машинально затягиваю хвостик потуже. Внутренний голосок шепчет, что я еще могу сбежать, но потом я вспоминаю свое обещание Анджеле…

– Это я Алиса, подруга Анджелы, – говорю, повысив голос.

Саранья резко замолкает и, осмотрев меня с головы до ног, поворачивается к юной девушке, которая похожа на парализованного Бэмби перед фарами тридцатитрехтонного грузовика. В следующую секунду Саранья заливается веселым смехом, что, кажется, пугает девушку еще больше.

– Почему ты раньше не сказала?! Где ты сидишь? – спрашивает она, поворачиваясь ко мне, и пересаживается за мой столик, не забыв захватить пальто с шарфом. – Она и правда слишком молоденькая, чтобы быть тобой!

Не могу не улыбнуться. Абсурдность происходящего заставила меня расслабиться. Саранья одета в короткое красное платье-свитер, на ногах у нее черные кожаные сапоги на километровых каблуках. Длинные черные волосы собраны в безупречный хвост, черная подводка подчеркивает огромные глаза, словно сияющие изнутри. А может, это в них отражается крошечная сережка, украшающая ее нос.

– Обязательно попробуй здешние сладости, – заявляет Саранья. – Я не могу, я на диете. Готовлюсь к парижскому полумарафону, который состоится в марте. Хочешь со мной? Я тебя запишу. Будем тренироваться вместе.

– Нет, спасибо. Спорт – это не мое.

– Отлично, тогда я тебя запишу.

– Нет, я…

– Очень рекомендую лимонный пирог, такого ты больше нигде не найдешь. Но будет обидно уйти, не попробовав шоколадную помадку… Ты ведь любишь шоколадную помадку? Конечно, кто ж ее не любит… Грушево-шоколадный тарт тоже необыкновенный! Черт, я забыла посмотреть, если ли сегодня крамбл с ревенем. Подожди, не двигайся! Я сейчас.

Не успеваю выразить ни согласия, ни протеста, как Саранья встает и подходит к мужчине в фартуке, которого назвала Леоном. Что ж, по крайней мере, мне не придется беспокоиться о поддержании разговора – Саранья взяла это на себя… Через несколько минут она возвращается с двумя ложечками и огромной тарелкой, на которую ей удалось уместить по кусочку от каждого торта и пирожного. Позабыв про свою диету, Саранья набрасывается на сладости и с набитым ртом говорит:

– Я вот что тебе скажу: я родилась и выросла во Франции, я парижанка до мозга костей – что подтверждается моим желанием обезглавить людей, которые занимают левую сторону эскалатора… Но мне никогда не понять этой западной манеры заказывать еду по отдельности. Гораздо веселее поставить блюда на середину стола и делиться… Так можно все попробовать!

Учитывая скорость, с которой Саранья поглощает сладости, далеко не факт, что мне удастся попробовать «все».

Успеваю подхватить ложечкой кусочек крамбла. Он тает во рту.

– Ну что? – интересуется Саранья, широко улыбаясь.

– Вкусно…

Официант приносит наши напитки. Саранья заказывала горячий шоколад с домашним кремом из взбитых сливок (она явно страдает от низкого уровня сахара в крови), а я – латте без кофеина. Первым делом Саранья спрашивает, как поживает Анджела, а потом забрасывает меня лавиной вопросов, не давая мне времени ответить и при этом жалуясь, что я ничего не говорю. За час мне удается сказать только то, что мы с Анджелой познакомились на работе и что я недавно переехала в Париж. Зато о Саранье я теперь знаю практически все. Она работает в доме престарелых, живет вместе с сестрами и родителями, которые владеют индийским ресторанчиком в Десятом округе. Саранья поочередно приглашает меня: в гости на чай, бегать по воскресеньям, отпраздновать фестиваль огней Дивали, который состоится в начале ноября. Она энергично кивает, пропустив мои слова мимо ушей, и тянется к тарелке со сладостями, которая оказывается пустой. Тогда моя новая знакомая растерянно моргает и смотрит на экран телефона, чтобы узнать, который сейчас час.

– Мне пора. В полдень у меня встреча на другом конце города, – сейчас 12:14, – с парнем, с которым я познакомилась в приложении happn или accepteunmec, я уже не помню. Ты не представляешь, сколько времени уходит на все эти сайты и приложения для знакомств! Честно говоря, я подумывала нанять специалиста, но это, пожалуй, слишком. Лучше уж взять годичный отпуск и потратить его на поиски парня.

– Нанять специалиста?

– Да, человека, который переписывается за тебя в Интернете. Я болтаю с десятками разных парней и уже в них запуталась. Просто катастрофа…

– К слову, – говорю я, резко меняя тему. – У меня в Париже никого нет… Ты не против, если я укажу тебя в качестве своего экстренного контакта?

– Ну конечно! Ты подруга Анджелы, а значит, часть семьи! Если у тебя вдруг случится сердечный приступ, я очень постараюсь приехать вовремя.

Доброта этой девушки трогает меня до глубины души, и я сразу же думаю о колючей проволоке. Я получила то, за чем пришла. Мне нельзя с ней сближаться. Саранья забывает про свое свидание и интересуется моей личной жизнью. Отвечаю уклончиво, но это ее только подзадоривает. Она настаивает на том, чтобы оплатить счет, снова записывает мой номер телефона, добавляет меня в соцсети и удивляется, узнав, что меня нет в «Снапчате». Ни на секунду не замолкая, она обматывает шею шарфом и ласково целует меня в обе щеки.

– Была рада познакомиться, Алиса. Я зарегистрирую тебя на полумарафон! Будем по воскресеньям вместе бегать, чтобы к нему подготовиться. Встретимся в два часа в Тюильри, возле карусели.

Не успеваю объяснить, что у меня много работы и что мы, к сожалению, не увидимся… Саранья убегает, мелко семеня на высоких каблуках и оставляя за собой шлейф тонкого запаха сирени. Такое ощущение, словно меня подхватило торнадо и, вопреки всему, я его пережила. Судя по всему, у Сараньи иммунитет к колючей проволоке.

Дневник Алисы

Лондон, 30 ноября 2011 года 6:05 утра

Йо, Брюс!

Сегодня я почти не спала. Все прокручивала в голове разговор с мамой. «Со Скарлетт всегда было так тяжело, а с тобой – так легко», – сказала она, и эти слова кажутся мне ужасно несправедливыми. Я не хочу, чтобы у тебя сложилось превратное представление о моей младшей сестренке. Скарлетт долгое время была идеальным ребенком, благовоспитанным и разумным. Как бы она себя ни вела, хорошо или плохо, она всегда лишь пыталась привлечь мамино внимание. Просто в девять лет изменила стратегию.

Знаю, о чем ты думаешь, Брюс. Ты думаешь, раз я хожу к психотерапевту, то возомнила себя Фрейдом? Но представь себе: ворочаясь прошлой ночью в постели, я вспомнила случай, после которого, как мне кажется, с моей сестрой стало «так тяжело».

Скарлетт ненавидела рыбу. Мы жили неподалеку от океана, поэтому могли за смешную цену купить свежие морепродукты – включая омаров и крабов! Причем как в порту, так и в ближайших ресторанчиках, где рыба продавалась в самом разном виде – жареная, пареная, приготовленная на гриле… Я тогда обожала роллы с омаром – местное фирменное блюдо, которое представляло собой булочку для хот-дога, куда засовывали несколько кусочков омара, два листика салата и майонез. Мама готовила нам роллы каждую среду. Скарлетт могла часами есть свою порцию, с зеленоватым лицом заливая ее майонезом. Казалось, каждый кусочек вызывал у нее рвотные позывы. Но мама запрещала ей вставать из-за стола, пока она не доест.

– Надо уметь есть все подряд, – говорила мама.

По воскресеньям мама готовила на ужин лазанью, которую любили мы обе… пока моя одноклассница и лучшая подруга Дакота, чернокожая девочка, отличавшаяся буйной фантазией, не заявила, что лазанью делают из крыс, пойманных в бостонском метро. Сколько бы Скарлетт ни говорила, что мама готовит лазанью из говядины, купленной у мясника, я ей не верила и, придя домой, заявила маме, что больше никогда не притронусь к лазанье.

В следующее воскресенье мама приготовила рыбу в панировке. Скарлетт посмотрела на тарелку и нахмурилась.

– А можно лазанью? Сегодня же воскресенье…

Мама сидела на углу стола и разгадывала кроссворд, сдвинув очки на кончик носа.

– Алиса не любит лазанью, – рассеянно ответила она.

– А я не люблю рыбу, – помолчав, сказала Скарлетт, на лице которой отразилась растерянность. – Но по средам мы все равно едим роллы с омаром.

– Надо уметь есть все подряд.

– Тогда почему Алиса не ест лазанью?

Мама вздохнула и, не отрываясь от кроссворда, сказала:

– Не надоедай.

Растерянность на лице Скарлетт сменилась смесью горя и изумления. Я молча ела свою рыбу, не понимая такую острую реакцию. Несправедливость меня не коробила. Я была старше, а значит, имела право на особое отношение. Скарлетт первая мне его предоставила.

Возможно, приготовь мама курицу, Скарлетт бы отреагировала иначе, но, видимо, она всей душой ненавидела рыбу. Она взяла свою тарелку и, не говоря ни слова, перевернула на мамину газету. Под нашими ошеломленными взглядами встала из-за стола и ушла. Именно с этого дня со Скарлетт стало «тяжело».

* * *

Я сосредоточенно смотрю на экран своего компьютера, поэтому вибрация телефона заставляет меня испуганно вздрогнуть.

Саранья Годхвани

Алииисааа! Можешь помочь? Вопрос жизни или смерти!

Еженедельные пробежки с Сараньей стали частью моей рутины, потому что я не знала, как от нее отделаться. Эта девушка обладает исключительной способностью слышать только то, что хочет слышать. Но спорт идет мне на пользу: после пробежек я лучше сплю. А к полной энтузиазма болтовне своей спутницы я уже привыкла.

Сдерживая смех, наблюдаю, как за сообщением следует череда рыдающих смайликов, и отвечаю сдержанным:

Алиса Смит

Попробую.

Саранья Годхвани

У тебя есть машина? Или знакомые, которые согласятся одолжить. На эту субботу?

Саранья Годхвани

Сорри за косноязычие. Вчера я выпила столько пастиса, что сегодня проснулась с марсельским акцентом.

Саранья Годхвани

Блин, голова сейчас взорвется.

Я обещала маме, что закуплюсь к Дивали.

Но меня бросил парень из тиндера, у которого была машина.

Как много слов. Короче, HELP!!!!!!!!!!!!!!

Вспоминаю, как однажды, когда я еще жила в Нью-Йорке, Анджела пригласила меня на празднование Дивали, фестиваля огней. Для индийской общины в Америке этот праздник очень важен. Но в Париже у меня нет знакомых, тем более – знакомых с машиной… Крис. У Криса есть машина! Припоминаю, как он рассказывал, что ездил на машине в Нормандию, чтобы встретиться с родителями своей подруги. Довольно неловко просить начальника одолжить мне машину, но, учитывая все разговоры о том, что «эвердримеры – это одна большая семья», я почти уверена, что он пойдет мне навстречу.

Алиса Смит

Ничего не обещаю, но постараюсь что-нибудь придумать.

Саранья Годхвани

ОМГ, ты супер Алиса!!! I love you!!!

За сообщением следуют разноцветные сердечки и рыдающие от благодарности смайлики, в ряды которых затесался непонятный осьминог – видимо, Саранья опечаталась.

Я в любом случае пообещала себе, что поговорю сегодня с Крисом. Наши корпоративные счета – это кошмар и ужас. Нужно срочно сокращать расходы. Я беру кофе, чтобы взбодриться, после чего заглядываю в приоткрытую дверь кабинета нашего молодого генерального директора. Кабинет напоминает буддийский храм после ядерного взрыва: на стопке книг по саморазвитию стоит бонсай, с кактуса свисает носок в горошек (видимо, осиротевший), вокруг шеи улыбающегося Будды обернуты провода от зарядных устройств…

Крис сидит на коврике для йоги босиком и скрестив ноги, из его приоткрытых губ доносится вибрирующий звук. Он в разгаре медитации. Я собираюсь выйти, но тут Крис приоткрывает глаз и смотрит прямо на меня.

– Не уходи, я закончил! Намасте.

– Намасте, – отвечаю я, не зная, обращается он ко мне или к коврику.

Пока Крис выуживает свои очки из миниатюрного дзен-садика, на котором лежит айпад, я успеваю изучить вдохновляющие цитаты на фоне заснеженных гор, висящие в рамках на стенах: «Те, кто грезит днем, осведомлены о многих вещах, которые ускользают от тех, кто грезит лишь ночью, Эдгар Аллан По». «Люди, которые не знают, куда идут, потом удивляются, что пришли не туда, Пьер Дак».

– У меня отличные новости! – объявляет Крис. – Я организовал еженедельный сеанс медитации для сотрудников! Будем проводить их по четвергам в двенадцать ноль-ноль!

– Крис, не знаю, видел ли ты те одиннадцать писем, которые я отправила тебе на прошлой неделе, но ты не ответил ни на одно. Нужно одобрить смету консультанта по налогам.

– Ах, это… – бормочет Крис с таким видом, будто я говорю о какой-то ерунде. – Никто уже не смотрит почту, на дворе не девяностые. Если есть вопросы, пиши в «Слак». Но я доверяю тебе, Алиса. Ты хорошо знаешь свою работу.

Только это не моя работа, хотя в наивной вере Криса есть что-то трогательное. Я пытаюсь мягко объяснить:

– Кристоф, нельзя соглашаться на все подряд, даже не проверив цену. Учитывая сумму, которую вы с Джереми вложили в «ЭверДрим», и учитывая наши фиксированные расходы, компания продержится на плаву всего несколько месяцев. Мы рискуем обанкротиться еще до выхода приложения…

– Джереми обещал, что приложение выйдет в течение месяца.

Я не знаю, как втолковать Крису, что без приложения нет прибыли. У Реда, который должен заниматься продвижением продукта, нет продукта, который нужно продвигать, ему скучно, он коротает время в соцсетях или за игрой в «Кэнди краш».

– Тебе следует поговорить с Джереми. Пока приложения нет, деньги мы не заработаем. Пора ему взяться за дело всерьез.

Крис корчит гримасу – ни дать ни взять ребенок, которого отчитали, – и отвечает:

– Не волнуйся, Алиса. Уже в первый месяц наше приложение скачают десять тысяч людей! Ты сама видела бизнес-план! Стремиться к меньшим целям – значит принять посредственность, а мы в «ЭверДрим» с ней боремся!

Это заявление меня не успокаивает: то, что Крис гордо именует «бизнес-планом», представляет собой презентацию с непонятным графиком и случайным набором чисел. Стоит ли говорить, что ни один инвестор не воспримет такой «бизнес-план» всерьез?

– Это не посредственность, а здравый смысл… Мы должны ограничить расходы, по крайней мере, до официального релиза приложения. Хорошо?

– Да, мам, – насмешливо отвечает Крис. – У тебя все?

Колеблюсь, чувствуя неловкость.

– Я хотела попросить об услуге… Можно взять у тебя машину в следующую субботу? Знакомая устраивает вечеринку, и ей предстоит много покупок…

– У меня нет машины. Извини. Я мог бы спросить у своей подруги, но она сейчас в Нормандии…

В следующую секунду Крис дважды стучит по правому блютус-наушнику, отвечая на звонок:

– Крис Лемуан слушает.

Я понимаю, что разговор окончен, и выхожу из кабинета.

Ближе к полудню в офис врывается Джереми. Он не один. Его сопровождает девочка лет пяти или шести с прозрачно-голубыми глазами – такими же, как у ее отца. Джереми пересекает помещение, одну руку засунув в карманы куртки-бомбера, а другой ведя девочку, которая радостно бормочет что-то под нос. Усадив девочку в угол с книжкой, Джереми скрывается у себя в кабинете.

Крис отказывается принимать меры, поэтому у меня нет выбора, кроме как принять их самой. Встаю и, подойдя к кабинету, понимаю, что Джереми разговаривает по телефону. Из открытой двери доносится его низкий голос. Обычно спокойный, сейчас он звучит сухо и раздраженно. Я невольно слышу часть разговора:

– Дело в другом! Хватит давать пустые обещания. Ей семь, черт возьми! Пойми, ей больно, когда ты клянешься взять ее в отпуск, а потом уезжаешь на две недели одна, даже не предупредив!

На скулах, покрытых темной щетиной, играют желваки, а светлые глаза потемнели от злости. Впервые вижу, чтобы Джереми проявлял столько эмоций! Делаю шаг назад, смущенная тем, что подслушала этот личный разговор, но Джереми оборачивается и видит меня сквозь стеклянную стену.

– Ты ко мне? – спрашивает он, убирая телефон от уха.

– Это не срочно. Я загляну попозже.

– Нет. Подожди секунду. – И продолжает в трубку: – Все, мне пора работать.

Он без дальнейших предисловий отключается и кладет телефон на стол.

Я подхожу поближе, и Джереми смотрит на меня пронизывающим взглядом, от которого мне каждый раз становится не по себе. Понимая, что я не вовремя, прочищаю горло и говорю:

– Мне важно знать, правда ли приложение будет готово в течение месяца.

– Сегодня утром мне позвонил Крис и сказал, что, по твоим словам, мне пора «взяться за дело всерьез».

Ирония в его тоне говорит о том, что он истолковал мои слова превратно. Если так подумать, я и правда выразилась не лучшим образом. Кусаю губу.

– Я не хотела действовать за твоей спиной, но я уже не знаю, что делать: трат у нас много, а доходов нет и не будет, пока не появится приложение. Мы не можем позволить себе ходить в караоке и заниматься йогой в обеденный перерыв…

– Я понимаю твое недовольство, Алиса, но нам спешить некуда. Стартап – это не инвестиционный банк. Здесь нужен другой подход.

Видно, что Джереми пытается сохранить самообладание, но после телефонного разговора его желваки по-прежнему напряжены. Я выдавливаю улыбку.

– Да, возможно. Но без денег ни одна компания не сможет остаться на плаву. Это касается как банка, так и стартапа. Крис говорит мне набраться терпения, но…

– Крис – твой начальник, – отрезает Джереми. – Тебе следует его слушать. Так это обычно работает.

Сжимаю кулаки, пытаясь сдержать раздражение.

– Видимо, вы с Крисом можете позволить себе открыть еще один стартап. Я рада за вас. Но что будет с Реда и Виктуар, если через полгода они снова окажутся без работы? – резко спрашиваю я, обиженная властным тоном.

Джереми раздраженно приподнимает бровь, однако мой аргумент действует: тон он смягчает.

– Разработкой приложения занимается Виктуар. Она не такая опытная, как утверждала, поэтому ей нужно время.

– А ты не можешь ей помочь?

– У меня других дел хватает.

С этими словами Джереми снова берет в руки телефон и, раздраженно хмуря лоб, прокручивает экран. Пораженная такой флегматичностью, издаю недоверчивый смешок.

– За что именно ты получаешь здесь деньги? – вырывается у меня.

Чувствую, как ногти впиваются в ладони. Я понимаю, что этот разговор не приведет ни к чему хорошему, понимаю, что должна уйти, пока еще не поздно, и помалкивать, но одна мысль о том, что я останусь без работы, пугает меня до чертиков.

Джереми убирает телефон и возводит глаза к потолку.

– Для специалиста по финансам ты плохо осведомлена. Я партнер и владею долей в компании, но денег не получаю, пока нет прибыли. Поэтому у меня есть и другие проекты. Прошу меня извинить.

– Джереми, – говорю я, пытаясь побороть злость, – создание приложения, которое сведет осиротевшие носки, – это не разработка лекарства от рака. Оно давно должно было быть готово.

– А давно ты стала экспертом по разработке мобильных приложений?

– Нет, но я поспрашивала об этом остальных.

Некоторое время Джереми равнодушно взирает на меня, потом складывает руки на столе и, не сводя с меня взгляда, спокойно продолжает:

– После собеседования ты сказала, что наша идея – несусветная чушь. Так почему теперь рвешься спасать тонущий корабль?

Замираю, словно меня оглушили, и через мгновение прихожу к неоспоримому заключению: Джереми плевать на осиротевшие носочки. Не знаю, почему он вложился в проект, но точно не потому, что верит в его успех. Его вопрос закономерен: теоретически мне должно быть все равно. Я устроилась в «ЭверДрим» потому, что мне нужна была работа. Любая работа. Впервые услышав о бизнес-идее, которую они собираются реализовать, я сочла ее полным бредом. Но теперь, когда я узнала Криса, Реда и Виктуар поближе, я чувствую на себе ответственность. Я даже не заметила, как оказалась вовлечена в проект. Наверное, у меня на лице отражается целая гамма чувств, потому что Джереми наблюдает за мной так внимательно, словно пытается понять, что происходит в моей голове.

– Я ничего не делаю наполовину, – говорю я, – поэтому раз уж я здесь, то хочу, чтобы все получилось. И быть может, ваша идея не совсем дурацкая: трата ресурсов, тенденция чрезмерного потребления – эти темы сейчас актуальны. Люди все чаще покупают одежду в секонд-хендах и отдают вещи на повторную переработку. Но… Ты – главный акционер «ЭверДрим» и в случае неудачи понесешь основные убытки, поэтому я не понимаю… если ты не веришь в успех проекта, то почему ты здесь? Надеюсь, не потому, что хочешь растоптать мечту Криса!

Я скрещиваю руки на груди, твердо решив, что не позволю этому случиться. В глазах Джереми мелькает искра – совсем как тогда, когда он защищал свою дочь по телефону. Видимо, мои слова задели его за живое.

Однако когда он открывает рот, голос его звучит совершенно спокойно:

– Знаешь, а ведь это я решил дать тебе шанс, о котором ты так просила. Это я решил взять тебя на работу. Я, не Крис. И я могу в любой момент передумать.

Вздрогнув, теряю весь свой запал. На грудь словно ложится свинцовая тяжесть. Я не могу позволить себе остаться без работы, только не снова! Обхватив запястье, нащупываю браслет и пытаюсь выровнять дыхание. Видимо, Джереми заметил, что мне поплохело, потому что с искренним беспокойством добавляет:

– Это была неудачная шутка, Алиса. Я не собираюсь тебя увольнять.

Что-то пробормотав, пулей вылетаю из кабинета.

– Как насчет кофе-брейка? – спрашивает Реда, когда я прохожу мимо.

– Потом, – выдавливаю из последних сил.

Оказавшись в туалете, врываюсь в первую попавшуюся кабинку и, захлопнув за собой дверцу, прислоняюсь к стене. Потом начинаю считать, пытаясь выровнять дыхание.

Раз. Вдох.

Два. Выдох.

Три. Снова вдох.

Четыре. Все хорошо.

Неожиданный звук заставляет меня отвлечься от тревог. Машинально прислушиваюсь. Из соседней кабинки доносятся тихие всхлипывания. Поколебавшись, наклоняюсь к перегородке.

– Кто здесь?

Мне отвечает только тишина, но потом раздается приглушенный плач. Плачет ребенок. Мои руки тотчас же перестают дрожать – такое ощущение, словно необходимость действовать берет верх над эмоциями.

– Все будет хорошо, – как можно ласковее говорю я. – Что случилось?

Всхлип, а потом:

– Я застряла…

– У тебя не получается открыть дверь?

– Да.

– Как тебя зовут?

– Зои.

Это может быть только дочь Джереми. Просто прекрасно. Теперь мне придется вернуться и рассказать ему, что его дочка застряла в туалетной кабинке. Как неловко, учитывая наш недавний разговор…

– Хорошо, Зои. Меня зовут Алиса. Не волнуйся, сейчас я схожу за твоим папой.

– Нет! – восклицает девочка с таким пылом, что я невольно подпрыгиваю.

– Почему? – после секундного молчания спрашиваю я.

– Когда я попадаю в неприятности, мама говорит, что со мной слишком много хлопот, и уходит.

Открываю рот, подыскивая слова, но ничего не приходит на ум. Невольно вспоминаю печаль другого ребенка. «Мама заботится о тебе больше, чем обо мне. Мама меня не любит. Мама меня не видит». На глазах без предупреждения выступают слезы. Слышу, как из соседней кабинки снова раздается всхлип, и глубоко вдыхаю.

– Не бойся, Зои! Я иду к тебе!

Снимаю туфли, ровно ставлю у стены и аккуратно кладу на них сложенный вчетверо пиджак. Потом опускаю крышку унитаза, встаю сверху, потом – на бачок и, балансируя на одной ноге, заглядываю в соседнюю кабинку. Там я вижу девочку, она сидит на кафельном полу, уткнувшись лицом в колени. Грива каштановых волос спадает на хрупкие плечики, которые сотрясаются от рыданий.

– Зои?

Девочка поднимает на меня большие ясные глаза, которые наполовину скрыты длинной челкой. Она настолько удивлена, что даже перестает плакать.

– Отойди в сторонку, чтобы я тебя не задела, – говорю я.

– Но ты же упадешь! – возражает девочка и снова всхлипывает.

– Не бойся, не упаду! Я… я – чемпионка по скалолазанию!

Думаю, что бы еще придумать, чтобы ее успокоить.

– Мой папа был смотрителем зоопарка в Центральном парке, поэтому в детстве я дружила с шимпанзе. Он многому меня научил.

За время этой тирады я успела перекинуть одну ногу через перегородку. Места мало, ноги развести не получается… Зои больше не плачет. Теперь она с глубоким изумлением наблюдает за тем, как я ерзаю, пытаясь перекинуть через перегородку вторую ногу. Она настолько удивлена, что и думать забыла о слезах.

А потом раздается тревожный треск.

– Черт!

Прощай, моя юбка. Покойся с миром.

– Ты сказала плохое слово, – замечает Зои.

– Да, сказала. Прости.

– Не волнуйся, я не буду его повторять, – добавляет девочка, пытаясь меня успокоить.

– Спасибо.

– Ты странно говоришь. У тебя акцент?

Чувствую, как рвутся мои колготки.

– Fuck!

– Что?

Теперь я сижу на перегородке, перекинув обе ноги на одну сторону.

– Эм-м… забудь это слово! Оно английское.

– Ты англичанка?

– Американка.

– Значит, это американское слово. Что оно означает?

Тяжко вздохнув, осторожно ставлю ноги по обе стороны от унитаза и принимаюсь сползать по стене.

– Оно означает «чао», – отвечаю я. – Но это слово мало кто знает, поэтому постарайся его не говорить. Договорились?

– Договорились.

Наконец приземляюсь на кафельный пол. Зои больше не плачет, она смотрит на меня, счастливая, что теперь не одна.

– Ты в порядке? – спрашиваю я.

– Да. Пожалуйста, никому не рассказывай, что я застряла в туалете.

– Хорошо.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Замок и правда тяжело поддается, но после трех попыток мне удается его открыть. Выхожу из кабинки, Зои выходит следом, и в ту же секунду в туалет врываются Джереми, Виктуар, Крис и Реда.

При виде нас они замирают как вкопанные.

– Зои! – восклицает Джереми, бледный от беспокойства. – Я везде тебя искал! Что случилось?

Взгляды всех присутствующих обращаются ко мне. Я открываю рот, чтобы объяснить, что именно произошло, и чувствую, как Зои хватает меня за руку. Я обещала, что сохраню ее тайну.

– Я застряла в кабинке. Зои меня выручила.

После этого абсурдного заявления следует тишина. Присутствующие таращатся на меня круглыми от удивления глазами. Поворачиваюсь к зеркалу и смотрю на свое отражение. Мой хвост висит сбоку, колготки сползли до середины бедра. Из-за разошедшейся по швам юбки это очень бросается в глаза.

– Ой. У тебя попу видно, – шепчет у меня за спиной Зои.

И начинает смеяться. Чувствую, как у меня дрожат губы. Как ни странно, мне тоже хочется рассмеяться. Очень хочется.

– Так, ладно. Зои, иди сюда, – рычит Джереми, который явно не видит в происходящем ничего смешного.

Девочка подбегает к нему и хватается за протянутую руку.

Перед уходом она поворачивается ко мне и спрашивает:

– А как его звали? Этого твоего друга, который жил зоопарке?

– Э… Авраам Линкольн! – называю первое имя, которое приходит мне в голову, что отнюдь не проясняет всеобщее замешательство.

– Шимпанзе по имени Авраам Линкольн! – с довольным видом повторяет Зои, прежде чем исчезнуть за спиной отца.

Через некоторое время я возвращаюсь к своему столу, одетая в штаны для йоги и огромную толстовку, которые дал мне Крис. Ловлю на себе улыбку Реда – похоже, происходящее его немало забавляет. Украдкой смотрю на кабинет Джереми. Сквозь стеклянные стены видно, как он, озабоченно сдвинув брови, разговаривает с Зои, которая мрачно буравит взглядом ковер.

– Полагаю, Джереми пытается выяснить, не являешься ли ты растлительницей малолетних и не пыталась ли похитить его ребенка, – серьезно говорит Виктуар.

Прикусываю губу.

– Вот черт. Ты правда так думаешь?

– Да, сто процентов, – кивает Виктуар.

– Да, такой вариант нельзя исключать, – признает Реда.

Оба начинают смеяться.

– Хочешь с нами пообедать? – неожиданно спрашивает Виктуар.

Я удивлена: в отличие от Криса и Реда Виктуар никогда не пыталась со мной подружиться.

– Прости, но мне нужно работать…

– А, забей, – отмахивается Виктуар. – Мы работаем вместе уже три месяца. Хочешь сказать, за три месяца у тебя ни разу не было времени, чтобы с нами пообедать? Статистически это более чем маловероятно. Реда говорит, что ты классная, но я так не думаю – особенно теперь, ведь ты можешь оказаться растлительницей малолетних… Что совсем не круто с точки зрения социальных норм. Даже я это знаю.

– Оставь Алису в покое, – вмешивается Реда, пожимая плечами. – Она застенчивая, вот и все.

Пропустив его слова мимо ушей, Виктуар продолжает:

– Почему бы тебе не сказать прямо? «Нет, я не хочу с вами обедать, потому что вы скучные и/или нелепые. Уж лучше я посмотрю видео с котиками, сидя в одиночестве перед компьютером, чем буду тратить время на таких неудачников, как вы».

Виктуар говорит с таким пылом, что я теряю дар речи, но через несколько секунд беру себя в руки и со всей искренностью отвечаю:

– Я не смотрю видео с котиками и не считаю вас неудачниками.

– Согласно моим познаниям в нейролингвистическом программировании, все сигналы, которые ты посылаешь, утверждают обратное.

Виктуар поворачивает ко мне лицо, обрамленное косичками. Она ждет правдоподобное объяснение, и я вижу только один выход из создавшейся ситуации. Сегодня я натворила достаточно дел, со вздохом думаю я и говорю:

– Я с удовольствием пообедаю с вами.

На лице Виктуар появляется слабая улыбка.

– Отлично, – отзывается она. – По вторникам у нас пицца. Уходим в полдень, не опаздывай. Если ты такая застенчивая, то можешь молчать. Реда все равно никому и слова вставить не дает.

– Это неправда… – возражает Реда.

– Это факт, – отрезает Виктуар. – По моим подсчетам, ты занимаешь собой восемьдесят три процента любого разговора. В среднем. А еще ты должен мне десятку. Я же обещала, что уговорю Алису пойти с нами.

Реда смотрит на меня, состроив виноватую и раскаивающуюся мину. Даже не знаю, хорошо это или плохо, что я стала объектом их спора. Решаю без лишних слов вернуться к делам.

Обед сокращает мой рабочий день. Реда и правда монополизирует беседу, разговаривая о своей излюбленной теме (трудовое законодательство не в счет), а именно – об Америке. Во время наших кофе-брейков он тоже постоянно о ней говорит. Его английский, к слову, просто ужасен.

Ближе к вечеру, когда Джереми проходит мимо моего стола, держа дочку за руку, Зои машет мне и радостно кричит на все помещение:

– Fuck, Алиса!

Джереми резко останавливается и смотрит на меня. Я делаю вид, что ничего не понимаю. Что лучше – объясниться, извиниться или прикинуться, что я ни при чем? Зои, увидев замешательство отца, любезно решает его просветить:

– Это слово означает «чао» по-американски, но его мало кто знает. Меня Алиса научила.

Джереми тяжело вздыхает и бросает на меня мрачный взгляд.

– Пойдем домой, милая, – говорит он. – Больше не используй это слово.

Виктуар с Реда рыдают от смеха, спрятавшись за экранами своих мониторов. А я думаю, что мои отношения с Джереми Миллером определенно не улучшились.

Дневник Алисы

Лондон, 8 декабря 2011 года

Привет, Брюс! Как делишки?

Наверняка ты будешь рад узнать, что вчера утром у меня начались месячные. С двухдневной задержкой. За сорок восемь часов я потратила эквивалент госбюджета на тесты на беременность (которые потом спрятала на дне мусорки, чтобы Оливер не увидел). Все они отрицательные, конечно.

– Что вы чувствуете по этому поводу? – спросила психотерапевт.

В ответ я чуть было не показала ей средний палец.

Мне больше нравится говорить о своем детстве, чем о беременности. Признаюсь: я устала, у меня больше нет сил. Я прочитала столько статей и книг о беременности, что могла бы работать гинекологом.

Кстати, я получила повышение и хорошую прибавку к зарплате. Мне бы радоваться, но нет. Я бы предпочла быть уволенной, но беременной. Я Оливеру так и сказала, на что он ответил:

– Подумай о том, что ты могла бы оказаться уволенной и не беременной!

Чертово позитивное мышление.

Давай поговорим о Скарлетт. Ты наверняка думаешь, что Скарлетт интереснее меня. Все думают, что Скарлетт интереснее меня.

Давай поговорим о событии, которое навсегда изменило жизнь моей сестры. В ноябре 1995 года судьба сделала крутой поворот, и Скарлетт впервые влюбилась.

Не знаю почему, но я словно чувствовала: что-то произойдет. Приближался День благодарения, Скарлетт скучала. Мне было одиннадцать лет, и моя младшая сестренка превратилась в мятежное чудовище. Она находилась в состоянии постоянной войны против всего и всех, кто мог так или иначе посягнуть на ее свободу. И против взрослых в первую очередь. Ей регулярно делали выговоры и назначали отработки после уроков.

Мы по-прежнему учились в одном классе, и хотя я обожала свою сестру, трудно было представить себе ученика невыносимее. Скарлетт постоянно опаздывала – абсурд, учитывая, что мы выходили из дома вместе и я всегда приходила вовремя. Но до звонка она гуляла по школе, ходила в столовую, приставала к старшеклассникам, которые были выше нее на три головы. Она грубила учителям, срывала уроки дерзкими выходками, засыпала на парте и была классным шутом. Особенно доставалось нашей учительнице французского. Мы прекрасно говорили на двух языках, и Скарлетт поправляла госпожу Жерве, лишая эту бедную женщину всякого авторитета. Стоило моей сестре с притворной прилежностью поднять руку, как у госпожи Жерве начинался нервный тик.

Примерно тогда же Скарлетт начала часто вспоминать отца. Ей было интересно, совершил ли он «великие дела», о которых писал в своем прощальном письме.

– Я тоже уеду из Квинстауна и буду вершить великие дела, – говорила она с детским высокомерием. – Нужно только придумать, какие.

Ей не терпелось повзрослеть и двигаться дальше – тем более что наши подруги этим и занимались. Кэрри проводила выходные у отца в Нью-Йорке и хотела устроить вечеринку в конце года, у Дакоты начались месячные, а Эшли утверждала, что целовалась со старшеклассником в душевых. Дома ничего не происходило, по крайней мере ничего нового и интересного, так, сплошная рутина: учеба, макароны с сыром, кассеты, которые мы по субботам брали напрокат в видеомагазине «Блокбастер», находившемся в торговом центре.

Однажды утром Скарлетт встала и серьезно объявила:

– Алиса, время на великие дела ограничено. Поэтому я придумала fucking good plan, как добиться успеха в жизни.

– И какой же?

– Я решила сэкономить время и вступить в подростковый возраст.

Скарлетт ничего не делала наполовину, поэтому ее подростковый возраст был взрывоопаснее, чем динамитная шашка. С того памятного дня она бродила по дому, как неприкаянная душа, и морщила носик, словно ее постоянно тошнило от неприятного запаха – запаха посредственности, которой была наполнена наша жизнь. Она расстраивалась по пустякам или рыдала во время просмотра новостей. Даже я больше не могла ее развеселить. По словам Скарлетт, все было тщетно, смехотворно, мелочно, наша жизнь не имела смысла. Она ни с кем не хотела общаться и театрально устраивала истерики, во время которых била посуду и кричала маме, что лучше умереть, чем закончить, как она, читай, влачить жалкое существование без амбиций и прочего идиотизма, насаждаемого рекламными лозунгами. Скарлетт говорила с такой искренностью, что никто не знал, что ответить. И чем больше мама игнорировала ее, тем хуже становилось.

Однажды в субботу, когда Скарлетт во время завтрака назвала нашу жизнь «убогой» (потому что у нас закончился сливочный сыр), мама, которая только что получила крупный чек за перевод серии эротических романов, решила отвести нас в ресторан, чтобы отпраздновать мои оценки (у меня были сплошные пятерки и пятерки с плюсом). Любовь к хорошей еде была у нее в крови. Слава о роскошных праздничных обедах, которые мама – несмотря на проблемы с деньгами – каждый год устраивала на День благодарения, ходила по всему Квинстауну. Мама критиковала американский фастфуд, поэтому ни разу не удостоила своим присутствием ни одну из точек быстрого питания в торговом центре. По ее мнению, только четыре заведения в Квинстауне могли гордо называться «ресторанами»: итальянский, пользующийся хорошей репутацией, портовый, где подавали морепродукты, стейк-хаус в центре города и закусочную «У Боба» на главной улице прямо у въезда в Квинстаун. Последнее было «типично американской забегаловкой» и попало в список только потому, что Боб был тайно влюблен в маму (о чем, конечно, знал весь город).

Итак, мама повела нас ужинать к Бобу. Его бургерная была похожа на закусочную из фильма «Бриолин», где герои пили молочные коктейли. Даже музыкальный автомат там был. Бургерная досталась Бобу от дедушки. Красные кожаные диванчики родом из пятидесятых, над стойкой – вечно включенный телевизор… Как сейчас помню: тем вечером перед входом стоял человек-бургер (в буквальном смысле: висевшие на нем рекламные щиты выглядели как булочка для бургера), он махал большой красной стрелкой, чтобы привлечь внимание проезжавших мимо автомобилистов. Мы сели в кабинку и принялись изучать меню. Мама заказала салат, а Скарлетт – чизбургер с беконом без лука, картофель фри и клубничный молочный коктейль. Странно, что я до сих пор помню ее заказ, но не помню своего. Телевизор был включен на канале MTV, звук был достаточно громким, чтобы до нас доносилась музыка. В какой-то момент голос Джоан Осборн смолк, и мы повернулись к телевизору, удивившись воцарившийся тишине. Экран стал черно-белым, на нем появился виниловый проигрыватель, он стоял на бетонном полу заброшенного ангара. Потом появился музыкант с ясными глазами, который явно косил под битлов, и начал бренчать на гитаре. Лиам Галлахер не отличался красотой, а в клетчатой рубашке так вообще выглядел нескладным подростком, но даже на черно-белой пленке его глаза, наполненные невыразимой грустью, были такими голубыми, что напоминали океан.

С тех пор при звуках песни «Wonderwall» у меня в памяти каждый раз всплывает сияющее лицо Скарлетт, ее широко раскрытые от восхищения глаза и ослепительная улыбка, которая напоминала отца. Для меня эта песня всегда будет связана с моей сестрой и со всем, что произошло потом. Лиаму Галлахеру, вокалисту «Оазис», было двадцать три года. Группа уже получила некоторую известность в Англии, но не в Штатах, и тогда мы услышали о ней впервые. Это была любовь с первого взгляда. Скарлетт влюбилась по уши. Там и тогда, с открытым ртом и бургером в руке, моя сестренка без лишних разговоров решила стать рок-звездой.

Пишу эти слова и буквально слышу, как Скарлетт закатывает глаза и вздыхает:

– Это не рок, Алиса, это панк.

Мы вышли из бургерной незадолго до восьми (ужинали мы тогда в шесть вечера). Весь ужин Скарлетт молчала. По дороге домой мама рассказала нам о своем детстве. Она выросла в Бретани, училась в Париже, а потом уехала в Америку по обмену. Мамин рассказ произвел на меня большое впечатление: она редко говорила с нами о своей юности. Порой у меня складывалось впечатление, что мамина жизнь началась после переезда в Америку – возможно потому, что она оборвала все контакты со своими французскими родственниками. Мамина семья не одобряла ее переезд на другой конец света и брак с человеком, которому они не доверяли (время показало, что в этом пункте они не то чтобы ошиблись).

Было еще рано, поэтому мама предложила посмотреть фильм и, готовясь к еженедельному телевизионному вечеру, замесила тесто для моего любимого печенья с пеканом. Скарлетт решила, что хочет спать, и скрылась в нашей спальне.

Мы жили в типичном для Новой Англии деревянном доме, выкрашенном в голубой цвет. Зимой снег, бывало, доходил до середины створчатых окон на первом этаже, а летом мы со Скарлетт, умирая от жары, целыми днями валялись в гамаке. Он висел в тени крыльца, над которым развевался американский флаг. На первом этаже лежал толстый ковер, но стены были такими тонкими, что папин храп был слышен даже на другом конце дома. Ну, до того, как папа сбежал с водителем школьного автобуса.

Пока мама возилась с печеньем и ставила его в духовку, я по ее просьбе выбрала кассету из тех, что были у нас дома. Тем вечером мы смотрели «Танец-вспышку». На моих накрытых клетчатым пледом коленях стояла тарелка с печеньем.

Скарлетт к просмотру не присоединилась, но шаги у нас над головами свидетельствовали о том, что она не спит. В какой-то момент она спустилась, спросила, где ножницы, и без лишних слов ушла, даже не взглянув на экран, где Дженнифер Билз выписывала головокружительные пируэты.

После того, как фильм закончился, я поднялась в нашу комнату. Скарлетт сидела перед мансардным окном, а вокруг нее валялись обрезки картона. Я задернула шторы и заодно посмотрела, что она творит.

– Что делаешь?

– Собираюсь учиться музыке, – ответила Скарлетт, не поднимая взгляда.

Вдохновившись рисунком из старой детской тетради по сольфеджио, которая, видимо, принадлежала маме, поскольку была на французском, Скарлетт склеила куски картона и нарисовала на них длинные прямоугольники. У нее получилось самодельное пианино.

– Ты хочешь научиться играть на пианино?

– Да, потому что в музыкальном классе есть пианино. Потом поднакоплю денег и куплю гитару. Научусь играть на гитаре, научусь петь и стану звездой, как солист «Оазиса». Разве это не fucking good plan?

Я не знала, что ответить, поэтому благоразумно пошла чистить зубы. Когда я вернулась, переодетая в полосатую пижаму, Скарлетт красила клавиши в черный цвет, высунув кончик языка от старания. Она подняла взгляд и нахмурилась, словно видела меня впервые, а потом очень серьезно спросила:

– Если хочешь, можем организовать группу. Но я буду главной, пусть ты и старше. Потому что это моя идея.

– Нет, я хочу стать танцовщицей, – заявила я.

Я, конечно, была в восторге от Дженнифер Билз в «Танце-вспышке», но в первую очередь испытывала раздражение из-за того, что Скарлетт предложила мне роль второй скрипки и тем самым посягнула на главенство, принадлежавшее мне по рождению.

– Круто, – ответила она, возвращаясь к работе. – Будешь танцевать в моих клипах?

Жизнь – это череда маленьких ежедневных решений. С каждым шагом, поступком и выбором мы продвигаемся по тому или иному пути. Мы знаем, на что соглашаемся, но никогда не знаем, от чего отказываемся. Простой ответ на, казалось бы, детский вопрос может изменить ход судьбы. Я по сей день гадаю, какой бы стала моя жизнь, если бы в тот вечер я приняла предложение сестры.

Поначалу никто, включая меня, не воспринимал Скарлетт всерьез. Это внезапное увлечение музыкой, подобно предыдущим ее увлечениям, должно было исчезнуть так же быстро, как появилось. Скарлетт должна была переключиться на что-нибудь другое, и картонное пианино покрылось бы плесенью, лежа на полке в гараже. Но достаточно было сказать Скарлетт, что у нее что-то не получится, как она охладевала к своей идее. Мама с самого начала сочла ее увлечение глупостью, о чем не преминула сообщить. Но моя сестренка была бунтаркой и чемпионкой по безнадежным делам и бессмысленным вызовам. Все указывало на то, что Скарлетт не суждено заниматься музыкой; именно поэтому она решила, что стать музыкантом – ее единственный путь.

В музыкальном классе средней школы Квинстауна стояло пианино. Скарлетт пошла к администрации и попросила, чтобы ей разрешили на нем играть. В ответ она услышала, что музыкальный класс предназначен для старшеклассников, но она всегда может встретиться с учительницей музыки, чтобы та сделала для нее исключение.

Учительницей музыки была госпожа Гамильтон, старая дева со строгим седым пучком, которая боготворила Баха и, казалось, родилась в очках. Она была очень энергичной и во время урока прогуливалась между партами, экспрессивно размахивая руками. Она любила классическую музыку, однако никто, конечно же, не разделял ее чувства. А еще она искренне ненавидела Скарлетт после того, как три недели назад та не придумала ничего умнее, как намазать ее стул суперклеем. Я до сих пор вижу, как госпожа Гамильтон пытается подняться осторожными рывками, от которых подпрыгивают жемчужные сережки у нее в ушах, пока не осознает, что ее клетчатая шерстяная юбка приклеилась к сиденью.

– Кто это сделал? – ледяным голосом спросила она.

Скарлетт подняла руку и небрежно ответила:

– Простите, но от ваших расхаживаний у меня голова кругом.

Все расхохотались, кроме госпожи Гамильтон, конечно.

– В своих шутках ты проявляешь такое же отсутствие ума и воображения, как во время занятий. Ты бы не глупостью стремилась отличиться, а лучше бы брала пример с сестры – у нее, в отличие от тебя, есть шанс добиться в жизни успеха.

Я сидела рядом со Скарлетт и видела, как она стиснула зубы и как нахальная улыбка застыла у нее на губах. Госпожа Гамильтон продолжила урок, оставшись на стуле, а я накрыла руку Скарлетт своей и прошептала:

– Она полная дура.

Скарлетт убрала руку, ничего не ответив, и я возненавидела госпожу Гамильтон.

И вот три недели спустя Скарлетт, набравшись смелости, пошла просить у нее разрешение играть на пианино (я посоветовала сначала извиниться за историю с суперклеем, что она и сделала). Госпожа Гамильтон ей отказала, что и неудивительно. Я так и не узнала, что именно она сказала, но той ночью Скарлетт долго рыдала в подушку.

Она продолжала заниматься на картонном пианино. «Ютуба» еще не существовало, Интернета у нас дома не было, поэтому Скарлетт брала в университетской библиотеке книги по сольфеджио и ежедневно занималась, не услышав и не сыграв ни одной ноты.

На протяжении следующего месяца я по вечерам лежала на одеяле, пересматривала свои контрольные или читала романы, переведенные мамой на французский язык (я тогда хотела стать переводчиком, как и она), одним ухом слушая, как Скарлетт постукивает по картону, тихо называя ноты. Это казалось мне ужасно скучным, тем более что Скарлетт не пела, а проговаривала ноты сквозь зубы, да так серьезно и сосредоточенно, словно обезвреживала бомбу. Я думала, что она быстро откажется от своего странного проекта, но она этого не сделала.

Однажды я спросила:

– Что разучиваешь? Настоящее произведение?

– Да. «К Элизе».

– Что это?

– Одна мелодия. У меня только к ней есть ноты. Я стащила их из картонной коробки в соседском гараже.

– Но ты же ничего не слышишь! Откуда ты знаешь, что играешь правильно?

Скарлетт оторвалась от своего занятия и удивленно округлила глаза.

– Конечно, слышу. Мелодия звучит у меня в голове, – сказала она и разочарованно добавила: – Я думала, ты тоже ее слышишь.

Я не слышала, но хотела услышать. Поэтому на следующий день пошла в кабинет госпожи Гамильтон. Та встретила меня радушно: улыбнулась и угостила печеньем с изюмом.

– Госпожа Гамильтон, пожалуйста, позвольте Скарлетт играть на пианино!

– Прости, Алиса, но только старшеклассники могут пользоваться музыкальным классом.

– Но можно же сделать исключение…

– У Скарлетт ветер в голове. Тебе я бы дала ключи, но ей не доверяю. Кто знает, что она выкинет…

Я ненадолго задумалась, а потом сказала:

– Тогда дайте ключи мне. Обещаю, я всегда буду со Скарлетт, глаз с нее не спущу. И буду возвращать вам ключи после каждого сеанса.

– Алиса, очень трогательно, что ты хочешь помочь сестре, но Скарлетт – безответственная девочка. Исключения мы делаем редко, и…

– Это вопрос жизни и смерти, госпожа Гамильтон! – глядя ей прямо в глаза, проговорила я с настойчивостью, которую обычно проявляла, когда приходилось защищать Скарлетт, но не себя. Мне было одиннадцать лет, я была прилежной и ответственной ученицей. Взрослым я очень нравилась, хотя детям казалась очень скучной. Госпожа Гамильтон взяла в руки очки-полумесяцы, висевшие на цепочке, протерла стекла рукавом своего анисово-зеленого свитера и вернула на нос. Глядя на мое умоляющее лицо, она, видимо, надумала какую-то семейную трагедию, а может, ее просто растрогала моя решимость помочь сестре. Как бы то ни было, она тяжело вздохнула:

– Если возникнут проблемы…

– Проблем не будет, госпожа Гамильтон.

В следующий вторник я сказала Скарлетт, чтобы после урока истории она никуда не убегала, сходила к госпоже Гамильтон за ключами и потащила свою сестру, которая ворчала, что ей нельзя терять время, в класс музыки. Перед дверью она замолчала, и я торжествующе достала из кармана ключи. Скарлетт разинула рот, и ее лицо просияло почти так же ярко, как месяц назад, когда она впервые увидела клип «Wonderwall».

– Как тебе удалось?!

– У меня был fucking good plan, – с улыбкой сказала я.

Скарлетт бросилась мне на шею, крепко обняла и прошептала:

– Спасибо, Алиса! Только ты меня понимаешь.

Я отперла класс. Войдя внутрь, Скарлетт некоторое время не двигалась. Жалюзи были опущены – за окном царил май, стояла жара. На закрытое пианино падали полоски солнца. Пианино было старым и не представляло никакой ценности, но Скарлетт приблизилась к нему с таким благоговением, с каким приближаются к церковному алтарю.

Я прошла вперед, положила рюкзак на стул и испуганно вздрогнула, когда в двери, которую я забыла закрыть, появилась тень госпожи Гамильтон. Она улыбнулась, заметив мой взгляд, потом посмотрела на Скарлетт и снова посуровела. Открыла рот, словно собираясь что-то сказать – наверное, предостеречь, но передумала и решила молча наблюдать. Скарлетт выглядела как ребенок, впервые увидевший море. Абсолютный восторг. Она провела пальцами по крышке пианино, села и откинула ее. У нее на лице отразилась необычная смесь уважения и застенчивости.

– Прости, я забыла ноты, – прошептала она.

Было ясно, что Скарлетт говорит не со мной и не с госпожой Гамильтон, присутствия которой не замечала, а с пианино. Она начала играть «К Элизе» – медленно, но, как позже заметила госпожа Гамильтон, без ошибок. Потом резко остановилась и вопросительно повернулась ко мне.

– Миленько, – сказала я, – но обрывается слишком резко.

– Я играю до середины двадцать первого такта. Дальше страницы вырваны.

Три вторника подряд госпожа Гамильтон приходила послушать, как Скарлетт играет «К Элизе» до середины двадцать первого такта. А вот мне, признаться, надоело слушать одну и ту же мелодию. В третий вторник госпожа Гамильтон осталась до конца. Не удивившись ее присутствию, Скарлетт аккуратно сложила свои драгоценные ноты и убрала в рюкзак.

– Ты и правда сама разучила «К Элизе»? Не хочешь брать у меня уроки? – поинтересовалась госпожа Гамильтон.

Скарлетт колебалась, словно гадая, какую ловушку расставила для нее учительница.

– Я хочу научиться пению и игре на гитаре, чтобы создать рок-группу, – наконец ответила она.

– Одно другому не мешает, хотя рок – музыка для хулиганов, – авторитетно заявила госпожа Гамильтон. – Со следующего вторника я буду давать тебе уроки фортепиано и пения.

После этого меня освободили от должности надзирательницы. Когда в следующий вторник Скарлетт и госпожа Гамильтон скрылись за дверью музыкального класса, где должен был состояться их первый урок, я почувствовала смесь облегчения и печали. А еще – ощутила себя обделенной.

Через полгода госпожа Гамильтон пришла к нам домой, и они с мамой закрылись на кухне и долго о чем-то беседовали вполголоса. Мы со Скарлетт сидели наверху, прижимаясь ушами к полу, но так ничего и не услышали. В следующую субботу мы поехали в Провиденс, и Скарлетт купили гитару. Мама предупредила, что это гитара – подарок Скарлетт на Рождество и день рождения на три года вперед и что она будет наказана за то, что пожаловалась учительнице и маме пришлось купить гитару. Это была довольно дешевая классическая гитара. Скарлетт назвала ее «Гамильтон» и на карманные деньги, которые она месяцами копила на инструмент своей мечты, купила огромный букет цветов, который подарила учительнице музыки.

* * *

На следующий день после фиаско с Зои я – как обычно – прихожу на работу раньше всех. Джереми появляется около десяти. Виктуар вскакивает, чтобы, как обычно, отправиться на брифинг, но он жестом просит ее остаться на месте.

– Алиса, ты не могла бы зайти ко мне на пару минут?

Вздрогнув, смотрю на Джереми. Взгляд его голубых глаз такой же непроницаемый, как обычно.

– Да, конечно, – ничего не выражающих голосом говорю я. От волнения кожа покрывается мурашками.

В отличие от офиса Криса кабинет, который занимает Джереми, выглядит строго. Единственная личная вещь – фотография Зои в пластилиновой рамочке, на которой макаронами в форме трубочек написано «С днем рождения, дорогой папочка!». Думаю, если бы наше с Джереми знакомство не началось с плохой ноты, то такая любовь к дочери заставила бы меня проникнуться к нему симпатией.

– Садись.

Джереми снимает куртку, перекидывает ее через спинку стула и закрывает дверь, чего никогда не делал, когда к нему приходила Виктуар. Меня охватывает тревога, и я машинально нащупываю браслет. Джереми садится напротив и говорит:

– Думаю, между нами возникло недопонимание. Я хочу извиниться. – От удивления теряю дар речи. Я ожидала чего угодно, но только не извинений. Джереми, видимо, воспринимает мое молчание как знак продолжать: – Зои рассказала о том, что произошло в туалете на самом деле. Спасибо, что помогла ей. Она очень чувствительная девочка.

Помедлив, нерешительно отвечаю:

– Я тоже хочу извиниться… Не стоило идти к Крису у тебя за спиной. Я не подумала. – Вздыхаю. – Просто… просто если я что-то начинаю, то стараюсь довести до конца и временами иду напролом.

– Не могу ставить тебе это в упрек. Честно говоря, базовая версия приложения готова уже давно.

– Тогда почему мы не запускаем релиз?

– Потому что Крис все время просит добавить новые и по сути бесполезные функции, например, ачивки за старые или редкие носки…

– А мы не можем выпустить базовую версию и добавлять обновления по мере их появления?

– Можем, но Крис не хочет.

– Почему?

Джереми пожимает плечами.

– Возможно, из-за страха неудачи. Или успеха, каким бы маловероятным он ни казался. Не знаю… Осиротевшие носочки – очень личный для него проект. Как бы то ни было, мы можем выпустить приложение в любую минуту. Тебе нужно только уговорить Криса.

– Но он меня не слушает…

– Он делает вид, что не слушает, но на самом деле прекрасно знает, в каком финансовом положении сейчас находится компания… Кстати, он упомянул, что тебе нужна машина.

– Э… да, моя подруга устраивает праздник, и в субботу нам нужно съездить за покупками…

– Тогда в субботу утром я могу отвезти вас в магазин.

Колеблюсь. Я совсем не ожидала такого предложения. Как-то глупо тащить Джереми за покупками, но, учитывая отчаянное сообщение, которое прислала мне вчера Саранья, если откажусь, то поступлю нечестно по отношению к ней.

– Спасибо… – говорю после некоторых раздумий. – Это очень мило с твоей стороны…

– Взамен я попрошу, чтобы ты не учила мою дочь английским непристойностям, – перебивает меня Джереми. Несмотря на серьезный тон, кажется, он едва сдерживает улыбку.

– Я очень постараюсь…

– В субботу приезжайте ко мне к десяти. Я пришлю адрес.

Дневник Алисы

Лондон, 5 января 2012 года

Хэллоу, Брюс!

Мне есть что тебе рассказать.

Во-первых, за праздники я поправилась на три кило. А может, некий недоброжелатель тайком подменил зеркало в прихожей на увеличительное стекло (я склоняюсь ко второму варианту).

А еще я ужасно зла, Брюс, поэтому и взяла в руки дневник. Не знаю, пойду ли снова к психотерапевту. Вчера она сказала одну вещь, которая выбила меня из колеи и с тех пор крутится у меня в голове, как карусель. В довершение всего я поссорилась со Скарлетт. Она позвонила вчера. Видимо, «другой часовой пояс» – слишком сложное для нее понятие. Я ответила на звонок, несмотря на раздраженный вздох Оливера, который уже выключил свет. Последние три недели от Скарлетт не было ни весточки. Ни звонков, ни сообщений, ни-че-го.

Уединившись в ванной, я села на плиточный пол и включила камеру. Скарлетт была без косметики, ее обесцвеченные платиновые волосы были небрежно собраны не то в хвост, не то в пучок, из которого торчали отдельные прядки, под миндалевидными глазами, обрамленными длинными ресницами, синели круги.

Я была тронута, заметив на сестре старую темно-синюю толстовку с надписью «Университет Брауна», которую подарила ей во время учебы.

– Ты похудела, – заметила я, присмотревшись к ее лицу. – Ты хорошо питаешься?

– Хорошо, просто отлично, – со смехом ответила Скарлетт и помахала перед камерой картонной коробочкой с рисовой лапшой. Потом подцепила лапшу палочками и отправила в рот.

Я закатила глаза.

– Может, начнешь нормально готовить вместо того, чтобы пихать в себя разный фастфуд?

– Нет времени, я работаю денно и нощно.

– Над чем?

– Над альбомом! А еще я нашла постоянную работу в баре, который находится в одном из крутых районов Манхэттена. Буду петь там по средам, правда, репертуар выбираю не я, и он дерьмовый. Но зато там платят триста баксов за ночь…

– Здорово…

– Кроме того, бар набирает популярность. Может, там я встречу кого-нибудь, кто… ну, ты знаешь…

– Как понимаю, у тебя все хорошо?

На самом деле я мало что понимаю. Эшли и Дакота убеждены, что Скарлетт портит себе жизнь этой своей одержимостью музыкой и что я должна заставить ее отказаться от детской мечты. Честно говоря, я не знаю, как быть. Скарлетт намотала лапшу на палочки с ловкостью, наводящей на мысль, что она – завсегдатай китайского ресторанчика, над которым живет.

– Да-да, все прекрасно… Я кое с кем встречаюсь.

– Давно? Как его зовут?

– Уже три недели. Его зовут Алехандро, он испанец…

Скарлетт встречается с парнями с пятнадцати лет.

Впрочем, встречается – не совсем верное слово. Тусуется, проводит несколько ночей в их постели, а потом бросает, чтобы любой ценой избежать отношений, которые будут длиться дольше нескольких дней. Поэтому мне совсем необязательно запоминать этого Алехандро, у которого, к несчастью для него, скоро выйдет срок годности.

– Ты не поверишь! – вдруг воскликнула Скарлетт. – Я завела котенка!

– Котенка? Правда?

Она поставила перед камерой рыженького котенка и потерлась щекой о его мягкую шерстку. Котенок замурлыкал. Лицо Скарлетт осветила улыбка подлинного счастья, и на мгновение мне вспомнилась маленькая девочка из Квинстауна, которой она некогда была.

– Его зовут Дэвид Боуи.

– А вот я никогда не заведу кота.

– Не говори так! Если я умру, тебе придется взять Дэвида себе.

– Ты не умрешь.

– Умру, в двадцать семь лет. Как Курт Кобейн и любая другая уважающая себя рок-звезда. У меня все распланировано.

Скарлетт выглядела очень серьезной и искренне переживала за судьбу Дэвида Боуи, поэтому я торжественно пообещала позаботиться о котенке после ее смерти. Она вздохнула с таким облегчением, что я не осмелилась сказать, что котенок проживет меньше, чем она, что котенок – обуза, которую нельзя бросить через три дня, как беднягу Алехандро.

– Как работа?

– Ты про работу в кафе «Уай»? Я уволилась, – ответила Скарлетт с набитым ртом.

– Господи Боже! Почему?

– Потому что работа официанткой убивала мой творческий потенциал. Мои последние песни, они… – Скарлетт нахмурилась и посмотрела прямо в камеру, словно подбирая слова. – Все демо-песни, которые я записала… В них нет души. Думаю, на этот раз я сделаю все правильно. Я должна выложиться по полной.

Я растерялась. Скарлетт проработала в кафе «Уай» почти два года, там у нее был гибкий график, дававший возможность заниматься музыкой, и приличная зарплата, позволявшая снимать комнату в Бруклине, а не бродяжничать или ломиться к маме, которая больше не желала ее принимать. А теперь Скарлетт бросила эту стабильную работу, чтобы посвятить все время написанию альбома. Я буквально слышала, как Оливер толкает речь о незрелости моей сестры и ее полном непонимании реальности, а в заключение говорит, что не будет содержать ее, когда она останется без крыши над головой.

– Зря ты уволилась, – вздохнула я. – Чем ты собираешься платить за аренду?

– Ах да… Я сейчас на мели, поэтому хотела спросить, сможешь ли ты одолжить мне немного денег? – спросила Скарлетт, нацепив на лицо свою фирменную улыбку Джулии Робертс и захлопав ресницами.

Обычно я соглашаюсь. Я зарабатываю достаточно, чтобы помочь своей сестре в сложную минуту, но я была уставшей и расстроенной, а Скарлетт три недели не подавала признаков жизни.

– Послушай, Оливер уже злится, что я даю тебе деньги. Мы собираемся завести ребенка, и нам нельзя тратить сбережения направо и налево.

– Но я все тебе верну, когда…

– Когда разбогатеешь, да, знаю. Проблема в том, что я годами это слышу и годами перевожу тебе деньги. Мне нелегко убедить мужа, что однажды ты и правда все нам вернешь. – Не знаю, что на меня нашло. Обычно я не разговариваю так со Скарлетт. Может, я устала, а может, все дело в мозгоправе, которая довела меня до трясучки… – Я продолжила: – Знаешь, что сегодня сказала мой психотерапевт?

Скарлетт закатила глаза:

– Тебе не нужен психотерапевт, Алиса! Не понимаю, почему ты идешь у Оливера на поводу…

– Она сказала, – перебила я, – возможно, я не беременею потому, что подсознательно боюсь тебя предать и боюсь, что ты почувствуешь себя брошенной.

Тишина. Скарлетт нахмурилась и положила палочки в картонную коробочку.

– Почему ты говоришь обо мне со своим психотерапевтом?

– Вопрос в другом! Почему ты три недели не давала о себе знать, а теперь объявилась и первым же делом просишь деньги?

Скарлетт сникла, но я не обратила внимания. У меня из головы не шла мысль о том, что, возможно, это она во всем виновата. Или не во всем, но в этих зависимых отношениях. Я вынуждена заботиться о Скарлетт – потому что мама поставила на ней крест и потому что Скарлетт не может позаботиться о себе сама.

– Сколько еще продлится это ребячество, Скарлетт? Сколько ты собираешься тратить жизнь на погоню за мечтой? Сколько мне придется заботиться о тебе, а не о своей семье?

– Хорошо, Алиса, – с обезоруживающим спокойствием ответила Скарлетт. – Не думала, что я для тебя такая обуза. Я больше не буду просить у тебя денег. Сама справлюсь.

Я почувствовала, что причинила ей боль, и тут же пошла на попятную:

– Дело не в деньгах, Скарлетт. Речь о твоей жизни. Тебе следует задуматься о реальных вещах, заняться карьерой, завести семью… Если бы тебе было суждено стать рок-звездой, ты бы уже ею стала! Тебе уже не двенадцать, ты больше не можешь позволить себе вести себя инфантильно. Где твои амбиции?

– Амбиции? – недоверчиво переспросила Скарлетт, и в ее карих глазах промелькнул гнев. – Кто бы говорил про амбиции! Все, чего ты хочешь – это быть послушной женушкой, потакать капризам мужа и производить на свет отпрысков. Я бы не назвала это амбициями! И я играю не рок, а панк!

– То, что Оливер – один из немногих, кто не поддался твоим чарам, не дает тебе права говорить о нем гадости! Вот подумай. Станешь ли ты счастливой, если завтра проснешься Джоан Джетт?

– Кто дал тебе право осуждать мои амбиции только потому, что они отличаются от твоих? Я годами шла к своей мечте! Я делаю все возможное, жертвую всем возможным, чтобы достичь целей. Не говори, что я – безответственный ребенок только потому, что так думает Оливер! Он родился с серебряной ложкой во рту и никогда не прилагал усилий, чтобы чего-то добиться самостоятельно!

После этих слов я вспыхнула как спичка – и до бочки с порохом было рукой подать:

– Представь себе, не ты одна пытаешься достичь своих целей! Ты даже не спрашиваешь, как у меня дела! Все вокруг беременеют, все – но не я! Я тоже годами шла к мечте, которая куда важнее твоего бряцания на гитаре! Но тебе плевать, потому что ты думаешь только о себе!

Лицо Скарлетт словно окаменело. Она позволила мне выговориться и молчала, пока слова сами слетали с моих губ. Хуже всего то, что я знаю: Скарлетт очень талантлива. Но после слов психотерапевта мне вспомнилось все, что мама с Оливером когда-либо говорили о моей сестре. Когда я наконец закончила, Скарлетт спокойно сказала:

– Я больше не буду занимать у тебя деньги, но знай: я бы никогда ни о чем не попросила, если бы знала, что тебе придется идти на жертвы. И не переиначивай правду: мне не плевать на твои проблемы. Просто ты не хочешь слышать советов и расстраиваешься, когда мы обсуждаем твою не-беременность.

– Неправда!

– Хорошо. Вообще-то я немного изучила эту тему, потому что мне больно из-за того, что с тобой происходит. Я читала о бесплодии и проблемах с зачатием, и меня удивляет, что вы с Оливером никогда не прибегали к медицинской помощи… Есть же искусственное оплодотворение… Ты никогда даже не говорила о нем. Почему?

– Я хочу, чтобы мой ребенок был зачат естественным путем!

– Ты либо хочешь ребенка, либо нет. Какая разница, как он будет зачат? Он все равно будет вашим с Оливером ребенком. Проросшие соевые бобы и йога – не панацея, и ты знаешь это не хуже меня!

– Да что ты понимаешь! – в ярости выкрикнула я. – Ты не хочешь ни семьи, ни детей, поэтому мне не нужны твои советы!

С этими словами я бросила трубку.

Скарлетт перезвонила. Трижды. Я ни разу не ответила.

Я думала о нашей ссоре всю ночь, а утром всплакнула.

– Дорогая, что снова стряслось с твоей сестрой? – спросил Оливер за чашкой кофе.

Я рассказала, чем закончился наш со Скарлетт разговор. Оливер выглядел удивленным. Он пригубил кофе и после некоторого колебания ответил:

– А ведь она дело говорит. Мы могли бы подумать в сторону искусственного оплодотворения.

Вне себя от ярости я убежала в спальню и так сильно хлопнула дверью, что дверная ручка осталась у меня в руке. Я скажу тебе, Брюс, почему я в таком бешенстве и почему сейчас ненавижу их обоих. Дело в том, что я пришла к ужасному выводу: возможно, они правы.

Это вгоняет меня в депрессию. Мне кажется, что меня никто не поддерживает. Я прекрасно вижу, что моя способность писать «гистеросальпингография» и «спермоцитограмма» задом наперед больше никого не забавляет. Раньше я такой не была. Раньше я была веселой, доброй и щедрой. Раньше я умела радоваться чужому счастью. Сегодня я полна злости, грусти и зависти. Младенцы в колясках больше не вызывают умиления, беременные женщины бесят. Почему у всех получается забеременеть, а у меня – нет?

Единственное, что поддерживает меня, – это дневник. Не повезло тебе, Брюс, но я предпочту надоедать своими проблемами тебе, а не другим.

* * *

Выйдя из метро, проверяю адрес, который Джереми прислал мне накануне. Потом быстро нахожу нужную улицу и звоню в домофон. Джереми живет на последнем, шестом этаже красивой многоэтажки. Лифт не работает, и я поднимаюсь пешком. Я сказала Саранье, что мы встречаемся в 8:45 – так есть шанс, что она появится до полудня. В 9:58 я звоню в дверь, молясь, чтобы она уже была на месте. Мне совсем не улыбается перспектива оказаться один на один с неразговорчивым программистом.

– Входи, – говорит Джереми, пропуская меня внутрь.

– Привет…

Джереми в процессе надевания футболки, и я понимаю, что он только что из душа. С каштановых волос стекают капельки воды. С порога открывается вид на гостиную, и Джереми взмахом руки указывает мне на кожаный диван:

– Присаживайся. Прости, мне нужно еще две минуты.

Квартира большая и солнечная. Я вспоминаю, что читала о Джереми в Интернете. Судя по жилью, в деньгах он не нуждается. Остается понять, почему он вложил кучу денег в такой странный стартап, как «ЭверДрим». Сажусь на диван и осматриваюсь вокруг. Книжный шкаф забит комиксами и книгами по программированию с непонятными мне названиями: HTML, CSS, Javascript, Java, C++… Вижу детские рисунки, виниловый проигрыватель, на полу – коробку с пластинками. В воздухе витает слабый запах кофе и сигарет. На деревянном кофейном столике круглые следы от стаканов – видимо, их в спешке убрали поздним вечером. Поборов желание протереть стол, обращаю внимание на беспорядок на полке. Полка заставлена фотографиями, на которых запечатлены Джереми, Зои и молодая белокурая женщина (видимо, мама девочки), одетая в стиле гранж. Эти сделанные в отпуске семейные фотографии буквально излучают радость и детский смех.

Не удержавшись, подхожу к коробке с пластинками, опускаюсь на корточки и просматриваю названия на обложках. Классика: «Нирвана», «Лед Зеппелин», «Роллинг Стоунс»… В следующее мгновение сердце пропускает удар. «Сестры», Скарлетт Смит-Ривьер… Подведенные черным карандашом глаза, платиново-светлые волосы с розовыми прядками, покрытая татуировками рука, которая тянется к небу, чтобы потом ударить по струнам электрогитары, торжествующая улыбка – такая яркая, что могла бы осветить сцену в Мэдисон-сквер-гарден… Горло сжимается от нахлынувших чувств.

– Выпьешь кофе, пока твоя подруга не приехала?

Вздрагиваю, и пластинка выскальзывает из рук. Замечаю на себе внимательный взгляд Джереми, успевшего надеть поверх футболки черный свитер. У меня возникает мимолетное ощущение, что он заметил, что я выпала из реальности.

– Прости, я не хотела копаться в твоих вещах…

Джереми пожимает плечами.

– Я был большим поклонником… – замечает он, указывая на пластинку. А потом добавляет отстраненно, как обычно говорят о знаменитостях (можно подумать, они не настоящие, можно подумать, их жизнь и чувства существуют только на фотографиях, напечатанными в глянцевых журналах): – Печально, что она умерла такой молодой.

Поднимаю с пола пластинку, собираясь положить на место. Мне нужен повод отвернуться, чтобы спрятать лицо и взять эмоции под контроль. Засовываю пластинку между «Highway to Hell» группы «AC/DC» и «Dark Side of the Moon» «Пинк Флойда». Она в хорошей компании.

Через несколько минут возвращается Джереми с чашкой кофе.

– Значит, ты любишь рок? – спрашивает он, делая глоток.

Выдавливаю улыбку.

– Нет, музыка – это не мое.

– И правда. Твой конек – цифры, статистика.

– Именно. Как и выравнивать ручки параллельно друг другу.

В голубых глазах мелькает веселье, и на короткое мгновение Джереми мне даже нравится. Потом раздается звонок домофона, и он идет открывать. Через несколько минут в квартиру врывается Саранья.

– Утречка! Ты, наверное, Джереми! – восклицает она, звонко чмокнув его в обе щеки. – Очень мило, что ты согласился нас подбросить, но шесть этажей без лифта – слишком большая плата за проезд! О, Алиса, ты уже здесь! – Саранья заключает меня в объятия с таким пылом, словно я – ее потерянная десять лет назад лучшая подруга. Ее нежность согревает мое сердце. – Мне столько всего нужно тебе рассказать, ты даже не представляешь!

– Пойдемте, – говорит Джереми, ставит чашку на столик и сует в карман джинсов ключи от машины.

– Ты без пальто? – удивляется Саранья. – На улице жутко холодно, имей в виду! И после этого нас пытаются заставить поверить в глобальное потепление!

– Глобальное потепление и понижение температуры в Европе тесно связаны, – возражает Джереми.

– Не хочу, чтобы из-за меня ты простудился. Тогда совесть заставит меня принести тебе суп и горячий шоколад, а для этого мне снова придется карабкаться на шестой этаж.

Без малейшего смущения Саранья хватает с вешалки шарф и безапелляционно накидывает Джереми на шею.

– Вот и все! Что б ты знал, шею легко застудить.

Джереми слегка обескуражен и потому не отвечает. Мы спускаемся в гараж под оживленную болтовню Сараньи.

– Алиса сказала, что ты гик и целыми днями программируешь, – говорит она, глядя на Джереми так, как смотрела на шоколадную помадку в кондитерской. – Я представляла тебя низеньким лысым типом в очках. Нельзя поддаваться стереотипам.

Мне становится неловко, что Саранья передала Джереми мои слова. Впрочем, судя по слабой улыбке у него на губах, мое замечание его скорее позабавило, чем обидело.

Устраиваюсь на заднем сиденье. Стоит машине тронуться с места, как Саранья предсказуемо берет на себя девяносто девять процентов разговора. Она рассказывает Джереми, что работает в доме престарелых.

– Это ужасно! – говорит она. – На самом деле, проблема стариков не в старости, а в одиночестве. Я вижу, как люди умирают просто потому, что родные перестают их навещать, или потому, что чувствуют себя обузой для любимых. Я не понимаю детей, которые бросают родителей. Их поведение возмущает меня до глубины души!

Хочу ответить, что Саранья не знает, какие в семье отношения, и мимолетно думаю о своей маме, с которой не разговаривала больше пяти лет. Интересно, она по-прежнему ходит на пляж по воскресеньям и наблюдает за волнами? По-прежнему наливает себе бокал вина, когда допоздна работает над переводом? По-прежнему прикусывает ноготь большого пальца, когда пытается подыскать нужное слово? Интересно, удается ли ей, в отличие от меня, жить нормально?

– Наверное, тяжело сталкиваться с таким каждый день? – спрашиваю я, пытаясь избавиться от мрачных мыслей.

– Да, тяжело, но такая работа приносит удовлетворение, потому что этим беднягам можно помочь. Я, например, люблю выступать в роли свахи для своих подопечных.

Саранья достает из сумочки тональный крем, поворачивает к себе зеркало заднего вида и начинает краситься.

– У меня есть анкета с вопросами о том, что нравится и не нравится. Собаки или кошки, соленое или сладкое, внуки – это свет в окошке или карая небесная, и все в таком духе. Всего вопросов более ста двадцати. Я заставляю всех своих старичков заполнить анкету, а потом анализирую ответы. Это куча работы. Когда я вижу у двоих много совпадений, то начинаю действовать. Например, говорю Роберту, что по мнению Иветт он похож на Марлона Брандо. Потом говорю Иветт, что Роберт постоянно восхищается ее стройными лодыжками.

Джереми возвращает зеркало на прежнее место.

– Только аварии нам не хватало. Используй зеркальце под солнцезащитным козырьком.

– Секрет в том, чтобы комплименты были конкретным и немного изобретательными, – продолжает Саранья и, словно не слыша Джереми, снова поворачивает зеркало к себе. – Во времена их молодости нельзя было просто написать в «Снапчат» «привет, красотка». Сначала они делают вид, что им все равно, но я вижу, что им приятно. После семидесяти редко услышишь комплименты. Потом они начинают переглядываться, как подростки на вечеринке, и стараются оказаться в одной команде во время игры в бридж. Бинго! У меня показатель успешности равен девяноста процентам: двенадцать пар за пять лет.

Она проводит кисточкой по своей смуглой коже и снова смотрится в зеркало заднего вида. За последние пятнадцать секунд Джереми трижды возвращал его на место.

– Кстати, – спрашивает он, – что за вечеринку ты устраиваешь?

Саранья с укоризненным видом шлепает его пудреницей по руке.

– Это не вечеринка, а Дивали, фестиваль огней. Вот вам и мультикультурализм! Это все равно что сказать, что не слышал про Рождество! Дивали, фестиваль огней и радости, – это индуистская альтернатива Новому году. Он длится пять дней, каждый из которых имеет свой смысл и свои традиции. В первый день устраивают генеральную уборку и покупают новые вещи, чтобы отпраздновать новое начало. Богиню процветания Лакшми следует встречать в обновках. Иначе говоря, это день шопинга. Еще на полу мукой рисуют следы в ожидании ее прихода. На второй день нужно украсить дом ранголи.

– Чем? – переспрашивает Джереми, приподняв брови.

– Ранголи – это индийские узоры, которые делают из порошка, песка, сушеного риса или цветной манной крупы. На третий день мы зажигаем дии – такие маленькие масляные лампы, их ставят перед входной дверью, чтобы поприветствовать Лакшми, – развешиваем гирлянды, готовим индийскую еду в огромных количествах и зовем в гости своих близких. Четвертый день – Падва, первый официальный день нового года, когда люди обмениваются подарками и высказывают друг другу хорошие пожелания, и, наконец, пятый и последний день Дивали, Бхаи-дудж, посвящен братьям и сестрам. Братья навещают своих сестер и дарят им подарки. У вас есть братья или сестры?

– У меня есть брат, – отвечает Джереми раньше меня.

Молчу, и Саранья, широко улыбаясь, поворачивается ко мне. Я словно окаменела. В кои-то веки Саранья кого-то слушает. Она не только задала вопрос, но и ждет ответа дольше трех секунд. Под кожей словно копошатся муравьи, воздух исчезает из легких. Хватаю запястье и нащупываю браслет. Сначала пластинка, теперь этот вопрос – и все в один день…

– Нет…

Это слово рвет мне горло и кажется ужасным предательством. Однажды я буду наказана за то, что играла с реальностью и заменяла факты на вымысел. Безобидные фразочки, незначительные поступки… постепенно ложь задушит меня, и я утону в искаженном мире, который сама выдумала. Или, что еще хуже, больше не смогу отличать правду от лжи. Избавлюсь от мучительных воспоминаний, чтобы больше не чувствовать себя виноватой. В зеркале заднего вида ловлю на себе пытливый взгляд Джереми.

– Все хорошо? – спрашивает он. – Ты ужасно побледнела.

Не могу ответить: свело горло. «Все хорошо»? До чего же я ненавижу эти два словечка, этот вопрос, который и во французском, и в английском является чисто риторическим, который требует систематического и необдуманного «да» и который постоянно напоминает тебе: нет, все плохо, и в ближайшее время улучшений не предвидится.

Тишину разрывает громкий гудок клаксона, за которым следует резкий удар по тормозам. Саранья вскрикивает от удивления. Таксист, которого мы подрезали, возмущенно машет рукой.

– Оставь в покое зеркало заднего вида, – злится Джереми. – Мы чуть не «поцеловались» с задней машиной.

Внимание отвлекается от меня, и я снова закрываю глаза, сосредотачиваясь на прикосновении к браслету. Вспоминаю шелест воды, мокрую полосу от волны, которая схлынула обратно в океан, следы моей сестры на влажном песке, шлепанье наших ног. Мы бежим. Облизываю пересохшие губы и чувствую вкус соли и ветра. Молча прошу прощения за свое предательство. За очередное предательство. Потом вспоминаю, что сестра всегда мне все прощала, и снова вздыхаю.

Саранья тем временем с энтузиазмом рассказывает о своих сестрах.

Она очень о них заботится. Ей нравится заботиться о других, о тех, у кого никого нет, поэтому она работает в доме престарелых. Постепенно ее голос успокаивает меня.

Вопреки всему они с Джереми неплохо ладят и дополняют друг друга: Саранья говорит, Джереми слушает. И так до тех пор, пока мы не оказываемся в гипермаркете «Метро». Я уже успела прийти в себя.

Шопинг проходит хаотично. Похоже, Саранья полна решимости скупить весь магазин. Она дала каждому из нас по тележке, и меньше чем за двадцать минут ее тележка заполнена продуктами доверху. Джереми с невозмутимым видом помогает достать товары с высоких полок. Саранья уже зовет его «Джер» и фамильярно похлопывает по спине, пока он перекладывает центнеры риса в свою тележку, при этом ни на секунду не переставая говорить.

– Интересно, когда она успевает дышать, – недоумевает Джереми, наблюдая, как Саранья бежит к одной из сотрудниц, чтобы узнать, где лежит одноразовая посуда. – Мне нравятся разговорчивые люди, – задумчиво добавляет он. – Не приходится беспокоиться о том, что говорить.

Это замечание меня удивляет. Я думаю точно так же.

После того как выходим из магазина, нам требуется еще добрая четверть часа, чтобы запихнуть покупки в машину, и теперь та набита битком. Саранья хватает телефон Джереми и вбивает в навигатор адрес, ворча, что у него нет айфона, как у любого нормального человека. Ресторан родителей Сараньи «Сады Тадж-Махала» находится в Десятом округе. Мы помогаем разгрузить машину, и Саранья предлагает нам выпить по чашечке кофе. Я соглашаюсь, а Джереми вежливо отказывается:

– Мне нужно забрать дочь от ее матери.

Это простое предложение вызывает у Сараньи пулеметную очередь вопросов: сколько девочке лет, как ее зовут, Джереми с женой пока живут раздельно или уже развелись, почему развелись и так далее.

– Мне пора, – извиняется Джереми, явно желая избежать разговора на эту тему, и поворачивается ко мне. – Алиса, если тебя нужно подбросить…

– Нет-нет, все в порядке. Я поеду на метро.

– Как скажешь. Тогда хороших выходных.

Он возвращается к своей машине.

– Джереми?

Он поднимает голову и вопросительно смотрит на меня. Я впервые за все время улыбаюсь ему искренне.

– Спасибо.

– Не за что, – отвечает он.

Помогаю Саранье распаковать продукты, после чего она приглашает меня подняться к ней в студию, которая находится над рестораном. В студии царит такой ужасный беспорядок, что я чуть не падаю в обморок. Впрочем, похоже, я начинаю привыкать к причудам своей новой подруги. Благодаря ей мне не нужно огораживаться колючей проволокой. Саранья отодвигает одежду, валяющуюся на кровати, торопливо поправляет одеяло в цветочек и делает мне знак садиться.

– Располагайся!

Она тянется за упаковкой кофейных капсул, которые лежат на комоде между банкой с карандашами для макияжа и стопкой книг в мягкой обложке.

– Ты придешь на Дивали?

– Честно говоря, даже не знаю…

– О, я настаиваю! Я была бы очень рада, если бы ты пришла.

Теперь Саранья стоит на четвереньках и пытается воткнуть шнур от кофемашины в розетку, спрятанную за шкафом. Распахнутые настежь дверцы открывают взгляду горы разноцветной одежды, сложенные вопреки здравому смыслу. Саранья откапывает две побитые кружки, идет в крошечную ванную и сует под струю воды.

– Места здесь маловато, – констатирует она, перекрикивая шум воды, – но зато у меня есть какая-никакая независимость. В любом случае, с моей зарплатой невозможно снимать квартиру в Париже, а я лучше умру, чем буду жить в пригороде! Тебе нравится Париж? Ты рада, что приехала? Тебе нужен сахар?

Саранья наконец протягивает мне кофе. Я ожидаю, что она продолжит говорить, как обычно не дожидаясь ответа, но она подносит свою чашку к губам и выжидающе смотрит на меня большими глазами олененка Бэмби.

– Моя мать была француженкой, – помолчав, говорю я и дую на кофе, – поэтому я всегда мечтала увидеть Париж. Читала путеводители, копила деньги, чтобы купить билет… Но я думала, что приеду сюда при других обстоятельствах. Более… радужных. Если вкратце, то… я думала, что у меня есть все время в мире, а когда поняла, что заблуждаюсь, было уже слишком поздно.

Нахмурившись, Саранья отпивает глоток.

– Знаешь, за время работы с моими старичками и старушками я поняла две важные вещи. Первая: люди зачастую ломают голову над проблемами, о которых через год даже не вспомнят, поэтому можно сказать, что в масштабах жизни все проблемы – сущая ерунда. Вторая: не всем выпадает удача дожить до старости, поэтому если хочешь что-то сделать, не жди и не откладывай, а делай сейчас. Никогда не знаешь, когда все закончится.

Не сдержавшись, беру с кровати смятый в комок свитер и аккуратно складываю.

– Хочешь, я помогу тебе убраться? Честно говоря, меня немного напрягает этот беспорядок.

Саранья заливается звонким смехом.

– Если это доставит тебе удовольствие, то вперед!

Ставлю кофе в сторону, начинаю складывать и убирать разбросанное вокруг белье, заправляю постель, раскладываю книги, валяющиеся на прикроватной тумбочке, и поднимаю разбросанные по ковру туфли. Саранья лениво поддерживает светскую беседу, а потом в какой-то момент оборачивается и пристально смотрит на меня. Ее подведенные глаза кажутся почти черными.

– Алиса, я хотела извиниться. Прости, что спросила о братьях и сестрах, мне нет оправдания. Анджела предупреждала, что ты потеряла сестру…

Не отвечаю, потрясенная до глубины души. Мне плевать, что Саранья в курсе моего вранья, но я чувствую себя преданной из-за того, что Анджела рассказала ей о моей жизни.

– Я не хотела ставить тебя в неловкое положение или расстраивать напоминанием о плохом, – продолжает Саранья. – Я часто говорю не подумав.

Она дружелюбно улыбается, но выглядит взволнованной. Я на нее не обижаюсь, однако все равно торопливо начинаю собираться.

– Ничего страшного. Я… Я только что вспомнила… У меня дела, мне нужно идти.

Саранья провожает меня до дверей. Я знаю, что ей искренне жаль, но не хочу продолжать этот разговор, не хочу, чтобы мы копались в подробностях моей прошлой жизни. На самом пороге она, словно что-то вспомнив, спрашивает:

– Кстати, можешь дать мне номер Джереми?

– О… Да, конечно. Без проблем.

Достаю телефон и нахожу то единственное сообщение, которое прислал мне Джереми. Диктую номер Саранье, после чего та шлет мне воздушный поцелуй и закрывает за мной дверь.

Решаю пойти домой пешком. День клонится к вечеру. Неторопливо прогуливаюсь по парижским улочкам, вдыхая запах теплых каштанов, заглядывая в магазин, чтобы кое-что купить, а потом позволяя себе соблазниться аппетитной малиновой тарталеткой, которая красуется на витрине кондитерской. Впервые за долгое время у меня выдался хороший день, однако предательство Анджелы оставило во рту горький привкус. Как она могла рассказать Саранье подробности моей личной жизни и даже не упомянуть об этом? Она ведь так хорошо меня знает! Решаю написать ей и прояснить ситуацию.

Вернувшись домой, нахожу в почтовом ящике большой коричневый конверт из Лондона.

Удивленно открываю. Внутри лежит еще один конверт, на котором черным маркером выведено «Алисе Смит», и письмо. Просматриваю его в лифте. Письмо написано по-английски, торопливым, еле разборчивым почерком.

Дорогая Алиса!

От вашего агента по недвижимости я узнал, что вы в Европе. Я перебрался в свою лондонскую квартиру, которую раньше вам сдавал. На ваше имя пришло несколько писем, последнее – буквально на прошлой неделе. Я взял на себя смелость переслать их вам.

Надеюсь, что у вас все хорошо, и желаю вам хорошего пребывания в Париже,

Джон Фостер, ваш бывший домовладелец

Захожу в квартиру и кладу конверт на журнальный столик. Дэвид, который лежал на диване, выгибает спину и мяукает, требуя внимания.

– Даже не хочу его открывать, – говорю я, взяв кота на колени.

Дэвид фыркает, демонстрируя свое равнодушие, и я иду налить ему в молока. Потом включаю чайник, жду несколько минут, пока он закипит, и заливаю водой чайный пакетик. Ставлю чашку рядом с конвертом и, закусив губу, принимаюсь гипнотизировать его взглядом. Разорвав договор аренды квартиры в Уэст-Хэмпстеде, я отключила Интернет, электричество, воду и отказалась от пересылки почты.

Можно просто выбросить этот конверт. Жила же я, не зная его содержания. Но вдруг внутри что-то важное? И как одно из писем могло прийти на прошлой неделе, спустя столько времени после переезда? Я не верю ни в случайности, ни в совпадения. Если эти письма попали мне в руки, значит, я должна их прочитать.

Отпиваю чай. Он слишком горячий. Осторожно разрезаю коричневый конверт и вытаскиваю пачку писем. Счет за электричество, рекламное объявление о распродаже в честь Черной пятницы, два или три буклета и белый конверт с надписью «конфиденциально», штамп на котором указывает, что он был отправлен совсем недавно. Что бы ни было внутри, оно безусловно связано с моим прошлым. А прошлое причиняет боль. Прошлое невыносимо. Несмотря на это, открываю конверт. Одной рукой держу чашку, дуя на исходящую паром жидкость, а другой разворачиваю сложенный пополам лист бумаги. Стоит увидеть заголовок, как кровь отливает от лица. Торопливо ставлю чашку на стол. Чай переливается через край и обжигает мою дрожащую руку, но боли я не чувствую. Глаза против воли пробегают по строчкам, и сердце в груди разбивается на тысячу мелких осколков.

Уважаемая госпожа Смит-Ривьер!

Довожу до Вашего сведения, что Долорес Тейлор, Ваш гинеколог из частной клиники королевы Виктории, вышла на пенсию. В дальнейшем прошу обращаться ко мне для получения любой интересующей Вас информации или в случае, если Вы захотите сделать повторную процедуру экстрапорального оплодотворения.

Пользуясь возможностью, хочу напомнить, что эмбрионы, замороженные в частной клинике королевы Виктории 28 марта 2012 года для экстракорпорального оплодотворения, будут уничтожены в соответствии с британским законодательством и нашей политикой хранения 28 марта 2022 года, через десять лет после замораживания.

От имени частной клиники королевы Виктории благодарю Вас за оказанное нам доверие.

С наилучшими пожеланиями,

доктор Тимоти Стоун

Затаив дыхание, перечитываю письмо три раза, потом перед глазами все расплывается от слез, и я начинаю рыдать так сильно, что даже грустное мурлыканье Дэвида, которого я прижимаю к груди, не может меня утешить.

* * *

Отправитель: Анджела Шринивасан

Получатель: Алиса Смит

Дата: 10 октября 2018 года

Тема: Новости

Здравствуй, мое чудо в стране Алисы!

Я нахожу твое письмо несправедливым и даже обидным, поэтому отвечаю сразу, хотя на столе у меня стынет салат из авокадо и семян чиа! Да, я сообщила Саранье кое-какие подробности о твоей жизни, но сделала это не «из желания посплетничать», а чтобы заранее предупредить ее о твоей неприступности.

Париж – самый красивый город в мире, и ты всегда мечтала там жить, но мне больно думать о том, что ты сейчас на другом конце земного шара, совсем одна. Уверена, вы с Сараньей прекрасно поладили, но я знаю тебя уже почти пять лет. Ты боишься привязаться к людям и возводишь барьер между собой и окружающими. Я переживала, что ты не сможешь завести новых друзей. Поэтому хотела убедиться, что у тебя в Париже будет хотя бы один друг, и решила, что лучший способ – рассказать Саранье о твоем прошлом. Не для того, чтобы она прониклась к тебе жалостью, как ты утверждаешь в своем письме, а чтобы поняла причину твоей необщительности. Ты похожа на очень умную книгу: такая же сложная и потрясающая, но чтобы оценить ее по-настоящему, нужно сначала продраться через первые главы.

Да, ты просила никому не рассказывать о том, что с тобой случилось, и за все время нашего знакомства я никому, кроме Эбби, не сказала ни слова. Клянусь. На работе никто не знает. (Кстати, мама Эбби не умерла от ветрянки. Ее и правда просто покусали комары. Но теперь она уверена, что заразилась вирусом Зика.)

Эндрю отдал твое место придурку Тому. У меня сердце сжимается, когда я прохожу мимо и вместо твоего милого сосредоточенного личика вижу его лысый череп. Центральный парк обрел свой зимний облик, уверена, скоро выпадет снег. Теперь по вторникам я обедаю там одна. Сижу на нашей скамейке и, наблюдая за белками, думаю о тебе. На прошлой неделе даже купила в ларьке отвратительный хот-дог за доллар, как ты иногда делала. Просто потому, что хотела поговорить с кем-нибудь о тебе. (Я не стала его есть, а отдала бездомному.) Продавец прекрасно тебя помнит, он просил передать тебе привет.

Ну вот. Я знаю, ты не будешь долго на меня сердиться. Кто этот коллега, который поехал с тобой за покупками? Береги себя.

С любовью,

Анджела

PS: Прикладываю рецепт безглютеновой веганской шоколадной помадки: яйца, масло и сливки нужно заменить на миндальное молоко, а белую муку – на кукурузный крахмал. Помадка получается вкусная и нежная.

Дневник Алисы

Лондон, 15 января 2012 года

Привет, Брюс!

От Скарлетт ничего не слышно с тех пор, как мы поссорились. Оливер отправил меня на массаж в спа-салон (видимо считает, что мне нужно расслабиться). Мы снова говорили о том, чтобы устроить романтический уик-энд в Париже.

Я очень хочу в Париж. Если Оливер не сможет, поеду одна. В детстве мы со Скарлетт мечтали туда поехать. Одно время мы были им одержимы. В отличие от наших подруг мы не носили дизайнерские шмотки, не проводили весенние каникулы во Флориде, не ходили по модным ресторанам Бостона или Провиденса. Зато у нас было французское гражданство, что куда круче любого белья «Виктория Сикрет», которое носила Эшли. Поэтому мы решили, что французское гражданство станет нашим козырем в беспощадных школьных джунглях. Я читала фпанцузские романы, Скарлетт – разучивала французские песни. Мы мусолили старый мамин путеводитель по Парижу, придумывая маршруты, по которым будем гулять, когда окажемся в столице Франции. Интернета у нас дома тогда не было, поэтому мы садились за библиотечный компьютер и вместо доклада по биологии распечатывали карту парижского метро, размытые черно-белые фотографии базилики Сакре-Кер и Нотр-Дама, которые вешали над кроватями.

Мама не поддерживала связь с семьей. Ее родители умерли через некоторое время после моего рождения. Мама уже была беременна Скарлетт и не смогла поехать на их похороны. Мама – единственный ребенок в семье, поэтому во Франции у нас нет ни двоюродных братьев и сестер, ни дядюшек и тетушек, которых можно было бы навестить. Мы ужасно сокрушались по этому поводу. Потом Скарлетт потеряла интерес к Парижу и сосредоточилась на одной вещи: музыке. Она играла на гитаре все свободное время. Музыка стала ее навязчивой идеей, единственным, что имело значение. После двух лет занятий госпожа Гамильтон решила, что моей сестре нужно брать уроки у настоящего гитариста, и теперь учила ее только пению. Тем более, что наконец поняла, что не сможет убедить Скарлетт посвятить себя классической музыке, а точнее фортепиано, к которому у нее, видимо, был настоящий талант. Итак, наша учительница снова пришла к маме и дала ей телефон учителя игры на гитаре. Но на этот раз, несмотря на настойчивость госпожи Гамильтон, мама отказалась оплачивать уроки Скарлетт. Скарлетт было четырнадцать или пятнадцать лет, и она устроилась в портовый ресторанчик, где подрабатывала по вечерам и в выходные, чтобы накопить деньги на уроки. Теперь Скарлетт возвращалась домой, источая запах рыбы, хотя терпеть ее не могла.

На дворе стояло время, когда люди записывали на кассеты понравившиеся песни, которые крутили по радио. Иногда магнитофон зажевывал кассету, и приходилось разматывать ее карандашом. У Скарлетт была целая коллекция кассет, все – аккуратно помеченные и расположенные в алфавитном порядке. Она записывала тексты песен в маленьком синем блокноте на спирали, который всегда носила с собой. Она могла ночами напролет слушать радио в ожидании любимого хита, чтобы его записать.

Когда дело касалось музыки, Скарлетт проявляла удивительную дисциплинированность. В остальном же была творческой до мозга костей личностью. Ее половина комнаты напоминала базарную площадь после урагана, она всегда и везде опаздывала, забывала расписание уроков, меняла мнение чаще, чем трусики, и проявляла такой же бурный характер, как океан в декабре. Я, в свою очередь, не входила в число популярных девчонок, но и не была изгоем, которого толкают в коридорах и чьи шкафчики с оскорбительными надписями свидетельствуют о том, что у задир проблемы с воображением. Это по сей день ставит меня в тупик. Мои многочисленные попытки не привлекать к себе внимания закончились тем, что я оказалась в нейтральной зоне, среди детей, кого не трогают, потому что даже не подозревают об их существовании. А вот Скарлетт с тринадцати лет начала одеваться в рокерском стиле и оставалась ему верна. У нее были густо подведенные глаза, бледное лицо, разорванные ее стараниями джинсы и кожаная куртка, ради которой она целое лето проработала уборщицей на проходящих мимо яхтах. В детстве мы были очень похожи, поэтому я заплетала волосы, а Скарлетт всегда носила их распущенными, но после того, как она сменила стиль, нас больше никто не путал. Когда мы были вдвоем, нас всегда было трое: я, Скарлетт и Гамильтон, ее гитара. Мы проводили вместе почти все время. Если подумать, то мы были очень разномастной парочкой: я со своим строгим конским хвостом и очками, и Скарлетт со своими подержанными мартенсами и гитарой, которая всегда была при ней, как жизненно важный орган.

Скарлетт пользовалась особым статусом. В условиях жестокой школьной диктатуры, когда любой, кто выделяется из массы, обречен на немедленную социальную смерть, Скарлетт, по логике вещей, не должна была выжить. Но у Скарлетт был весомый козырь в рукаве: ей было плевать. Плевать на все, кроме музыки, плевать на то, что ею восхищались. Она никогда не казалась мне более крутой, чем тогда, когда шла по школьным коридорам с наушниками в ушах, не обращая ни малейшего внимания на насмешки и оскорбления, вызванные ее необычностью. Конечно, у Скарлетт были свои недостатки, но, вспоминая прошлое, я восхищаюсь ее бунтарским духом.

Мы с Дакотой и Эшли тратили время, обсуждая мальчиков и средства от прыщей. В третьем классе мой опыт романтических отношений ограничивался держанием за ручки с неким Уиллом. В конце концов мы расстались, потому что я перестала надеяться, что он когда-нибудь меня поцелует. Как и остальные девочки, я влюбилась в Джошуа Ричардсона. Уверена, у тебя в школе тоже свой Джошуа Ричардсон: образец полного придурка, по которому вздыхали все девчонки. Метр восемьдесят пять идиотизма, скрытого за улыбкой, более разрушительной, чем вспышка гриппа в замкнутом пространстве, и кубиками пресса, который заслуживал быть включенным в Список Всемирного наследия ЮНЕСКО. Джошуа было семнадцать лет, и одно это делало его в моих глазах ужасно привлекательным зрелым мужчиной.

Помимо телосложения у Джошуа было три достоинства: 1) он был капитаном команды по американскому футболу; 2) он учился в выпускном классе и 3) ах, точно, он же учился в выпускном классе! И хотя я думала о нем днями и ночами, я никогда и представить не могла, что он мной заинтересуется. Поэтому я в мельчайших подробностях помню тот день, когда Джошуа Ричардсон в ореоле света спустился со своего пьедестала (лестницы, ведущей к уборным) и обратился ко мне с речью. Я стояла перед своим шкафчиком, доставая оттуда учебник по истории, напевая «Truly, Madly, Deeply» группы «Сэведж Гарден». Тогда эта песня была моей любимой – в первую очередь потому, что действие музыкального клипа (я знала его наизусть) происходило в Париже. А еще потому, что у меня был ужасный вкус, о чем явно свидетельствовали фотографии «Бэкстрит бойз», беззастенчиво приклеенные к внутренней стороне дверцы моего шкафчика.

– Алиса?

Мне потребовалось пятнадцать секунд, пятнадцать долгих секунд напряженного размышления, чтобы отреагировать и произнести пять слов.

– Ты знаешь, как меня зовут? – спросил одновременно пронзительный и сдавленный голос, который, как я не сразу поняла, принадлежал мне.

Может, этот вопрос и прозвучал глупо, но был вполне закономерен и Джошуа не удивил.

– Ну, как видишь. Хочешь после уроков посидеть в закусочной «У Боба»?

(Десять секунд размышлений, чрезмерное потоотделение.)

– Хорошо.

– Тогда встретимся перед спортзалом в пять. Я тебя отвезу.

(Пятнадцать секунд размышлений, серьезные проблемы с дыханием.)

– Хорошо.

После этого Джошуа развернулся и ушел. Было десять утра, а значит, у меня оставалось семь часов, чтобы подготовиться к встрече, которая должна была изменить мою жизнь. По такому серьезному поводу необходимо было как можно скорее созвать военный совет. Из-за отсутствия мобильного телефона или Интернета (мы все еще были в двадцатом веке) мне пришлось дождаться обеда, чтобы встретиться с Дакотой, Эшли и Скарлетт на нашем обычном месте в столовой.

Эшли с Дакотой были настроены довольно скептично:

– Уверена, что он не был пьян или под кайфом?

– Уверена, что он не перепутал тебя с кем-то другим?

Скарлетт ничего не сказала. Она молча жевала бутерброд с арахисовым маслом, пока мы обсуждали, не прогулять ли мне оставшиеся уроки, чтобы пойти домой переодеться. Но если Джош заметит, что я переоделась, то поймет, что я хочу с ним отношений, а проявлять интерес – это ошибка новичка (по словам Дакоты). Но с другой стороны, мои «Levi’s» и желтая футболка буквально кричали о том, что я не хочу отношений, что было еще большей ошибкой (по словам Эшли).

Сбитая с толку противоречивыми советами подруг и пребывая в таком стрессе, что за последние часы, наверное, потеряла десяток лет жизни, я повернулась к Скарлетт:

– А ты что думаешь?

Скарлетт провела рукой по каштановым волосам. Это было до того, как она принялась экспериментировать, окрашивая их всеми цветами радуги. Когда я распускала волосы, то выглядела растрепанной, но локоны Скарлетт красиво спадали по обеим сторонам ее лица, делая ее особенно привлекательной.

– Я думаю, что Джошуа Ричардсон – жалкий придурок и тебе не следует с ним встречаться.

Это заявление, которое по абсурдности могло сравниться только с модой на кроссовки на платформе, было встречено молчанием.

– Придурка бы не выбрали капитаном футбольной команды, – сказала я, защищая Джошуа.

Скарлетт фыркнула:

– Напомню, что в прошлом году Джошуа встречался с Джессикой. Они переспали, а на следующий день он бросил ее и всем сказал, что у нее волосатые подмышки.

Конечно, я знала эту историю. Все слышали о волосатости Джессики Беккер. Всем казалось забавным, что в течение нескольких недель Джошуа подсовывал ей в шкафчик бритвы, кремы для депиляции и восковые полоски – чтобы донести свою мысль как можно понятнее и глубже. Никто не переживал, когда вскоре Джессика сменила школу.

– Алисе просто нужно сделать депиляцию, – ответила Дакота, явно не понимая сути проблемы. Эшли, чью феминистскую совесть это не коробило, ее поддержала.

– Не встречайся с ним, – попросила Скарлетт и, немного поколебавшись, добавила: – Пожалуйста.

– Если ты не пойдешь, то совершишь самую большую ошибку в жизни, – сказала Дакота.

– Если ты не пойдешь, то пойду я, – сказала Эшли.

– Я пойду, – решила я. – Хотя бы из любопытства.

Скарлетт закатила глаза, захлопнула свой контейнер с едой и выпалила:

– Ты ему не интересна.

– Как ты можешь такое говорить! – в ужасе воскликнула Эшли.

Скарлетт пожала плечами.

– Это правда.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю, вот и все. И если бы ты мне доверяла, то не стала бы с ним встречаться.

В глубине души я понимала, что сестра права, но мне, которая целыми днями продумывала любовные сценарии с Джошуа Ричардсоном в главной роли, слушая «Сэвэдж Гарден», отчаянно хотелось поверить в обратное. Дакота с Эшли переглянулись, но ничего не сказали. То ли потому, что думали, что Скарлетт права, то ли потому, что знали: я не потерплю критику в адрес своей младшей сестренки.

Джошуа опоздал на полчаса. Он повел меня к своей машине и открыл мне дверцу. Я чуть не упала в обморок от такой галантности. Мы поехали к Бобу и взяли там по молочному коктейлю. К моему большому облегчению, Джошуа не давал мне и слова вставить, подробно рассказывая о своей любимой теме: о себе. Я с трепетом ловила каждое его слово. Потом Джошуа предложил вернуться в машину, что мы и сделали. Он достал из бардачка бутылку дешевой водки, сделал несколько глотков из горлышка и протянул мне.

– У меня есть фальшивое удостоверение, – сказал он, объясняя наличие водки, ведь ему еще не исполнилось двадцать один.

Я сделала глоток и закашлялась. Алкоголь обжег мне горло. Я впервые пила что-то крепче пива. Но я не хотела показаться ребенком, которым по сути была, поэтому снова поднесла бутылку к губам и сделала еще один глоток. Я решила в кои-то веки побыть бунтаркой. В то мгновение я ничего не боялась. У меня закружилась голова. Джошуа притянул меня за плечи и поцеловал. Я никогда не целовалась, это было для меня в новинку и потому интересно, но не особо приятно: слишком много слюны, ручник больно врезался мне в ребра. Несмотря на это, я не сопротивлялась, когда Джошуа скользнул руками мне под футболку и сжал мою грудь с нежностью фабричного тестомеса. Я уже испугалась что не смогу выбраться из этой машины, когда, к моему облегчению, Джошуа отстранился и вернулся на свое место.

– Я хотел с тобой кое о чем поговорить, – сказал он и, не дождавшись ответа, продолжил: – Я хочу встречаться с твоей сестрой.

Я была бы не так шокирована, если бы мне на голову вдруг свалился мусорный бак. Я поправила футболку, чтобы немного успокоиться, и подумала: «Джошуа красивый, но такой тупой!» Он смотрел на меня, ожидая моего ответа.

– Почему ты плачешь?

– Аллергия на алкоголь, – пробормотала я.

– А, вот как.

Я была потрясена: впервые кто-то предпочел мне Скарлетт. Джошуа молча отвез меня домой и напоследок спросил:

– Ты поговоришь с сестрой?

После того, как я вышла, он высунулся из окна и крикнул мне вслед (видимо, чтобы заручиться моей благосклонностью):

– А если она не захочет, я могу и с тобой встречаться!

Мама была на кухне, она спросила, почему я так поздно вернулась, но я пропустила вопрос мимо ушей и направилась прямиком в свою комнату. Скарлетт сидела на кровати, скрестив ноги, и разучивала новую песню. Она с легким беспокойством посмотрела на меня и спросила:

– Ну что?

– Ну, Джошуа Ричардсон хочет пойти с тобой на свидание.

Скарлетт не выказала ни малейшего удивления. Вероятно, она уже знала это и пыталась меня предостеречь. Она продолжала играть, но мыслями, казалось, была где-то далеко. Я плюхнулась к ней на кровать и некоторое время смотрела на ее коротко подстриженные ногти с облупившимся синим лаком. Потом спросила:

– Что мне ему ответить?

Скарлетт улыбнулась и вытерла большим пальцем слезы, катившиеся по моим щекам.

– Что я согласна, если он намажет горячим воском все тело, включая волосы и брови.

После этого нас двоих накрыл такой приступ смеха, что я свалилась с кровати.

Я вспоминаю эту историю и думаю: неужели Джошуа Ричардсон, несмотря на всю свою глупость, увидел то, что видела я и что, уверена, однажды увидят все остальные: во всем штате Род-Айленд не было никого круче Скарлетт Смит-Ривьер.

* * *

Отправитель: Эрика Спенсер

Получатель: Алиса Смит

Дата: 10 октября 2018 года

Тема: (без темы)

Алиса, вы не ответили ни на одно из моих сообщений. Я пришла к вам на работу и с удивлением узнала, что вы уволились. Одна из ваших бывших коллег сказала, что вы переехали во Францию.

Нам надо поговорить. Вы и сами знаете, что не можете отказаться, и вы ошибаетесь, если думаете, что избавитесь от меня, сбежав в другую страну.

Позвоните мне.

Эрика Спенсер

2018 ЗИМА

Говорят: время все лечит,

Но прошло уже много лет,

а мои раны кровоточат по-прежнему.

Я улыбаюсь, пою, танцую и флиртую,

Но каждая мысль о тебе отдается болью…

Скарлетт С.-Р. и «Синий Феникс». «Мать»

Тщательно прокрашиваю реснички тушью и смотрюсь в зеркало. Я очень редко пользуюсь косметикой, но я обещала Анджеле прихорошиться по случаю праздника. Надеваю черное платье, купленное специально к Дивали, и достаю из коробки пару красных туфель на высоком каблуке. Такой наряд я вполне могла бы надеть на Рождество. Накидываю пальто и иду к метро.

Ноябрь скоро сменится декабрем, вдоль бульваров стоят голые деревья, а тротуары, словно каток, скользкие от опавших листьев. К ресторану родителей Сараньи я прихожу к семи часам вечера, как она и просила. В окнах горит свет, и через занавески видно, что внутри царит суета, но главная дверь закрыта. Приходится несколько раз постучать, чтобы меня впустили.

– Ты, наверное, Алиса!

Женщина, открывшая мне дверь, одета в великолепное оранжевое сари, расшитое золотом и серебром. Она – вылитая Саранья, но лет на тридцать старше и килограммов на тридцать тяжелее. Она порывисто прижимает меня к пышной груди.

– Добро пожаловать, дорогая! Саранья столько о тебе рассказывала!

Не ожидавшая такого радушного приема, я нерешительно обнимаю женщину в ответ, а потом вручаю ей букет цветов и захожу внутрь.

Верхний свет не горит, но сотни развешанных повсюду свечей и гирлянд наполняют ресторан приятным приглушенным светом. Накрытые белыми скатертями столы придвинуты к стенам, чтобы освободить место для танцев. Сладкий запах специй смешивается с запахом жареного мяса.

Несколько гостей, в основном женщины в традиционных костюмах, расставляют на столах многочисленные блюда. Из присутствующих только у меня светлая кожа и только я одета в западном стиле. Все вокруг суетятся, и я не знаю, куда себя деть.

– Вам помочь?

– Конечно нет, – отвечает мать Сараньи. – Ты – наша гостья.

– Где Саранья?

Из складок сари она выуживает айфон (современный мобильный и традиционный наряд выглядят так несовместимо, что только диву даешься), звонит дочери и переходит на незнакомый мне язык. Анджела однажды сказала, что в Индии говорят более чем на ста двадцати языках, поэтому я не берусь утверждать, что это хинди.

– Она сейчас спустится!

И правда: через несколько минут Саранья появляется передо мной в образе арабской принцессы из «Тысяча и одной ночи». Она в бирюзово-синем сари, на котором вышиты большие серебряные цветы. Кусок полупрозрачной синей ткани тянется от бедра к левому плечу, частично обнажая живот. Правую руку почти до плеча украшают серебряные браслеты с голубыми камнями, которые идеально сочетаются с серьгами, настолько длинным, что достают до плеч. Саранья накрашена еще больше обычного. Безупречная линия густых бровей и бриллиантик в носу подчеркивают ее темные глаза, которые сияют на матовом лице, как два драгоценных камня.

– Прекрасно выглядишь, – искренне говорю я.

– Знаю! Хотелось бы мне ответить тем же, – вздыхает Саранья, беря меня за руку, – но ты, видимо, решила, что идешь на похороны.

Не успеваю сказать ни слова в свою защиту, как Саранья уже тащит меня внутрь ресторана и ведет на второй этаж, где находится ее студия.

Я с ужасом смотрю на гору блестящей одежды, валяющуюся на расправленной кровати, и на косметику, которой завалены все поверхности.

– Мы же убирались! Как можно было довести комнату до такого состояния?!

Саранья с озадаченным видом оглядывается.

– Я вытащила только все самое необходимое. Ладно, хватит болтать. Давай подыщем тебе наряд.

Пытаюсь протестовать, но это пустая трата времени. Саранья силой хочет меня раздеть, я сопротивляюсь, и в конечном итоге она разрешает мне раздеться в уборной, где места меньше, чем в телефонной будке. Поскольку, по словам Сараньи, я выгляжу просто ужасно, она призывает на помощь своих сестер. Первая обматывает вокруг меня метры желтой ткани, отчего я чувствую себя яичным рулетиком, вторая – расчесывает и подкручивает мне волосы, а Саранья, вооружившись косметикой и кисточками (которых у нее больше, чем в «Блумингдейле»), принимается за мой макияж.

– Не крась глаза слишком сильно, прошу тебя! – в панике умоляю я. Не люблю, когда у меня накрашены глаза. И распущенные волосы я тоже не люблю. Предпочитаю завязывать их в хвост.

– Доверься мне! – восклицает Саранья, держа в одной руке щипчики для завивки ресниц, а в другой – накладные ресницы, при виде которых я понимаю, что не довериться ей должна, а взять ноги в руки и сбежать отсюда.

Но Саранья вцепилась в меня хваткой питбуля, поэтому вскоре я сдаюсь и позволяю превратить себя в индийскую принцессу.

– Тин-тин! – закончив, кричит она.

Ее сестры смотрят на меня и кивают.

– Неплохо, – говорит одна.

– Но чего-то не хватает, – задумчиво говорит другая и вешает мне на лоб золотой кулон, украшенный драгоценными камнями – в тон серьгам, которые сестры безапелляционно засунули мне в уши.

Когда я смотрюсь в зеркало, мне требуется целых три секунды, чтобы осознать: это я. Вот почему я никогда не пользуюсь косметикой… Даже со светлой кожей я похожа на настоящую индианку. А еще – на рождественскую елку. Расшитое золотом сари, украшения, распущенные волосы, красная точка на лбу. А глаза… Несмотря на мою просьбу, Саранья накрасила мне глаза черным карандашом и темными тенями, из-за чего они выглядят огромными и очень яркими.

– Ну как? Нравится?

Нет, не нравится. Девушка в зеркале не имеет ко мне никакого отношения, а обильный макияж напоминает о той, кого я пытаюсь забыть. Однако Саранья настолько довольна моим преображением, что я решаю солгать:

– Очень красиво. Спасибо.

– Отлично! Тогда можем спускаться к остальным.

«Косметический ремонт» занял сорок пять минут, и когда мы возвращаемся вниз, в ресторане яблоку негде упасть. Громко играет музыка, веселые гости едят и разговаривают, их лица освещены мягким светом гирлянд и свечей. Впервые замечаю на полу ранголи, те самые цветастые узоры, про которые рассказывала Саранья.

– Угощайся! – кричит Саранья, протягивая мне бумажную тарелку.

Она вкратце перечисляет блюда, стоящие на шведском столе: дал на основе чечевицы, чана-масала, приправленный карри и тмином, цыпленок тандури с соусом из кориандра, различные виды наан, «это такие индийские блины, которые едят вместо хлеба», самосы с креветками, овощами или мясом… Я понимаю не все, что Саранья говорит, но жадно кладу еду на тарелку. Отказываюсь от бокала вина, который она ненавязчиво предлагает, и беру чашку чая.

– Некоторые члены моей семьи не употребляют алкоголь, в том числе и я… официально, – подмигивая, объясняет она и наливает себе вина.

Мы садимся за угловой столик. Саранья знакомит меня со своими двоюродными братьями и сестрами. Не запоминаю их имен. Макаю кусочек наана в сливочно-красный соус. Очень вкусно, но я не привыкла к специям и чувствую, как у меня краснеет лицо.

– Если слишком остро, то в холодильнике есть пресный фромаж блан, – с улыбкой говорит один из двоюродных братьев.

– Нет, все очень вкусно. Спасибо.

Мне всегда нравилась острая пища. Анджела частенько приглашала меня в гости, но никогда не готовила индийские блюда. За исключением пряного чая латте, который мне нравится. А вообще, я всегда надеялась, что готовить будет Эбби: веганские кулинарные эксперименты Анджелы зачастую оборачивались настоящей катастрофой.

– У нас в Индии есть поговорка, – говорит Саранья с набитым ртом: – «Приноси пользу своему телу, чтобы душа захотела в нем остаться».

– Не уверен, что четыре килограмма курицы тикка масала пойдет твоему телу на пользу, – смеется один из двоюродных братьев.

– Ошибаешься! – возражает Саранья. – Моя душа любит курицу тикка масала, а тело прекрасно и так!

Не замечаю, как проходит время. Я объелась, музыка звучит слишком громко.

– Скоро вернусь, – говорю я, наклонившись к Саранье.

Иду в уборную, пробираясь между разгоряченными от танцев гостей. Закончив, мою руки и вздрагиваю, когда натыкаюсь на свое отражение в маленьком зеркале.

Не решаюсь убрать волосы в хвост. Отворачиваюсь. Выйдя из уборной, вижу в конце коридора приоткрытую дверь и решаю зайти внутрь – не из любопытства, а потому, что мне нужно тихое местечко, где можно прийти в себя. За дверью оказывается кладовка, заставленная ящиками и коробками. Видимо, именно здесь Саранья с семьей создавала ранголи, которые теперь украшают весь дом. На откидном столике стоят мешочки с цветным порошком и картонные трафареты. На доске мелом нарисованы круги с геометрическими узорами в виде цветов, деревьев и птиц. Просматриваю стопку примеров, взятых с какого-то сайта, и нерешительно замираю. Но сопротивляться невозможно. Сажусь на раскладной стул, беру доску и принимаюсь рисовать. Дверь осталась открытой, и до меня приглушенно доносятся звуки музыки и смеха. Начинаю с павлина и отдаюсь на волю воображения. Кончиками пальцев засыпаю трафарет цветным порошком, рисуя перья. Я настолько погружена в свое занятие, что теряю счет времени и забываю, где нахожусь.

Выхожу из оцепенения, услышав покашливание.

– Прошу прощения. Не подскажите, где здесь…

Поднимаю голову, и мой собеседник обрывается на середине фразы. Обычно невозмутимые голубые глаза наполняются изумлением.

– Привет. Не знала, что ты придешь.

– Прости, я тебя не узнал, – после недолгого молчания говорит Джереми.

Он смотрит на меня странно – так, будто видит впервые, и у меня возникает чувство, что макияж, украшения и необычная прическа здесь совсем ни при чем. Он смотрит на меня так внимательно, что я машинально поправляю сари. Однако спокойнее мне не становится.

– Я искал туалет.

– В конце коридора поверни направо.

Джереми кивает, но не двигается с места. Может, он выпил лишнего? Никогда не видела, чтобы он вел себя так нерешительно… Припоминаю, что Саранья взяла у меня его номер. Интересно, зачем? Чтобы поблагодарить и пригласить на сегодняшний праздник или чтобы предложить куда-нибудь сходить? Может, они встречаются? Внезапно осознаю, что с некоторых пор Саранья почти не рассказывает о своих свиданиях с парнями из «Тиндера».

– Красиво, – вдруг говорит Джереми, кивком указывая на мой почти законченный рисунок. – Не знал, что ты умеешь рисовать.

– Нет-нет, совсем не умею… Это просто павлин.

– Да? А мне показалось, что это феникс.

– Нет, это павлин.

– Как скажешь… Хорошо, тогда увидимся.

С этими словами Джереми выходит из кладовки. Опускаю взгляд на рисунок. Приходится признать, что он прав. Я отошла от первоначального замысла. Синяя птица с расправленными крыльями, окруженная красным, желтым и оранжевым пламенем, очень похожа на феникса. Пожав плечами, кладу руки прямо на середину ранголи и несколькими движениями уничтожаю рисунок, на создание которого у меня ушло столько времени. Синяя птица растворяется в смеси цветов. Феникс не возрождается из пепла. Все это детские сказки. С чувством удовлетворения смотрю на свои синие от порошка руки. Вот какая участь ждет феникса на самом деле. Его поглотит собственное величие: ослепленный своим же светом, он погибнет за то, что считал себя бессмертным; его сожрет пламя, в котором он сжигал других.

К тому времени, как я возвращаюсь в зал, все уже танцуют. Включая Джереми, которого окружили двоюродные сестры Сарании. Они танцуют, красиво двигая руками, отчего браслеты у них на запястьях сверкают и переливаются. Джереми явно чувствует себя не в своей тарелке, но изо всех сил пытается подражать их движениям. Это зрелище заставляет меня улыбнуться. Внезапно Саранья хватает меня за руку.

– Алиса! Куда ты запропастилась?!

– Делала ранголи.

Она закатывает глаза и тянет меня танцевать. Сопротивляюсь, но потом сдаюсь, наклоняюсь ее уху и, пытаясь перекричать музыку, спрашиваю:

– Ты пригласила Джереми?

– Конечно!

– Вы виделись после того, как мы ездили за покупками?

– Да, разок. У одного из моих подопечных был день рождения, нужно было отвезти его в «Комеди Франсез», а у меня больше нет знакомых с машиной! Джереми очень милый.

Не успеваю толком осмыслить услышанное – Саранья втягивает меня в безумный танец под индийский рэп, которому хором подпевают все гости. Старательно повторяю замысловатые движения, которые всем остальным удаются с небывалой легкостью. Дискошар озаряет разноцветные сари светлыми бликами. У меня такое ощущение, словно я попала в мюзикл. Смотрю на людей вокруг и поражаюсь радости, которую излучают их лица. Когда у меня в последний раз было это чувство легкости? А это желание танцевать?

– Джерем! – зовет Саранья и, похитив Джереми у своих двоюродных сестер, тащит его к нам. – Ты двигаешься неправильно! Сосредоточься!

– Из-за тебя я выпил лишнего, – стонет он. – У меня ноги заплетаются!

Саранья медленно показывает Джереми движения. Он наблюдает за ней с добродушно-насмешливой улыбкой, от которой у него в уголках глаз появились морщинки.

Через некоторое время музыка становится тише, начинает играть медленная песня. Удивленно смотрю на часы. Четыре утра. Праздничное возбуждение спадает, и я чувствую себя выжатой как лимон. Незаметно ускользаю, поднимаюсь в студию Сараньи и, переодевшись, оставляю аккуратно сложенное сари у нее на кровати. Беру свое пальто и возвращаюсь обратно в ресторан. Взглядом выискиваю Саранью в толпе, чтобы попрощаться. Она танцует с Джереми и не видит меня. Решаю не отвлекать их и выхожу на улицу. Холод кусает меня за горло, и я, дрожа, застегиваю пальто на все пуговицы. Потом достаю смартфон и вызываю «Убер». Машина приедет через тринадцать минут. Вздыхаю, и изо рта вырывается облачко белого пара. Если бы я знала, то заказала бы такси, когда была внутри, что позволило бы мне избежать лишней траты времени. Минуты текут мучительно медленно. Хлопает входная дверь, и ко мне присоединяется Джереми. Одну руку он засунул в карман куртки-авиатора, в другой держит мотоциклетный шлем.

– Алиса? Ты уезжаешь?

– Да, жду свой «Убер».

– Тебя подвезти? Я на мотоцикле.

– Конечно нет. Ты выпил, тебе нельзя за руль.

– Как скажешь, мамочка, – со смешком отзывается Джереми.

– Я серьезно! Это опасно. Поехали со мой на «Убере».

– Я ни за что не оставлю свой мотоцикл на улице на всю ночь.

Со вздохом смотрю на экран телефона. Машина приедет через три минуты.

– Где ты его припарковал?

– Через дорогу. Почему ты спрашиваешь?

Открываю приложение и отменяю заказ.

– Потому что я отвезу тебя домой.

– И на чем же? – спрашивает Джереми с весельем и удивлением.

– На мотоцикле, раз ты не хочешь оставлять его здесь.

Он растерянно смотрит на меня, а потом начинает тихонько смеяться.

– У тебя хоть права есть?

– Да, есть. Давай сюда ключи.

Протягиваю руку ладонью вверх. Джереми некоторое время колеблется, но потом послушно кладет на нее свои ключи. Прикосновение его пальцев, вызывает у меня дрожь, и я смущенно отдергиваю руку. Я бы предпочла, чтобы мы ненавидели друг друга…

– Ладно, босс, – говорит Джереми, – но ты наденешь шлем. И будешь осторожна! Напоминаю: судьба осиротевших носочков в моих руках, и если я сейчас погибну в аварии, то приложение никогда не выйдет…

С улыбкой сажусь на мотоцикл. Джереми садится позади.

Опускаю забрало шлема и завожу двигатель. Джереми берется руками за бак, чтобы не упасть, и мы трогаемся с места. Дороги пусты, размытые огни уличных фонарей со скоростью проносятся мимо, и я чувствую эйфорию. От усталости не осталось и следа, я больше не хочу домой. Мы едем по каналу Сен-Мартен, Джереми говорит, куда повернуть, но я не слушаю и теряюсь в лабиринте переулков.

Джереми наклоняется ко мне и кричит, пытаясь перекрыть звук двигателя:

– Что ж, ладно! Раз ты решила устроить экскурсию по Парижу, то на следующем перекрестке поверни налево. Так мы окажемся на набережной.

Последовав совету, выруливаю на набережную Сены. Без барж и лодок, тревожащих ее поверхность днем, освещенная огнями старинных уличных фонарей река кажется гладкой, как зеркало. Джереми указывает на Нотр-Дам, его розовый витраж и две освещенные башни, потом – на бывший королевский замок Консьержери и на мосты Пон-Неф и Пон-де-Арт. Я молча слушаю его серьезный голос, в котором звучит улыбка, и понимаю, что впервые вижу Париж без толпы туристов и угрюмых парижан. Дома в османском стиле, проспекты, обрамленные оградой из деревьев, старомодные желтые указатели, на которых зелеными буквами написано «Метрополитен», Эйфелева башня, величественно сверкающая в холодной ночи, освещенный купол Большого дворца… Этот Париж предназначен для влюбленных. Ветер рвет полы моего пальто, но я не чувствую холода. Я мчусь по пустынным улицам, чувствуя такую свободу, словно нахожусь на паруснике посреди океана. Но потом зеленый крест аптеки напоминает мне о времени, и я поворачиваюсь к своему спутнику:

– Прости за крюк, сейчас я отвезу тебя домой!

Под руководством Джереми я не без сожаления поворачиваю в сторону Девятого округа и останавливаюсь перед нужным зданием.

– В городе максимально допустимая скорость – пятьдесят километров в час, а не сто двадцать, – с улыбкой замечает Джереми, слезая с мотоцикла.

Хихикнув, снимаю шлем и встряхиваю волосами. Красивые локоны, которые накрутили сестры Сараньи, уже наверняка потеряли свой вид. Джереми внимательно смотрит мне в глаза.

– Итак, ты предложила отвезти меня домой и устроила мне романтическую прогулку по набережной Сены. Похоже, сейчас самое время предложить тебе подняться ко мне и пропустить по стаканчику…

Кладу ключи от мотоцикла в шлем и отдаю ему.

– Но я не пью, а ты слишком хорошо воспитан, чтобы звать к себе коллег посреди ночи… и ко всему прочему, живешь на шестом этаже, а лифт в доме сломан. Поэтому я закажу «Убер», а ты ляжешь спать после того, как выпьешь три больших стакана воды. Завтра ты скажешь мне «спасибо».

– Лифт отремонтировали, и я всегда могу предложить тебе дегазированную бутылку «Перье», которая стоит у меня в холодильнике. Или стаканчик чистейшей водопроводной воды.

– Как заманчиво.

– И к твоему сведению, я далеко не такой воспитанный, каким кажусь.

Джереми больше не шутит. Он немигающе смотрит на меня потемневшими глазами. На мгновение теряю дар речи, понимая, что он всерьез предлагает мне подняться к нему в квартиру. Похоже, он не такой замкнутый и нелюдимый, каким кажется. А может, это в нем говорит алкоголь…

– Ты сейчас серьезно?

Я забылась, расслабилась, позволила ему поверить, что я – нормальная девушка и готова провести с ним ночь просто потому, что он мне нравится. Мне не следовало это делать. Я потеряла бдительность.

– У нас уже был этот разговор, – отвечает Джереми. – Когда я что-то говорю, то всегда отвечаю за свои слова.

– А Саранья?

Он поднимает бровь, удивленный вопросом.

– Саранья – чудесная девушка, но если бы у нее были на меня виды, то она бы не просила у меня советы по отношениям. Более того, сегодня она официально объявила меня своим «специалистом по свиданиям». Кстати, она уже три недели встречается с ландшафтным дизайнером, который пишет ей стихи в соцсетях…

Поэт-дизайнер… Саранья рассказывала мне о нем, но я не знала, что их отношения длятся уже так долго.

Кивнув, достаю из сумочки телефон.

– Ты не ответила, – лаконично констатирует Джереми.

Он прислоняется к воротам, явно не собираясь уходить домой, и я ужасно нервничаю.

– Мой ответ «нет».

– Из принципа или потому что не хочешь? – помолчав, интересуется Джереми.

– Потому что не хочу, потому что мы работаем вместе и… это не мое.

– Что «это»?

Мне хочется, чтобы он отвернулся, чтобы перестал смотреть на меня.

– Флирт, – говорю я резче, чем собиралась, – свидания, романтические отношения, брак…

Джереми слабо улыбается.

– Я не предлагал тебе руку и сердце. Но дело твое.

Он с невозмутимым видом наблюдает, как я заказываю машину. Он даже не выглядит по-настоящему разочарованным. Думаю, он пьян и подкатил ко мне только потому, что я оказалась рядом.

Завтра он почувствует облегчение от моего отказа.

– Когда приедет твое такси?

– Через четыре минуты, но ты можешь уже идти.

– Я подожду.

– Это необязательно.

К горлу подкатывает комок, и я чувствую абсурдное разочарование, словно это Джереми отказал мне, а не наоборот.

– Не волнуйся, настаивать не в моем стиле. К тому же осталось всего три с половиной минуты, – замечает он, засовывая руки в карманы куртки.

Мы стоим в полнейшем молчании и ждем. Согласилась бы я провести с Джереми ночь, если бы он оказался настойчивее? Не исключено. Всего одну ночь. Просто чтобы не засыпать в одиночестве. Нет, я схожу с ума. Нельзя даже думать об этом. Джереми мне не нравится. Мне уже давно никто не нравится. Ладно, он мне нравится, совсем немного, но это всего мимолетный порыв. Завтра все пройдет: и желание погладить каштановую щетину, покрывающую его щеки, и желание вдохнуть запах его кожи, заглянуть ему в глаза, такие голубые, что хочется в них утонуть… Нет, это все ночной Париж. Завтра от этих желаний не останется ни следа. Я перестану представлять, как Джереми низким голосом шепчет мне на ухо непристойности или как я просовываю руки ему под куртку, чтобы коснуться теплой кожи…

– О чем задумалась? – спрашивает Джереми, зевая. – Ты странно на меня смотришь.

Вздрагиваю и чувствую, как краснею.

– Ни о чем. О своем такси.

– Вон оно.

Перед нами останавливается черная машина. Джереми открывает мне дверцу, и я сажусь.

– Тебе идут распущенные волосы, – говорит он. – Спокойной ночи, Алиса.

Не дожидаясь моего ответа, Джереми захлопывает дверцу, и машина трогается с места.

Достаю из сумки резинку и торопливо завязываю волосы в тугой хвост. По какой-то непонятной причине я одновременно и злюсь, и грущу. Откидываюсь на спинку кожаного сиденья и глубоко вздыхаю.

Каким бы непонятным, иррациональным и нелепым это ни казалось, Джереми мне нравится.

Мне следовало согласиться.

Дневник Алисы

Лондон, 2 февраля 2012 года

Привет, Брюс!

Давно я тебе не писала. Не хотелось как-то. От Скарлетт ничего не слышно, и я скучаю по ней. Мне бы следовало ей позвонить, но это она всегда делает первый шаг к примирению, когда мы ссоримся. Я перестала ходить к психотерапевту (от нее никакого толку), зато пошла к гинекологу и спросила, что делать в моей ситуации. Я начала принимать гормональные таблетки – запиваю их кофе за завтраком, чтобы стимулировать овуляцию.

Эффект налицо, пусть совсем не тот, на который я рассчитывала: у меня плюс три кило, волосы на теле растут в десять раз быстрее, чем раньше, а прыщей больше, чем у подростка. А еще на работе завал и, соответственно, скверное настроение и упадок сил.

С остальным я завязала: и с походами к психотерапевту, и с йогой для зачатия, и с маслом вечерней примулы…

Я пишу тебе, Брюс, потому что чувствую: это помогает мне привести мысли в порядок. Не сказать чтобы ты сильно помог, но я стараюсь делать все что могу.

Вчера мы говорили с Оливером об искусственном оплодотворении. Он уже заводил об этом речь, и я уже отказывалась. Не такого я хотела для своего ребенка. Я хотела, чтобы он зачат в любви, а не в пробирке. Может потому, что сама родилась в результате ЭКО… Не знаю. Мне недавно исполнилось двадцать семь. Двадцать семь – это не шестьдесят три. Но давай посмотрим фактам в лицо: я не беременею, а Оливеру скоро тридцать семь… Поэтому я пообещала ему, что подумаю о таком варианте.

Я злюсь на свое тело, Брюс. Мне кажется, что оно меня подводит, потому что не выполняет свою функцию. Мое тело не способно сделать то, что с незапамятных времен делали все женщины. Я никогда не задавалась вопросом, смогу ли иметь детей, пока не захотела родить. А следовало бы – учитывая историю моих родителей. С тех пор, как я встретила Оливера, я всегда представляла, что у нас будут дети. Я всегда любила возиться с детьми. С тринадцати лет я пополнила ряды нянь, больше ради удовольствия, чем ради денег. Больше всего мне нравились младенцы – они любят без причин и условий, доверчиво смотрят на тебя и радостно агукают. Я могла баюкать детей часами, их крики меня никогда не раздражали.

Я с нетерпением ждала первых месячных, но потому, что они предвещали конец детства, а не возможность материнства, мысль о котором в четырнадцать лет еще не приходила мне в голову. Мама не разговаривала с нами о таких вещах, как месячные. На деньги, вырученные за сидение с детьми, я купила в «Волмарте» упаковку прокладок (самые дешевые – по два доллара и десять центов) и, спрятавшись в туалете, тренировалась прилеплять их к трусикам. С одиннадцати лет я клала в ранец небесно-голубую косметичку, в которой были чистые трусики, пачка салфеток и две прокладки (Дакота утверждала, что девственницы не могут пользоваться тампонами, на что Эшли закатывала глаза). Периодически я вытаскивала эту косметичку и проверяла, все ли вещи на месте, представляя день, когда наконец смогу ими воспользоваться. До чего же мы глупы в детстве! С тех пор, как у меня начались месячные, я бы отдала свой правый яичник и всю коллекцию французских романов, чтобы их у меня не было.

В январе 1999 мне исполнилось четырнадцать, а месячных так и не было. Впрочем, в мае голубая косметичка наконец пригодилась: ею воспользовалась Скарлетт. Об этом знал весь мир, поскольку Скарлетт сочла глупым скрывать совершенно естественное явление, которое каждый месяц происходит с половиной человечества. Я никогда не видела, чтобы она, как остальные девочки, прятала тампон в рукаве или в кармане или придумывала оправдания, когда у нее болел живот. Однажды директор назначил Скарлетт отработку и прочитал ей лекцию о необходимости соблюдать приличия за то, что на уроке истории она подняла руку и громко попросила разрешения пойти сменить прокладку. Класс разразился смехом, а мне стало стыдно за сестру. Сегодня мне стыдно за то, что мне было стыдно.

Если раньше я давала Скарлетт салфетки, ручки или дезодорант после уроков физкультуры, то теперь начала снабжать ее прокладками и тампонами. Долгое время у меня в календаре синим крестиком было отмечено предполагаемое начало моих месячных и зеленым крестиком – начало месячных Скарлетт, которое она никак не могла запомнить. Наверное, сейчас у нее стоит напоминание на телефоне. Все эти годы мне нравилось обвинять сестру в неорганизованности, но теперь, когда она далеко, я грущу при мысли о том, что больше ей не нужна.

Помню, в 1999 году произошло еще одно важное событие: мама согласилась провести домой Интернет. Официальная версия: Интернет был нужен ей для общения с клиентами, неофициальная версия: я больше полугода уговаривала маму, а она никогда мне ни в чем не отказывала. У нас появился мигающий модем, который шипел и трещал при каждом подключении к Интернету. Интернет был дорогим, поэтому нам разрешалось пользоваться им по пятнадцать минут в день, но только после того, как сделаем уроки и накроем на стол.

Мама поставила рядом с компьютером кухонный таймер, старую и выцветшую пластиковую штуковину в форме яблока, который потрескивал, отсчитывая до секунды до рокового звонка, возвещавшего: веселье окончено!

Скарлетт выходила в Интернет только для того, чтобы собрать информацию, необходимую для ее карьеры будущей рок… точнее, панк-звезды. Она могла часами рассказывать об особенностях панк-движения и таких группах, как «Секс Пистолс» и «Дэд Кэннэдиз». Я весь день ждала своих заветных пятнадцати минут. У меня была электронная почта, которую я проверяла раз в две-три недели, чтобы ее не деактивировали, и переписывалась с Дакотой, Эшли и – больше всего – с Гарри, моим застенчивым одноклассником, который почти никогда не заговаривал со мной в школе, но добавил меня в MSN Messenger. Я с ужасной скоростью переключалась между окошками чата, мы посылали друг другу краснеющие смайлики, странные смайлики в виде кусочка пиццы, сердечки – и целые, и разбитые, но всегда пиксельные.

Примерно тогда же Скарлетт решила сочинять собственные песни.

– Какую песню ты хочешь сочинить? – однажды спросила я.

В ту неделю «Пляжное кафе» было закрыто на ремонт. Мы со Скарлетт лежали на песке. Октябрь распугал туристов, и пляж опустел. Было пасмурно, в океане отражалось бледное серое небо, у нас над головами кружили чайки, подгоняемые осенним ветром. Я поигрывала ее каштановыми волосами, разметавшимися по белому песку. Я думала, Скарлетт скажет, что хочет писать песни в стиле Джоан Джетт, Аланис Мориссетт или даже «Оазиса», «AC/DC» или «Нирваны», но она, пропуская между пальцами песок, серьезно ответила:

– Я хочу сочинять песни, которые начинаются медленно, а потом набирают темп.

– Это такой стиль музыки?

– Это мой стиль.

После Дивали мы с Джереми ни разу толком не разговаривали. Он запирается у себя в кабинете с Виктуар, они надевают наушники и днями напролет пишут код.

Если мы сталкивается в коридоре, Джереми говорит:

– Привет, Алиса.

Совсем как и раньше. Невозможно понять, смущен ли он, равнодушен или просто не помнит, как закончился наш вечер. А вообще… в сущности, что было? Мимолетное влечение, которое переросло в недоразумение. (Возможно, и не было никакого влечения, возможно, я все придумала, пребывая в эйфории после курицы масала и поездки на мотоцикле.) Однако мне трудно забыть выражение, которое появилась на лице Джереми, когда он увидел моего феникса. Казалось, он понял, кто я на самом деле.

Печально смотрю на экселевскую таблицу, где в одном столбике указаны щедрые расходы Криса, а в другом – наши несуществующие доходы (единственная ячейка, в которой стоит «0»). Поднимаю голову и вижу, как в опенспейс входят Зои с матерью.

– Fuck, Алиса! – здоровается девочка, махая рукой. Мать, не останавливаясь, тянет ее вперед.

– Привет, Зои, – с улыбкой говорю я.

Невольно разглядываю мать девочки. Я впервые вижу ее лично. Трудно представить более непохожую на меня женщину… Не то чтобы у меня были причины нас сравнивать! Наверное, она на несколько лет старше Джереми. У нее короткие светлые волосы с черными корнями и светло-зеленые густо накрашенные глаза. На правом плече – татуировка в виде птицы. На днях Виктуар сказала, что эта женщина работает скульптором.

Она снова хочет отдать Зои отцу посреди рабочего дня. Видимо, они об этом не договаривались. Вместе с Реда и Виктуар наблюдаем за разворачивающейся перед нами сценой, я – краем глаза, они – как зрители в цирке. Джереми усаживает девочку в своем кабинете и дает ей книгу, после чего берет свою бывшую жену под руку и ведет в переговорную. Как только он закрывает дверь, его лицо словно каменеет. Они начинают ссориться. Точнее, Джереми ссорится, а его бывшая смеется, небрежно пожимая плечами и изредка поглаживая его по щеке пальцами с темно-красными ногтями.

– Он снова даст себя поиметь, – пророчески заключает Виктуар.

– Если повезет, то во всех смыслах этого слова, – добавляет Реда, качая головой.

– Удивительно, насколько сильно мужчины подчиняются своим биологическим инстинктам, – отвечает Виктуар. – Перед нами умный и талантливый мужчина, который мог бы найти себе приятного и честного партнера, но вместо этого повторяет одну и ту же ошибку, а именно: доверяет предавшей его женщине, думая, что на этот раз будет иначе.

– А я думаю, Джереми просто хочет с ней переспать, – отвечает Реда. – Она горячая штучка.

Виктуар презрительно фыркает.

– Красота – это понятие сугубо социальное, оно зависит от эпохи, социального положения и общественных норм места проживания, которые человек впитывает с самого рождения. Более того, физические характеристики кратковременны, поэтому глупо выбирать сексуального партнера по красоте.

– Хорошо, – смеется Реда, – а как ты выбираешь себе сексуальных партнеров?

– На основе объективных и поддающихся количественной оценке критериев. Например, мой партнер должен быть мужчиной в возрасте от двадцати четырех до двадцати шести лет, иметь сексуальный опыт как минимум с двумя разными партнерами и максимум с пятью, чтобы снизить риск заболеваний, передающихся половым путем, не иметь в семье генетические заболевания, обладать IQ не ниже 120, обладать здоровым индексом массы тела, что снижает риск сердечно-сосудистых заболеваний, обладать желанием создать семью, поскольку это наша главная социальная функция. И, само собой, иметь подписку на «Нетфликс».

– Мне двадцать восемь, – говорит Реда, – зато у меня есть подписка на «Нетфликс».

– С прискорбием сообщаю, что ты не соответствуешь всем критериям, чтобы стать моим сексуальным партнером.

Лукаво блеснув глазами, Реда поправляет бейсболку «Янкис».

– Не то чтобы я выдвигал свою кандидатуру…

– Алиса, ты тоже не соответствуешь критериям, – считает нужным сообщить мне Виктуар, – поскольку не являешься особью мужского пола.

– Какая жалость, – бормочу я, все еще наблюдая за Джереми и его бывшей женой.

Как Виктуар и предсказывала, Джереми успокаивается, и его бывшая уходит, послав ему на прощание воздушный поцелуй.

– У них совместная опека, – объясняет Виктуар, словно слыша вопросы, которые проносятся у меня в голове, – но эта женщина часто без предупреждения оставляет Зои на отца. На днях Джереми жутко злился, потому что бывшая жена попросила у него денег на оплату школьной столовой, и он понял, что все это время она за нее не платила.

– Ему следует получить полную опеку, – через некоторое время говорит Реда.

Судя по всему, он не хочет работать, но хочет делиться рабочими сплетнями.

Виктуар отрывается от экрана компьютера и пожимает плечами.

– Да, но бывшая жена не хочет лишиться прав, а Джереми не хочет идти в суд. Тем более что он до сих пор ее любит.

– С чего ты взяла?

– Мы с Джереми работаем вместе. Для того, чтобы построить здоровые профессиональные отношения, я наблюдаю за ним, слушаю его разговоры по телефону, читаю его электронные письма и текстовые сообщения.

Смотрю на Виктуар во все глаза.

– Ты читаешь его электронные письма и текстовые сообщения?!

– Да, я взломала его ящик. Чтобы построить прочные социальные связи, нужно узнать людей, с которыми работаешь.

– Нельзя читать чужие письма. Это бестактно.

– Алиса дело говорит, – поддакивает Реда.

– О… Я не знала о таких социальных условностях, – нахмурившись, отвечает Виктуар. – В таком случае ваши письма я больше читать не буду. Да и потом, они совсем не интересные, – заключает она.

Дневник Алисы

Лондон, 27 февраля 2012 года

Брююююююсиииии!!!

Я помирилась со Скарлетт!!!!! Не знаю, достаточно ли этих восклицательных знаков, чтобы передать мою эйфорию.

Она позвонила вчера около семи. Оливер ничего не сказал, но, думаю, он прекрасно понимал, что ее молчание меня угнетает.

– Я тебя не отвлекаю? – спросила Скарлетт, когда я ответила на звонок.

– Нет, конечно нет.

На Скарлетт был черно-синий гранжевый макияж в стиле египетской царицы, отчего глаза ее казались невероятно огромными и блестящими. Распущенные волосы из платиновых стали бледно-розовыми, а черная кожаная куртка без рукавов, которую я никогда раньше не видела, открывала взгляду тату на руке – розы, переплетенные с колючими ветвистыми стеблями.

– Розовые волосы? Это что-то новенькое, – заметила я.

– Тебе это нравится?

Я взглянула на часы. В Америке был час дня.

– Тебе идет. Ты куда-то собираешься?

– У меня встреча, – пробормотала Скарлетт. – Тогда я поняла, что она волнуется: нервно гоняет туда-сюда молнию на куртке, избегает смотреть мне в глаза. – Я не хотела тебе мешать, – продолжила она, – просто… просто я очень нервничаю, и мне нужно было услышать твой голос.

– Ты никогда мне не мешаешь. Прости, в прошлый раз я была сама не своя. Все эти истории о беременностях сводят меня с ума. Не знаю, как Оливер меня еще терпит…

– Нет, ты была права. Я слишком полагалась на твою помощь, так нельзя. У тебя своя жизнь, я все понимаю. Просто…

Она запнулась, ее подбородок едва заметно дернулся. «Скарлетт обычно ничего не боится, – подумала я. – Что же случилось?»

– Просто что, дорогая?

– Просто я не знаю, зачем продолжаю, если даже ты больше в меня не веришь. Я…

– Стой-стой! Я наговорила сгоряча много обидного. Конечно, я в тебя верю. Скарлетт, ты самая талантливая, решительная и сильная девушка из всех, кого я знаю. Я всегда верила, что однажды ты добьешься успеха. Так с кем у тебя встреча?

– С одним продюсером… Мы познакомились в баре, о котором я тебе рассказывала, в том самом, где я выступаю по средам. Он работает в звукозаписывающей компании и спросил, есть ли у меня демо. Я дала ему флешку с четырьмя песнями из нового альбома, над которым я сейчас работаю.

– Здорово!

– Не знаю… Он позвонил на следующее утро, но не сказал ни слова о моих песнях. Даже не знаю, слушал ли он их. И он не сообщил мне никаких подробностей, даже названия компании, в которой работает. Наш разговор длился секунд двадцать. Алехандро думает, ему просто нужен был предлог, чтобы встретиться со мной.

– Вы с Алехандро все еще встречаетесь?

– Да… я… Он мне нравится. Я поразмыслила над твоими словами и решила отнестись к этим отношениям серьезно.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы переварить эту удивительную новость. В жизни моей сестренки появился мужчина. У нее появились отношения, к которым она решила отнестись «серьезно». Я радовалась за нее, хотя при мысли о том, что в течение этих недель молчания именно ему, а не мне она рассказывала о своих надеждах, страхах и мечтах, у меня защемило сердце.

– Я рада за тебя. Надеюсь, у вас все получится.

– Как думаешь, мне стоит идти на встречу?

– Когда и где вы встречаетесь?

– В баре отеля «Уолдорф», в три часа.

Я замешкалась. Я ничего не знаю о музыкальной индустрии. Бар в отеле – не очень хороший знак, но с другой стороны, встреча назначена на три часа дня, что успокаивает. Я объективно считаю, что у Скарлетт настоящий талант. Даже Оливер однажды признал это, хотя потом пришел к выводу, что «талант есть у многих, но не всем талантливым людям удается добиться успеха». Еще я знаю, что Скарлетт часто притягивает к себе подонков и извращенцев.

– Может, возьмешь с собой Алехандро? – предложила я. – Скажешь, что он твой менеджер…

– Алехандро не пойдет. Он и мне запретил идти…

Я вскинула брови, не сдержав удивления.

– Но ведь это не ему решать, верно?

Никогда бы не подумала, что Скарлетт может влюбиться в мужчину, который будет ею командовать. Должна признать, мне это совсем не понравилось.

– Да, поэтому я звоню тебе, чтобы узнать другое мнение.

– Хорошо, – осторожно сказала я. – Я думаю, что тебе следует пойти. Но что бы ни случилось, не соглашайся подниматься к нему в номер и не пей спиртного. Договорились? – Она прикусила накрашенную блеском губу и не ответила. – Ты же хочешь пойти, Скар, – мягко продолжила я. – Иначе бы не сидела готовая за два часа до встречи… Если вы будете на людях, с тобой ничего не случится.

– О, этого я не боюсь, – ответила Скарлетт, заправляя за ухо прядь розовых волос. – Я повидала достаточно подонков, которые готовы пообещать с три короба, лишь бы затащить девушку в постель. Я знаю, как с ними справиться. Но в моем альбоме пока только четыре песни… И для меня они особенные. А аккомпанировала себе сама на синтезаторе, ночей не спала, каждой песне отдавала всю себя… Этот неизвестный парень – первый, кто их слушал, и он ничего не сказал. Если ничего не получится, не знаю, хватит ли у меня сил в сотый раз начать все сначала.

Мне стало больно и обидно. Обычно я раньше всех слышала песни Скарлетт. Она исполняла их, а я – высказывала свое мнение. Я всегда старалась быть объективной, давать конструктивную критику и вообще помогать чем смогу. Но я знала, что сейчас не время расстраиваться. Впервые у Скарлетт на лице отражалось что-то вроде уныния, и я не могла позволить ему одержать верх над ее непоколебимой волей.

– Иди на свою встречу, Скарлетт. Если этот продюсер настроен несерьезно, то ничего страшного, другого найдешь. Я тебя знаю, ты годами шла к своей мечте. Ты будешь бороться, как и всегда. Ни за что не поверю, что что-то может тебя сломить.

– Ты – самая сильная из всех, кого я знаю, – тихо сказала она.

Горло сжало от наплыва дурацких чувств.

– Я начала гормональную терапию, – резко выпалила я.

– О… хорошо… как… как ты себя чувствуешь?

– Прошло два цикла, пока ничего. Если в следующем цикле снова не получится, будем пробовать искусственное оплодотворение.

Скарлетт медленно кивнула.

– Надеюсь, получится.

– Да, я тоже на это надеюсь. В любом случае… Ты была права. По крайней мере, я чувствую, что делаю что-то конкретное.

– Уверена, скоро ты забеременеешь, станешь раздражительной, будешь орать на всех вокруг и требовать посреди ночи роллы с омарами.

Ее оптимизм заставил меня улыбнуться.

– А ты станешь звездой и будешь каждый день дарить мне подарки для будущего ребенка. От «Берберри».

– Ноги моей не будет в этой обители снобов! Я подарю малышу коллекцию пластинок «Битлз».

Я рассмеялась. Мне и правда было сложно представить, чтобы Скарлетт ходила по бутикам, выбирая распашонки.

– Мне пора. Оливер приготовил ужин, он уже остывает. Ты же напишешь, как все прошло?

– Да, обещаю, – сказала Скарлетт и послала мне поцелуй.

Моя младшая сестренка стала рокершей с розовыми волосами… Не знаю, почему у меня на глазах выступили слезы.

Чертовы гормоны.

Рву на себе волосы, глядя на счета, и понимаю: такими темпами совсем скоро я облысею. У нас сплошные расходы, а приложения по-прежнему нет. Крис, видимо, ждет, что купюры вырастут на бонсае, который стоит у него в кабинете. Он сорит деньгами направо и налево, а когда я говорю о бюджете, рентабельности и товарообороте, принимает вид скучающего школьника, которому читают инструкцию по эксплуатации холодильника на суахили.

Снова иду к нашему витающему в облаках генеральному директору и объясняю: нужно ограничить расходы, иначе компания не протянет и полгода. В кои-то веки Крис внимательно слушает, хмурясь из-за толстой оправы полосатых очков и играя с антистрессовым мячиком, похожим на куриное яйцо.

Когда я заканчиваю речь, Крис некоторое время молчит, подперев подбородок руками (эдакий «роденовский мыслитель» эпохи Интернета), потом хлопает в ладоши и с торжествующим видом восклицает:

– У меня появилась идея!

– Прекрасно, потому что я уже голову сломала, пытаясь придумать, на чем бы сэкономить.

– Мы устроим бизнес-тренинг!

Крис встает из-за стола с улыбкой поправляет очки, а я смотрю на него и пытаюсь понять: интересно, каким образом трата нескольких тысяч евро на бизнес-тренинг поможет нам сократить расходы?

– Я все организую! – продолжает он. – Нужно только найти хорошее местечко в Парижском регионе или чуть южнее. Может, со спа. Да, спа – самое то! Субботний вечер, вечеринка! Осталось придумать тематику. Я хочу, чтобы было как у Гугла, так мы сможем всех замотивировать!

– Крис, наши финансовые возможности ограничены…

– Нет! Никаких ограничений! Финансовые ограничения – это путь к посредственности! Мы зашли в тупик, потому что не видим масштаб картины. Такова реальность, Алиса. У меня хорошие предчувствия по поводу «ЭверДрим». Очень хорошие.

Я в таком отчаянии, что не готова разделить с Крисом его энтузиазм. Потом звонит телефон. У Криса постоянно звонит телефон. У нас нет ни клиентов, ни партнеров, потому что у нас нет даже приложения, но Крису постоянно кто-то звонит. Загадка. Он вежливо выставляет меня за дверь, и я отказываюсь в опенспейсе. Желание умыть руки становится все сильнее. В конце концов, какое мне дело, что компания обанкротится? Но потом мой взгляд падает на Реда и Виктуар, которые усердно работают, и внезапно меня как кипятком ошпаривает реальность. Я, Реда, Виктуар. Какова вероятность, что мы найдем работу в другом месте? Мы здесь только потому, что не смогли больше никуда устроиться. А может, Крис нанял нас именно потому, что знал: мы не сможем никуда устроиться? Что ж, может, ему и не удастся помочь осиротевшим носочкам, но зато он помогает нам.

Снова смотрю на Криса. Он говорит по телефону, выразительно размахивая руками. Я вспоминаю, как он поехал со мной в больницу, и ощущаю прилив нежности. Несмотря на неорганизованность и неспособность чего-либо добиться, Крис – прекрасный и искренний человек, я в долгу перед ним и должна выложиться на все сто, потому что Крис дал мне возможность построить новую жизнь, за что я никогда не смогу ему отплатить.

Вздыхаю и вбиваю в строке поиска «как организовать бизнес-тренинг».

Дневник Алисы

Лондон, 5 марта 2012 года

Дорогой Брюс!

Как ни странно, я по тебе скучаю. Кажется, я привыкла писать. Пользы от этого мало, но, быть может, однажды я откопаю где-нибудь этот дневник и с удовольствием перечитаю свои воспоминания. Особенно если к тому времени буду доживать свои дни в доме престарелых – в полном одиночестве, конечно, потому что никогда не рожу детей, а Оливер, учитывая его рабочий график и одержимость рыбой с жареным картофелем, уже давно будет мертв.

Как видишь, у меня не очень хорошо получается находить во всем положительную сторону.

Тебе наверняка интересно, поэтому расскажу: встреча Скарлетт прошла хорошо. Тот тип работает в Origin Records. Кажется, он арт-директор. Он привел с собой парня, который будет агентом Скарлетт. У Скарлетт теперь есть собственный агент, представляешь?!! С ума сойти. Возможно, вскоре она даже встретится с тобой лично. Скарлетт нужно написать еще несколько песен, чтобы закончить альбом. Это отнимает все ее время.

Видимо, происходящее вызывает энтузиазм только у меня. Скарлетт осторожно говорит, что не хочет радоваться раньше времени. Мол, альбом может провалиться, а Origin Records – это не Universal. Маме, кажется, все равно. Она сказала Скарлетт, что у нее снова ничего не получится, и посоветовала найти нормальную работу.

Я скучаю по Скарлетт. Мы созваниваемся по скайпу по меньшей мере раз в неделю и регулярно списываемся. Скарлетт пишет сообщения типа: «Все, я подписала контракт!» или «Гарри хочет начать препродакшн в следующем месяце», «С микшированием закончили» и другую информацию, значение которой от меня порой ускользает. Мне тяжело осознавать, что в этот важный для Скарлетт этап она так далеко.

Помню, что подростком Скарлетт по выходным либо подрабатывала, чтобы оплатить уроки игры на гитаре, любо сидела в гараже и репетировала. Все эти годы ее ногти, часто окрашенные в черный или синий цвет, были коротко острижены, а подушечки пальцев – покрыты волдырями от струн. Иногда они даже кровили. Скарлетт не жаловалась, но под моим испуганным взглядом, морщась, дезинфицировала раны девяностоградусным спиртом.

Однажды я позвонила в гитарный магазинчик в Ист-Виллидж, номер которого нашла в телефонном справочнике, и спросила, как избежать травм. Потом отправила магазину чек, и мне прислали напальчники аж из Нью-Йорка. Скарлетт не хотела их надевать: ей нужно была чувствовать музыку. Она утверждала: стать музыкантом можно только через страдания.

Мама тогда много работала. Когда-то она начинала как переводчик эротических романов, а теперь специализировалась на переводе бухгалтерской и финансовой документации. Теперь, когда я думаю об этом, такой карьерный рост был, мягко говоря, странным. Мама днями и подчас ночами переводила счета и годовые отчеты с английского на французский. Это было не так весело, как переводить истории о злоключениях секретарш, влюблявшихся в боссов-миллиардеров с железобетонными кубиками пресса, но оплачивалось гораздо лучше. После того, как финансовое давление на маму уменьшилось, она стала уделять мне больше времени. Проверяла уроки, подбадривала, хвалила за оценки и в какой-то момент даже решила давать мне карманные деньги – три доллара в неделю. Она попросила не говорить об этом Скарлетт, из-за чего я чувствовала себя просто ужасно. Я была достаточно взрослой, чтобы понимать: правда причинит моей младшей сестре боль. Не из-за денег – Скарлетт всегда отличалась бескорыстностью, – а потому, что моя сестра, которой было наплевать на мнение всех окружающих, очень ценила и по сей день ценит мамино мнение.

Скарлетт начала зарабатывать очень рано. Она лгала о своем возрасте и бралась за любую работу, которая могла принести ей доллар-другой: работала в портовых барах, летом красила лодки, время от времени помогала родителям Эшли в саду и была на подхвате у местных фермеров, которые приезжали по субботам на рынок. Все ради единственной цели: оплачивать уроки игры на гитаре и однажды купить электрогитару, усилитель и, возможно, какую-нибудь одежду, которая будет ее собственной, а не ношенной мной. Все свои накопления Скарлетт хранила в ржавой коробке из-под печенья, которая стояла на полке. Чтобы компенсировать мамину несправедливость, я ждала, пока Скарлетт получит зарплату, и осторожно подкладывала половину своих карманных денег в ее коробку. Скарлетт была не из тех, кто ведет счет деньгам, и она никогда ничего не замечала. Кроме разве что одного раза. Войдя в комнату, я увидела, как она сидит на кровати, скрестив ноги, и, хмурясь, изучает содержимое коробки.

– Почему у тебя такой вид? Что-то не так? – осторожно поинтересовалась я.

– Здесь намного больше, чем я думала.

– Ты, наверное, неправильно посчитала.

Скарлетт раздраженно покачала головой, но потом ее лицо просветлело, и, несмотря на темную подводку вокруг глаз и черную кожаную куртку, уставилась на меня с совершенно детским восторгом.

– Может, мама подложила тайком, – с надеждой предположила она.

Я не стала ее разубеждать.

Как только Скарлетт удалось собрать необходимую сумму, она купила себе электрогитару, которую заприметила еще полтора года назад в одном из магазинчиков в Провиденсе. Опробовав гитару, Скарлетт пообещала вернуться за ней. С тех пор она рассказывала мне об этой гитаре каждый день, называя «Звездой» и вспоминая о ней с нежностью, как о ребенке, который вскоре станет частью семьи. Одним субботним утром мы сели в автобус до Провиденса. Это был один из редких случаев, когда я видела Скарлетт напуганной или встревоженной. Она почти все время молчала, ее большие глаза сосредоточенно смотрели на пейзаж, проносившийся за окном. Она вела себя так, словно готовилась к встрече с любовью всей жизни.

Владелец магазина прекрасно помнил мою сестру.

– Значит, ты вернулась за той гитарой? – спросил он с добродушной улыбкой.

– Да. Вы же ее не продали?

Он рассмеялся и ушел в подсобку. Внезапно Скарлетт схватила меня за руку и крепко сжала. Казалось, ее переполняли эмоции, как, например, когда оказываешься на самой вершине американских горок или готовишься пойти к алтарю в день свадьбы.

Владелец магазина вернулся с гитарой. Она была темно-синей, блестела, как рождественский шар, а под струнами у нее мерцали серебристые стразы. Как сейчас вижу Скарлетт в тот момент. Она была уже не ребенком, но еще не взрослой женщиной, и казалась очень хрупкой в своей огромной кожаной куртке. Она была похожа на воробья. На ее лице застыло выражение застенчивости и почтения – совсем как тогда, когда она впервые прикоснулась к пианино в музыкальном классе. Первые несколько секунд она не двигалась. Потом отпустила меня, с бесконечной нежностью взяла гитару и вытянула перед собой. Владелец магазина молча наблюдал за ней, скрестив руки на груди. Его мягкая улыбка странно сочеталась с внешностью закоренелого байкера: выбритыми висками и длинными седыми волосами, собранными в хвост.

– Ну что? – заинтригованно спросила я после долгого молчания. – Она тебе все еще нравится?

Скарлетт осторожно кивнула, а потом недовольно скривила губы.

– Что случилось?

– Я ошиблась, – ответила она. – Это не Звезда. Ее зовут Феникс.

Владелец магазина подарил Скарлетт ремень с леопардовым принтом, чтобы повесить гитару на плечо, потом мы сели на автобус и поехали обратно в Квинстаун. Новенький усилитель лежал у Скарлетт в ногах, а Феникс, которую она обнимала с видом матери, покинувшей роддом, – на коленях.

С тех пор ее классическая гитара, бедняжка Гамильтон, пылилась под кроватью. Когда в следующий раз мы пошли в школу, Скарлетт вывесила на доске объявлений листовку, там говорилось, что Скарлетт набирает музыкантов к себе в группу и особенно ждет ударников и бас-гитаристов.

Всю субботу в гараже проходили прослушивания. Простые смертные, равнодушные к красоте экспериментальной музыки, воспринимали эти звуки как невыносимую какофонию, которая продолжалась с девяти утра до восьми вечера. Мама разозлилась из-за того, что не может работать, и посадила Скарлетт под домашний арест до самого совершеннолетия, а я, не в силах больше терпеть шум, села на велосипед и поехала на пляж.

Ярко светило солнце. Я не додумалась взять купальник и весь день сидела на выложенном камнем парапете, угрюмо наблюдая за тем, как купающиеся резвятся в сияющих волнах, а дети строят замки между разложенными на песке полосатыми полотенцами. Тогда я впервые почувствовала ностальгию по детству. Потому что поняла: Скарлетт скоро уйдет. Скоро она оставит меня. Я больше не сомневалась, что моей сестре, в отличие от меня, суждено стать звездой и что рядом с ней я буду актером второго плана, призванным подчеркнуть ее талант. До сих пор я никогда не задумывалась о том, что это значит, и поразилась очевидной мысли, которая пришла ко мне впервые: Скарлетт будет путешествовать по миру с гастролями, а я останусь в Квинстауне. Она выйдет замуж за Лиама Галлахера и будет мелькать в телевизоре, а я выйду замуж за какого-нибудь парня по соседству, друга детства или школьного приятеля и, скорее всего, стану переводчиком, как мама. Мои дети будут ездить на том же желтом школьном автобусе в ту же школу, в которую ездила я. По воскресеньям я буду печь яблочный пирог, а главным развлечением моей семьи будет выбираться в гавань раз в месяц и съедать по роллу с омарами. Я вспомнила большой деревянный дом с башней и верандой, который Скарлетт нарисовала несколько лет назад, когда мы сидели в этом самом кафе. Правда ли она построит его, когда разбогатеет? Но зачем возвращаться сюда, когда можно жить в Нью-Йорке, Париже или Сиднее? Разве Скарлетт будет скучать по горячему шоколаду, который подают в «Пляжном кафе», если сможет выпить горячий шоколад в знаменитом «Кафе де ля Пэ» в Париже?

Я вернулась домой подавленная и обгоревшая. Скарлетт чуть не прыгала от радости: она выбрала для своей группы троих музыкантов – ударника, бас-гитариста и профессионального клавишника. Она даже придумала название: «Синий Феникс». Ее глаза блестели от возбуждения и энтузиазма, как и всегда, когда происходило что-то волнительное, а голос и каждый жест были пропитаны энергией. Музыка придавала Скарлетт харизму. Когда Скарлетт не играла и не разговаривала, то (несмотря на косметику, волосы, которые меняли цвет каждую неделю, и рваные нейлоновые колготки, выглядывающие из-под выцветших джинсовых шорт) выглядела довольно неприметно, к тому же сутулилась от постоянного сидения с гитарой. Но от музыки в глазах Скарлетт загорался свет, на лице появлялась улыбка, и моя сестренка преображалась как по мановению волшебной палочки: становилась пленительной, притягательной и затмевала всех вокруг.

– Представляешь? – спросила она вечером и упала на кровать, раскинув руки. – У меня будет своя группа! Как «Оазис».

Я сидела за столом и притворилась, что читаю учебник по французской грамматике. Скарлетт видела только мою спину.

– Почему ты молчишь? Разве ты не рада за меня?

– Конечно, рада.

Казалось, этих слов ей было достаточно. Она начала в мельчайших подробностях рассказывать о том, как прошли прослушивания. Она не спросила, что я сегодня делала, почему обгорела или почему ничего не отвечаю. А я не знала, как сказать, что очень рада за нее, но не могу не грустить о себе.

После рождения «Синего Феникса» оценки Скарлетт по большинству предметов резко упали с посредственных до удручающих. На второй год мою сестру не оставили только потому, что я делала за нее всю домашку, давала ей списывать и читать мои конспекты, что она всегда делала с большим старанием. Скарлетт вообще была довольно способной, причем, как ни удивительно, тяготела больше к естественным наукам, чем к той же литературе. Все, что приходилось зубрить наизусть, вызывало у моей сестры отторжение. А вот математика, по непонятным мне причинам, нравилась и давалась легко. По английскому Скарлетт была хуже всех в классе, а по истории и географии ее знания были до того плохими, что это даже впечатляло.

На третьем году обучения в средней школе Скарлетт решила устроить в спортзале концерт. По множеству причин – включая ее прогулы, наглость, плохие оценки – директор был категорически против. Но моя сестренка не из тех, кого можно обескуражить отказом, поэтому в следующем учебном году она перешла в лобовую атаку. У директора уже дергался глаз, когда Скарлетт входила к нему в кабинет, что случалось по меньшей мере несколько раз в неделю – то из-за опоздания, то потому, что ее выгоняли из класса, то потому, что она хотела договориться о концерте. Все кончилось тем, что директор перестал пускать Скарлетт на порог.

В тот день она пришла домой жутко злая, швырнула рюкзак на пол и упала в кровать.

– Этот тупой директор говорит, что я надоела ему своими рассказами о музыке и концертах! Он строго-настрого запретил своей секретарше пускать меня в кабинет.

Я оторвалась от романа, который читала. Скарлетт напряженно думала, теребя прядь спутанных волос и нахмурив брови.

– Нужно придумать выход! Мы репетируем больше года! Если мы не будем выступать, то зачем все это?!

– Может, тебе стоит отказаться от идеи выступать в школе? Подожди год-два года и попробуй выступить где-нибудь еще, например, в колледже.

– Перестань, ты прекрасно знаешь, что я никогда не поступлю в колледж, – отрезала Скарлетт.

– Сама подумай: директор ненавидит тебя с шестого класса. Как ты собираешься заставить его передумать? На твоем месте я бы попробовала подстроиться под обстоятельства…

– Нет, когда чего-то хочешь, нужно бороться. Клянусь, я не сдамся, даже если на меня ополчится весь школьный совет.

Встретившись с ее печальным детским взглядом, я со вздохом закрыла книгу.

– Тогда, может, напишешь ему? Изложишь свои доводы в письменной форме? Когда ты говоришь, то порой бываешь слишком… резкой.

– Я не люблю писать, у меня ужасно получается. Это укрепит его во мнении поставить на мне крест.

– Если проблема только в этом, то я могу написать письмо вместо тебя.

Просветлев лицом, Скарлетт резко села. Одеяло у нее на кровати было сбито. В отличие от меня Скарлетт никогда не заправляла по утрам постель. По ее словам, это пустая трата времени, потому что вечером кровать все равно придется расправлять, чтобы лечь спать.

– О, это было бы здорово! Ты сделаешь это ради меня?

– Разве есть что-то, что я ради тебя не сделаю?

Скарлетт бросилась мне на шею и повалила на кровать.

– Спасибо, спасибо, спасибо! Не знаю, что бы я без тебя делала, моя Алиса!

Я потратила на письмо несколько часов. Написала о том, что этот концерт имеет для школы культурное значение, подчеркнула тот факт, что музыканты не требуют оплаты и что вся прибыль пойдет на благотворительность. Я также пообещала, что выбор песен будет предварительно утвержден администрацией (Скарлетт заставила меня полностью переписать письмо только для того, чтобы убрать этот абзац, поскольку он «противоречил принципу свободы творчества «Синего Феникса»). Потом она с энтузиазмом подписала окончательный вариант, сказав, что письмо идеально, а я – лучшая в мире сестра.

Через неделю я столкнулась с директором в коридоре.

– Алиса, ваше письмо было очень убедительным, – сказал он. – Теперь я понимаю, почему вы первая в своем классе по английскому.

– Какое письмо? – спросила я, краснея.

– Удивительно, – продолжил директор, не обращая внимания на мой вопрос, – что у такой серьезной и прилежной девушки, как вы, такая незрелая и вульгарная сестра.

После этих слов он неторопливо удалился, заложив руки за спину и, вероятно, думая, что сделал мне комплимент. Мне захотелось сорвать с его носа маленькие круглые очки в металлической оправе, которые всегда скользили по жирной, блестящей коже, и впиться пальцами ему в ноздри.

Я никогда не рассказывала об этом разговоре Скарлетт, которая так и не получила ответа на свое письмо. Через несколько дней я узнала, что 31 декабря в школе состоится вечеринка в честь нового, 2000 года. По этому случаю была приглашена группа профессиональных музыкантов из Квинстауна. Я подумала, что это известие станет для Скарлетт большим ударом, поэтому не осмелилась рассказать.

* * *

Я и опомниться не успела, как наступил январь с его серыми днями и недолговечными новогодними обещаниями. Несмотря на настойчивость Анджелы, я не вернулась на Рождество в Нью-Йорк, а отмечала его с семьей Сараньи. Это было не традиционное Рождество, а оживленная и радостная трапеза, которая заставила меня позабыть об этом времени, которое я особенно ненавижу. 31 декабря, в канун Нового года, Реда пригласил меня на вечеринку, которую устраивал у себя дома. Я пробыла там не менее двух часов и ушла с Виктуар незадолго до полуночи. Мне все еще нужно снотворное, чтобы заснуть, но я почти не принимаю антидепрессанты, и у меня уже два месяца не было панических атак.

Странно: в Америке я всегда чувствовала себя немного француженкой, а во Франции все вокруг напоминает мне о том, что я американка. Путаница с милями и километрами, градусами Цельсия и градусами Фаренгейта – это моя вечная головная боль и лишь верхушка культурного айсберга, который отделяет меня от моих коллег. Однако благодаря кофе-брейкам мы с Реда сблизились, и я даже пригласила его и Саранью ко мне на воскресный бранч. Он пришел с Виктуар, и я подумала, что, кажется, у меня появились друзья.

Сейчас я везу чемодан по вокзалу Монпарнас. Время на часах показывает 14:32. Поезд в Брест отправляется в 16:35. По своему опыту общения с Сараньей – человеком, живущим в измерении, где десять минут растягиваются на полтора часа, – я сочла разумным сообщить Реда, что мы уезжаем в 14:45, надеясь, что таким образом он прибудет на вокзал не тогда, когда мы с остальными уже высадимся в Бресте.

Вижу, как он в панике вбегает в зал ожидания, волоча за собой огромный чемодан.

– Алиса! Мы опаздываем! – бормочет он, пытаясь перевести дыхание. – Мы пропустим самолет!

Спокойно смотрю на него, сдерживая смех.

– Наш самолет – это поезд, Реда, и мы никуда не опаздываем. У нас даже есть время пойти выпить кофе.

Крис отказался говорить, из чего именно будет состоять бизнес-тренинг, но он с энергией электрощитка уже три недели повторяет, что нашел идеальное место.

Можно официально ждать худшего.

Я проверила прогноз погоды. В Бресте сильный дождь, который продлится все три дня нашего пребывания. Естественно, я сажусь в поезд раньше остальных. Крис, несмотря на тяжелое финансовое положение «ЭверДрим», не смог не купить билеты в первый класс.

По прибытии в Брест нас ждет микроавтобус. К тому времени, как мы укладываем чемоданы в багажник, все уже мокрые до нитки. Пропускаю вперед тех, кто пытается прикрыть голову газетой, и сажусь последняя. Вода с мокрых волос капает на тонкий плащ, который промок за считаные минуты.

– Похоже, у тебя иммунитет к дождю, Алиса, – замечает Реда.

Включаю расположенную над головой вентиляцию, чтобы согреться, и отжимаю хвост.

– Нет, но дождь беспокоит меня не больше, чем ветер или солнце. Я выросла на берегу океана. Дома, когда шел дождь, мы делали все то же самое, что обычно, просто надевали дождевик.

Виктуар накидывает куртку на спинку переднего сиденья и поворачивается ко мне:

– Я думала, ты из Нью-Йорка.

– Да, но выросла я в другом месте.

– Где? – спрашивает Крис. – У меня есть друзья в Мичигане!

– Мое захолустье никто не знает, – смущенно говорю я. – А ты где вырос?

Я пытаюсь увести разговор от себя. Зачем я только сказала, что выросла у океана?

– В Париже, – отвечает Крис. – В каком штате находится твое захолустье?

– Род-Айленд.

– Где это? – спрашивает Реда.

– К северу, на Восточном побережье. Это самый маленький штат в Америке, поэтому его никто не знает…

Распускаю волосы и подставляю их под вентиляцию, пытаясь успокоиться. К моему большому облегчению водитель невольно приходит мне на помощь, объявляя об отправлении.

Ловлю на себе задумчивый взгляд Джереми, который не принимал участия в разговоре, и неловко отвожу глаза. Следовало сказать, что я родилась в Калифорнии, или в далеком Техасе, или на ранчо в Вайоминге… Как можно дальше от Квинстауна, который в штате Род-Айленд, где родилась Скарлетт Смит-Ривьер, о чем во всеуслышание говорится в Википедии. Следовало сказать все что угодно, но не правду. Чем больше я говорю, тем больше выдаю себя. Вот почему опасно сближаться с людьми: рано или поздно мы теряем бдительность и постепенно раскрываем тайны, которые хотели бы скрыть.

– Попробую поспать, – говорю я, чтобы избежать вопросов.

– Ты промокла. Простудишься еще, – замечает Виктуар.

И ни с того ни с сего протягивает мне свою толстовку.

Этот поступок трогает меня больше, чем следовало бы. На мгновение теряю дар речи, потом беру толстовку и с улыбкой благодарю Виктуар. Мне позарез нужно поставить свою колючую проволоку на место и больше не сближаться с людьми.

Кроме меня в первом ряду никто не сидит. Поворачиваюсь к окну, глядя на стекающие по стеклу капли дождя. Водитель включает радио. «Оазис». «Don’t Look Back in Anger». Не могу сдержать дрожь. Оглядываюсь назад. Джереми и Реда сидят, уткнувшись в свои ноутбуки, Виктуар спит, а Крис что-то печатает на телефоне. Наклоняюсь к водителю и тихо прошу выключить радио. Теперь тишину нарушают только урчание двигателя да перестук дождя. Мы съезжаем с автомагистрали и сворачиваем на узкую национальную дорогу. Дворники лихорадочно, но без особого успеха пытаются очистить завесу дождя, падающую на лобовое стекло микроавтобуса.

А потом перед глазами откуда ни возьмись появляется океан. Я выпрямляюсь и, не в силах совладать с собой, протягиваю руку вперед. Машинально тру стекло, пытаясь стереть с него капли, затрудняющие обзор. Судорожно сжимаю браслет на запястье и не могу оторвать взгляд от пейзажа. Я в ужасе от мысли, что у меня паническая атака, и в отчаянии от мысли, что не могу выйти, чтобы почувствовать запах соли на влажном ветру, который дует так сильно, что пригибает к земле высокую траву, растущую вдоль побережья. Да, дорога лежит вдоль побережья. На океане отлив. Не могу отделаться от мысли, что в нескольких тысячах километров та же самая вода ласкает песок Наррагансетта. Вижу, как вдалеке темно-синие волны с белыми полосами бурлящей пены разбиваются о пустынный пляж, который простирается на сотни метров. Я не видела океана пять лет. Я не осознавала этого, пока передо мной не оказался этот океан, негодующий, что я его бросила. Я осталась в городе, утонула в его шуме и грязи, в его постоянной суете. Потом бездумно променяла небоскребы Нью-Йорка на здания Парижа. И теперь я с отчетливой ясностью понимаю, что последние годы не случайно сидела летом на работе, а не ездила с Анджелой и ее семьей на пляжи Лонг-Айленда… Я бежала от океана, как бежала от всего остального – реальности, своей жизни, своего долга.

Я не чувствую усиления панической атаки, только безмерную печаль, похожую на дыру в груди, от которой мои усталые глаза наполняются слезами. Еще сильнее прижимаюсь к стеклу и натягиваю на голову капюшон, чтобы скрыть лицо. Через несколько минут побережье остается позади, уступая лесному пейзажу. Разрываясь между грустью и облегчением, смотрю, как серый океан исчезает вдали.

Дневник Алисы

Лондон, 10 марта 2012 года

Брюс, my love, у меня важная новость: мы с Оливером решили сделать экстракорпоральное оплодотворение, в простонародье – ЭКО.

Да, потому что после неудачи со стимуляцией яичников я перенесла неудачную искусственную инсеминацию. Если бы ты знал, Брюс, перед каким количеством людей мне пришлось раздвинуть за последние несколько месяцев ноги, если бы знал, сколько всего пришлось в себя запихнуть, сколько таблеток, гормональных уколов… Я устаю при одной мысли. Но на этот раз все будет по-другому.

Сейчас я наблюдаюсь в частной клинике королевы Виктории. Моего гинеколога зовут Долорес. Учитывая, насколько близко она знакома с моим влагалищем, я позволяю себе называть ее по имени. У Долорес окруженные морщинками зеленые глаза с золотистыми крапинками и спокойная, терпеливая улыбка умудренной опытом бабушки, которая дает мне мужество продолжать наши встречи. При других обстоятельствах я бы не держала на Долорес зла за то, что она проводит эти самые встречи между моими раздвинутыми ногами, но мне трудно воспылать к ней любовью – как трудно воспылать любовью к стоматологу, который удаляет тебе зубной камень.

Быть может, к этому шагу меня подтолкнул успех Скарлетт. Да, Скарлетт официально записывает альбом. Мне мало что известно, но на днях она осторожно сказала: «Возможно, это станет началом моей карьеры». Я чувствую огромное облегчение: с меня словно свалился груз ответственности. Не исключено, что мозгоправ таки была права. Сейчас я испытываю такое же спокойствие, как тогда, когда впервые увидела выступление Скарлетт. Несмотря на то, что я всегда безмерно восхищалась своей сестренкой, у меня были периоды сомнений. Но если так подумать, те редкие моменты, когда я сомневалась в Скарлетт, всегда предшествовали ее оглушительному успеху. Помню, вскоре после того, как Скарлетт не смогла организовать в школе свой концерт, Эшли бросила:

– Мы все мечтаем стать актрисами или певицами, но в реальности это никому не удается. Лучше займись учебой, чтобы сдать экзамены и поступить в университет.

Скарлетт пожала плечами и засунула в рот сразу половину сэндвича.

– Некоторым удается, – ответила она с набитым ртом. – Но не тем, кто идет в университет и тратит время на изучение предметов, которые не ведут к мечте.

– Ты не боишься, что кончишь попрошайкой в нью-йоркском метро?

Скарлетт задумчиво склонила голову набок.

– Куда больше я боюсь сдаться и провести остаток жизни, задаваясь вопросом: «А вдруг бы у меня получилось?» Нет ничего хуже сожалений.

Моя сестра регулярно выслушивала нравоучительные речи от мамы и тех немногих учителей, которые еще надеялись «наставить ее на путь истинный», поэтому я уверена, что она хорошо подумала над этим вопросом. За гранжевым обликом, громким голосом, творческими причудами и непростым нравом скрывалась умная и организованная девушка. Когда Скарлетт заставляла меня вслух повторять экономику, которую я изучала в Университете Брауна, то порой понимала материал лучше, чем я, и потом объясняла мне. Не помню, чтобы Скарлетт принимала решения бездумно. Я по сей день уверена, что благодаря уму и упорству она смогла бы освоить любую профессию, если бы очень захотела.

Однако после слов Эшли в мою голову закрались сомнения. Я видела, что последние три или даже четыре года Скарлетт вкалывала как проклятая, но уже восемнадцать месяцев не могла организовать свое первое выступление. «Синий Феникс» оказался никому не нужен, к тому же Скарлетт недавно поссорилась с ударником, и он ушел из группы. Слишком много препятствий, слишком много трудностей. И потом, что Скарлетт знала о музыкальной индустрии? Я боялась, что она потерпит неудачу.

Об этом я переживала гораздо больше, чем о том, что однажды Скарлетт станет звездой и бросит меня. Я не спала ночами, потому что страх не давал мне уснуть. Думаю, я всегда чувствовала ответственность за счастье Скарлетт – возможно потому, что знала: я занимаю слишком много места в мамином сердце, отчего там не остается места для моей сестры.

Мне нужен был план Б. Мне нужно было альтернативное решение, которое позволит Скарлетт жить в доме на берегу океана, даже если она не станет певицей. Я понимала: мне придется много работать, чтобы зарабатывать много денег. Чтобы защитить сестру.

Раньше я планировала стать переводчицей, как мама. Я прекрасно говорила на двух языках и владела письменным французским – благодаря романам, которые на протяжении многих лет поглощала десятками. Моя любовь к Франции, ее литературе, истории и обычаям превращала уроки французского языка в сплошное удовольствие. Но сколько годовых отчетов и эротических романов потребовалось бы перевести, чтобы построить дом, о котором мечтала Скарлетт? Я подумала о маме, которая работала допоздна даже по выходным и никогда не брала отпуск, подумала о нашем маленьком деревянном домике, где зимой приходилось экономить на отоплении, и поняла, что не разбогатею, если стану переводчицей. Нужно было придумать что-то другое. Я знала только одного по-настоящему богатого человека – отца Эшли. Поэтому я решила узнать, как он сколотил свое состояние.

Впервые я оказалась у Эшли дома, когда мы вместе готовили презентацию по истории американских национальных парков. Эшли предложила мне остаться у нее с ночевкой и пригласила на традиционный пятничный ужин со своей семьей. Несмотря на нашу огромную разницу в социальном положении, родители Эшли, должно быть, сочли меня подходящей подругой для своей дочери (а может, их подкупило мое французское гражданство), потому что потом они не раз приглашали меня в гости. Я была польщена и осознавала, какая это высокая честь, тем более что Дакота ни разу не переступала порог дома Торнтонов (Скарлетт недавно сказала, что это потому, что родители Эшли – расисты; признаться, я никогда не думала о таком объяснении). Скарлетт пригласили только однажды. Я так и не знаю, почему.

Эшли жила в престижном районе Квинстауна, в большом доме, построенном в колониальном стиле. Прихожая там была больше всей нашей гостиной. У Эшли в комнате стояли телевизор, двуспальная кровать, покрытая розовым лоскутным покрывалом, и подушки в цветочек, а на стенах висели плакаты с Мэрайей Кэри и «Баффи – истребительница вампиров». На тринадцатый день рождения Эшли получила от родителей в подарок мобильный телефон размером с кирпич. Такими их тогда делали. Толку от него было немного, Эшли могла разве что позвонить на стационарный телефон, потому что мобильные тогда мало у кого встречались.

У Эшли были сестра Келли и брат Оливер. Келли была на двенадцать лет нас старше и работала в крупной косметической компании в Бостоне. Оливер был на десять лет старше, он тогда только-только закончил Университет Брауна в Провиденсе и, как отец, устроился на работу в небоскреб на Уолл-стрит. Он все время работал и в Квинстаун возвращался редко.

Ужин у Эшли дома произвел на меня большое впечатление, потому что уклад ее семьи кардинально отличался от нашего. Не столько из-за вкусной еды, подаваемой на лакированном столе в столовой, серебряных приборов или безупречно скроенного костюма, который носила мама Эшли, сколько из-за того, как члены этой семьи общались друг с другом. Отец Эшли, Ричард, был очень красивым и статным мужчиной, а седеющие виски придавали ему сходство с Джорджем Клуни. Я считала его кем-то вроде полубога, пока он не бросил жену ради девушки, которая была ровесницей его старшей дочери, и не уехал в Калифорнию. Теперь, когда он мой свекр, я восхищаюсь им значительно меньше, чем раньше. За последние годы Ричард Торнтон дважды сменил жену (последняя младше меня). Он истово поддерживает республиканцев, национальную стрелковую ассоциацию и право на ношение оружия. Тем не менее именно он тогда управлял беседой за столом, справедливо распределяя внимание между всеми членами семьи. Мы говорили о текущих событиях, о политике, каждый рассказывал о том, как прошел его день. Ричард никому не отдавал предпочтения и относился ко всем детям одинаково.

Родители Эшли вежливо расспрашивали меня о планах на будущее, о подработке на лето, о том, хочу ли я поступить в колледж, о моих увлечениях, о книгах, которые я читала… Мама не интересовалась этими темами, хоть и пыталась поддержать меня в учебе. Беспокоясь о будущем Скарлетт, я решила стать такой же богатой, как Ричард Торнтон. Мне было шестнадцать, когда на одном из пятничных семейных ужинов я спросила, кем он работает. После этого же ужина Оливер (он приехал на выходные) попросил у Эшли мой номер телефона. И хотя я была сосредоточена на своей цели, очаровательная улыбка и остроумие старшего брата Эшли не оставили меня полностью равнодушной.

– Я работаю в сфере слияний и поглощений, – ответил Ричард. – Иными словами, если одна компания хочет купить другую или если компании хотят слиться в одну, то я помогаю им организовать сделку, составить договоры и так далее.

– Значит, так вы разбогатели?

Ричард смеялся.

– Да. А что? Тебе интересно?

– Да.

– Ты хорошо ладишь с цифрами?

– Да, и мне нужно заработать деньги, много денег.

Я молилась, чтобы Ричард не спросил, для чего мне деньги. Во-первых, он бы, скорее всего, счел мой замысел ребяческим. Во-вторых и в самых главных, высказать опасения о том, что Скарлетт потерпит неудачу, было бы предательством. Но Ричард не стал ни о чем спрашивать. Видимо, богатство было для него самоцелью. Во время ужина я засыпала его вопросами, он очень серьезно отвечал, а напоследок сказал:

– Если хочешь, можем поговорить об этом поподробнее. Загляни ко мне после ужина.

С того дня я посвятила всю себя сфере финансов. Ричард стал моим наставником. Он регулярно приглашал меня заглянуть к нему в кабинет, откуда я уходила с головой, набитой финансовыми формулами, и с выпусками «Уолл-стрит джорнэл». Я взяла за правило изучать их от корки до корки. Я почти перестала читать французские романы, но зато больше не переживала: у меня был план Б для Скарлетт.

Тем временем Скарлетт, которая проводила немало времени с секретаршей школьной администрации, куда ее регулярно вызывали за плохое поведение, сдружилась с ней. Так Скарлетт узнала название группы, которая должна была выступать в новогоднем концерте. Она познакомилась с вокалистом, который оказался племянником директора, и убедила его приехать к нам в гараж, на репетицию «Синего Феникса».

Через несколько дней вышеупомянутый племянник позвонил директору и предложил пригласить на разогрев группу перспективных молодых музыкантов, которые согласны довольствоваться скромным гонораром в сто долларов. Директор, который не провел связи между Скарлетт и группой «Синий Феникс», согласился, чтобы рекомендованная его племянником группа сыграла одну песню.

Тогда по школе ходило множество фантастических теорий о том, что произойдет со сменой тысячелетия. Мы ждали катастрофу, конец света, ядерную войну… Родители Дакоты забили весь подвал водой и консервами, которых бы хватило, чтобы прокормить целый полк в течение десяти лет. Декабрь выдался особенно теплым. Песок на пляже еще не покрылся снегом, а пруд, окруженный голыми деревьями (мы проезжали его по дороге в школу), еще не замерз. В середине декабря «Пляжное кафе» было открыто. Я помню это потому, что на день рождения Скарлетт мы ходили туда пить горячий шоколад. Скарлетт ужасно волновалась из-за грядущего концерта. Она не хотела рассказывать мне ни про песню, которую планировала исполнить, ни о наряде, который сама сшила на старой швейной машинке, которую мама любезно одолжила ей в обмен на толику спокойствия. Несколько дней я допоздна слышала, как с кухни доносится ровное постукивание швейной машинки.

– Потом увидишь. Это сюрприз, – с сияющими глазами сказала Скарлетт, сжимая в руках кружку шоколада, про который от волнения совсем забыла.

31 декабря 1999 года выпало на пятницу. Я скрывала страх перед сменой тысячелетия за циничными шутками, а Скарлетт с присущей ей тогда нескромностью видела в происходящем знак: в этот день, на заре третьего тысячелетия, на импровизированной сцене, установленной в спортзале нашей школы, должен был начаться ее путь – совсем как у Христа две тысячи лет и несколько дней назад.

Я до сих пор помню свисавшие с перекладин спортивной стенки гирлянды и натянутую над сценой вывеску «Добро пожаловать в новый 2000 год!». Помню стол с напитками (безалкогольными, разумеется), он был покрыт бумажной скатертью в цветах американского флага, на которой стояли красные пластиковые стаканчики. Несколько лет назад я нашла выцветшую фотографию меня со Скарлетт, которую мама сделала перед тем, как отвезти нас на вечеринку. Я в своем длинном розовом платье была похожа на чиполату. Скарлетт не хотела, чтобы до выступления кто-нибудь видел ее сценический наряд, поэтому оделась в рваные джинсы и укороченную футболку с надписью «Аэросмит». В пупке у нее красовался пирсинг в виде черепа, который она недавно сделала. Мама тогда пришла в бешенство…[1]

Я помню первый концерт Скарлетт так отчетливо, словно это было вчера. Я говорю «концерт», потому что она всегда называла это именно так, но на самом деле группа исполнила всего одну песню. На Скарлетт был серебристый жакет, надетый прямо поверх лифчика (что закончилось четырехчасовой лекцией по поводу ее непристойного поведения и напряженным разговором с директором, который был далеко не в восторге от того, что его обвели вокруг пальца), суперобтягивающие черные брюки из кожзаменителя, как у Оливии Ньютон-Джон в фильме «Бриолин», и ярко-желтые конверсы. Волосы ее свободно струились по плечам, а веки были накрашены черными, фиолетовыми и серебряными тенями.

Когда Скарлетт вышла на сцену со своим Фениксом и группой из трех долговязых испуганных юнцов, никто, кроме меня, на них даже не взглянул. Они были всего лишь подростками, которым удалось попасть на школьную вечеринку, чтобы сыграть одну песню. С микрофоном в руке Скарлетт производила не больше впечатления, чем какая-нибудь девочка в караоке. Я хотела сказать всем вокруг, чтобы они заткнулись, чтобы позволили ей петь. Я готова была заплатить, чтобы толпа аплодировала. Но те немногие, кто обратил на Скарлетт внимание, освистали ее и потребовали «освободить место для настоящей группы».

Но Скарлетт не смутилась, не испугалась. Она уверенно улыбнулась (потому что была убеждена в том, что находится на своем месте) и ударила по струнам. Она исполняла песню «Wonderwall» группы «Оазис». Атмосфера в зале изменилась. Стоило ее теплому голосу подняться к потолку, как все, включая взрослых, замолчали, чувствуя, как кожа покрывается мурашками. Напряжение нарастало, как в финале Супербоула. Когда песня закончилась, все вокруг закричали, чтобы Скарлетт пела дальше, а она в ответ бросила микрофон и ушла со сцены с высокомерием суперзвезды, не кланяясь и не оборачиваясь на шум толпы. В тот момент я поняла: для Скарлетт музыка – не детская блажь, не мимолетное увлечение, не недосягаемая мечта, а призвание. А еще я поняла, что Скарлетт никогда не согласится на план Б.

* * *

После наступления темноты мы останавливаемся на огороженной бревнами площадке в самом сердце леса. Стоит мне выйти из минивэна, как мои каблуки утопают в рыхлой сырой земле.

– Я не смогу довезти вас до замка. Слишком грязно, – говорит водитель. – Нужное вам здание вон в той стороне.

В бледном свете фар видно уходящую в темноту лесную тропинку, вдоль которой тянутся папоротники. Чувствуя смутное волнение, мы разбираем свои чемоданы.

– Что ты опять выдумал, Крис? – вздыхает Джереми.

– Признаюсь, этого я не ожидал, – говорит Крис. Его энтузиазм бойскаута слегка поутих. – Но раз уж мы здесь, то отступить означало бы смириться с заурядностью. Поэтому вперед!

С низко надвинутым на лицо капюшоном и покрытыми каплями очками Крис решительно ступает на дорожку. Учитывая, в какую сумму нам обошелся этот бизнес-тренинг, я ожидала роскошный спа-центр где-нибудь в Тунисе, а не дикий кемпинг… Нам, промокшим до нитки беднягам, ничего не остается, кроме как последовать за Крисом, тем более что водитель микроавтобуса уже закрыл дверь и укатил, крикнув напоследок: «Я вернусь за вами в пятницу!», что, учитывая обстоятельства, похоже на начало четвертого фильма «Ведьма из Блэр».

В полнейшем молчании идем по тропинке, время от времени дергая чемоданы на колесах, которые застревают то в рытвинах, то между корнями. Через некоторое время видим вдалеке дрожащий огонек. Он исходит от высокого темного здания, эдакой затерянной посреди леса крепости, размытые очертания которой вырисовываются за завесой дождя. Подойдя к крепости, Крис берется за дверной молоточек и с грохотом бьет по деревянной двери. Проходит добрая минута (за которую мы начинаем смиряться с мыслью о ночевке на улице, после которой вернемся в Париж, «замотивированные» пневмонией), прежде чем дверь открывается, и мужчина лет пятидесяти распахивает объятия, словно мы – его дорогие родственники, которых ему не терпится прижать к сердцу.

– Добро пожаловать в эко-лодж замок Шато-де-Плудерек! – восклицает он. – Меня зовут Жан д’Эглемон де Монталемберг Храбрейший.

– Очень сомневаюсь, что это ваше настоящее имя, – возражает Виктуар, как всегда поражающая своей проницательностью.

Жан д’Эглемон де Монталемберг Храбрейший похож на рыцаря Ланселота, если бы Ланселот был активистом Гринписа, иначе говоря, он выглядит как куртуазный средневековый господин, с головы до ног одетый в зеленое. Он проводит нас в просторный вестибюль. У подножия величественной каменной лестницы стоят ржавые доспехи, на стенах висят выцветшие гобелены, а в огромном камине потрескивает огонь.

– Замок датируется двенадцатым веком, – объясняет наш проводник и ведет нас к стойке регистрации из красного дерева. – Я рад приветствовать «ЭверДрим» в Плудереке!

Он сообщает, что ужин (который мы пропустили) подают в 19:30 в гвардейском зале и что после девяти вечера электричество отключают. Завтрак подают там же в 8:30, а в десять утра начнутся мероприятия, запланированные для нашего бизнес-тренинга.

– У вас остались какие-нибудь вопросы?

– Да, – в один голос отвечают Джереми, Виктуар и Реда.

– Какой у вас пароль вай-фай? – спрашивает Джереми.

– Тот же вопрос, – кивают Виктуар и Реда.

– В Плудереке нет ни вай-фая, ни мобильной сети, – с невыразимой гордостью отвечает Жан д’Эглемон. – Это место, где можно зарядиться энергией и подумать о важных вещах. Например, о природе.

Думаю, если бы он сказал, что в Плудереке детенышей дельфинов обезглавливают ножами для масла, Джереми с Виктуар были бы шокированы куда меньше.

– Я же говорил, что нас ждет кое-что необычное! – в восторге восклицает Крис.

– Я собиралась поставить новый рекорд в «Кэнди Краш»! – в ярости восклицает Виктуар.

– Наши гости всегда могут воспользоваться стационарным телефоном, – продолжает Жан д’Эглемон и театральным жестом указывает на стоящий на стойке регистрации дисковый телефон в стиле шестидесятых, словно сие устройство со скрученным проводом поможет Виктуар поставить рекорд в «Кэнди Краш».

– Средние века были полным дерьмом, – констатирует Виктуар.

– Надеюсь, хоть по телевизору будет что-то хорошее, – вздыхает Реда.

– В палатках нет телевизоров, – отвечает Жан. Если это шутка, то никому из нас не смешно.

– В палатках? – с обеспокоенным видом переспрашивает Реда.

Молчание становится ему ответом. Мы направляемся к лестнице, но Жан смеется:

– Нет-нет, друзья мои, вам не туда!

Крис принимает загадочный вид, который не обещает ничего хорошего. Жан вновь открывает тяжелую парадную дверь, и в каменный вестибюль врывается принесенный соленым ветром дождь.

Когда мы проходим через дверь, Жан вручает каждому из нас что-то вроде корабельного фонаря, но не керосинового, а на батарейках. И вот мы снова оказываемся под дождем, который тем временем перешел в противную морось. Через несколько минут подходим к подножию огромного дерева, и я замечаю в земле небольшой деревянный указатель, на котором указана цифра.

– У кого седьмой номер?

– У меня, – говорит Реда голосом человека, которому сказали сесть на электрический стул.

Жан освещает лампой деревянную лестницу, которая ведет на вершину дерева. Некоторое время Реда не двигается.

– Вы это серьезно?

– Там палатки-пузыри! – восклицает Крис, больше не в силах сдерживать возбуждение. – Следующие три дня мы проживем вдали от городской суеты, в полнейшей гармонии с природой!

– Поверить не могу! Он привез нас в скаутский лагерь! – потрясенно восклицает Виктуар.

В темноте мне чудится, что Джереми фыркает, сдерживая смех.

– Холодает, – говорю я. – Реда, если ты не полезешь наверх, то я это сделаю я.

Реда со стоном взбирается по лестнице, волоча за собой тяжеленный чемодан.

– Я же говорил: берите в дорогу только самое необходимое! – замечает Крис. – Хочешь, я тебе помогу?

– Конечно нет! – возмущенно отвечает Реда.

– Палатки-пузыри нагреваются, там есть электричество, – говорит Жан. – Но все суперэкологично: мы сами вырабатываем электричество, на крыше замка установлены солнечные батареи. Душ есть, но зато туалеты у нас компостные.

– Даже знать не хочу, что это, – вздыхает Виктуар.

Потом наступает моя очередь. Жан говорит, что моему дубу несколько сотен лет и что под его тенью спал сам король Артур. Мне интересно, откуда такая уверенность, учитывая, что в этом лесу не меньше полутысячи дубов, но сейчас не лучшее время, чтобы обсуждать местную флору.

– Встречаемся за завтраком в половину девятого, – напоминает Крис. – Не опаздывайте! Опаздывать – признак посредственности.

Не отвечаю. Крису следовало предупредить нас о своей дурацкое затее! Принимаюсь карабкаться по деревянной лестнице. Мой чемодан весит как мертвый осел – и это при том, что, следуя указаниям Криса с точностью до буквы, я взяла с собой только необходимое. С облегчением вздыхаю, оказавшись на деревянной площадке, которая ютится между огромными ветвями дуба. Справа вижу совершенно прозрачную круглую палатку, слева – деревянную кабинку. Открываю дверь и понимаю: это уборная. Включаю свет. Минималистично и чисто. Выключаю свет и забираюсь в свою палатку. Отопление и правда есть. На толстом ковровом покрытии лежат удобный матрас и теплое одеяло. Есть низенькая полочка, на ней несколько книг. Сюда можно положить личные вещи. Это небольшой, но очень уютный вариант кемпинга класса люкс. Вздохнув, переодеваюсь в спортивные штаны и футболку, которые служат мне пижамой, и развешиваю свою мокрую одежду.

Оставив на ночном столике бутылек со снотворным, обезболивающее и бутылочку воды, принимаюсь распаковывать чемодан. Ровной аккуратной стопкой складываю одежду на полочке. Потом застегиваю молнию чемодана и ставлю его в угол.

Сажусь на матрас, не зная, чем себя занять. Здесь нет сети, нельзя ни полистать ленты соцсетей, ни попереписываться с Анджелой. Мне даже в голову не пришло взять книгу. До того, как отключат свет, остается сорок пять минут. От полной безысходности включаю ноутбук и начинаю работать над отчетами, но примерно через десять минут аккумулятор садится. Я его не заряжала, а розетки в палатке нет. Снова вздыхаю и ложусь на матрас. Мне не по себе. Лампа бросает на ковер желтый круг света. Не знаю, чем себя занять. Я не люблю бездействовать. И тишину я тоже не люблю. Она заставляет меня думать о разном. Машинально поглаживаю браслет. Как ни странно, я не чувствую ни опасности, ни беспокойства, словно сам древний дуб защищает меня своими необъятными ветвями. Смотрю на пузырек со снотворным, стоящий на ночном столике, и нерешительно замираю. Потом закрываю глаза и слушаю шелест дождя, уханье совы и шорох качающихся на ветру ветвей.

Дневник Алисы

Лондон, 12 марта 2012 года

Привет, Брюс!

Давненько я тебе не писала… Последнее время Скарлетт звонит каждый вечер. Она в панике из-за происходящего (видимо, осуществление мечты всей ее жизни вызывает у нее больше стресса, чем все трудности, с которыми она сталкивалась ранее). Скарлетт почти закончила работу над альбомом. В Америке демоверсии четырех ее песен встретили с большим энтузиазмом, и звукозаписывающая компания решила сделать на нее ставку. Я боялась, что Оливер разозлится из-за многочисленных звонков моей сестры, но несколько дней назад он заметил:

– Что ж, по крайней мере, теперь ты говоришь не только о беременности.

Мама не верит, что у Скарлетт что-нибудь получится. Она думает, что этот альбом обернется полнейшим провалом, о чем не преминула сообщить. А вот я думаю совсем иначе. И если бы ты, Брюс, знал мою младшую сестренку так, как ее знаю я, ты бы со мной согласился. Не завидуй, но я уверена, что скоро Скарлетт станет намного известнее тебя. В любом случае, мама всю жизнь считала, что Скарлетт никогда ничего не добьется.

Доказательством этого стал вечер, который я никогда не забуду. Я заканчивала учебу в престижном Университете Брауна, где была одной из немногих счастливиц, получивших полную стипендию. Во время летней стажировки в бостонском банке я скопила немного денег и, прежде чем вернуться в Провиденс и отучиться последний год в университете, решила пригласить Скарлетт с мамой в ресторан. В то время Скарлетт трудилась не покладая рук: с семи утра до четырех пополудни стояла на кассе в супермаркете, по вечерам и выходным работала официанткой, а большую часть ночей проводила за гитарой, с небывалой решительностью играя или сочиняя музыку. Я не видела Скарлетт с весны. Все лето я вкалывала и знала о ее жизни только то, что рассказывала мама. Мама частенько жаловалась, что Скарлетт тяжело содержать и что у нее слишком большие амбиции; жаловалась на ее ослиное упрямство и на мальчиков, которых она приводила домой и которые почти всегда были разными. Я не смогла связаться со Скарлетт, поэтому попросила маму передать ей, что я возвращаюсь домой, чтобы мы могли поужинать втроем. Мама сказала, что Скарлетт занята.

Тогда я пригласила Эшли. Эшли изучала французскую литературу, ей нравилось говорить по-французски, а мама любила ее поправлять. Иными словами, они идеально дополняли друг друга. Я собиралась отвезти их в итальянский ресторанчик, но мама в последнюю секунду воспылала желанием поесть «У Боба». Я предположила, что за этим скрывается желание сэкономить, и не стала возражать.

Когда мы переступили порог закусочной, Скарлетт как раз ставила кетчуп и горчицу на свежевытертый стол.

– Я не знала, что Скарлетт здесь работает, – удивленно сказала я, повернувшись к маме.

– Я никогда не знаю, чем занимается твоя сестра, – фыркнула мама. – Она не считает нужным ставить меня в известность. К тому времени, как я узнаю, где она работает, ее уже успевают уволить.

Я присмотрелась к Скарлетт. Синие круги под глазами не мог скрыть даже тональный крем, а слишком короткая форменная юбка демонстрировала исхудалые ноги. Скарлетт с удивлением уставилась на меня, а потом ее личико озарилось яркой и редкой улыбкой, от которой она словно засветилась изнутри.

– Алиса!

Скарлетт бросилась мне на шею, все еще держа в руке влажную тряпку. От нее пахло жареным картофелем, и я зарылась лицом ей в волосы, чтобы снова ощутить знакомый ромашковый запах ее шампуня.

– Я так скучала! – воскликнула Скарлетт, отстранилась и посмотрела на меня. Потом поправила бейджик с именем, который висел на груди, чуть пониже вышитой надписи «У Боба». В вырезе мелькнула новая татуировка.

– Я тоже скучала по тебе, Скар.

В следующую секунду я вспомнила, что мы не одни. Повисла неловкая тишина. Эшли, на секунду замявшись, обняла Скарлетт и сказала, что они давно не виделись. Я заметила, что она выглядит растерянной. Видимо, не такого она ожидала, когда услышала от меня, что Скарлетт продолжает заниматься музыкальной карьерой. Тогда я поняла, что даже Эшли, которая знала Скарлетт с детского сада, теперь считает ее неудачницей.

Мама заметила:

– Как видишь, Алиса пригласила меня в ресторан. Не то, что ты!

Я сделала вывод, что они снова поссорились, и усомнилась, что мама передала Скарлетт мое приглашение на ужин. Не ответив, Скарлетт провела нас к столику, выдала меню и поставить перед нами графин с водой.

– Через пять минут я вернусь и приму ваш заказ, – сказала она, когда в закусочную вошла группа мужчин.

Я видела, как Скарлетт усадила их недалеко от нас, не обращая внимания на настойчивые заигрывания бородача в клетчатой рубашке и с телосложением дровосека, который пожирал ее глазами. Мысль о том, что Скарлетт придется нас обслуживать, была мне неприятна. Но несмотря на это, я была рада вернуться домой, вновь ощутить неповторимый вкус местного пива и соуса для бургеров.

– У Скарлетт красивая улыбка, – заметила Эшли. – А еще – природная элегантность и… не знаю, харизма, наверное…

Она посмотрела на Скарлетт, которая с улыбкой проплывала между столиками. В своей красной униформе она выглядела невероятно привлекательной. Эшли говорила искренне, хоть и не без некоторого удивления, и я знала ее достаточно хорошо, чтобы прочитать между строк: «Несмотря на вульгарный макияж, отвратительную одежду, пирсинг и татуировки, твоя сестра, как ни странно, очень красивая».

– Да, у нее море харизмы, – не без некоторой гордости подтвердила я. – Особенно когда она поет.

– Она ведет себя очень вызывающе, – возразила мама. – Делает все, чтобы ее заметили.

– Перестань, мама, – вздохнула я.

– Так и есть. За тебя я не переживаю, а вот за Скарлетт… Тебе не понять! Надеюсь, она найдет стабильную работу. Я не смогу содержать ее до конца жизни.

Я пожала плечами.

– Скоро ее карьера пойдет в гору. Кроме того, в следующем году я начну работать и смогу помогать вам деньгами.

К тому времени мы с Оливером встречались почти год. Нам удавалось видеться только в каждые вторые выходные, я ужасно скучала и планировала переехать к нему в Нью-Йорк как только закончу учебу. С моими оценками и резюме я знала, что легко устроюсь финансовым аналитиком в любой инвестиционный банк на Уолл-стрит.

– С тобой всегда было просто, у тебя все получается, – вздохнула мама. – А вот Скарлетт…

– С ней не так уж трудно, – отрезала я.

На этом наша дискуссия прервалась, потому за соседним столиком раздались крики. Обернувшись, я успела увидеть, как Скарлетт выплеснула на голову бородача-дровосека молочный коктейль. Он вскочил, обзывая ее последними словами, и она ударила его ногой в промежность.

Из кухни прибежал Боб, с разъяренным видом схватил Скарлетт за руку и что-то прошептал ей на ухо. Скарлетт ушла, но напоследок обернулась, посмотрела на бородача, которому Боб и другая официантка извиняюще протягивали салфетки, и ледяным тоном сказала:

– В следующий раз я тебе глаза выколю.

Мама и Эшли ошеломленно наблюдали за этой сценой, а я вскочила.

– Я сейчас!

Воспользовавшись суматохой, я проскользнула на кухню, где исчезла Скарлетт. На кухне ее не оказалась. Тогда я вышла через черный ход и обнаружила свою сестру на заднем дворике. Она стояла возле мусорных баков, прислонившись к бетонной стене, и курила, не сводя глаз с парковки. Я накинула ей на плечи свой жакет.

– Ты простудишься.

– Плевать, – процедила она сквозь зубы.

– Не знала, что ты куришь. От этого же голос портится.

Она раздраженно пожала плечами, потушила едва начатую сигарету о стену и выбросила в мусорный бак.

– Я взяла сигарету из пачки, которая валялась внутри.

– Что случилось, Скар?

Скарлетт повернулась ко мне. Ее карие глаза смотрели как никогда пронзительно. Она хотела было ответить, но в эту секунду металлическая дверь с грохотом распахнулась, и на улицу выскочил Боб. Маленький белый колпак, который он всегда носил на кухне, съехал набок, как и белый фартук. Боб выглядел бы смешно, если бы не кипел гневом с высоты своего стодевяностосантиметрового роста.

– Скарлетт!

Его гнев не произвел на Скарлетт ни малейшего впечатления. Она ледяным голосом сказала:

– Он схватил меня за задницу, Боб. Тебе следовало не рубашку ему вытирать, а выставить его вон.

– Мне все равно, что он сделал! Он клиент! Нельзя выливать коктейли клиентам на голову!

– А что, по-твоему, мне следовало сделать?

– Спокойно поставить его на место, как сделала бы любая хорошо воспитанная девушка!

Скарлетт резко повернулась к Бобу, который возвышался над ней на целую голову, и смерила его свирепым взглядом:

– Иными словами, пусть меня лапают престарелые свиньи, которые приходят в твою дерьмовую забегаловку? А я тем временем должна молчать в тряпочку, чтобы ты вдруг не потерял двадцать баксов выручки? Я правильно тебя поняла?

Боб, который в душе был неплохим парнем и имел дочь, которой тогда было восемнадцать или девятнадцать, вздохнул.

– Конечно нет, но почему именно с тобой всегда случаются неприятности? Может, если бы ты вела себя не так… буйно…

– Буйно?! Значит, на меня напали, и я еще виновата!

– Я не это имею в виду, – пробормотал Боб. – Послушай, в следующий раз просто позови другую официантку, пусть она обслужит столик вместо тебя. Больше не бросайся на клиентов с кулаками, договорились?

– Нет.

– Что значит «нет»?

Скарлетт развязала фартук, сорвала с головы шапочку и швырнула их на пол.

– Я ухожу! Ищи другую дуру, которая будет развлекать извращенцев в твоем борделе.

– Не веди себя как ребенок, Скарлетт. Тебе нужна эта работа, – спокойно сказал Боб. – И пора бы уже научиться принимать критику.

Улыбнувшись, Скарлетт сняла жакет, который я накинула ей на плечи, и протянула мне, словно не игнорировала меня с самого начала этого разговора.

– Ты прекрасно знаешь, что я с моим, как ты выражаешься, «буйством» поднимаю тебе выручку, – сказала она, на глазах у растерявшегося Боба расстегнула форменную блузку, сняла через голову и гневным движением швырнула на пол. – Ты не доплачиваешь мне якобы потому, что позволяешь петь здесь по средам, но в те вечера, когда я выступаю, у тебя отбоя от посетителей нет. Поэтому к черту тебя, Боб! Ты мне не нужен! А эта дурацкая работа тоже!

Красная юбка упала к ее ногам.

– Это я тебе нужна, – заключила Скарлетт. – И однажды ты пожалеешь, что так со мной обошелся.

Скрестив руки на груди, она стояла на парковке с видом воплощенного высокомерия, хотя осталась только в простых фиолетовых трусиках (такие можно найти в «Волмарте» по пять долларов за упаковку) и в черном кружевном лифчике, который с ними совершенно не сочетался. С тех пор, как мы виделись в последний раз, у Скарлетт появилось несколько новых татуировок.

Боб несколько секунд не двигался, потом молча наклонился, собрал одежду и, сгорбившись больше обычного, скрылся за металлической дверью.

Я снова накинула Скарлетт на плечи свой жакет.

– Сумасшедшая! Ведь и правда простудишься.

– Возвращайся к маме и Эшли, – сказала она с каменным лицом. – Жакет я тебе завтра верну.

– Сходи за своей одеждой. Не пойдешь же ты домой полуголая!

– Ноги моей не будет в этой паршивой забегаловке.

– Тогда я схожу. Ты только скажи, где лежат твои вещи, – вздохнула я.

Скарлет колебалась – видимо, пыталась решить, не обесценится ли ее поступок, если она отправит меня за своими вещами. Однако материальный аспект никто не отменял. Следуя инструкциям Скарлетт, я забрала из служебного шкафчика ее одежду и сумочку и, пользуясь случаем, предупредила маму с Эшли, что ужин отменяется. Мама была вне себя.

– Скарлетт снова умудрилась все испортить! А я так хотела яблочный пирог!

– Давайте мы с вами съедим десерт, а потом я отвезу вас домой, – любезно предложила Эшли, обращаясь к маме. – Я не тороплюсь.

Через десять минут мы со Скарлетт сидели в машине с работающей на полную мощность печкой.

– Мама домой не идет? – спросила Скарлетт.

– Эшли ее отвезет.

Потом произошло кое-что из ряда вон выходящее: Скарлетт разрыдалась. Я похолодела, увидев, что она потеряла самообладание, потому что с ней этого никогда не случалось. Я почувствовала прилив ненависти к Бобу – за то, что он унизил мою младшую сестру. Я обняла ее и как в детстве укачивала из стороны в сторону, пока она не успокоилась.

Я никогда не забуду, что Скарлетт тогда сказала. Она машинально потирала руки, держа перед печкой, губы у нее посинели от холода, макияж потек.

– Можешь мне кое-что пообещать, Алиса?

– Конечно.

– Однажды я стану звездой, но даже если ради этого мне придется вкалывать следующие двадцать или тридцать лет, все вокруг будут думать, что успех пришел ко мне в одночасье. Меня тошнит при мысли об этом. Репортеры будут говорить, что песня случайно стала хитом. Все, кто сейчас смотрит на меня свысока, будут говорить «Ей просто повезло» и прочую чушь, которую несут люди, которые ничего не делают. Но ты… Я хочу, чтобы ты помнила, что поначалу у меня не было ничего, кроме таланта и воли. Я хочу, чтобы хотя бы один человек в мире знал, что я пережила. Не забывай все те годы, когда я вкалывала днями и ночами, когда рисковала, когда жертвовала учебой и здоровьем… Не забывай все те годы, когда я двигалась от неудачи к неудаче и когда мне приходилось терпеть взгляды тех, кто, как Эшли и мама, считал меня неудачницей и дурой. Обещай, что не забудешь?

В ответ я попыталась убедить Скарлетт в том, что Эшли ее не осуждает и что мама никогда не думала, что она неудачница. Однако я по сей день помню ее неподвижный взгляд, помню каждое ее слово, словно в глубине души я осознавала их важность. Знаешь, что самое забавное, Брюс? Что все происходит именно так, как Скарлетт говорила.

* * *

Вздрогнув, просыпаюсь. Мне требуется несколько секунд, чтобы понять, где я. Сквозь прозрачную ткань палатки, усеянную каплями, вижу над головой корявые ветки дуба. Светло. Я и сама не заметила, как вчера заснула… Смотрю на экран телефона. Двенадцать минут девятого! До завтрака остается всего восемнадцать минут.

Торопливо встаю, дергаю вниз молнию на входе в палатку, которая как назло застревает, и прыгаю в душ. Потом поспешно натягиваю джинсы, черную шерстяную водолазку и пару конверсов. О том, чтобы надеть в этих суровых джунглях костюм, и речи быть не может. Завязываю волосы в хвостик и чуть не ломаю шею, когда на всей скорости спускаюсь с дерева. При дневном свете лес пугает куда меньше, чем вчера, но у меня нет времени думать о пейзажах. Запыхавшись, врываюсь в зал для завтрака. За одним из столов тихо беседуют несколько человек, но никого из «ЭверДрима» среди них нет.

Мимо проходит женщина с подносом, за которым тянется шлейф из запаха кофе и горячей выпечки. На женщине средневековый головной убор и длинное платье. «Гвиневра» – гласит бейджик, красующийся у нее на груди.

– Ваших коллег еще нет, но можете сесть вон за тот столик в конце зала, – с приветливой улыбкой говорит Гвиневра. Осторожно сажусь за деревянный стол, на который она указала, возле огромного каменного камина, в котором громко потрескивает огонь.

С тревогой смотрю на экран телефона. 8:37. Я опоздала на семь минут, это больше, чем все мои опоздания за последние четыре года вместе взятые. Однако мир не рухнул. Взмах крыльев бабочки не всегда приводит к катастрофическим последствием. По крайней мере, сегодня не привел.

Крис садится напротив меня, он выглядит уставшим. Интересно, как на него действует цифровая детоксикация?

– Привет, Алиса. Как спала?

– Замечательно, – вырывается у меня. – Я проспала двенадцать часов.

Стоит мне произнести эти слова, как я понимаю, что именно они значат. Я спала как младенец. Двенадцать часов подряд. Без снотворного, без кошмаров. Такого не было пять лет. Чувствую, как губы расплываются в улыбке.

– Привет, – говорит Джереми, выдвигая стул. – Все хорошо, Алиса? Сегодня утром ты выглядишь… такой расслабленной.

Он кажется удивленным. Не знаю, говорит ли он про мою улыбку, отдохнувший вид или джинсы с конверсами, но на всякий случай придаю лицу нейтральное выражение. Крис разражается смехом.

– Это заслуга единения с природой!

– Я проспала тридцать секунд, – говорит Виктуар, рухнув на стул, – и мне приснилось, что белые ходоки из «Игры престолов» меня расчленили. Теперь я выгляжу так, будто на голове у меня дохлый осьминог.

Не могу уловить связь между «Игрой престолов» и осьминогом, но у Виктуар под глазами и правда темные круги, а ее многочисленные косички, обычно аккуратно собранные на макушке, уныло свисают по обе стороны от лица.

– А я проспал восемнадцать секунд, – добавляет Реда, который появился одновременно с ней. – Звери снаружи издавали ужасающие звуки. Жуть просто.

– Да, пузыри – это жуть, – подтверждает Виктуар.

– Звери? Ты про сов? – с полуулыбкой предполагает Джереми.

Гвиневра прерывает эту дискуссию, ставя на стол кофейник, чайник и корзинку с горячими круассанами, аппетитный запах которых немного снижает недовольство моих коллег.

– Кто-нибудь хочет блинчиков? – спрашивает Гвиневра. – Мы печем их только по требованию.

– Конечно, мы хотим блинчики! – восклицает Крис, энтузиазм которого, похоже, ничуть не поубавился.

– А ты хорошо спал, Крис?

– Просто прекрасно, – отвечает он. – Ни тебе социальных сетей, ни электронной почты, ни Интернета… Шикарное ощущение!

Его голосу недостает убедительности, и я сдерживаю улыбку. Завтрак превосходен, и я с нескрываемым удовольствием проглатываю в три раза больше блинчиков с джемом, чем теоретически может вместить мой желудок. Подняв голову, ловлю на себе удивленный взгляд Джереми.

– Неужели французские блинчики вкуснее американских панкейков? – спрашивает он.

Вспоминаю панкейки, которые папа иногда готовил по воскресеньям на завтрак. Вспоминаю шипение масла, скользящего по сковороде, сладкий запах теста, которое папа неудачно пытался вылить в форме сердечек, отчего мы с сестрой смеялись. Папины панкейки были легкими, как облачко, и золотистыми, как солнце. А еще они были пропитаны кленовым сиропом, он стекал у нас по подбородкам. Ничему никогда не сравниться со вкусом детства, которое уже не вернется.

– Это другое, – с легкой грустью говорю я, отводя взгляд.

В десять часов мы, согласно расписанию, направляемся в конференц-зал, где некогда располагалась арсенальная. Между двумя блестящими доспехами (у одних в руках меч, у других – утыканная гвоздями дубинка) висит ультрасовременный экран, а рядом со ржавым приспособлением для пыток, под которым висит табличка: «Головная дробилка, XXI век», – проектор.

– Как думаешь, это аллегория мира бизнеса или Крис на что-то намекает? – шепотом спрашивает у меня Реда, пока гипнотизирую взглядом дробилку, пытаясь понять, как она работает.

– Средневековый ЭКО-лодж для бизнес-тренингов – это поистине гениально! – с восхищением говорит Крис.

Несмотря на нетипичную обстановку, комплектация здесь самая что ни на есть типичная: кофейник, вода и пластиковые стаканчики посреди стола, блокнот с карандашом по краям перед каждым стулом. В углу комнаты стоит картонный флипчарт. Нельзя не признать, что все неплохо продумано.[2]

Следующие пять минут Крис пытается настроить проектор, чтобы показать презентацию, которая у него на ноутбуке.

– Садитесь! – торжественно произносит он, когда мы уже минут пять как расселись. – Мы собрались сегодня здесь, чтобы обсудить будущее «ЭверДрим». Уже сейчас я с превеликим удовольствием объявляю: приложение официально готово! Отныне осиротевшие носочки будут воссоединены! Благодаря нам удастся сэкономить несколько миллионов евро на текстильных отходах! – Все аплодируют этой прекрасной новости. – С понедельника приложение станет доступно для скачивания. Теперь осталось его продать, а для этого нам придется постараться. В ближайшую неделю по утрам мы будем проводить мозговые штурмы, чтобы разработать маркетинговый план, а после обеда – тренинги по тимбилдингу.

– А когда нам дадут вай-фай? – спрашивает Виктуар.

– Тот же вопрос, – поддакивает Реда.

– Я уже пораскинул мозгами над рекламой, – продолжает Крис как ни в чем не бывало, – и теперь хочу узнать ваше мнение. Поэтому попрошу всех присутствующих закрыть глаза. Давайте попытаемся поставить себя на место осиротевшего носочка.

Обвожу взглядом остальных, просто чтобы понять, правда ли они пытаются представить себя осиротевшим носочком. Виктуар и Реда чуть ли не зевают от скуки, а Джереми, который сидит, скрестив руки на груди, кажется немного грустным. Как странно…

– Закройте глаза, – настаивает Крис, – представьте, как на экране появляются два носка, и закадровый голос говорит: «Всю жизнь, с рождения на фабричном конвейере и до сегодняшнего дня, вас всегда было двое: вы и ваша половинка, ваша»…

– Родственная душа, – поправляет Виктуар, как всегда готовая помочь.

– Да! Прекрасно! Мне нравится! – восклицает Крис и большими буквами пишет на флипчарте «родственные души». – Продолжаем. Итак, всю жизнь вас было двое, вместе вы прошли через многое: через стиральные машинки, сушилки для белья, конкуренцию со шлепанцами…

– Вонючие кроссовки? – предлагает Реда.

– Почему бы и нет… – Крис пишет на флипчарте «вонючие кроссовки». – Вы были похожи друг на друга, точнее, прекрасно дополняли друг друга. Были идеальной парой. Иногда во время стирки вы отдалялись друг от друга, порой вас даже разлучали, но разлука длилась недолго… Если вы ссорились, то быстро мирились, потому что были друг для друга особенными. Благодаря своей родственной душе ты никогда не знал одиночества.

Открываю глаза. Почему у меня мерзнут руки? Почему спина так напряжена? Понимаю, что больше никто не улыбается. Все сидят с закрытыми глазами и сосредоточившись. Даже Джереми.

– И однажды утром, – вкрадчиво продолжает Крис, – ты просыпаешься, а ее больше нет. Ничто не предвещало трагедии, вы даже не успели попрощаться, потому что никто не предупредил, что вы видитесь в последний раз. Возможно, вы даже поссорились и разошлись в разные стороны, по глупости сказав себе: «Извинюсь завтра».

– Крис все еще о носках говорит? – тихо спрашивает меня Реда. – Мне кажется, его куда-то понесло…

Знаком показываю, что не знаю. У меня ком в горле. Обхватываю запястье, вжимая браслет в ледяную кожу.

Крис ударяет кулаком по столу и уже громче продолжает:

– Никто никогда не говорил тебе, что родственные души можно разлучить! А может, ты наивно думал, что такое бывает только с другими носками. И в одночасье ты становишь сиротой. От тебя больше никакого проку. Ты остаешься лежать на дне сушилки, в полном одиночестве.

Воцаряется тишина. Все открывают глаза и потрясенно смотрят на Криса.

– И что ты тогда делаешь? – спрашивает Крис, к которому внезапно возвращается его привычная солнечная улыбка. – Ты скачиваешь приложение «ЭверДрим» и находишь другой носок, который тоже осиротел. Возможно, он подходит не так идеально, но, по крайней мере, избавляет от необходимости выбрасывать осиротевший носочек мусорку. Так вы вкладываете свою лепту в борьбу с отходами. А потом на экране появится логотип с нашим слоганом: «ЭверДрим» объединяет осиротевшие носочки!»

Крис замирает перед флипчартом с фломастером в руке и ждет наших впечатлений. Мы переглядываемся и молчим.

– Ну как? Что думаете?

– Я совсем не разбираюсь в маркетинге, поэтому воздержусь, – просто говорит Джереми.

– Там же был какой-то глубокий смысл? – спрашивает Реда. – Наверное, я не успел вжиться в роль носка, поэтому почти ничего не понял.

Крис пишет на флипчарте «глубокий смысл?».

– Скажу честно, – предупреждает Виктуар, хотя она и так всегда честна. – Сначала я подумала, что ты перегрелся на солнце, но в этом бреде было что-то… милое.

– Алиса?

Взгляды всех присутствующих обращаются ко мне. Сжимаю в руке браслет. Смотрю на Криса, на его понимающую улыбку и чувствую, как на грудь наваливается тяжесть.

– Мне нужно выйти.

Я произношу эти слова так тихо, что даже не уверена, что меня кто-нибудь слышит. Потом вскакиваю и выбегаю на улицу.

Дневник Алисы

Лондон, 26 марта 2012 года

Прости, что пропала, Брюс!

Наверное, ты меня уже потерял. Все меня потеряли. Я не беру трубку, даже когда звонят мама и Скарлетт. Просто отвечаю смс-кой, что занята. Я устала. Ты и представить себе не можешь, как я устала. По вечерам проваливаюсь в сон, стоит донести голову до подушки, и всю ночь сплю как убитая. Но сегодня мне не спится, поэтому я пишу тебе.

Мы подходим к завершающему этапу ЭКО. В двух словах расскажу о последних двух неделях, которые для меня тянутся так медленно, словно пара столетий.

Если без подробностей, то мне регулярно делали уколы ниже пупка, чтобы моя фабрика по производству яйцеклеток работала в три смены. Я больше не могу видеть Долорес. Она ни в чем не виновата, но каждый раз при виде нее у меня внутри все сжимается. Низ моего живота покрыт багровыми пятнами, словно меня долго избивали – наверное, в наказание за то, что моя матка ни на что не годится. Меня раздуло, как воздушный шарик, лодыжки исчезли, пальцы распухли. Пришлось снять все кольца. «Это гормоны», – повторяет Долорес. Еще были анализы крови, УЗИ… в общем, стандартный набор. Руки у меня как у героиновой наркоманки со стажем, а гениталии загружены больше, чем шоссе в час пик.

Я настолько привыкла раздвигать ноги в гинекологическом кресле, что в понедельник сняла трусики, чтобы сдать анализ крови.

– Рефлекс, – устало сказала я медсестре.

– Главное, в метро так не делайте, – ответила Долорес тоном учительницы воскресной школы.

Мне следовало бы рассмеяться, но я ударилась в слезы. Надо сказать, сейчас я могу разрыдаться даже при виде солонки.

– Это гормоны, – сказала Долорес.

Сегодня утром мне сделали местную анестезию, чтобы извлечь ооциты.

– Это все равно что собирать спелые яблоки, – сказала Долорес.

Да, с той малюсенькой разницей, что во время сбора яблок во влагалище не суют километровую иглу. Как ты и сам, наверное, видишь, с каждым днем мне все труднее воспринимать юмор Долорес. Конечно, это гормоны. Но есть время болтать и время молча ждать, когда кошмар закончится. Я не была у косметолога уже полгода. Даже удивительно, что Долорес не опустила по этому поводу очередную глупую шуточку.

Во вторник врачи заморозили сперму Оливера (заметь, Брюс, для него этот процесс проходит немного проще и безболезненнее, чем для меня). «Никаких половых контактов в течение четырех дней», – велела Долорес, что даже хорошо: учитывая мое состояние, мне хочется заняться сексом не больше, чем выколоть себе глаз.

Это было вчера. С тех пор Долорес звонила трижды: вчера в 16:10, чтобы сказать, что у меня восемь жизнеспособных эмбрионов, сегодня в девять утра, чтобы сказать, что их количество сократилось до пяти, и, наконец, в восемь вечера, чтобы сказать, что выжили только три.

– Три – это немного, – добавила она с разочарованием в голосе.

Я извинилась за свою неспособность производить эмбрионы, бросила трубку и выплакала канистру слез.

Есть еще один важный момент, о котором следует рассказать и вспоминать потом в трудные времена: Оливер вел себя просто идеально. Молча держал меня за руку, обнимал тысячу раз (и это только за последние сорок восемь часов), ни разу не заглядывал мне между ног, всегда оставаясь на уровне головы, словно не происходит ничего особенного. Оливер тысячу раз сказал, что любит меня и что у него по карманам разложены носовые платки – на случай, если мне захочется поплакать. Он улыбался моим неуместным шуткам, но не шуткам Долорес. Когда мы вернулись из клиники, он достал из холодильника бутылку шампанского, после чего протянул мне фужер, одну сигарету «Мальборо Лайт» и зажигалку.

– Через два дня тебе нельзя будет ни пить, ни курить, – сказал он.

Я пригубила шампанское и затянулась сигаретой. Я очень боялась все испортить. Мы весь вечер просидели на диване в обнимку, влюбленные друг в друга, как в первый день.

* * *

«Далеко ли до океана?» – спросила я у Жана д’Эглемона де Монталемберга Храбрейшего, которого на самом деле зовут Томас (это мне рассказала его жена Гвиневра, она же Жаклин). Жан указал на тропинку, ведущую в лес, и объяснил, что если я пройду по ней два километра, то она выведет меня к океану. Небо было затянуто тучами, но мне и в голову не пришло взять зонтик. Я направилась в путь. Теперь я думаю, что нашла бы океан и без подсказки – по запаху соли, по крикам чаек, разносимых ветром, по песне волн, которая долетала до глубины леса.

К концу пути мне кажется, словно я выхожу из мрака на свет. Впереди Атлантический океан, взбудораженный глубокими течениями, похожими на разъяренного зверя, который скрывается под темными волнами и желает вырваться на свободу. Меня охватывают те же чувства, что в минивэне, но гораздо более сильные.

Машинально вытаскиваю из кармана телефон, чтобы проверить время. Раз уж я пропустила мозговой штурм, то должна успеть хотя бы на тимбилдинг. Телефон не подает признаков жизни. Аккумулятор сел. У меня нет часов, я больше не могу следить за временем. Несмотря на это, я чувствую, как с груди пропадает давящая тяжесть и воздух вдруг устремляется в легкие. Мне кажется, будто я впервые за много лет дышу по-настоящему. Я распускаю хвост, позволяя ветру спутывать мои длинные волосы. Прохожу немного вперед, слушаю шелест высокой травы, которая растет вдоль скал. Пляжа нет, только скалы, острые и черные, как уголь. Волны с грохотом накрывают их пеленой пены, а потом величаво отступают. Завороженно смотрю на бурлящие потоки возле моих ног, после которых между камнями остаются светлые ручейки.

Сажусь лицом к океану – совсем как в детстве. Сухая трава впивается в ноги, но я ничего не чувствую, потому что впервые за долгое время позволяю себе погрузиться в воспоминания. Они струятся нескончаемым потоком из бреши, которую Крис пробил своей речью, такой похожей на мою собственную правду. Мне показалось, что я услышала свою историю, а не дурацкую рекламу бессмысленного приложения. Как бы я ни сопротивлялась, как бы ни храбрилась, реальность продолжает просачиваться в мою жизнь, незаметно изматывает меня день за днем, приступ за приступом, подобно тому, как волны точат неприступные прибрежные скалы. У меня такое чувство, что однажды, очень скоро, от меня – меня настоящей – ничего не останется. Я люблю океан. Океан похож на жизнь.

Океану нет дела до планктона, водорослей, гальки и миллионов животных, которых оно носит по своим опасным волнам. Сегодня океан кормит их, а завтра топит. Океану все равно, он дает и берет, с безразличием наносит удары наугад. Его существо слишком велико, слишком необъятно, чтобы переживать из-за разбитых ракушек, покрывающих кладбища отмелей.

Я потеряла счет времени, я спала без снотворного, пропустила мозговой штурм, но как ни странно, не чувствую ни приближения панической атаки, ни даже легкой тревоги. По крайней мере, пока. Есть только бескрайний океан, запах свободы, который принес с собой соленый бриз, и темно-синяя бездна возможностей. Впервые за много лет я чувствую себя почти хорошо.

Пора возвращаться. Бросив последний взгляд на океан, убираю волосы в хвост и, дрожа, застегиваю толстовку. В Плудерек я возвращаюсь со странной легкостью, которая кружит голову.

Дневник Алисы

Лондон, 28 марта 2012 года

За последние две недели Скарлетт звонила несколько раз. Нужно ей перезвонить, но я настолько поглощена мыслями о яйцеклетках и эмбрионах, что мне не хочется разговаривать ни с кем, кроме Оливера.

Я в последний раз раздвинула ноги.

В последний раз позволила вставить в себя катетер.

Даже не больно.

В животе стало тепло, катетер вытащили, а ребенок остался.

Можно обо всем забыть. Больше ничего не имеет значения. Я беременна, Брюс.

* * *

Никто меня ни о чем не спрашивает, даже Виктуар. Когда я возвращаюсь, обед уже подан. Я просидела на пляже два часа. Я просидела два часа, даже не думая о том, сколько времени прошло и сколько времени я потеряла.

– Жареная курица или окунь? – спрашивает Жан, он же Томас. – Рекомендую окуня, он очень вкусный – свежайший, приготовленный в соляной корочке…

Бросаю взгляд на тарелки своих коллег, у всех рыба.

– Курицу, пожалуйста.

Жак уходит, и разговор за столом продолжается как ни в чем ни бывало. Мои коллеги ведут себя так, будто я не сделала ничего особенного, будто выбежать посреди собрания и вернуться через два часа с прической как после удара электрическим током – самая нормальная вещь в мире. Сдерживаю порыв обнять их всех. Меня лихорадит, у меня возникает смутное желание вырваться из рамок, в которые я себя загнала, – побегать, попрыгать, забыть о колючей проволоке, измениться, сделать что-то необычное… вот только что? На десерт нас угощают домашним кунь-аманом. Чувствую, как он тает на языке, и без малейшего раскаяния думаю: Анджела прикончила бы меня, если бы узнала, как я питаюсь после переезда во Францию.

– В этой штуке масла больше, чем в самом масле, – комментирует Реда, откусывая кусочек. – Бессмыслица какая-то.

Встаю из-за стола и поворачиваюсь к коллегам.

– Я за кофе. Кому-нибудь принести?

– Да, мне, – хором отвечают Виктуар, Реда и Крис.

– Я помогу, – предлагает Джереми, который не проронил ни слова с тех пор, как я вернулась с пляжа.

Мы направляемся к деревянному столу, где можно налить кофе или чай.

– Как ты? – спрашивает Джереми.

На этот раз у меня возникает ощущение, что это не праздный риторический вопрос, что я могу ответить «плохо», более того – что Джереми ожидает, что я отвечу «плохо», потому и спрашивает. Он пристально смотрит на меня пронзительным ясным взглядом, я не могу отделаться от странного ощущения, что он заглядывает мне в душу.

– Пойдет, – отвечаю я. – Просто речь Криса… задела меня за живое.

Джереми молча расставляет на столе пять картонных стаканчиков и тянется к кофейнику. Я тем временем беру пакетики с сахаром и пластмассовые ложки.

– Думаю, ты должна знать, что Крис… он…

Запнувшись, Джереми замолкает и принимается разливать кофе по стаканчикам, будто не решаясь заговорить. Чувствую себя заинтригованной.

– Он – что?

– В двадцать лет Крис потерял свою девушку. Она попала в аварию на скутере. Эта его речь про неожиданную разлуку была о ней. Они вместе придумали всю эту бредовую идею про осиротевшие носочки. Знаю, звучит абсурдно, но этот проект – его способ… справиться с потерей.

– Вот как… Хорошо. Но зачем ты мне это рассказываешь?

Джереми наливает кофе в последний стаканчик и поднимает взгляд на меня.

– Учитывая твою острую реакцию, я хотел, чтобы ты поняла, почему он сказал то, что сказал.

Учитывая мою острую реакцию… Держу взгляд Джереми на секунду дольше, чем нужно, отчего у него на лице отражается нечто похожее на неуверенность.

– Если тебе когда-нибудь захочется выговориться… – продолжает он.

– Спасибо, но со мной все в порядке.

Мне кажется, что Джереми хочет что-то добавить, но не решается. Он берет поднос со стаканчиками и уходит.

– Джереми? – вырывается у меня.

Он останавливается и удивленно оборачивается. Впиваюсь в него взглядом.

– Насчет того вечера на Дивали… Твое предложение еще в силе?

– Мое предложение?

Видимо, на вечеринке Джереми выпил куда больше, чем я думала, потому что он, кажется, даже не понимает, о чем речь. Сжимаю в руке пакетики с сахаром и, чувствуя себя глупо, малодушно иду на попятную:

– Ничего. Забей.

Дневник Алисы

Лондон, 31 марта 2012 года

Я живу с тобой уже три дня.

Я не смею ни кашлянуть, ни даже сходить в туалет. Уж очень боюсь, что ты выпадешь в унитаз. Снимая трусики, каждый раз смотрю на них через увеличительное стекло. Я живу в страхе обнаружить там следы крови. Пью литрами ананасовый сок, говорят, он помогает имплантации. Я каждый день сдаю кровь на анализы – просто чтобы убедиться, что с тобой все хорошо. В лаборатории меня считают сумасшедшей.

Долорес прагматично повторяет, что вероятность успеха экстракорпорального оплодотворения составляет двадцать пять процентов. «Не волнуйтесь, – говорит она, – в худшем случае у вас есть еще два жизнеспособных эмбриона». Их заморозили жидким азотом при температуре минус сто девяносто шесть градусов. Оливер говорит, чтобы я не суетилась и жила как прежде.

«Как прежде».

Они не понимают.

Ты здесь, и моя жизнь уже никогда не будет «как прежде». Весь мир изменился. Ты меньше миллиметра, но когда я кладу руки на живот, то чувствую твое присутствие – сильное и яркое. Мне кажется, будто я проглотила солнце.

Я дала тебе тайное прозвище и постоянно повторяю его, когда Оливера нет рядом. Это только наша с тобой тайна. Больше никто не должен ее узнать. Я сплю по десять часов в сутки, питаюсь здоровой пищей и постоянно улыбаюсь. Я даже отправила Долорес цветы. Я отвезу тебя в Грин-парк подышать свежим воздухом и заставлю послушать Бейонсе. Я говорю тебе расти большой и сильной. В прошлое воскресенье я была на рынке в Камден-тауне и купила крошечные носочки, чтобы у тебя не мерзли ножки. Ты ведь должна родиться в декабре…

* * *

«Послеобеденные мероприятия по тимбилдингу» состояли из сеанса скалолазания под руководством Жана Д’Эглемона де Монталемберга Храбрейшего. Пытаясь поймать сеть, Виктуар тянулась с телефоном к небу, как статуя Свободы 2.0. Она была настолько одержима поисками сети, что забыла прикрепить карабины страховочного троса к своему поясу и чуть не упала. Жан, который оказался не таким храбрым, как предполагало его имя, издал вопль ужаса. К счастью, Крис успел ее поймать. Реда, у которого кружилась голова, громко крикнул с вершины зиплайна, что никуда не полезет, поскольку у него дислексия, и что будет жаловаться в трудовую комиссию. Мол, происходящее – это прямое покушение на его жизнь. Тем временем Крис, который не надел очки, потому что боялся их сломать, почти сразу ударился лбом о ветку и теперь мог похвастать огромной шишкой. Джереми благоразумно успел улизнуть под предлогом, что ему нужно «кое-что доработать, чтобы к понедельнику приложение точно было готово».

Измученные, покрытые грязью и синяками, плетемся обратно в лагерь. Жан рассказывает историю леса; кажется, он лично знает каждое дерево. Он пылает таким энтузиазмом, что заставляет нас сделать двухкилометровый крюк, чтобы увидеть бук, который тоже имел тесное знакомство с королем Артуром. Он останавливается у подножия дерева и начинает рассказывать все существующие местные легенды. Через некоторое время Виктуар взрывается:

– Плевать! Это просто дерево, оно стоит и не двигается. Ничего интересного!

Жан смотрит на нее во все глаза.

– П-плевать?! – заикаясь от ярости, переспросил он. – А вы знаете, что деревья существовали задолго до появления людей и будут существовать после? Знаете, что восемьдесят процентов лекарств получают из растений? Знаете, что деревья – наш главный помощник в борьбе с глобальным потеплением? Знаете, что деревья, в отличие от людей, практически бессмертны, поскольку способны клонировать свои клетки и останавливать свой рост, благодаря чему неподвластны старению? Знаете, что королевскому остролисту на острове Тасмания сорок три тысячи лет? Он застал неандертальцев! А вы говорите «плевать»! А ведь этот ваш вай-фай такое вам не расскажет!

– Технически расскажет, – бормочет Виктуар, – но признаю: деревья интереснее, чем я думала.

С этими словами она подходит к буку и, нахмурившись, недоверчиво осматривает его ствол, но Жан уже возвращается к тропинке, кипя от негодования.

Поскольку экскурсия по лесу Плудерек выбила нас из графика, свободное время между тимбилдингом и ужином сократилось до семнадцати минут. На полной скорости принимаю горячий душ и направляюсь в гвардейский зал.

Все столы заняты, и шум разговоров гулким эхом отражается от каменных сводов. Судя по всему, остальные посетители тоже приехали сюда на бизнес-тренинги. Похоже, концепция эко-лоджа с погружением в атмосферу эпохи Средневековья пользуется популярностью. В каменном камине горит огонь. За нашим столом никого нет. Сегодня на ужин раклет. Я никогда раньше не пробовала раклет. На столе разложены блюда с сыром и мясным ассорти. Раклетница, стоящая между тарелками и бутылками вина, уже нагревается. [3]

Глядя на танцующее пламя, постукиваю по тарелке. Через некоторое время приходят мои коллеги.

Бокалы наполняются. Даже Реда позволяет себе немного вина.

– Может, все-таки будешь? – спрашивает у меня Крис.

С улыбкой качаю головой и накладываю себе еще ветчины.

– Я и не знал, что в Средние века был раклет, – шепчет Реда на ухо Виктуар.

– Был. Раклет – это традиционное бретонское блюдо, его все знают, – со смехом отвечает та.

– Я никогда раньше его не пробовала, – говорю я.

– Ты говоришь по-французски так хорошо, что порой я забываю, что ты американка, – замечает Крис. – Ну и как тебе? Нравится?

Киваю с набитым ртом. Пока на раклетнице шипит сыр, трубадуры разыгрывают перед нами настоящее представление. Гиневра, одетая в костюм странствующего менестреля, играет на лютне. Жан аккомпанирует ей на бубне. Потом сказитель декламирует легенду о Мерлине и сказочном лесе Броселианд, а жонглер сомнительного мастерства роняет каждый третий шар на стоящие вокруг столы. В зале стоит шум, и мне становится трудно следить за разговором Криса и Джереми. Слишком жарко, и я снимаю свитер. Слышу, как Реда говорит Виктуар:

– Я подумываю о том, чтобы сделать тату.

– Да? И какую же?

– Альбатроса, нарисованного автором комиксов, которого я обожаю. Но я боюсь, что потом пожалею. Ты не жалеешь о своих тату?

Виктуар смотрит на свои запястья, покрытые непонятными символами.

– Никогда об этом не думала.

Реда поворачивается ко мне:

– А тебе как кажется, Алиса?

– Не знаю… – опешила я. – В худшем случае всегда можно удалить татуировку лазером. Если она не цветная, то следов практически не останется.

– Думаю, альбатрос – это круто, – продолжает Виктуар. – Уверена, тебе пойдет.

Реда краснеет от комплимента и кладет себе на тарелку сыр. Трубадуры проходят между столами, играя на лютне, и все вокруг хлопают в ладоши. Нас пытаются втянуть в фарандолу, прованский хороводный народный танец.

– Нет! Ни за что! – восклицает Виктуар, отталкивая руку менестреля. – Что они еще для нас приготовили? Адриано Челентано? Патрика Себастьена?

Я позволяю увлечь себя в танец, одной рукой держась за Реда, другой – за Джереми. Мы кружимся по залу, а те, кто остается сидеть, хлопают в ладоши (за исключением Виктуар, которая, вероятно, продолжает искать сеть). Некоторые хором поют неизвестную мне песню. Когда через несколько минут мы возвращаемся на место, Джереми задерживает мою руку в своей и заглядывает мне в глаза.

– Отвечая на твой недавний вопрос… Я в девятой палатке, поэтому если твое предложение еще в силе…

Теплое дыхание касается моего уха. Чувствую, как по коже расползается покалывание. У меня немного кружится голова, словно я пьяна.

Улыбаюсь.

– Поправочка: вообще-то это твое предложение.

Он улыбается в ответ.

– Как скажешь…

Дневник Алисы

Лондон, 4 мая 2012 года

Ты со мной пять недель, солнце.

Я сплю по тринадцать часов в сутки.

Сегодня я впервые услышала, как бьется твое сердце, хрупкое, как у воробушка. В жизни не слышала звука приятнее. Биение неощутимое, но быстрое и ровное. Я так сильно сжала руку твоего папы, что чуть ее не сломала.

Я впервые видела, чтобы Оливер плакал от нахлынувших эмоций.

* * *

Слышу, как капли дождя стучат по крыше палатки. Вдали до сих пор звучит приглушенная музыка, которую поглощает лесная тишина. Я по-прежнему не знаю, сколько сейчас времени. Если верить внутреннему ощущению, то я ушла с ужина чуть больше часа назад. Можно было подзарядить телефон в замке, но я не захотела. Отсутствие часов дает мне хрупкое ощущение свободы.

Я не знаю, как быть. В теории все просто: мне следует пойти в палатку Джереми, потому что я объективно этого хочу. Однако на практике все куда сложнее и, главное, опаснее. Но при мысли об опасности у меня мурашки по коже, опасность манит меня, как мотылька на огонь. Слишком долго я вела себя сдержанно и разумно, теперь мне хочется почувствовать себя живой. Впервые за последние годы.

Встаю, надеваю черный шерстяной свитер и выхожу из палатки. Спускаюсь по лестнице, зажав ручку лампы в зубах, и направляюсь к девятой палатке. На улице – кромешная темнота. С листьев на меня стекают капли дождя. Подхожу ко входу в палатку. Внутри горит свет, и сквозь прозрачную ткань видно Джереми, он лежит на кровати и стучит пальцами по экрану айпада. У меня возникает неприятное ощущение, что я шпионю за ним. Прочищаю горло и зову:

– Джереми?

Он мгновенно подскакивает, направляется ко входу и с тихим «вжик» расстегивает молнию. Несколько секунд мы стоим, нерешительно глядя друг на друга.

– Проходи, – говорит он.

Наклонившись, пролезаю в отверстие, и Джереми застегивает за мной молнию. И снова – неловкая тишина. Собравшись с духом, решаюсь говорить откровенно:

– Я от такого совсем отвыкла, поэтому будет здорово, если ты возьмешь инициативу на себя.

Джереми улыбается – искренне, без малейшей тени иронии.

– Я бы с удовольствием предложил тебе выпить, но как я понял, ты не пьешь, да и выпивки у меня нет… – Он ерошит рукой волосы. – Если хочешь, можно включить музыку. Я взломал вай-фай соседнего замка.

– Нет, давай без музыки.

Джереми не отвечает, и я медленно преодолеваю разделяющее нас расстояние. Беру его за руку и закидываю голову назад. Мы так близко, что я чувствую на губах чужое дыхание. Легкая небритость подчеркивает волевую линию его подбородка, и я с удивлением понимаю, что целую вечность никто не привлекал меня так сильно.

– Если мы это сделаем, то без каких-либо обязательств, – шепотом говорю я. – Мне не нужны ни отношения, ни семья…

– Меня такой вариант устраивает, – просто отвечает Джереми.

После этих слов я закрываю глаза и прижимаюсь губами к его губам. Он кладет руки мне на бедра, и даже сквозь одежду я чувствую исходящий от них жар. Поначалу поцелуй нежный, но с каждой секундой становится более страстным. Джереми приобнимает меня за затылок и притягивает ближе. Запускаю руки под его футболку, а он тем временем забирается мне под свитер, гладит живот и поднимается к тонкой ткани бюстгальтера. Вскоре футболка оказывается на полу, за ней следует свитер. Даже не замечаю, кто с кого что снял. Потом Джереми берет меня за руку и тянет к постели.

– Пойдем, – говорит он.

И я иду.

Джереми стягивает с меня штаны, и я чувствую его горячие пальцы на коже. Потом он поднимает голову и рассматривает меня потемневшими от желания глазами цвета океана перед бурей. Обжигающий взгляд скользит по моему телу одновременно с руками. Падаю на постель, Джереми склоняется надо мной. Стоит его губам коснуться моих, как меня захлестывает паника такой силы, что грудь сжимается, словно в легких не осталось воздуха. У меня перехватывает дыхание. Должно быть, Джереми чувствует, что я напряглась, потому что отстраняется. Не двигаюсь.

– Все хорошо? – хрипло спрашивает он.

– Я… прости… мне нужно на воздух.

Оттолкнув его, бросаюсь к выходу, расстегиваю молнию и в одном нижнем белье выбегаю на деревянную площадку. Дыши, Алиса. Чувствую, как по щекам текут слезы. У меня больше никогда не будет права на нормальную жизнь. Дыши, Алиса. Сердце колотится в груди с пугающей скоростью. Чувствую, как на плечи ложится легкое покрывало, и только тогда понимаю, что дрожу от холода. Джереми осторожно укутывает меня в покрывало, не касаясь руками.

– Нам необязательно ничего делать, – говорит он. – Все будет хорошо.

Его голос звучит серьезно и успокаивающе. Киваю, но не могу справиться с рыданиями и, как заезженная пластинка, в панике повторяю:

– Прости, мне очень жаль, прости…

– Тебе не за что извиняться.

Поколебавшись, Джереми осторожно притягивает меня к себе и обнимает. Воздух врывается мне в легкие с силой потока, разрушающего плотину. Я снова могу дышать. Я стою там, в трусиках и лифчике, закутанная в покрывало, и рыдаю у Джереми на плече. Он гладит меня по волосам, тихо повторяя, что «все будет хорошо». Ложь. Из тех, которую говорят детям, чтобы успокоить и рассеять их печали.

Тем не менее я чувствую, как судорожно сжатые мышцы спины постепенно разжимаются и мое дыхание становится более ровным. Я удивляюсь тому, что нахожу столько утешения в объятиях Джереми, потому что иногда он кажется невероятно холодным и отстраненным. Проходят долгие минуты, а потом Джереми говорит:

– Ты простудишься. Пойдем внутрь. Или если хочешь, я провожу тебя до твоей палатки…

После этой дурацкой панической атаки мне меньше всего хочется оставаться одной.

– Пойдем внутрь.

– Ложись под одеяло, – говорит он, застегнув молнию. – Замерзнешь.

Все еще в нижнем белье, проскальзываю под одеяло и натягиваю его до подбородка. У меня зуб на зуб не попадает. Джереми садится на край постели и невозмутимо смотрит на меня. Интересно, о чем он сейчас думает? Наверное о том, что я сошла с ума и он не знает, как от меня избавиться…

– Хочешь поговорить? – спрашивает Джереми.

– О чем?

– Не знаю… Ты кого-то потеряла, верно?

Его прямота меня обескураживает. Нет, я не хочу говорить. Возможно, при других обстоятельствах я бы и согласилась, потому что Джереми не похож на проходимца. Он кажется честным, а честность встречается сейчас настолько редко, что приравнивается к великой ценности. Но я не могу. Если он узнает, что я сделала, то потеряет ко мне интерес и едва ли удостоит меня состраданием. Не знаю, почему, но мне ужасно не хочется его разочаровывать.

– Нет. Просто иногда у меня случаются панические атаки. – Мой голос звучит резче, чем мне бы хотелось. – Вот и все. Прости, что испортила тебе вечер.

Джереми кивает, надевает футболку и джинсы.

– Ты ничего не испортила. Хочешь посмотреть какой-нибудь фильм?

На мгновение теряю дар речи. Я совсем не ожидала, что он предложит мне посмотреть фильм, и спокойствие, с которым он это сделал, странно успокаивает.

– Но ведь здесь нет телевизора…

– У меня с собой айпад.

Поколебавшись секунду, спрашиваю:

– А какие фильмы у тебя есть?

Джереми берет лежащий на постели планшет и прокручивает список скачанных фильмов. Похоже, он полностью взял себя под контроль: дыхание выровнялось, и от былого возбуждения не осталось и следа. Подтягиваю колени к груди. Сколько бы я ни смотрела на Джереми, мне не прочитать его мысли. Но, несмотря на его немногословность, с ним мне спокойно. У меня нет этому объяснения.

– Итак, у меня есть «Реквием по мечте», все части «Матрицы», «Шестое чувство» и «Холодное сердце».

– «Холодное сердце»? – переспрашиваю я, выгнув бровь.

– Некоторые дети не выходят на улицу без соски или любимой игрушки, а у Зои периодически возникает неконтролируемая потребность посмотреть какой-нибудь отрывок из «Холодного сердца».

– Не надо оправдываться дочкой, я тебя не осуждаю. Ты имеешь полное право любить «Холодное сердце», – говорю я чуточку насмешливо.

Джереми изгибает губы в слабой улыбке.

– Мы можем скачать то, что ты хочешь. Только скажи.

– Никакого пиратства! За любое произведение нужно платить, иначе скоро не будет ни фильмов, ни книг, ни музыки…

– Как скажешь, борец за добро и справедливость. Что тогда будем смотреть?

– «Холодное сердце». Остальные фильмы либо слишком грустные, либо страшные.

– Неужели?

– Да.

У Джереми в глазах появляется уже знакомый мне веселый блеск. Он включает мультик, передает мне планшет и ложится на одеяло, оставляя между нами безопасное расстояние в десять сантиметров. Это меня успокаивает. Чувствую, как шея расслабляется, и опускаю голову на подушку.

– Мне нравится, – зевая, говорю я через полчаса. – Эти девушки посмышленее Белоснежки или Золушки.

– Да. Думаю, именно поэтому маленьким девочкам такое нравится. По крайней мере, Зои.

То ли меня трогает нежность, с которой Джереми произносит имя своей дочери, то ли дело в чем-то другом, но я осторожно преодолеваю разделяющие нас десять сантиметров и опускаю голову ему на плечо. Не говоря ни слова, Джереми кладет руку мне на затылок и поправляет на мне одеяло. Через некоторое время я засыпаю, чувствуя исходящий от него запах марсельского мыла и кедрового дерева.

Просыпаюсь, полностью закутанная в одеяло. Выключенный планшет лежит на тумбочке. Джереми спит рядом. Он лежит ко мне спиной, все еще полностью одетый. Задумчиво созерцаю прозрачные капли росы на крыше палатки и дрожащие на ветру листья дуба. Вторая ночь без бессонницы и снотворного. Чувствую подозрительное умиротворение. Джереми дышит ровно и спокойно. Вытаскиваю из-под себя одеяло и укрываю на нас обоих. Меня охватывает нерешительность. Однако… Я прекрасно спала две ночи подряд и понятия не имею, который сейчас час. Я уже сделала невозможное, так чего мне бояться? Сделав глубокий вдох, снимаю трусики и лифчик и осторожно прижимаюсь к Джереми. Просовываю руку под его футболку, поглаживая теплую кожу. Он не двигается. Тогда я медленно опускаю руку к его животу, касаюсь пояса джинсов. Джереми вздрагивает.

– Если думаешь, что я прощу тебе похищенное одеяло, то заблуждаешься, – сонно бормочет он.

Ничего не ответив, продолжаю. Джереми поворачивается ко мне и замечает, что на мне ничего нет. Его глаза подергиваются дымкой желания. Но он не двигается, просто смотрит на меня. Наши лица в каких-то сантиметрах друг от друга, и я впервые замечаю, что у Джереми вокруг зрачков тонкие светло-серые кольца, которые потом растворяются с прозрачной голубизне, напоминающей горное озеро. Глупо, но это маленькое открытие вызывает у меня желание улыбнуться, словно Джереми только что доверил мне сокровенную тайну. Я стягиваю с него футболку, потом расстегиваю его джинсы. Он не сопротивляется. Он не прикасается ко мне и не сводит с меня глаз, возможно, пытаясь углядеть первые предвестники панической атаки. Тишина нарушается только пением птиц, шелестом леса и учащенным дыханием Джереми. Он осторожно касается моего бедра. Вздрагиваю. Он хочет отстраниться, но я удерживаю его руку и прижимаю к своей коже.

– У нас есть время, – тихо говорит Джереми. – Нам необязательно торопиться.

Не отвечаю. Закрываю глаза и целую его, заглушая тревожный звоночек в голове, предупреждающий об опасности и требующий, чтобы я вернула на место колючую проволоку. Я говорю себе: «Это всего на один раз». Я хочу быть нормальной девушкой, с которой никогда ничего не происходит. Девушкой, у которой эта ночь станет самым ярким воспоминанием года. Джереми отвечает на поцелуй и притягивает меня к себе, не с вчерашней жадностью, а осторожно, словно хрупкую фарфоровую куклу. Меня охватывает жар. Снаружи начинается дождь, и палатку наполняет стук капель. Тревожный звоночек у меня в голове постепенно затихает, а потом умолкает и вовсе.

Дневник Алисы

Лондон, 5 мая 2012 года

Ночью у меня начались судороги. Было так больно, что я проснулась, а утром обнаружила на трусиках два коричневых пятна. Одно меньше, другое больше. То, что больше, формой напоминало Турцию.

Я плакала только по дороге в клинику. Оливер велел мне успокоиться, мол, Долорес предупреждала о том, что может начаться кровотечение. Может, ничего страшного не произошло.

Ей пришлось трижды повторить ему, что твое крошечное сердечко больше не бьется. Я ничего не ответила. В глубине души я уже это знала.

Вчера я впервые услышала стук твоего сердце. Теперь я знаю: так ты прощалась. Ты ушла из жизни в полнейшем молчании. Никто, кроме меня, никогда тебя не узнает. Я ненавижу свое тело, которое не смогло тебя сохранить.

Оливер прагматично спросил, когда мы можем попробовать еще раз.

А я… я молчала. Я не могла подобрать слов, чтобы описать горе, которое испытываю. Пусть и пыталась.

Мне бесчисленное количество раз говорили, что каждая четвертая беременность заканчивается выкидышем. Интересно, чувствует ли каждая четвертая женщина то, что сейчас чувствую я: будто от моего сердца откололся осколок (на нем выгравировано твое имя, которое никто никогда не узнает), и что частичке меня, лишенной своего солнца, всегда будет холодно.

* * *

Открываю свои глаза. Сегодня мы уезжаем. Три последние ночи я провела с Джереми.

Я осознаю масштабы своей ошибки, когда чувствую сожаление из-за того, что этот дурацкий семинар закончился. Следовало остановиться на одной ночи, но в объятиях Джереми я спала как младенец – то ли из-за прилива эндорфинов, вызванных сексом, то ли из-за одного его присутствия. Теперь я возвращаюсь в реальность. То, что произошло в Плудереке, должно остаться в Плудереке. У меня появились прекрасные воспоминания – почти как сувенир, который можно засунуть между праздничным фотоальбомом и пластиковой Эйфелевой башней.

Встаю и тихонько одеваюсь, стараясь не разбудить Джереми. Потом на цыпочках трусливо иду к выходу из палатки.

– Что ты там крадешься, как воришка? Уверена, что не хочешь поговорить?

Вздрагиваю. Вот невезение! Джереми лежит, приподнявшись на локте, и с непроницаемым видом наблюдает за моей попыткой побега. Мне ничего не остается, кроме как остановиться. Мы молча смотрим друг на друга. Мне кажется, что пытливые голубые глаза Джереми видят меня насквозь.

– Тебе решать, – говорит он. – Скажи, что нам делать?

Делаю глубокий вдох. Как бы мне хотелось, чтобы все было просто! К сожалению, это далеко не так.

– Все было очень круто… – начинаю я.

(К счастью, мы в палатке, иначе я бы побилась головой о стенку за то, что ляпнула такую глупость.)

– Но?

– Но мне не нужны отношения.

– Как скажешь. Но если однажды вечером ты заскучаешь, мой номер у тебя есть.

У меня щемит сердце, потому что под этой видимой непринужденностью звучит что-то похожее на разочарование.

– А может… – Я замолкаю.

Джереми поднимает бровь, пока я обдумываю своего рода компромисс.

– Зои проводит с тобой каждую вторую неделю, верно?

– Не вижу связи, но да, так и есть.

– Мы могли видеться раз в две недели, когда Зои нет. По четвергам.

– По нечетным неделям в четверг? Ты серьезно? – с весельем в голосе повторяет Джереми.

– Если хочешь, можно выбрать любой другой день недели. При условии, что будем придерживаться договоренности.

В моей голове это предложение звучало вполне логично и разумно, но, произнеся его вслух, я поняла, что ему не хватает некоторой спонтанности.

– И еще: любой из нас может прекратить это в любой момент. Простое сообщение: «Стоп». И не надо ничего объяснять.

Джереми некоторое время молчит. Потом открывает рот, словно собираясь что-то сказать, и снова закрывает. Вытягивается на постели, заложив руки за голову.

– Хорошо, тогда в четверг раз в две недели.

– Да, по нечетным неделям.

Джереми улыбается, но эта улыбка не достигает его глаз.

2019 ВЕСНА

Порой я так устаю, что думаю сдаться,

Порой мир так хмур,

мне совсем не хочется просыпаться,

А потом я слышу ее – мелодию.

Все вокруг говорят:

это шелест ветра в листве, но

Я слышу музыку,

которая звучит для меня одной.

Скарлетт С.-Р. и «Синий Феникс». «Не переставай верить в меня»

Отправитель: Эрика Спенсер

Получатель: Алиса Смит

Дата: 2 марта 2019 года

Тема: (без темы)

Алиса, здравствуйте.

Я провела небольшое расследование и выяснила, что теперь вы работаете в Париже, в стартапе под названием «ЭверДрим».

Я жду вашего звонка. Даже у моего терпения есть границы, и вы их достигли.

Эрика Спенсер

Дневник Алисы

Лондон, 8 мая 2012 года

Дорогой Брюс!

Я переживаю тяжелый период, но, кажется, мне понемногу становится легче. Долорес говорит, что я скорблю.

Мама звонит мне по три раза на дню. Она не смогла приехать из-за проблем со здоровьем, но зато вчера приехала Скарлетт.

Они с Оливером решили сделать мне сюрприз. Не знаю, кому из них двоих принадлежала эта идея, но мне повезло, что они есть в моей жизни. Скарлетт доверила своего кота, Дэвида Боуи, подруге (они с Алехандро расстались) и прилетела первым же самолетом. И судя по всему, категорически отказалась, чтобы Оливер оплатил ей билет.

Я открыла дверь и увидела Скарлетт, она стояла на пороге в своих ярко-желтых конверсах и рваных джинсах. Скарлетт раскинула руки в стороны, и я кинулась в ее объятия. Не знаю, кто из нас расплакался первым.

Пока я рыдала на диване, Скарлетт приготовила мне чай, а потом сидела рядом и подавала мне салфетки, повторяя, что ей очень жаль, что это несправедливо. Потом обняла меня и принялась укачивать. Она не пыталась придумать рациональные аргументы, чтобы меня успокоить, не стала приводить статистику удачных ЭКО, рассказывать о том, что каждая четвертая беременность заканчивается выкидышем, или о том, после выкидыша на какой недели родители имеют право грустить, потому что эмбрион уже был «настоящим» ребенком. Она даже не сказала, что я ни в чем не виновата, потому что знала: это равнялось бы признанию того, что у меня есть причина чувствовать себя виноватой.

Она гладила меня по волосам, напевая песню, которую написала в самолете специально для меня. Эта песня полна любви и нежности. Она начинается неторопливо, но постепенно разгоняется, становится интенсивнее и ритмичнее и заканчивается взрывом. Сначала я подумала, что эта песня не в стиле Скарлетт, но потом она несколько раз сыграла ее на своем Фениксе, улучшая по ходу дела, и тогда я вспомнила слова, которые она сказала мне на пляже в Наррагансетте. Что она хотела сочинять песни, которые начинаются медленно, а потом набирают темп. Эта песня именно такая, Брюс. Она прекрасна. Ты даже не представляешь, как я горжусь своей младшей сестренкой.

Сегодня утром Скарлетт осторожно спросила, правда ли я хочу сдаться, ведь остались еще два эмбриона. Возможно, Оливер ей рассказал, что я отказываюсь говорить на эту тему, а может, она просто беспокоилась обо мне. Мы гуляли по Грин-парку, народу почти не было. Старик на скамейке читал газету «Сан», белки праздновали начало весны.

– Я боюсь, что у нас снова ничего не получится. Я так устала… К тому же осталось всего два эмбриона. Долорес говорит, что если мы решимся на вторую попытку, то лучше подсаживать сразу оба. Но я как подумаю, что придется проходить через это снова… Через надежды, разочарования, усталость… Мне кажется, во второй раз я не переживу.

– У тебя могут родиться близнецы, – мягко сказала Скарлетт. – Как бы ты их назвала?

Я покачала головой.

– Не хочу больше привязываться и давать детям имена, словно они уже существуют… это слишком больно.

– Да, хорошо…

Скарлетт выглядела немного грустной, и у меня в голове пронеслась мысль: «Какая мать откажется давать имена своим будущим детям?»

– Фред и Джордж, – ляпнула я первое, что пришло в голову.

– Фред и Джордж?

– Да, так зовут близнецов из книг о Гарри Поттере.

– Я никогда не читала «Гарри Поттера»… Значит, дети будут мальчиками?

– Да. Почему-то я в этом уверена.

Также я уверена, что мое потерянное солнышко было девочкой с голубыми, как у ее отца, глазами, но мне слишком больно, чтобы рассказывать об этом кому бы то ни было. Даже Скарлетт.

* * *

С тревогой изучив статистику загрузок приложения «ЭверДрим», отрываю взгляд от экрана компьютера. Тридцать девять загрузок за четыре недели. При мысли о том, что мне придется сказать об этом Крису, настроение сразу опускается ниже нуля. С тех пор, как наша команда вернулась из Плудерека, прошел месяц. С тех пор мы с Джереми встречались дважды – по четвергам, как и планировали. Обычно правила меня успокаивают, но, признаться, я жду заветного четверга каждую минуту, которую мы с Джереми проводим порознь. Я миллион раз хотела написать и предложить встречаться чаще, но сдерживалась и поправляла колючую проволоку, которой окружила свое сердце и которая незаметно рассыпается, словно подточенная ржавчиной. Когда искушение написать становится слишком велико, я принимаю снотворное и ложусь спать.

Джереми как ни в чем не бывало здоровается со мной в коридорах, разговаривает с Виктуар у кофемашины, спорит с Крисом у него в кабинете. Все как всегда. На работе у него невозмутимый вид, по которому невозможно что-либо прочесть. Джереми ведет себя так, будто между нами ничего не происходит. Но каждый второй четверг все меняется. Один раз мы ходили в кино, другой – в ресторан. Утром я сбегала на рассвете, сказав, что мне нужно позаботиться о Дэвиде. Джереми ни о чем меня не спрашивает.

Во вторник обедаю с Виктуар и Реда. Виктуар говорит, что Джереми в плохом настроении, потому что Зои с мамой уехали отдыхать. Не могу справиться с разочарованием. Почему Джереми ничего мне не сказал? Мы могли бы встретиться и в этот четверг… Но он не пишет, не предлагает увидеться. Я проверяю телефон каждые десять секунд, трепещу от надежды каждый раз, когда получаю сообщение, а потом злюсь на саму себя за такое поведение. Ближе к пятнице я смиряюсь. Джереми просто следует установленным мною правилам. Его не за что винить.

Я складываю документы, готовясь оставить офис до понедельника, когда телефон вдруг оживает. Открываю сообщение и читаю имя отправителя. Сердце пропускает удар.

Джереми Миллер

Привет. Что делаешь в субботу вечером?

Недоверчиво смотрю на экран. Несмотря на то, что сообщение ясное и однозначное, я перечитываю его несколько раз, пытаясь понять: оно сдержанное или холодное? Написанное под влиянием момента или с хитроумным расчетом? На эти размышления у меня уходит добрая четверть часа, а потом я спохватываюсь: надо ответить. Но поскольку мои мозги напрочь отключаются, когда дело касается Джереми, то я снова принимаю неправильное решение.

Алиса Смит

Ничего особенного. А ты?

Джереми Миллер

Собирался посмотреть «Короля Льва» (по подписке, то есть совершенно легально) и ищу единомышленника, который поможет мне пережить смерть Муфасы. Зои эти выходные у мамы.

Отвечаю не сразу. Да, я ждала этого сообщения всю неделю, но я боюсь. Это не входило в изначальный план. Это может все испортить. Я боюсь привязаться, боюсь начать то, что не смогу закончить, боюсь, что заставлю Джереми думать, будто у нас есть будущее… Потом вспоминаю слова, которые всегда любила повторять Анджела: «Жизнь состоит из череды непредвиденных событий». Делаю глубокий вдох и решаю в порядке исключения принять эту неожиданность.

Алиса Смит

ОК.

Дневник Алисы

Лондон, 10 мая 2012 года

Привет, Брюс!

Я совсем про тебя забыла. Уверена, ты не в обиде на то, что я предпочла провести время со своей младшей сестренкой, а не с тобой, пусть даже ты – сам Брюс Уиллис. Завтра Скарлетт улетает.

Скарлетт вернула все деньги, которые занимала у нас за прошедшие годы. Честно говоря, я никогда не записывала, когда и сколько ей одалживала. А вот она, оказывается, записывала. Она показала экселевскую таблицу со списком дат и сумм. Оливера чуть инфаркт не хватил. Кто бы мог подумать, что Скарлетт умеет создавать таблицы в экселе? Я бы удивилась меньше, если бы внезапно обнаружила, что Оливер владеет китайской традиционной росписью по фарфору. Я не хотела брать у Скарлетт деньги, но она настояла.

– Я же дала слово, что все верну. К тому же я получила гонорар за свой будущий альбом.

На несколько мгновений я потеряла дар речи.

– Много?

– Да, даже слишком.

Я вдруг поняла, что за все три дня, которые мы провели вместе, Скарлетт ни разу не упомянула о том, что происходит в ее жизни. А я была так сосредоточена на своем горе, что ни о чем не спросила.

– На каком этапе находится альбом? Ты ничего не рассказывала!

– Технически альбом закончен, но я решила добавить в него песню, которую написала в самолете. Я предупредила Origin Records, что запишу ее, когда вернусь. Я бы хотела, чтобы она стала синглом.

– Ты говоришь о той песне, которую написала для меня?

Я почувствовала себя ужасно польщенной. Это как если бы ты посвятил мне фильм, Брюс, что, скорее всего, никогда не произойдет, но помечтать же можно?

– Да, если ты не против… Я написала эту песню специально для тебя, и…

– Нет, конечно не против, наоборот. Я очень тронута. Как ты ее назовешь?

– «Сестры», – ответила Скарлетт.

* * *

Спустя несколько недель я звоню в домофон квартиры Джереми и думаю о том, что все чаще нарушаю правила. Я раз за разом совершаю оплошности, они вне моего контроля. У меня такое чувство, будто я ступаю по замерзшему озеру, зная, что лед слишком тонкий и что он в любой момент может проломиться подо мной. Но я все равно двигаюсь вперед, после каждого шага повторяя себе: «Видишь, пока все хорошо». И делаю еще один шаг. Внутренний голос тем временем орет во все горло: «У каждого шага, каждого действия есть последствия! Как ты могла забыть об этом после того, что произошло?!»

Я написала Джереми поздно вечером. От Виктуар я знала, что Зои сегодня не с ним. Это не первое отступление от «правила четверга». После того субботнего вечера, который перешел в вечер воскресенья, мы стали встречаться чаще. Провели вместе солнечные выходные. В одиннадцать лет я, обожавшая Париж, могла только мечтать о такой культурной программе: велопрогулка по набережной Сены, пикник в Люксембургском саду, романтический ужин в Латинском квартале с видом на Пантеон… Джереми, добродушно посмеиваясь над восторгом, который вызывали у меня эти «туристические местечки», взял меня за руку и повел на вершину Монмартра. Он даже опустился на одно колено и преподнес мне брелок с маленькой пластиковой Эйфелевой башней, да так торжественно, словно это обручальное кольцо. Его выдали смеющиеся глаза. Я разразилась таким хохотом, что прохожие с улыбкой оглядывались на нас.

Одни из лучших выходных, которые у меня когда-либо были. Короче говоря, катастрофа.

Когда в воскресенье вечером Джереми подвозил меня домой, я чуть было не призналась ему во всем, поэтому следующие десять дней предпочла с ним не встречаться. Меня напугала близость, которую Джереми сумел выстроить между нами. В конце концов я сдалась, поскольку вместе с одиночеством ко мне возвращались тоска и бессонница.

Первоначальный план со встречами раз две недели становится все более хрупким барьером на пути к реальности наших с Джереми отношений. С тех пор, как мы начали встречаться, мне больше не нужно снотворное. Когда мне трудно заснуть, я перечитываю его сообщения. Они меня успокаивают. Неразговорчивый Джереми, вопреки всему, каким-то образом пробрался сквозь мою колючую проволоку. Поэтому я заглушаю внутренний голос, который твердит о том, что я ступаю по тонкому льду, и советует не привыкать к опасной близости.

Дверь в квартиру открыта, внутри горит свет, но меня никто не встречает. Слышу голоса, иду на них. В коридоре витает запах плавленого сыра. Захожу на кухню и вижу Зои, которая сидит перед дымящейся запеканкой из макарон, прижимая к груди плюшевого ослика. Невольно делаю шаг назад. Стол накрыт на троих. Я этого совсем не ожидала.

– Fuck, Алиса, – говорит Зои, завидев меня.

– Привет, Зои.

Подходит Джереми. Он хочет поцеловать меня в губы, но я отворачиваюсь и целую его в щеку. Меня раздирают противоречивые чувства: ощущение, что я попала в ловушку, и умиление от этой простой семейной сцены. Машинально выключаю радио.

– Алиса, у меня к тебе вопрос, – говорит Зои. – Если ты американка, то почему говоришь по-французски?

– Потому что я наполовину американка, наполовину француженка, – едва слышно отвечаю я, осторожно садясь на краешек табурета.

– Совсем как Эльза, Снежная королева! Она тоже американка.

– Я уже объяснил тебе, – говорит Джереми, ставя на стол свою порцию, – что Снежная королева не американка. Действие оригинальной сказки происходит в Дании.

– Ничего не знаю, – надувается Зои, – я хочу, чтобы Эльза была американкой.

Джереми улыбается и кладет на тарелку кусок запеканки. Несмотря на растущий дискомфорт, при виде расплавленного тянущегося сыра и соуса бешамеля у меня текут слюнки. К тому же в глубине души мне нравится атмосфера, которая здесь царит. Макароны с сыром, маленькая девочка в пижаме… Маленькая девочка, которая, кажется, ни капельки не смущена моим присутствием, продолжает расспросы:

– Ты любишь бургеры?

– Да.

– А кока-колу?

– Да.

– А Дональда Трампа?

– Нет.

Зои шумно дует на свою полную запеканки ложку, потом засовывает ее в рот, умудряясь измазать нос сыром.

– А Дональда Дака? – вдруг кричит она с набитым ртом. – Я люблю Дональда Дака, потому что он славный, и не люблю Дональда Трампа, потому что Дональд Трамп – нехорошая утка!

Беру тарелку с запеканкой, которую протягивает мне Джереми, и не могу удержаться от смеха:

– Ты права. Я тоже люблю Дональда Дака. – Ловлю на себе задумчивый взгляд Джереми и спрашиваю:

– Почему ты так смотришь на меня?

– Просто, – мягко отвечает он. – Смейся чаще. Смех тебе к лицу.

От его слов у меня замирает сердце, и я, смутившись, заставляю лицо принять нейтральное выражение. Зои болтает на протяжении всего ужина, то и дело вовлекая в беседу своего плюшевого ослика. Время от времени я встречаюсь взглядом с Джереми, который улыбается поверх запеканки из макарон. После еды он убирает со стола и укладывает Зои спать.

Я тем временем сажусь на диван в гостиной. Слышу, как Джереми читает сказку, как Зои задает вопросы, а он отвечает. С дочерью он другой – больше улыбается, громче смеется. Опускаю голову на руки. Спокойствие, которое я испытываю рядом с Джереми, – ужасная ошибка. С ней придется покончить.

Джереми возвращается с баночками диетической колы и лимонада, который передает мне, и садится рядом. Подумать только: он заморочился и купил этот лимонад с лаймом, который есть далеко не во всех супермаркетах, потому что знает, как я его люблю. Эта внимательность Джереми к деталям, причем отнюдь не демонстративная, трогает меня так же сильно, как и пугает.

– Тебе следовало сказать, что ты сегодня с дочкой…

– Это ее неделя, и ты сама предложила встретиться…

– Виктуар упомянула, что Зои у матери.

Джереми приподнимает бровь, подносит баночку к губам и делает глоток. Повисает тяжелое молчание.

– Чего ты на самом деле хочешь? – наконец спрашивает он.

– Я хочу, чтобы мы придерживались правил, которые сами же установили.

– Правил, которые ты установила, – поправляет Джереми.

– А ты согласился. Никаких серьезных отношений, никакой совместной жизни, никаких ссор и громких признаний в любви под дождем. Помнишь?

Джереми пожимает плечами, и на покрытой щетиной щеке раздраженно дергается мышца. Через мгновение он встает, подходит к стоящему рядом с музыкальным проигрывателем мини-бару, в котором хранятся крепкие спиртные напитки. Достает бутылку виски и наливает себе стакан. Джереми никогда не употреблял алкоголь в моем присутствии. Это еще одна из мелочей типа покупки черничного джема или выключения музыки до моего прихода, которые заставляют меня чувствовать себя в безопасности рядом с ним. Джереми отпивает глоток, смотрит на янтарную жидкость и издает невеселый смешок.

– Знаешь, может, поначалу меня и устраивали отношения без обязательств и привязанностей, отношения, которые не будут влиять на мою жизнь или жизнь моей дочери… Но теперь все изменилось. Я скажу тебе, что я хочу: я хочу большего. Я хочу, чтобы ты присутствовала в моей жизни каждый день. Чтобы все было по-настоящему. Хочу засыпать и просыпаться рядом с тобой, хочу, чтобы вы с Зои общались и чтобы мы проводили вместе уик-энды, хочу, чтобы ты ворчала на меня за то, что я не вынес мусор или забыл половину вещей из списка покупок, хочу, чтобы мы проводили воскресенья за просмотром глупых сериалов… Вот чего я хочу.

Он злится; взгляд у него такой же пронзительный и холодный, как в нашу первую встречу. Не могу его выдержать и, опустив голову, невидяще смотрю на браслет у себя на запястье. Нервно тереблю подвески.

– Ты меня не знаешь… Ты совсем не знаешь меня настоящую…

Джереми с внезапным раздражением пожимает плечами.

– Я знаю, что ты не любишь авторское кино, морепродукты и разговоры о своем детстве. Знаю, что ты мерзнешь при температуре ниже двадцати градусов. Знаю, что ты поешь в душе, спишь на животе и похрапываешь, когда устаешь. Знаю, что за стеной, которой ты отгородилась от других, ты чувствительна и великодушна. Ты часами учишь английскому Реда, хотя хуже ученика и представить нельзя. Ты принимаешь Виктуар такой, какая она есть, никогда не используя ее откровенность против нее. Ты поддерживаешь бредовые идеи Криса, просто чтобы его порадовать. Ты быстро привязываешься к людям, даже когда не хочешь. И как бы ты ни пыталась это скрыть, я знаю, что ты настоящая и честная – если не в своих словах, то в поступках. Наконец я хочу, чтобы ты отпустила свои страхи и доверилась мне, потому что знаю: в глубине души ты тоже этого хочешь.

Кое-что из услышанного заставляет меня похолодеть. Пальцы начинают дрожать.

– Этого недостаточно? – спрашивает Джереми, столкнувшись с моим молчанием. – Мне продолжать? Я знаю, что иногда ты принимаешь транквилизаторы, что у тебя случаются панические атаки и ты теребишь браслет, чтобы успокоиться. Я знаю, что порой тебе снятся кошмары, от которых ты плачешь во сне. Знаю, что у тебя есть свои «пунктики»: все должно быть аккуратно, ровно, идеально. Но в последнее время я заметил, что тебе становится лучше. Я знаю, что ты не пьешь алкоголь – скорее всего потому, что злоупотребляла им в прошлом. Я знаю, что для тебя семья – это опасная, даже запретная тема: ты со слезами на глазах смотришь «Холодное сердце» и уходишь от разговора, когда речь заходит о твоих родных. Я знаю, что тебя триггерит музыка, особенно рок, и что от некоторых песен тебе физически плохо. Я не полный дурак, поэтому понимаю, что ты потеряла близкого человека.

– Я не та, кто тебе нужен, Джереми. Поверь. – Мой голос подрагивает, но, несмотря на это, говорю я уверенно.

Джереми залпом осушает стакан и со стуком ставит обратно на стол.

– Скажи мне, что у нас ничего не получится, что ты любишь другого или что я просто тебе не нравлюсь, и я отстану. Но не решай за меня, кто мне нужен! Ты мне нужна, ты одна! Я знаю, что тебя тяготит прошлое. Если хочешь с ним разобраться, то я тебе помогу, и вместе мы…

Я резко прерываю его:

– «Если хочешь с ним разобраться»? На что ты намекаешь? Что я не хочу? Ты понятия не имеешь, с каким прошлым я должна, как ты выражаешься, «разобраться»! Ты понятия не имеешь, за какие грехи я расплачиваюсь и буду расплачиваться до конца жизни!

– Потому что ты мне ничего не рассказываешь! – взрывается Джереми. – Что особенно нелепо, учитывая, что я давно понял тайну, которую ты так отчаянно пытаешься скрыть!

– Нет, неправда… – машинально отвечаю я, сжимая браслет так сильно, что чувствую, как металлические подвески впиваются в ладонь.

– Помнишь день своего собеседования в «ЭверДрим»? – спрашивает Джереми.

Он снова обрел самообладание и теперь использует спокойный, сдержанный тон, который не выдает эмоций. Яростно трясу головой, но в глубине души знаю, что уже слишком поздно. Лед под ногами пошел трещинами, для меня нет пути назад. Когда я почувствовала, что Джереми может меня понять, мне следовало оставаться начеку, следовало оттолкнуть его, а не привязаться.

– Прекрати… пожалуйста, прекрати…

– Я спросил, связана ли ты со Скарлетт Смит-Ривьер. – Он делает небольшую паузу. – Ты ответила, что с точки зрения статистики фамилию «Смит-Ривьер» носят тысячи человек и что ты слышишь этот вопрос с детского сада, что очень странно, поскольку когда ты ходила в детский сад, Скарлетт Смит-Ривьер еще не обрела известность, ведь если верить ее страничке в Википедии, вы родились в один год.

– Это просто выражение, – дрожащим безжизненным голосом отвечаю я.

Не сводя с меня глаз, Джереми спокойно продолжает:

– Допустим. Знаешь, что еще написано в Википедии? Что Скарлетт Смит-Ривьер родилась в Род-Айленде, в маленьком приморском городке. Совсем как и ты. И что у Скарлетт была сестра, с которой они были очень близки. Именно ей Скарлетт посвятила прославившую ее песню «Сестры»… Думаю, ты сама знаешь, что эту сестру зовут Алиса, верно? Так вот, с одной стороны, я уважаю твое нежелание рассказывать о своем прошлом, но с другой – мне трудно принять тот факт, что ты ни капли мне не доверяешь.

Качаю головой, мне тяжело дышать. Я позволила Джереми догадаться о правде, я выдавала себя тысячу раз, шаг за шагом. Мне больно. Больно от того, что придется покинуть его, и больно от правды, которую он решил вытащить на свет божий.

Делаю глубокий вдох. Мне больше нечего терять, поэтому я разыгрываю свой последний козырь, ледяным тоном бросая:

– Избавь меня от сеансов психотерапии, ладно? Чего ты от меня ждешь, Шерлок Холмс? Чтобы я восхитилась твоей дедуктивной работой? Любой может зайти в Википедию и сделать вывод, что моя сестра была знаменитостью и что я потеряла ее при трагических обстоятельствах… Но, честно говоря, не вижу связи между моей сестрой и тем, что, судя по всему, наши с тобой желания больше не совпадают!

Джереми подливает себе виски и делает глоток, не сводя с меня взгляда, и я понимаю, что проиграла. Мне с самого начала следовало понять, что в отличие от других он видит меня насквозь. Мне следовало это понять, потому что, если уж говорить начистоту, именно поэтому я так сильно к нему привязалась.

– Это не единственный вывод, который я сделал, – спокойно говорит Джереми. Встает, подходит к стоящей на полу коробке с виниловыми пластинками и начинает в нем рыться. Потом возвращается, и я чувствую, как кровь стынет у меня в жилах. Он кладет передо мной пластинку, и мои легкие сводит судорогой.

– Когда ты пришла ко мне впервые, то заинтересовалась этой пластинкой, и я сказал, что я большой поклонник Скарлетт.

С обложки на меня дерзко смотрят густо накрашенные глаза.

Я ее не знаю. Больше не знаю. Дыши, Алиса.

Ничего не отвечаю. Я физически не способна произнести ни слова, паника накрывает темным и пыльным мешком, душит, забивает глотку, словно я тону в зыбучих песках. Во взгляде Джереми мелькает беспокойство, и когда я пошатываюсь, он подхватывает меня. Меня трясет. Впиваюсь Джереми в плечи, не зная, хочу обнять его или оттолкнуть.

– Т-ты ошибаешься… я… – заикаясь, начинаю я.

Джереми обрывает меня тем серьезным голосом, который обычно успокаивает меня, но на этот раз – уничтожает.

– Тем вечером, когда я увидел тебя на Дивали… с ярко накрашенными глазами и распущенными волосами… Сходство было просто поразительное…

При мысли о том, что после сегодняшнего вечера я больше никогда его не увижу, у меня ноет сердце. Я словно окаменела. Я должна бежать, пока еще есть время. Но тело меня не слушается, я даже ответить не могу…

– А потом все эти мелкие детали… тот странный разговор с Реда об удалении татуировок, то, что ты не хочешь слушать музыку, то, что такая неглупая девушка путается в градусах Цельсия и Фаренгейта, хотя якобы жила в Лондоне…

А потом он наконец повторяет простую и, казалось бы, безобидную фразу, которая несколькими минутами ранее заставила меня похолодеть и которая вот-вот разрушит все барьеры, так тщательно выстраиваемые на протяжении последних пяти лет, разрушит тщательно уложенные слои лжи. И в тот момент, когда я пытаюсь понять, где и когда произошел взмах крыльев бабочки, из-за которого рухнул мой мир, лед у меня под ногами проваливается, и я падаю в бездонную пропасть реальности.

– Но я бы и так все понял, когда ты впервые осталась у меня на ночь. Я уже говорил: ты поешь в душе, Скарлетт.

Дневник Алисы

Лондон, 15 мая 2012 года

Вот и все, Брюс. Скарлетт улетела. Я провожала ее и только что вернулась из аэропорта Хитроу, расстроенная и подавленная. Перед тем как мы расстались возле пункта паспортного контроля, я дала ей небольшой, наспех упакованный сверток.

– У меня для тебя подарок.

Развернув сверток, Скарлетт вытащила из него браслет с тремя маленькими подвесками. Один был в виде рыбки, другой – лодки, а третий – крошечного маяка. Ужасный китч, чего душой кривить. Я купила этот браслет позавчера на рынке. Он напомнил мне о Квинстауне.

– Вот станешь суперзвездой, будешь смотреть на этот браслет и вспоминать наше детство.

– Он довольно миленький, – солгала Скарлетт.

Я рассмеялась.

– Думаешь, за все то время, которое мы провели вместе, я не научилась распознавать твою ложь?

Скарлетт тоже рассмеялась и надела браслет на запястье, где ее покрытую татуировками кожу уже украшало бесчисленное множество браслетов.

– Теперь с тобой всегда будет частичка меня. Помни об этом, если когда-нибудь тебе станет грустно или одиноко.

Скарлетт крепко обняла меня.

– Спасибо, Алиса, – прошептала она, – это прекрасный подарок.

Чтобы скрыть слезы, я спрятала лицо в ее волосах – платиновых с розовыми прядками. В детстве они пахли ромашкой. И я вдруг подумала, что когда Скарлетт станет знаменитой, я буду единственным человеком в мире, знающим эту подробность.

– Он страшный, знаю, – с улыбкой продолжила я. – Разрешаю носить его только тогда, когда будешь скучать по мне.

– Тогда мне придется носить его постоянно, потому что я скучаю по тебе все время, – призналась Скарлетт и одарила меня своей согревающей улыбкой, редкой и яркой, как луч солнца в декабре. Улыбкой, которая досталась Скарлетт от отца и которую мама ей так и не простила. На короткое время эта улыбка осветила помещение аэропорта, но потом Скарлетт скрылась на вершине эскалатора, чтобы улететь на другую сторону Атлантики и записать песню обо мне. Мы не увидимся до Рождества, то есть больше чем полгода… Скарлетт подумывает приехать к нам в Лондон с мамой. И кто знает, Брюс, может, когда я увижу свою младшую сестренку в следующий раз, она будет рок-звездой. Было бы забавно, правда?

* * *

Я больше не дрожу и не плачу. Джереми по прежнему держит меня, я отцепляю от себя его руки и делаю шаг назад. Он что-то говорит, но я не слышу. Мы смотрим друг на друга несколько секунд, которые кажутся мне вечностью. Я могла бы все отрицать. Могла бы притвориться, что не понимаю, о чем он. Но уже слишком поздно. Молча иду в коридор и надеваю плащ.

– Ты куда?

Застегиваю молнию. Пальцы подрагивают, но совсем незаметно. Я все еще нахожусь в шоке. Паническая атака наступит через несколько минут, когда осознание произошедшего уляжется в мозгу. А может, и не наступит. Может, правда не так страшна, как постоянная ложь. Я еще никогда не мыслила так ясно.

– Я ухожу, – просто отвечаю я.

– Ты не думаешь, что нам стоит поговорить?

– Нет.

– Послушай, я…

– Мы договорились, что эти отношения закончатся, как только один из нас этого захочет. Без каких-либо объяснений. Так вот: я больше не хочу тебя видеть, – перебиваю холодным, бесстрастным голосом и, чтобы довести мысль до конца, смотрю Джереми прямо в глаза и добавляю: – Никогда.

Я вижу, что причиняю ему боль. При других обстоятельствах мне и самой было бы больно, но как ни странно, сейчас я ничего не чувствую. Только чудовищный, всепоглощающий холод. Мне хочется остаться, но я все равно открываю дверь. Думаю, мою тайну можно было бы доверить кому-то верному и надежному, кому-то вроде Джереми… Но он снова произносит это имя. Имя, которое я не хотела больше слышать никогда в жизни. Мое имя. Мое настоящее имя. И мое сердце разлетается на тысячу ледяных осколков. Алиса словно умирает во второй раз. Из-за меня. Ухожу, не оглядываясь. Я знаю, что Джереми за мной не пойдет. Он не может оставить Зои одну в квартире. Можно даже не бежать по лестнице. Я просто игнорирую его голос, эхом отдающийся от стен. Никакой тебе погони, никакого бурного примирения под дождем. Страница истории переворачивается. Снова.

На улице льет как из ведра. Стук капель по асфальту заглушает шум города. Думаю: сейчас у меня начнется паническая атака, а я на улице и совсем одна. Ничего страшного. Наверняка кто-нибудь из прохожих вызовет «Скорую», если дела будут совсем плохи. Или я перестану дышать. Не худший из возможных выходов.

Но паническая атака не начинается. Я стою под дождем и жду, когда мне станет плохо, но… Ничего. Тогда я иду в сторону дома, не обращая внимания на дождь, стекающий за шиворот. Чувствую, как телефон у меня в сумочке несколько раз вибрирует. Наверное, это Джереми. Джереми, которого я больше никогда не увижу. При этой мысли к горлу подкатывает ком.

Где-то между набережной канала Сен-Мартен и станцией метро «Бон-Нувель» мне приходится остановиться. Какой-то мужчина играет на гитаре, спрятавшись от дождя в нише стены. Видимо, Вселенная решила поиздеваться надо мной за то, что я никогда не играла по ее правилам. Подобно воздымающемуся к небу псалму, к сводам аркады поднимается мягкая и грустная мелодия, каждую ноту которой я знаю наизусть. «Wonderwall» группы «Оазис». Замираю как вкопанная. Губы машинально шепчут знакомые слова, произносить которые так же естественно, как дышать.

Гитаристу на вид около пятидесяти, он поворачивается ко мне и, не переставая играть, улыбается из своей бороды цвета соли с перцем, в которой больше соли, чем перца.

Кое-что происходит. Кое-что, чего не случалось со мной годами. Ритмичный стук капель по лужам, гул машин, случайные гудки клаксонов, шаги спешащих прохожих по мокрой мостовой – все эти звуки оживают и сливаются в оркестр. Меня обволакивает музыка, та музыка, которую я слышала раньше, та музыка, которая исчезла 22 декабря 2012 года, когда моя старшая сестра, моя Алиса, половинка моей души, оставила меня совсем одну в этом черно-белом мире.

Остаюсь до конца песни. Закончив, мужчина укладывает гитару в футляр, а я тем временем роюсь в сумочке. У меня в бумажнике только купюра в пятьдесят евро. Отдаю ее. Мужчина смотрит на меня во все глаза, слишком ошарашенный, чтобы поблагодарить.

– Спасибо, – говорю я, машинально тянусь к запястью и просовываю пальцы под плащ, пытаясь нащупать браслет.

Ничего. Закатываю рукав плаща, потом – рукав свитера. Ничего. Словно обезумев, сбрасываю плащ и снимаю свитер. Раз двадцать ощупываю запястье, дрожащими руками выворачиваю одежду, не обращая внимания на дождь, который пропитывает тонкую ткань блузки. Оглядываюсь вокруг, как наркоманка в поисках шприца. Ничего. Браслет упал. Когда? Не знаю. Я не снимала этот браслет с того дня, как Алиса подарила мне его в аэропорту на память о пребывании в Лондоне. Не знаю, сколько времени я так стою – промокшая до нитки, ошарашенно глядя на свое голое запястье, освещенное мерцающим светом уличного фонаря. Это какой-то знак? Знак, что Алиса оставила меня навсегда? Что я так долго ее предавала и теперь она меня не простит? Что теперь я по-настоящему одна? А потом на меня обрушивается реальность. Преимущество моего разоблачения – можно больше не прятаться. Больше не нужно соблюдать никаких правил, не нужно быть кем-то другим. Наконец я снова могу стать собой.

Медленно наклоняюсь и поднимаю с мостовой свитер и плащ. Они мокрые и грязные, но я одеваюсь, не обращая на это внимания.

По дороге домой захожу в супермаркет «Франпри».

Иду прямиком к кассе.

– «Абсолют», – говорю я кассиру, указывая на витрину позади него.

Кассир задерживает взгляд на моей промокшей одежде. Наверное, я похожа на сумасшедшую. Как бы то ни было, юноша поворачивается, открывает замок, сдвигает стекло и достает бутылку водки. Ставит на ленту и собирается снова запереть витрину.

– Мне весь «Абсолют», пожалуйста, – говорю я.

Кассир останавливается и смотрит на меня во все глаза. Ему должно быть немногим больше двадцати: все еще по-детски округлые щеки, кожа испещрена следами от прыщей.

– В каком смысле?

– Все бутылки водки «Абсолют».

Юноша растерянно смотрит на меня, густо краснеет и не отвечает.

Вздыхаю.

– Это супермаркет или музей?

– Эм… супермаркет, – бормочет он.

– В таком случае дайте мне, пожалуйста, все бутылки водки «Абсолют», которые стоят на витрине у вас за спиной. Их семь.

Мне всегда хорошо давалась математика. Это единственная похвала, которую я когда-либо слышала от своего отца.

Достаю из бумажника банковскую карту и кладу на ленту. После паузы кассир поворачивается ко мне спиной и вынимает из витрины бутылки, потом раскладывает их по двум большим пластиковым пакетам, которые, как он говорит, стоят по тридцать центов за штуку. Расплачиваюсь и ухожу. Мое «всего доброго» остается без ответа.

Дома я включаю повсюду свет. Одну бутылку водки ставлю на столик в гостиной, остальные семь – в морозилку, предварительно переложив все замороженные продукты в раковину.

Дэвид Боуи наблюдает за мной из угла. Глаза с вертикальными зрачками полны недоверия. Целую кота макушку и слышу в ответ вопросительное мяуканье.

– Слишком долго объяснять, мой мальчик.

Иду в ванную, где проглатываю две таблетки успокоительного и запиваю их большим стаканом воды. Потом возвращаюсь в гостиную. Опускаюсь на четвереньки и лезу за диван, чтобы снова включить колонки. Хозяйка квартиры их так и не забрала. Срываю желтое полотно с африканскими мотивами, которым накрыла неразобранные коробки с вещами, доставленные из Америки. Отталкиваю их в сторону одна за другой, пока не нахожу нужную. Она стоит в самом углу, тщательно упакованная со всех сторон. Сбоку, кроме красной наклейки с надписью «Осторожно, хрупкий груз», черным маркером выведена всего одна буква: «Ф». Отрываю ленту и склоняюсь над коробкой. Меня колотит дрожь, как при лихорадке. Несколько секунд стою, не смея прикоснуться, а затем медленно достаю покрытый наклейками футляр. Сажусь на диван и открываю его. Любовно поглаживаю дешевые блестки, а потом касаюсь букв, выгравированных на обратной стороне гитары. Они немного стерлись от старости, но их все еще можно разобрать.

Феникс.

Я больше не боюсь бури своих чувств. Больше не боюсь панических атак. Больше не задыхаюсь – наоборот, я еще никогда не дышала так свободно! Беру со стола бутылку водки и, отшвырнув крышечку на пол, делаю три больших глотка прямо из горлышка. Потом возвращаю на стол. Жидкость теплая. Вздрагиваю, несмотря на то, что меня пронизывает жар. Сколько лет я не пила, сколько лет не чувствовала, как по венам разливается предательская ядовитая сладость? Знаю, выпивка – самый трусливый способ бегства. Беру ноту на расстроенном инструменте. Шестая струна, самая низкая. В идеальной белоснежной гостиной она звучит особенно фальшиво. Поэтому я улыбаюсь сквозь слезы и шепчу:

– Давно не виделись, малышка.

Отрывок из интервью Скарлетт Смит-Ривьер, Rock Collections, сентябрь 2012

– Откуда вы черпаете вдохновение?

Скарлетт С.-Р. (смеется): Если я отвечу честно, все снова скажут, что я сумасшедшая…

– А вы попробуйте.

Скарлетт С.-Р.: Хорошо… У меня есть одно место, место после конца света. Своего рода пляж, но там все черное – и песок, и небо, и океан… Трудно сказать, где кончается земля и начинается небо. Я там одна и мне холодно. (Молчание.) Я ни о чем и ни о ком не думаю… А потом вдруг слышу грохот, от которого содрогается небо и земля… Грохот исходит от огромной черной волны. Я ее не вижу, но чувствую, и ее ледяное дыхание пробирает меня до самых костей. Это волна – воплощение жестокости, воплощение всего гнева, который я когда-либо испытывала, воплощение всего, что меня возмущало, всех унижений, которым меня подвергала жизнь… (Молчание.) Воплощение страданий – не только моих, но и чужих… Честно говоря, я никогда не понимала, как из ярости и тьмы может возникнуть искусство, но я знаю, что прекрасное исходит оттуда. И я знаю, что должна бороться. Если я не боюсь, если не лгу, то мне удается укротить темную волну, превратить ее во что-то хорошее – в музыку, поэзию. Но если однажды я ничего не сделаю и позволю этой волне накрыть себя…

– То что случится тогда?

Скарлетт С.-Р.(смеясь): Тьма поглотит меня… И наконец воцарится тишина.

* * *

Отправитель: Саранья Годхвани

Получатель: Алиса Смит

Дата: 3 апреля 2019 года

Тема: Бег

Привет!

Я ждала тебя утром у ворот Тюильри, звонила тебе четыре раза, но попадала на автоответчик.

Перезвони.

Чмоки-чмоки

* * *

Отправитель: Анджела Шринивасан

Получатель: Алиса Смит

Дата: 4 апреля 2019 года

Тема: Новости

Земля вызывает Страну чудес, прием…

Ты получила мое последнее письмо? Ты не ответила:-(Дай знать, как поживаешь. У тебя даже Ватсап больше не подключен…

Надеюсь, все хорошо.

С любовью,

Анджела

* * *

Отправитель: Джейн Томпсон

Получатель: Алиса Смит

Дата: 6 апреля 2019 года

Тема: Аренда

Здравствуйте, госпожа Смит!

Я не получила от вас арендную плату за апрель. Беру на себя смелость напомнить об этом, поскольку вы каждый месяц исправно платите первого числа.

С уважением,

Джейн Томпсон

2019 ЛЕТО

Я чувствую лишь счастье и покой,

Я не проиграю, не потеряюсь,

мне не остаться одной.

Я ничего не боюсь, пока ты на моей стороне,

Потому что знаю:

стоит мне оступиться – ты меня спасешь.

Скарлетт С.-Р. и «Синий Феникс», «Сестры»

Открываю глаза и вижу небо. Ни тебе краешка дымохода, ни парижской шиферной крыши, ни угла дома или кадки с геранью – только квадрат идеально голубого летнего неба. Такого же чистого и ясного, как августовское небо над пляжем Наррагансетт.

Я умерла? У меня такая мигрень, словно в головной коробке расплавились мозги, и ужасная тошнота. Возможно, это и есть ад: ужаснейшее похмелье до скончания веков.

Раскинув руки в стороны, чувствую под ладонями толстое одеяло. Я в своей кровати. Кажется, погода хорошая. Это единственная информация о внешнем мире, которая у меня есть. Я не знаю, какой сейчас день, лучи утреннего или вечернего солнца бьют мне в окно, не началась ли война с тех пор, как я уединилась с восемью бутылками водки. Впрочем, сам факт, что я задаюсь этими вопросами, говорит о высокой степени трезвости. Слишком высокой. Дэвид запрыгивает на кровати и жалобно мяукает. Глажу его по мягкой шерстке.

– Привет, малыш.

Мой голос звучит хрипло. Протягиваю руку и беру первую попавшуюся коробочку с таблетками. Она пуста. Принимаюсь шарить рукой по тумбочке и опрокидываю пластиковые флакончики, они падают и катятся по полу. Раздосадованная, вылезаю из-под одеяла и собираю со стола и пола все упавшие флакончики. Переворачиваю их один за другим и с тревогой понимаю, что все пусты. Потом на четвереньках ощупываю ковер, надеясь, что хотя одна таблетка закатилась под кровать. Ничего. Хватаю бутылку водки, но она тоже пуста. Медленно сажусь на кровать, выстраиваю флакончики на тумбочке в аккуратный ряд и наконец оглядываюсь вокруг – впервые с тех пор, как проснулась. Повсюду валяются бутылки, под шкаф закатилась недоеденная банка равиоли, от которой на ковре остался кровавый след томатного соуса, один из двух прикроватных светильников валяется на полу с оторванным абажуром. Хаос. Но эта картина не вызывает у меня никаких чувств. Она мне хорошо знакома. Я вернулась на пять лет назад. Я поклялась себе, что этого больше не случится. Обещала Алисе, что брошу пить. Черт, я слишком трезва для всего этого. Встаю. Аптечка выпотрошена, все содержимое свалено в ванну. Из лекарств осталась только упаковка таблеток от головной боли. Ценой нечеловеческих усилий направляюсь на кухню, открываю морозильник. Тоже пусто. Растерянно смотрю на дно морозильной камеры.

Вздрагиваю, услышав рядом мяуканье. Дэвид хрустит сухим кормом – по кафельному полу лежит распоротый пакет. К счастью, несмотря на беспамятство, я не забыла накормить единственное живое существо, на которое всегда могу рассчитывать.

Дэвид недовольно шипит, но позволяет взять себя на руки. Наливаю ему мисочку молока и мисочку воды. Вырвавшись из моих объятий, Дэвид начинает жадно лакать.

Сколько времени прошло? Дотрагиваюсь до лба. По нему струится пот, но мне, как ни странно, холодно. Руки трясутся. Смотрю поверх столешницы и вижу Феникса, который валяется на диване. На столике стоят две пустые бутылки водки. Тру глаза. Такое ощущение, словно нейроны прокатились в барабане стиралки. Голова болит так сильно, что не могу думать. Почему у меня не было панической атаки? Как и проблем с дыханием…

Потом раздается стук в дверь. По лестничной площадке эхом разносятся голоса. Смутно припоминаю, что кто-то уже стучал в дверь, настойчиво звал меня, потом снова стучал… Это могло быть как вчера, так и две недели назад. Понятия не имею. Я не открывала. Слышу, как незваные посетители возятся с замком, и вздыхаю. Они собираются зайти внутрь. И тут мне в голову приходит абсурдная мысль, похожая на мимолетную вспышку молнии, на мгновение осветившую темную комнату.

А вдруг это Алиса?

Наверное, я все еще пьяна. Несмотря на это, нетвердой походкой направляюсь к входной двери. Вздрагиваю, наткнувшись взглядом на свое отражение в зеркале. Я помню, что красилась, обводила черным глаза – совсем как раньше… Под правым глазом макияж потек. Наклоняю голову набок, удивляясь, что не чувствую ни отвращения, ни гнева, а наоборот – облегчение, какое испытываешь при виде старого друга, о котором давно не было вестей. Из подъезда снова доносится шум. Рывком открываю дверь, и слесарь, который стоял за ней на коленях, чуть не падает к моим ногам. Вижу ангела. Раз так, то я действительно умерла. Потом понимаю, что если бы умерла, то попала бы в ад, а там ангелов не предусмотрено. С другой стороны, встретить в аду слесаря тоже маловероятно.

Тишина. Анджела, одетая в голубое платье и сандалии ему под цвет, выглядит невероятно элегантно. Она приоткрывает рот и смотрит на меня со смесью облегчения и изумления. Потом, опомнившись, решительно обходит слесаря, который по-прежнему стоит на коленях, и заключает меня в объятия.

– Как же ты меня напугала, Алиса, – шепчет она.

Я реагирую не сразу, но стоит мне положить голову Анджеле на плечо и закрыть глаза, как меня успокаивает ее знакомый запах ванили с терпкими нотами цитрусовых. Понятия не имею, как долго мы на лестничной площадке стоим, обнявшись, – похоже, передоз коктейлями «транквилизаторы-водка» приводит к дезориентации во времени. В реальность нас возвращает покашливание.

– Извините, – по-английски говорит Анджела теплым властным голосом, обращаясь к слесарю. – Я вам заплачу.

Одной рукой волоча за собой чемодан на колесиках, а другой подталкивая меня под спину, Анджела заходит в квартиру, достает бумажник и протягивает мужчине несколько купюр, после чего захлопывает дверь.

Потом кладет холодную руку мне на лоб, хмурит густые брови. Большие карие глаза наполняются беспокойством.

– У тебя жар, – отмечает Анджела и уверенным шагом пересекает гостиную.

Иду следом, боясь, что она вот-вот исчезнет. На пороге спальни она замирает, и мне становится стыдно за валяющиеся на полу бутылки водки, за беспорядок и грязь, которые там царят.

– Вижу, ты успешно борешься с манией чистоты и порядка, – констатирует Анджела с невозмутимым видом. Потом едва слышно вздыхает. – Ладно, будем разбираться с проблемами в порядке живой очереди.

С этими словами она идет в уборную. Слышу звук открываемых и закрываемых шкафчиков и бегущей в воды. Через несколько минут она возвращается и протягивает мне стакан и таблетку от головы. Послушно проглатываю, после чего Анджела отводит меня в уборную.

– Я приготовила тебе ванну. Можешь не благодарить. Я сделала это ради себя, потому что ты благоухаешь так, словно живешь без водопровода.

Она уходит, оставляя мне необходимое уединение. Стягиваю майку. Она вся мокрая от пота. Бросаю джинсы на пол. Меня знобит. Ныряю в горячую воду, куда Анджела, судя по всему, вылила полбутылочки пены для ванны, и закрываю глаза. От тепла ноющие мышцы немного расслабляются. Слышу, как за дверью Анджела разговаривает по телефону и ходит по комнате.

Через некоторое время она дважды стучит в дверь.

– Можно войти?

В ушах у нее наушники. Продолжая говорить по телефону, она кладет на раковину чистое полотенце, которое нашла в шкафу в спальне.

– Эбби передает привет, – прежде чем выйти, бросает она как бы между делом, словно в происходящем нет ничего странного.

Сижу в ванне, пока не остывает вода, потом закутываюсь в халат и направляюсь в спальню. Там больше нет ни трупов бутылок, ни флаконов от таблеток, ни открытых банок… Анджела сменила постельное белье, приготовила мне пижаму и, надев мои резиновые перчатки для мытья посуды, теперь стоит на коленях в своем прекрасном платье и энергично оттирает от ковра бурое пятно, оставшееся от томатного соуса. Дэвид с интересом наблюдает за ней. Он всегда обожал Анджелу. Опять же, Анджелу все обожают.

– Голодна? – спрашивает она. – Когда ты ела в последний раз?

Качаю головой.

– Честно говоря, не знаю.

– Хорошо. Иди в кровать. Я принесу тебе что-нибудь поесть.

Переодевшись в пижаму, забираюсь под одеяло, которые приятно пахнет стиральным порошком. Укладываюсь так, чтобы перед глазами снова оказался квадрат ясного голубого неба. Замечаю, что оно потемнело. Видимо, наступили сумерки. По прошествии получаса Анджела возвращается и кладет передо мной бумажный сверток. Смотрю на него, разинув рот.

– Ты что, сходила ради меня в «Макдоналдс»?

– Да, у меня сложилось впечатление, что веганским супом твое похмелье не вылечить. Но если ты когда-нибудь скажешь Эбби, что я была в «Макдоналдсе», тебе не жить.

Впервые за долгое время нахожу в себе силы улыбнуться. Потом достаю из свертка биг-мак, понимаю, что умираю с голоду, и проглатываю сначала бургер, а потом и картофель фри до последней крошки. После этого Анджела собирает упаковку и уходит, чтобы выбросить ее в мусорное ведро. Я тем временем открываю мансардное окно над головой – проветрить комнату.

Вернувшись, Анджела садится на краешек кровати и принимается гладить меня по волосам.

– Постарайся поспать, – вздыхает она, – завтра мы пойдем к врачу.

– Можешь остаться?

– Да, я никуда не уйду.

– Откуда ты узнала?

– Твой парень, Джереми, позвонил Саранье, а Саранья в свою очередь позвонила мне. От тебя две недели не было вестей, поэтому я запаниковала и вылетела первым же самолетом.

Двухнедельный блэкаут… Это рок-н-ролл, детка.

– Можешь принести Феникса?

– Кого?

– Мою гитару.

Анджела без лишних слов встает, приносит гитару и кладет рядом со мной. Глажу ее по грифу. Анджела растерянно качает головой:

– Я никогда тебя ни о чем не спрашивала, Алиса, но рано или поздно нам все же придется поговорить.

Я уже наполовину в отключке, поэтому у меня нет сил даже на то, чтобы кивнуть.

– Завтра… и еще… Джереми – не мой парень, – шепчу я перед тем, как провалиться в глубокий сон.

* * *

– Рада снова видеть вас, Алиса.

– Спасибо.

– Полагаю, на этот раз вы пришли не только за рецептом?

– Да.

– Тогда скажите, о чем вы хотите поговорить?

– О… о моей сестре…

– Я вас слушаю.

– Даже не знаю, с чего начать.

– С того, с чего начинаются все истории. С самого начала. Как зовут вашу сестру?

– Алиса.

Доктор Леруа непонимающе щурится и заглядывает в свои записи, чтобы убедиться, что не ошиблась.

– Мою старшую сестру звали Алиса, – тихо объясняю я. – А меня зовут Скарлетт.

Это короткое предложение вызывает огромное облегчение, которого, как мне теперь ясно, я ждала годами.

– Хорошо, Скарлетт… Но… – Доктор выглядит потерянной.

– 22 декабря 2012 года я… Алиса… – Запинаюсь, не в силах продолжать, и захлебываюсь рыданиями. Доктор протягивает мне коробку с салфетками. Она пытается сохранять невозмутимый вид, но видно, что она ничего не понимает.

– Что произошло 22 декабря 2012 года, Скарлетт?

– Моя сестра погибла, – всхлипывая, говорю я. – Из-за меня.

– Но как… почему?

Шумно сморкаюсь, чувствуя, как на меня наваливается огромная усталость. Когда я была здесь прошлый раз, то еще удивлялась, как можно плакать на глазах у психотерапевта. Теперь я знаю, как. Мне хочется спрятаться под одеяло и остаться там на веки вечные, но я должна идти до конца. Если правда не выйдет наружу, то задушит меня изнутри. Едва слышным шепотом отвечаю:

– Потому что я опоздала.

Дневник Алисы

Квинстаун, 12 декабря 2012 года

Брюс, я дома!

Мама и Скарлетт должны были приехать в Лондон на Рождество, но нам с Оливером пришлось срочно вернуться в Америку – на похороны Ричарда, его отца. Сердечный приступ. Мой бедный Оливер ужасно расстроен, но встреча с сестрами его немного утешила. Он остался с Эшли и Келли в Калифорнии, чтобы уладить кое-какие дела, связанные с имуществом. Оливер настоял на том, чтобы я воспользовалась случаем и заехала в Квинстаун, раз уж все равно в Америке (это очень мило с его стороны). Скарлетт вернулась домой несколько дней назад, и Оливер знает, что я беспокоюсь за нее. Еще раньше я говорила: мне грустно от того, что мы не отпразднуем двадцатисемилетие моей младшей сестренки в «Пляжном кафе» с традиционным горячим шоколадом.

Можно было изменить планы и провести праздники в Квинстауне, но мама, которая готовилась к поездке последние нескольких месяцев, во что бы то ни стало хотела увидеть рождественский Лондон.

Сам понимаешь, пришлось улаживать все в последнюю минуту. Не стану описывать, чего мне стоило найти билеты. С приближением праздников цены растут как на дрожжах. Само собой, мне пришлось взять все на себя: Скарлетт целыми днями сидит в пижаме перед телевизором и выключает радио, как только там передают ее песни, что случается примерно раз в час. Это бесит маму, которая привыкла, что радио всегда работает. В голове не укладывается: сингл Скарлетт стал хитом, сбылись все ее мечты, а она… дуется! Я никогда не пойму творческих людей, Брюс…

Билеты из Бостона такие дорогие, что придется лететь из Нью-Йорка. Но даже так не получилось взять билеты на один самолет. По счастливой случайности мне удалось найти место для Скарлетт на рейсе Оливера, который вылетает из Лос-Анджелеса 22 декабря и делает пересадку в Нью-Йорке. Я полечу на следующий день с мамой, которая отказывается путешествовать без меня, что, как сам понимаешь, привело к очередной ссоре между мамой и Скарлетт. Ничего страшного, я проведу день в Нью-Йорке, встречусь с Дакотой. Мне забавно представлять, как Скарлетт и Оливер будут сидеть рядом в течение семи часов полета. Может, они воспользуются возможностью и наконец поговорят по душам…

Впрочем, хватит о логистике. Я не потому взяла в руки дневник.

Я не писала тебе месяцами. Надеюсь, ты не в обиде, Брюс. Впрочем, ты – голливудский актер, мультимиллионер, которому удается все, включая классно выглядеть с лысиной. Было бы нелепо, если бы ты обижался из-за таких мелочей. Я взяла тебя с собой в Америку потому, что хочу продолжать писать. Мне лучше, у Скарлетт все прекрасно. Ей далеко до славы Лиама Галлахера, но она на пути к тому, чтобы стать настоящей рок-звездой, как и мечтала. Должна рассказать тебе хорошую новость: мы с Оливером решились на еще одну попытку ЭКО. Начнем сразу после Рождества и используем двух оставшихся эмбрионов.

Я уверена: на этот раз у нас все получится. Даже за тысячи километров я чувствую существование своих детей, чувствую их решимость жить. Я не могу объяснить, откуда взялась эта моя уверенность. Как ни странно, Оливер чувствует то же самое, несмотря на то, что картезианец.

С тех пор, как во время прогулки со Скарлетт я дала детям имена, Фред и Джордж стали частью нашей жизни. Я наконец поняла: весь смысл был в том, чтобы этот путь, полный уныния и отчаяния, привел нас к нашим детям. Как гласит цитата Поля Элюара, написанная на обложке этого дневника: «Нет случая – есть только встречи». И все это время я ждала встречи с Фредом и Джорджем, просто не знала об этом. Мои дорогие мальчики. Смысл моего существования. Мы с вашим папой с нетерпением ждем встречи с вами.

* * *

Анджела сидит на диване, обхватив руками кружку с чаем, от которой исходит пар. Спина у нее такая прямая, что напряжение чувствуется за километр.

– Значит, ты – Скарлетт Смит-Ривьер, – повторяет она в третий раз.

Киваю. Она сидит на противоположном конце дивана и смотрит на меня так, будто видит впервые, будто годы лжи превратили меня в незнакомку. Я вижу, что причинила ей боль. Я предала свою лучшую подругу, единственного кроме Алисы человека, который всегда меня поддерживал. Делаю глубокий вдох. Анджела могла встать и уйти, узнав про маскарад, невольным участником которого она стала. Могла захлопнуть дверь, больше не желая иметь со мной ничего общего. Но она осталась. Она заварила чай. Она села на диван. Возможно, еще не все потеряно.

– Та самая Скарлетт Смит-Ривьер, которая исполняла песню «Сестры»? Которая трагически погибла незадолго до того, как стала рок-легендой и посмертно получила десять «Грэмми»?

– Не десять, а четыре.

– А-а-а.

Анджела выглядит ошеломленной. Она открывает рот, словно хочет что-то сказать, но потом закрывает его и, нахмурившись, созерцает свой чай, словно пытаясь найти там ответы на тысячи вопросов, которые крутятся у нее в голове.

В прошлом я рассказывала Анджеле о том, что потеряла сестру, и заставила ее пообещать никогда больше не поднимать эту тему. Глядя на смесь непонимания и горя в черных глазах подруги, я понимаю: следовало довериться ей с самого начала.

– Но… Кто же такая Алиса? – спрашивает Анджела после молчания. – Это твое прозвище или у тебя действительно есть сестра?

Во дворе раздается пронзительный звон, возвещающий о конце перемены. Еще несколько секунд слышны шум и детские крики, а потом наступает тишина. Словно наяву вижу Алису: она бежит по пляжу, и ее хвостик качается из стороны в сторону.

– Да, у меня была сестра, ее звали Алиса и она действительно умерла. – Мой голос слегка дрожит.

Недоумение на лице Анджелы внезапно сменяется нежностью. Не говоря ни слова, она ставит кружку на столик, преодолевает расстояние между нами и берет мои руки в свои.

– Хорошо. Ты можешь все мне рассказать, – тихо говорит она со свойственной ей доброжелательностью.

Кивнув, делаю глоток чая, чтобы решиться. Потом опускаю взгляд на наши сцепленные руки и наконец рассказываю правду о том, что произошло в злополучном декабре 2012 года, когда я потеряла Алису, человека, которого я любила больше всех на свете.

Мой первый альбом вышел в конце июня. Гарри – менеджер, которого приставили ко мне Origin Records, – был полон энтузиазма. Мой сингл «Сестры» сразу же стал хитом. Он звучал из каждого утюга, и когда спустя считаные недели я колесила с туром по Америке, все вокруг уже машинально напевали его, принимая душ. Признаться, я очень смутно помню тот период. Чтобы справиться со стрессом, я много пила. Наверное, даже слишком много. Но я была уверена, что со мной все в порядке, и повторяла это Алисе, когда мне удавалось до нее дозвониться. Я собирала полные залы, но, несмотря на это, чувствовала себя как никогда одинокой.

Все изменилось после совершенно незначительного на первый взгляд происшествия. После нескольких недель гастролей я вернулась в Нью-Йорк совершенно измотанная. Гарри постоянно твердил, что, несмотря на успех, «взмах крыльев бабочки» может как сделать из меня легенду, так и погубить. Мол, прессе хватит любого пустячного события, чтобы раздуть сенсацию, которая либо увеличит мою популярность, либо заставит меня в одночасье исчезнуть.

Вернувшись домой, я продолжала пить. Сестре я говорила, что беспокоиться не о чем, что пью я только на вечеринках. Я не стала уточнять, что ходила по вечеринкам каждый вечер. Выпивка отвлекала меня от мыслей и помогала заснуть. В отличие от Алисы я всегда мучилась бессонницей.

После переезда в квартиру в районе Гринвич-Виллидж (что стало возможно благодаря гонорару, который я получила за альбом) каждое утро около половины первого я ходила в кофейню на углу моей улицы, где покупала бейгл и латте. Они напоминали мне еду из «Пляжного кафе» в Наррагансетте. Я ходила туда каждое утро, без исключений. Я никогда не любила правила, ограничения и обязательства, но, несмотря на это, рутина меня успокаивала – при условии, что я сама выбирала себе рутину. Проглотив на ходу бейгл, я около получаса гуляла в парке на Вашингтон-сквер, потом возвращалась домой и по большей части не делала ничего особенного. Играла на гитаре, развалившись на незаправленной постели и не вкладывая в игру ни грамма души, одержимая вопросом, который уже некоторое время не выходил у меня из головы: что теперь?

И вот однажды меня окликнули. Это случилось не на сцене и даже не на выходе с концерта, а на пересечении Четвертой улицы и Мерсер-стрит, по дороге из кофейни в парк. Меня узнали на улице – даже несмотря на конверсы и старые джинсы, в которых я была примечательнее некуда. Стояла поздняя осень, но деньки выдались на удивление солнечными, особенно для Нью-Йорка. Я бодро жевала бейгл, когда услышала незнакомый голос, зовущий меня по имени. Я помню восхищенную улыбку девочки-подростка. У нее были пирсинг в носу, джинсовая рубашка и распахнутая куртка. Она принялась расспрашивать меня о Фениксе. Откуда, черт возьми, она могла узнать о моем Фениксе?! Мне показалось, что бейгл у меня во рту превратился в пепел. Потом девочка вытащила телефон и сфотографировала меня. Даже не спросив разрешения. Типа я не человек, а военный мемориал или тарелка картофеля фри, фотку которой можно выложить в соцсети. У меня было такое чувство, будто тем прекрасным солнечным ноябрьским утром с меня сорвали трусики прямо посреди Мерсер-стрит.

Впоследствии эта сцена неоднократно повторялась. Меня узнавали все вокруг – от продавца бейглов до кассира в «Хол Фудс». Я начала чувствовать себя странно: каждый раз, когда кто-то смотрел на меня слишком пристально, мне казалось, будто вокруг горла сжимаются тиски. Мне потребовалось некоторое время, чтобы дать название ощущению, которое липло к коже с настойчивостью неприятного запаха, – имя ему был страх. Все эти годы у меня была цель. Одна-единственная цель. Я никогда не сомневалась, правильным ли путем иду, и вкалывала как проклятая. Я жертвовала всем, отдавала все, что у меня было. С того дня, как я услышала песню «Wonderwall» в исполнении Лиама Галлахера, все мое существо, тело и душа, стремились к одной-единственной цели: стать «рок-звездой», как говорила Алиса. Эти слова всегда казались мне ребячливыми, но в конечном итоге они как нельзя лучше описывали ситуацию. На протяжении нескольких месяцев я играла роль канатоходца, балансируя на тонкой грани «до» и «после», долгих лет каторжного труда и успеха. Я цеплялась за эту грань, как жертва кораблекрушения – за спасательный круг, чтобы не унесло течение. У меня пропало всякое желание идти к свету. Origin Records не сбавляла обороты, ко мне как пчелы на мед начали слетаться люди с хищными глазами и льстивыми речами. Это было неизбежностью. Честно говоря, я никогда не сомневалась в том, что достаточно талантлива или достаточно усердна, чтобы добиться успеха. Я никогда не страдала от ложной скромности, считая ее не более чем обманчивой формой лицемерия. Но, оказавшись загнанная в угол, ко мне пришло ужасное откровение, которого я никак не ожидала: мне было все равно, добьюсь ли я успеха. Более того – успех оказался мне не нужен. Я ошиблась с целью: я больше не хотела быть рок-звездой. Я хотела заниматься музыкой, что я и делала каждый день на протяжении многих лет, с тех пор, как начала учить названия нот с помощью картонного пианино, с первых дыхательных упражнений госпожи Гамильтон, которая ставила мне голос. Вся моя жизнь состояла из партитур, нот и мелодий. Вся моя жизнь состояла из музыки. Я никогда не хотела ничего другого – ни успеха, ни тем более славы. Я больше не могла ни о чем думать. Меня постоянно окружало слишком много людей, слишком много событий, слишком много света. «Что теперь?» – крутилось в голове. Эти два слова пугали меня, как нож, приставленный к горлу. Эти два слова, эти два падальщика, неотступно следовавшие за мной, куда бы я ни пошла. Что теперь?

Гарри, мой менеджер, дал мне единственный разумный ответ на этот вопрос:

– А теперь ты напишешь второй альбом. – И прочитал ряд требований о том, что должен содержать этот второй альбом, чтобы стать «прибыльным», и к какому сроку должен быть закончен. Тогда я поняла, что помимо своей человечности потеряла свободу творить. Это привело меня в ужас. И вообще, смогу ли я когда-нибудь снова писать музыку? А вдруг людям она не понравится? Вдруг я их разочарую?

Я больше ничего не знала. Вдохновение ушло, освободив место парализующему страху. Я, которая никогда не сомневалась, правильным ли путем иду, я, которой было достаточно вставать по утрам и вкладывать все силы в то единственное, что имело для меня значение, – в музыку… я больше не могла сыграть ни одной ноты. И уж тем более – написать. Гарри отправил меня к психотерапевту, который выписал мне антидепрессанты. Мир обрел мягкие, искусственные краски. Я почувствовала, что мне становится лучше, и написала две песни. Все вокруг твердили, что никогда не слышали ничего круче, что я – настоящий гений… Обрадовавшись, что ко мне вернулся талант, я отправила песни Алисе. Она перезвонила мне через час.

– Что это за хрень? Пожалуйста, скажи, что не ты написала эти песни!

Я бросила трубку, разъяренная тем, что Алиса права. Песни были просто никакущими. Но теперь, когда я превратилась в машину по производству долларов, никто не хотел говорить мне правду. Это открытие усугубило мою депрессию, я вернулась к психотерапевту и с удвоенной силой начала поглощать антидепрессанты и алкоголь, который пила на вечеринках.

В декабре сингл «Сестры» все еще оставалась в топ-50. Гарри названивал мне каждый день. Он сообщал цифры, которые я боялась слышать. После разговора с ним я вешала трубку с чувством, будто заживо похоронена под горами банкнот. Мне было трудно дышать. Именно тогда у меня случилась первая паническая атака.

Мне нужно было взять себя в руки, оказаться подальше от суеты Манхэттена. Чтобы обрести покой, я решила вернуться в Квинстаун – прогуляться по пляжу, сесть на террасе «Пляжного кафе» и, наблюдая за чайками, выпить горячий шоколад с маленькими зефирками. Я готова была ждать хоть десять лет, чтобы шум ветра и музыка волн в медленном ритме паромов, которые доставляют туристов на остров Блок, вернули мне вдохновение.

Вернувшись в родной город, я перекрасила волосы в каштановый, свой натуральный цвет, перестала пользоваться косметикой, а также сняла кожаную куртку и все отличительные знаки, которые носила с подросткового возраста. Незнакомцы перестали подходить ко мне на улице. Зато знакомые, попросив у меня автограф, повторяли то, что я часто слышала в детстве и от чего долго избавлялась с помощью кожаных вещей, подводки для глаз, темных теней и татуировок: с ума сойти, до чего мы с Алисой похожи! Потом умер отец Оливера. После его похорон Алиса вернулась в Квинстаун, чтобы сделать мне сюрприз или, что куда вероятнее, потому что волновалась за меня. В бурном море успеха, где внезапно все пытались отхватить от меня кусочек, не переживая, что от меня ничего не останется, Алиса была моим единственным спасательным кругом. Она хорошо это знала.

В течение этих чудесных двух недель нам снова было по двенадцать. Мы отпраздновали мой двадцать седьмой день рождения в «Пляжном кафе» за кружкой горячего шоколада. Алиса выглядела счастливой и отдохнувшей. Даже безмятежной – впервые за много лет. Они с Оливером решили сделать еще одно ЭКО после того, как вернутся в Лондон. Выкидыш их сблизил. Оливер так поддерживал ее… Впервые я услышала, как Алиса говорит о ребенке как об их совместном проекте. Это больше не было ее личной неудачей. Она поняла, что в этой истории их двое.

Алиса все время говорила о своих замороженных эмбрионах, она дала им имена, Фред и… второго не помню. Она называла их «близнецами», как будто они уже существовали, как будто во второй раз процедура обязательно пройдет успешно. Алиса повторяла, что эти дети – смысл ее существования, что она живет ради них… то есть делала все то, чего не следует, рискуя в случае неудачи получить тяжелый удар, если верить форумам на эту тематику.

21 декабря меня пригласили на интервью в журнал «Роллинг стоун». Гарри сходил с ума от энтузиазма. «Ты попадешь в десятку лучших», – утверждал он. Он позвонил мне на рассвете (в тот период рассветом я называла любое время до часа дня). Все еще в пижаме, я литрами глотала кофе за просмотром «Отчаянных домохозяек» в надежде избавиться от похмелья, которое неотступно преследовало меня последние несколько дней. Я была вымотана. Я ужасно похудела и все хуже выдерживала давление, которое оказывала на меня эта новая жизнь. Однако я пообещала Гарри, что обязательно приду на интервью. 21 декабря, за день до нашего запланированного вылета в Лондон, я села на поезд и отправилась в Нью-Йорк. Алиса встречалась с подругами на Пенсильванском вокзале, а мама не захотела нянчиться с Дэвидом даже одну ночь, поэтому мне пришлось вернуться домой, чтобы оставить там своего малыша. У меня оставалось время – интервью было назначено на вторую половину дня. Честно говоря, я не очень хорошо помню, что было дальше. Кажется, я выпила пива, поиграла на гитаре, собрала чемоданы для поездки в Лондон… Я не следила за временем и приехала в редакцию журнала с опозданием на полтора часа. Не могу сосчитать, сколько раз я говорила себе: если бы хоть раз в жизни я приложила усилия и не опоздала, все сложилось бы иначе. Гарри был вне себя. Он звонил мне раз десять, но у меня разрядился аккумулятор. В то время я частенько забывала зарядить телефон, поскольку, по моим словам, практичность убивала творчество. Гарри, который всегда был понимающим и уважительным наставником, назвал меня безответственной дурой. И что это за цвет волос? Я пришла на интервью или в церковь на исповедь? А что не в монашеской рясе? Это «Роллинг стоун», а не «Психологический вестник», черт возьми! Гарри сказал, что розовые волосы – моя визитная карточка, и велел записаться к парикмахеру.

Я послала его к черту и отправилась домой. Там я нашла Алису, которая очень радовалась тому, что на следующий день встретится с Дакотой. А я чувствовала себя просто ужасно из-за того, что разочаровала Гарри. Меня накрыло волной нелепого облегчения, когда ближе к ночи на экране телефона высветилось его имя. Гарри чудом удалось перенести интервью на следующий день, на пять часов. Он написал, что заедет за мной в четыре и что я должна быть одета как певица, а не прихожанка церкви, идущая на исповедь.

Вот только я не могла пойти на интервью в пять часов, потому что чуть позже у меня был самолет, и даже с моим отвратительным чувством времени я понимала, что не успею на него. Алиса утверждала, что поменять билеты невозможно, ей и так не удалось посадить всех нас на один рейс. Я не ответила Гарри, понимая, что он может не простить, если я подведу его во второй раз.

Мы легли спать, и, проворочавшись всю ночь, утром я проснулась с худшей идеей в своей жизни.

Дневник Алисы

Квинстаун, 22 декабря 2012 года

Привет, Брюс!

Несмотря на все обещания, в конечном итоге я снова о тебе забыла. Завтра я возвращаюсь в Лондон, а сегодня утром Скарлетт, одетая в трусики и футболку с надписью «Металлика», ворвалась на кухню, когда я пила кофе.

– Алиса, у меня появился fucking good plan! – воскликнула Скарлетт – совсем как тогда, когда ей было восемь лет.

– У меня плохое предчувствие…

– Ты сегодня полетишь моим рейсом, а я завтра – твоим.

Я расхохоталась, отчего кофе у меня пошел носом.

– Скажешь тоже… Знаю, ты нечасто летаешь, но в аэропорту есть система контроля. Нельзя передать свой билет другому человеку.

– Нет-нет, ты только послушай! Разве не абсурд, что я полечу с Оливером? Смотри: ты наденешь мою кожаную куртку, густо накрасишь глаза… на фотографии в паспорте у меня каштановые волосы, так что… Это интервью – потрясающая возможность, я не могу ее упустить. Завтра я оденусь поскромнее и сяду вместо тебя в самолет. Мы встретимся в Лондоне, как и планировали, и проведем вместе Рождество. Прошу тебя, Алиса, если я пропущу рейс, то проведу праздники одна…

Эта идея вызывала у Скарлетт море энтузиазма. Еще одно правило, которое можно нарушить, способ оживить и разнообразить рутину, развеять апатию, которая охватила Скарлетт с тех пор, как она достигла успеха. Скарлетт уговаривала меня и буквально не давала допить кофе, пока я не закатила глаза и не вздохнула:

– Ладно, я согласна. Но только при одном условии.

– Каком?

– Я хочу, чтобы ты завязала с алкоголем, транквилизаторами и прочей дрянью… Мне не нравится обстановка, в которой ты живешь. Я переживаю.

– Хорошо, обещаю.

Скарлетт отдала мне свой паспорт и свою одежду. Мы отправились в Сохо, в магазинчик маскарадных костюмов, и купили там ярко-розовый спрей. Потом со смехом сидели и красили друг другу волосы. Скарлетт – чтобы не выглядеть на интервью как девочка в день первого причастия, мне – чтобы выдать себя за нее в аэропорту.

Знаю, Брюс, ты считаешь это глупой затеей, но я уже предвкушаю, как удивится Оливер. Наверняка он будет рад, когда вместо Скарлетт к нему подсяду я. Да и вообще, что может пойти не так?..

* * *

Чай Анджелы, стоящий на кофейном столике, давно остыл. Я прерываю свой рассказ, чтобы собраться с силами, потому что самое сложное еще впереди. Впервые мне придется говорить вслух о том, что случилось. Я делаю глубокий вдох и перехожу к концу нашей с Алисой истории, к тому вечеру, что подвел под нашей жизнью финишную черту.

Когда я вернулась домой после интервью, Алиса уже уехала. Она оставила на кровати черное платье, пару сапог, пальто и паспорт, к которому был приклеен розовый стикер с наспех нарисованным сердечком. Я до сих пор ношу этот стикер с собой, куда бы ни пошла, бережно спрятанный в бумажнике.

Я приняла душ, потом, собирая вещи, обнаружила в изножье кровати толстый блокнот с бирюзовой обложкой в желтый горошек. На нем было написано: «Нет случая – есть только встречи. Поль Элюар». Открыв блокнот, я увидела, что его страницы исписаны ровным почерком Алисы. Это был ее дневник. Я не стала читать и положила его в чемодан, собираясь вернуть владелице на следующий день.

Около семи вечера мне пришло сообщение:

Алиса Смит-Ривьер

ОМГ, все получилось!

Меня приняли за тебя и перевели нас с Оливером в бизнес-класс!!!!

Я ответила поднятым вверх пальцем и улыбающимся смайликом. Алиса в свою очередь прислала мне смайлик-сердечко.

Его я тоже до сих пор храню в телефоне.

Спать я легла в десять вечера, что было для меня исключительным событием. Помню, как через некоторое время проснулась в поту. Сердце у меня колотилось, словно вот-вот выскочит из груди. Я кое-как встала, словно во сне выпила рюмку водки с таблеткой успокоительным. Вскоре сердце успокоилось, и я снова заснула.

Рейс Нью-Йорк – Хитроу потерпел крушение в Атлантическом океане в 23:56. Причина крушения самолета по сей день остается невыясненной. Единственное, что меня утешает – это мысль о том, что Алиса была с Оливером, единственным мужчиной, которого она когда-либо любила, несмотря на все взлеты и падения. Они ушли вместе, рука об руку. Тел не нашли. На следующий день во всех газетах появился список пропавших пассажиров. Вместо имени моей сестры в нем стояло мое имя.

Таким образом, согласно официальной версии, я умерла в двадцать семь лет – совсем как Дженис Джоплин, Джими Хендрикс, Джим Моррисон и Курт Кобейн. Просто потому, что оказалась не в том месте, не в то время. Это стало тем самым взмахом крыльев бабочки, о котором грезил Гарри. Газеты ухватились за эту историю. Трагическая гибель, еще и тогда, когда я практически ухватила мечту за хвост, не могла не превратить меня в легенду. Что, собственно, и произошло. Сразу после моей «смерти» сингл «Сестры» вышел на первое место по продажам, а в последующие месяцы я получила четыре «Грэмми», заработала миллионы и стал рок-легендой. И все это – посмертно.

Иронично, как пела Аланис Мориссетт.

Анджела внимательно слушала, не перебивая и не отпуская моих рук, которые судорожно сжимала. После того, как я умолкаю, повисает молчание.

– Мне очень жаль, – наконец говорит Анджела и без предупреждения обнимает меня. Тепло ее объятий, ее знакомый запах… чувствую, как на глаза наворачиваются слезы, и понимаю: это первый раз, когда кто-то выразил мне соболезнования по поводу смерти сестры.

– Ты никогда не думала о том, чтобы… – продолжает Анджела, – ну, не знаю, обратиться в полицию?

Пожимаю плечами и пытаюсь объяснить Анджеле всю абсурдность ситуации, в которой оказалась. Горе вязкой грязью проникло во все уголки моего мозга. Я потеряла человека, которого любила больше всех на свете. Больше ничего не имело значения. Я отсиживалась дома, целыми днями размышляя о том, что натворила, и выходила только за кормом для Дэвида и хлопьями, которые ела прямо из пачки, чтобы не умереть с голоду. Это я была во всем виновата. Моя сестра погибла из-за меня. Остальное – детали, не заслуживающие внимания. Такие, как неверное имя в списке пассажиров. Только увидев свое лицо на первой полосе какого-то таблоида, я вспомнила о другой не заслуживающей внимания детали: весь мир думает, что я мертва.

– Но… а как же твоя семья?

– Я пошла к маме. Она была вне себя от горя, она сказала… что…

Я тяжело сглатываю, пытаясь избавиться от кома в горле, который вот-вот меня задушит. Конечно же, на следующий день после катастрофы мама не полетела ни в какой Лондон. Она несколько дней пыталась дозвониться до Алисы, а потом на пороге появилась я. Разговор с мамой был самым трудным из всего, что мне приходилось пережить. Я видела, как облегчение от того, что я жива, сменилось ужасом, когда мама поняла, что это значит для Алисы. Я понимала, что мама предпочла бы, чтобы в том самолете была я, а не ее любимая дочь.

Едва слышно продолжаю:

– Мама сказала, что это я во всем виновата… что от меня всегда были только неприятности… и что не хочет меня больше видеть.

Если бы мое сердце не умерло вместе с Алисой, то мама бы уничтожила его в тот день. Глаза Анджелы наполняются слезами, и я вспоминаю, что они с Эбби очень любят своих детей: бесконечное терпение, объятия, ласка, сказки на ночь… Но Анджела не может понять того, что я осознала слишком рано: я постоянно напоминала маме о мужчине, которого она любила и который ушел из ее жизни, оставив только письмо на столе. «Погодок тянуть сложно, стресс разрушает отношения», – объясняла она своим подругам… Не нужно иметь степень Гарварда, чтобы понять смысл ее слов.

– А все люди, которых ты знала? Семья твоего зятя?

Пожимаю плечами:

– Я переехала, сменила номер телефона, закрыла аккаунт в соцсетях и со всеми разорвала отношения. Некоторые подруги Алисы долгое время поздравляли ее с днем рождения по электронной почте. Я никогда никому не отвечала, в итоге все сдались. Что касается сестер Оливера… они за несколько недель потеряли отца и брата. Думаю, они почувствовали облегчение из-за молчания Алисы. Одним горем меньше… К тому же я ждала, что меня разоблачат и правда выйдет наружу. Но время шло, ничего не происходило, и поскольку в глубине души мне не хотелось воскресать из мертвых, я стала жить под именем своей сестры.

– А потом?

– А потом я позвонила в Лондон и расторгла договор аренды квартиры, которую снимали Алиса и Оливер. По официальной версии я трагически потеряла мужа в нашумевшей авиакатастрофе. Владелец квартиры согласился прислать мне личные вещи сестры, а все остальное я сказала ему оставить себе. Я спрятала Феникса в картонную коробку и возненавидела музыку. Если бы не это дурацкое интервью, если бы не мои мечты о славе… Алиса бы не умерла.

– Потом ты занялась финансами… – заканчивает Анджела.

– Да… Заперлась дома и целый год только и делала, что изучала финансы. Как ни странно, именно это и спасло меня: строгость цифр, ясные формулы с предсказуемыми результатами. А потом я нашла работу и встретила тебя. С тех пор мне удалось поддерживать иллюзию нормальной жизни, основанной на этой абсурдной лжи.

* * *

Анджеле пришлось вернуться в Нью-Йорк. Зная ее начальника Эндрю, который в одночасье уволил меня из-за панической атаки, чудо уже то, что он согласился дать ей двухнедельный отпуск. Тем не менее Анджела звонит мне каждый вечер и заставляет включить веб-камеру – проверить, ем ли я еду, которую она заказывает мне из веганского ресторанчика, расположенного в Восьмом округе. Иногда я думаю, что это Алиса – где бы она сейчас ни была – послала мне Анджелу. Анджела велела Саранье навещать меня несколько раз в неделю. Саранья даже приехала вовремя, по крайней мере дважды, что само по себе является чуть ли не признаком надвигающегося апокалипсиса. Все беспокоятся обо мне. Я разрываюсь между чувством вины и огромным облегчением от мысли, что можно больше не лгать. Саранье я тоже рассказала правду. Она выглядела так, будто ее вот-вот инфаркт хватит, и от удивления молчала аж четыре минуты. Потом она скачала мой альбом в «Спотифае» и, по ее словам, с тех пор слушает его на повторе.

И вот я снова переступаю порог «Спейса». Я не ходила на работу три недели. Зато каждый день ходила к психотерапевту. Я обещала Анджеле. К тому же есть проблемы, с которыми мне нужно разобраться. Виктуар и Реда уже в офисе. Они устраивают мне радушный прием, спрашивают, что произошло, и говорят без колебаний обращаться к ним, если мне понадобится какая-нибудь помощь.

– Все хорошо, я просто устала, – говорю я, тронутая их участием.

Потом Реда протягивает мне бумажный сверток. Удивленно благодарю его, осторожно открываю и вижу бейгл с корицей и изюмом.

– Вареный, как в Нью-Йорке, – уточняет Реда, – настоящий. Я встал ни свет ни заря, чтобы сходить за ним аж в Восемнадцатый округ, в булочную, где, по слухам, готовят лучшие бейглы в Париже!

– А я купила тебе сливочный сыр, – добавляет Виктуар.

Подкрепляя слова делом, она достает из своей сумки в стиле милитари упаковку сливочного сыра и нож для масла. Сглатываю слезный комок, который сдавливает мне горло, и, запинаясь, бормочу «спасибо».

– Мы отойдем за кофе, – говорит Реда, видя, что я изо всех сил пытаюсь сдержать чувства.

– Зачем? Ты же видишь, она сейчас заплачет, – отвечает Виктуар.

– Вот именно, – вздыхает Реда, закатив глаза, и уходит.

Виктуар следует за ним, бормоча, что не понимает и никогда не поймет странных норм нашего абсурдного общества. Я тем временем вытаскиваю из свертка с бейглом салфетку и незаметно вытираю глаза.

Бейгл сладкий, мягкий и вызывает у меня такие же чувства, как бейглы в «Пляжном кафе» в Наррагансетте: любовь, доброту, тепло, дружелюбие… А возможно, все дело в кофе, которым со мной поделились Реда и Виктуар. Возможно, мне следует сдаться. Раз и навсегда избавиться от колючей проволоки, которая окружает мое сердце, и признать: она больше ранит меня, чем защищает.

Выбрасываю пластиковый стаканчик в мусорку и небрежно спрашиваю:

– А Джереми сегодня не в офисе?

Виктуар едва заметно подталкивает Реда локтем, что не укрывается от моего внимания. Она упорно молчит, поэтому отвечает Реда:

– Джереми уехал на несколько дней с Зои. Он вернется послезавтра.

После этого мы возвращаемся на свои рабочие места, и я снова погружаюсь в счета компании, словно и не было последних трех недель.

Через некоторое время стучусь в кабинет Криса. Сквозь разделяющее нас стекло вижу, что он не реагирует. Его глаза, скрытые за стеклами очков, устремлены далеко-далеко за горизонт, за шиферные крыши, светящиеся в солнечных лучах. Поколебавшись, осторожно толкаю дверь.

– Можно?

Крис переводит взгляд на меня. Несмотря на элегантный кашемировый свитер и новенькие кроссовки «Стэн Смит», он похож на потерявшего ребенка. Он не брился несколько дней, и бледные щеки покрывает неровная щетина. У меня болит за него сердце, но чем раньше я сообщу новости, тем раньше он сможет действовать. Закрываю за собой дверь и сажусь напротив.

– Как поживаешь, Алиса?

– Намного лучше. Прости, что пропала на три недели, я…

– Не волнуйся. Твоя подруга предупредила, что ты заболела, – любезно отзывается Крис, но выглядит по-прежнему рассеянно. У него на столе царит беспорядок. Возле деревянного тотема (Крис рассказывал, что тотем родом из Гватемалы и приносит удачу) валяется пустой стаканчик из-под кофе, погасший экран компьютера обклеен исписанными стикерами, словно венком увядших лепестков… Мое внимание привлекает поблекшая от времени фотография, которую я раньше не замечала. На ней изображены три подростка. Узнаю Криса и Джереми, несмотря на круглые безволосые щеки. Им должно быть около пятнадцати. Третий подросток – девочка со светло-зелеными глазами и черными как смоль волосами. Дружелюбно приобнимая Джереми за шею, она положила голову Крису на плечо. Тот, в свою очередь, крепко прижимал ее к себе. Проследив за моим взглядом, Крис говорит:

– Это Сандра, подруга детства Джереми. В старших классах она стала моей девушкой. Сандра погибла в семнадцать лет. Попала в аварию…

На мгновение теряю дар речи. Чувствую, как у меня сжимается сердце.

Джереми рассказывал о девушке Криса, но никогда не упоминал, что дружим с ней.

– Сандра заставляла нас с Джереми носить осиротевшие носочки, – объясняет Крис, – потому что люди, которые любят друг друга, идут парами. Она не хотела, чтобы кто-то оставался в одиночестве. Даже носки. Ради нее я и основал «ЭверДрим».

По крайней мере, теперь ясно, почему Джереми инвестировал в «ЭверДрим», несмотря на то, что не верил в успешность этого проекта. Он хотел не только поддержать Криса, но и отдать дань уважения памяти своей зеленоглазой подруге, которая мечтала воссоединить носочки, потерявшие свои половинки. Крис осторожно ставит фотографию возле экрана компьютера.

– Полагаю, ты пришла поговорить о счетах?

Протягиваю Крису отчеты по продажам за предыдущий месяц, которые распечатала.

– Сегодня утром я написала тебе на электронную почту, и…

– Я видел.

С этими словами Крис указывает на лист бумаги, который лежит на стопке книг по саморазвитию. На этот раз он не только прочитал мое письмо, но даже распечатал отчет, который я отправила во вложении. Опускаю глаза и делаю глубокий вдох.

– Мне очень жаль, Крис, но, учитывая количество скачиваний после запуска приложения, нам необходимо…

– Пятьдесят семь! – перебивает он. – Приложение скачали пятьдесят семь раз! Из них четыре – моя мама, которая, видимо, зарегистрировала новые почтовые ящики, чтобы поддержать меня. Остальными скачавшими были работники компании или друзья.

Крис выглядит потрясенным, и я пытаюсь его утешить:

– По крайней мере, тебя поддерживает семья…

– Сколько времени у нас осталось?

– Учитывая жалованье, арендную плату и счета от внешних подрядчиков, которые еще предстоит оплатить, у нас есть максимум десять дней. Потом тебе больше нечем будет платить сотрудникам.

Крис закрывает глаза, хватаясь за голову и еще больше взъерошивая густые растрепавшиеся волосы.

– Десять дней… – выдыхает он.

Меня переполняет сочувствие, и я с трудом сдерживаю порыв накрыть руку Криса своей, чтобы поддержать его.

– Я не знаю, что сказать. Возможно, рынок не…

– Тут и говорить нечего. Идея с самого начала была дурацкая. Никто в нее не верил. Всем плевать на осиротевшие носочки. Знаешь, что сказал один из спонсоров, к которому я обратился?

– Нет…

– Что у него есть только одинаковые черные носки и что он даже не складывает их попарно, благодаря чему никогда не сталкивался с проблемой осиротевших носочков… Я… я ничего грустнее в жизни не слышал! Я неудачник. У меня никогда ничего не получается.

Машинально касаюсь запястья, на котором больше нет браслета, и мягко отвечаю:

– Нет, ты – творец, а все творцы – неудачники, пока не добьются успеха. По телевизору нам рассказывают истории про людей, которые добились успеха в одночасье. Вот она, современная сказка: можно преуспеть случайно, без особых усилий и труда. Но это – самая страшная ложь из возможных. Независимо от сферы деятельности люди, добившиеся успеха с первого раза, являются исключением, а не правилом. О них потому и говорят, что их истории похожи на сказку…

Крис уныло вздыхает:

– Если бы ты знала, сколько идей я пытался реализовать… Никто не хочет в меня вкладываться. Я – сама посредственность во плоти. Я смешон.

– Знаешь, в Америке, в Силиконовой долине, чем больше у предпринимателя неудач, тем больше у него шансов найти инвестора.

– Абсурд, – бормочет Крис.

– Нет, здесь есть смысл. Сам подумай: чем больше проектов на твоем счету, тем больше у тебя опыта. Каждый, кто однажды решил рискнуть и отправиться в неизвестность, прекрасно знает, что такое успех. Он ничему не учит, особенно когда приходит к тебе легко. Неудача, в свою очередь, – лучший из возможных учителей. К тому же все эти поражения многое говорят о твоем характере…

– Да, они говорят о том, что я неудачник.

Не знаю почему, но мне больно видеть Криса таким подавленным. Я хочу, чтобы он вернул себе обрел опору под ногами и принялся доказывать, что не все потеряно, что судьба не предопределена и мечты могут сбыться. Поэтому я пытаюсь подтолкнуть его и уверенным голосом отвечаю:

– Нет, они говорят о том, что ты никогда не сдаешься, что ты полон энтузиазма, что ты настойчивый, трудолюбивый, целеустремленный, что способен оправиться от удара судьбы. Не опускай руки, Крис! Ты родился для того, чтобы создавать что-то новое – вещи, бизнес… Однажды у тебя получится, вот увидишь! Ты…

– Это все теория, бред из американских книг по саморазвитию! Изо дня в день мне приходится смиряться с посредственностью! Я – полный ноль!

– Нет, это не теория, а реальность! Неудачник – это не тот, кто не добивается успеха, а тот, кто ничего не делает или сдается при первом же препятствии! Неудачник – это тот, кто принимает все как неизбежность и постоянно жалуется, не пытаясь ничего изменить. Вот посредственность! Ты не такой, Крис! Тебя можно много как назвать, но только не неудачником!

Я говорю с необычайным пылом, сжимая руки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Крис смотрит на меня со смесью удивления и любопытства, как будто я открылась ему с совершенно новой стороны.

Потом кивает и, помолчав, бормочет, словно разговаривая сам с собой:

– Надо полагать, мир недостаточно поэтичен, чтобы осиротевшие носочки можно было спасти… Передай, пожалуйста, остальным, что мы обсудим положение дел в среду, после возвращения Джереми… Но не раскрывай подробности. Я бы предпочел сам объявить об окончании нашего приключения…

– Хорошо. Если я могу еще что-нибудь для тебя сделать…

Крис качает головой и снова смотрит в окно. Он выглядит еще более подавленным, чем когда я вошла. Я встаю и выхожу из кабинета, низко опустив голову и окончательно пав духом. Перед тем как я закрываю дверь, Крис говорит, не сводя глаз с фотографии перед экраном компьютера:

– Спасибо тебе, Алиса. Спасибо тебе за все.

* * *

Среда наступает слишком быстро и слишком медленно. Последние дни я ждала возвращения Джереми со смесью нетерпения и страха, и этот непрекращающийся балет противоречий утомил меня. Утром пью кофе с Виктуар и Реда, которые постоянно спорят, а потом взывают ко мне, чтобы я рассудила, кто прав. Я никому не говорила, что на совещании Крис собирается объявить об окончании приключения «ЭверДрим». Мне больно, но я уважаю желание Криса рассказать об этом лично. Я продолжаю работать как ни в чем не бывало, словно это кому-то нужно.

Вернувшись на рабочее место, слышу радостный голос:

– Fuck, Алиса!

Вздрогнув, оказываюсь лицом к лицу с Джереми и Зои, которая держит под мышкой большую книгу.

– Привет, – бормочет Джереми. Судя по всему, ему так же неловко, как и мне.

– Привет, – тихо отвечаю я.

Джереми проходит мимо, а я остаюсь стоять как вкопанная, потрясенная до глубины души одним его видом.

– Послушай, Алиса, – начинает Зои, – я…

– Оставь Алису в покое, – перебивает ее Джереми. – Ей нужно работать.

С этими словами он берет девочку за руку и уводит в свой кабинет.

Сделав глубокий вдох, следую за ними. Мне столько нужно сказать, что я не знаю, с чего начать. Возможно, с извинений.

– Можно с тобой поговорить?

Джереми указывает на место напротив своего. Он выглядит отдохнувшим, да и Зои буквально лучится от счастья. Судя по всему, выходные прошли хорошо.

– Мама вернулась жить домой, Алиса! – восклицает Зои, прыгая по кабинету. – Она больше не поедет в Японию, она вернется к нам! Мы все выходные провели втроем, это было так здорово!

Теряю дар речи, но через несколько мгновений ценой огромных усилий заставляю себя улыбнуться.

– Прекрасная новость! Я очень рада за тебя, Зои, – говорю я.

Джереми достает из кармана евро и протягивает дочке.

– Купи себе апельсиновый сок и обними дядю Криса.

– Потому что он сегодня грустный, знаю, – повторяет Зои, как хорошо заученный урок. – Но ничего страшного! Сначала тебе грустно, а потом нет. Раньше мы были грустными, но теперь все хорошо! Такова жизнь!

– Вот именно, – мягко заключил Джереми.

Я не уверена, что согласна с такой логической цепочкой, но молчу. Да и в любом случае, мне слишком больно, чтобы говорить. Зои уходит, по-прежнему держа под мышкой книгу, и мы с Джереми остаемся наедине. Я знаю, что за стеклянной стеной кабинета Реда и Виктуар внимательно ловят каждое наше слово, даже не пытаясь сделать вид, что работают. Эти двое излишне рьяно наблюдают за жизнью в нашем опенспейсе и, ко всему прочему, отличаются излишней проницательностью, но я не могу их винить.

– Я думал, ты никогда больше не захочешь меня видеть, – говорит Джереми.

Машинально задираю рукав и касаюсь запястья, чувствуя себя не в своей тарелке. Джереми смотрит на меня своими ясными глазами цвета горного озера. Я ничего не могу прочесть в них. Это открытие поражает меня в самое сердце. Раньше Джереми позволял мне прочитать по его взгляду, о чем он думает. Я с болью вспоминаю те несколько недель, когда могла обходиться без таблеток и когда впервые за долгое время была в шаге от чего-то, похожего на счастье.

– Я не знала… Сандра… Вы были друзьями… Ты не сказал… – вырывается у меня. Это не имеет никакого отношения к нашего разговору, но теперь, когда я знаю о потере Джереми, мне почему-то хочется его утешить. Хочется объяснить: я понимаю, каково это. Мне знакомы такие раны, которые заживают только внешне, но под иллюзией исцеления скрывается пропасть тьмы и одиночества.

– Думаю, мы многое друг другу не сказали, – немного помолчав, отвечает Джереми с сожалением в голосе.

Киваю. Мне хочется рассказать ему о тысяче, миллиарде вещей, я бы могла говорить месяцами… Мне хочется, чтобы он спросил меня о том, что произошло. Хочется положить голову ему на плечо. Хочется, чтобы он утешил меня, как делал уже множество раз… Но он не делает ни шага в мою сторону и всем своим видом показывает, что хочет установить между нами дистанцию: сжатые челюсти, нейтральное выражение лица, куртка, которую он даже не потрудился снять…

В любом случае, уже слишком поздно. Я так долго молилась потолку нашей спальни в Квинстауне о возвращении отца, что не осмелюсь погасить лучезарную улыбку Зои, которая радуется возвращению матери. Мне хочется плакать, но я пытаюсь улыбаться и не могу отделаться от мысли, что у Джереми такие же голубые глаза, как у Лиама Галлахера. Уж не Алиса ли послала мне его?..

– Мне нужно извиниться. Я не хотела, чтобы все так обернулось. Время, которое мы провели вместе, много для меня значит. Правда, много.

– Хорошо.

Этот слово возвращает меня к одному из наших первых разговоров, когда я извинилась за свое поведение после собеседования, а Джереми точно таким же флегматичным тоном ответил мне простым «хорошо».

– «Хорошо» в смысле «никаких обид, проехали»?

Джереми улыбается, хотя глаза его полны печали.

– «Хорошо» в смысле «я никогда не обижаюсь на людей за то, что они говорят, что думают. Даже если они неправы».

Киваю.

– Спасибо, – шепчу я.

– Что касается твоей тайны, то я сохраню ее.

Я выхожу и осторожно закрываю за собой стеклянную дверь с таким чувством, будто оставляю за ней свое сердце. По дороге к моему столу мне встречается Зои. Баночка апельсинового сока стоит у нее на книге, как на подносе. Девочка осторожно идет по опенспейсу, разговаривая сама с собой и косясь на челку, которая падает ей на нос.

– Тебе помочь, Зои?

– Нет, но у меня кое-что для тебя есть! – восклицает Зои, подпрыгивая от энтузиазма.

В последнюю секунду успеваю поймать баночку, которая чуть не упала. Зои открывает книгу, и у меня замирает сердце. Между страницами романа закладкой лежит мой браслет.

– Ты забыла его у папы, – объясняет Зои, протягивая его мне.

Одно прикосновение к браслету вызывает у меня бурю эмоций. «Теперь с тобой всегда будет частичка меня», – сказала мне Алиса.

– Спасибо, Зои. Этот браслет очень много для меня значит.

Рассматриваю тонкую позолоченную цепочку. Застежка сломана, но ее легко отремонтировать. Бережно убираю браслет в бумажник.

– Подожди, – говорю, повернувшись к девочке, – я сделаю тебе новую закладку.

С этими словами я беру лист бумаги и ножницами вырезаю из него закладку. Потом кладу ее между страницами книги и натыкаюсь на небольшую фразу. Или, точнее, на два имени, которые бросаются мне в глаза.

– Все хорошо, Алиса? – спрашивает Зои. – Ты вся белая. Это из-за «Гарри Поттера»? Тебе тоже нравятся Фред и Джордж?

* * *

Придя домой, я первым же делом бросаюсь к тумбочке у кровати, выдвигаю ящик и достаю оттуда блокнот, в котором Алиса вела свой дневник. Слова на обложке насмехаются надо мной. «Нет случая – есть только встречи». Поль Элюар, французский поэт. Почему моя сестра выбрала блокнот с этой цитатой? Она часто повторяла, что совпадения – это просто события с низкой статистической вероятностью. Перелистываю страницы в поисках нужной и, задумавшись, рассеянно поглаживаю Дэвида, который устроился у меня на коленях.

– Ты веришь в совпадения?

Дэвид мяукает, Дэвид зевает, ему все равно. Я не открывала дневник Алисы уже несколько лет, хотя частенько достаю его по вечерам и глажу выцветшую обложку. Наконец нахожу страницу, которую искала. Фред и Джордж. Прямо как в «Гарри Поттере». Так Алиса назвала двух оставшихся эмбрионов. Она была абсолютно уверена, что когда-нибудь встретит их «во плоти». Вот только Алиса так и не сделала ЭКО, поскольку не вернулась в Лондон. Я вспоминаю письмо из клиники, которое пришло мне вскоре после переезда в Париж. Браслет, ставший закладкой в «Гарри Поттере», эта цитата… Одни люди хотят видеть знаки там, где другие видят только совпадения. Жизнь достаточно удивительна, чтобы происходящие в ней события можно было интерпретировать по-разному. Но стечение обстоятельств невероятно – слишком невероятно, чтобы быть простыми совпадениями, и все они указывают в одном направлении: Фред и Джордж. У меня появляется идея. Опасная, противозаконная и совершенно безумная идея. Идея, которая может навлечь на меня настоящий гнев Вселенной на много лет вперед. Почему-то мне кажется, что Алиса уже некоторое время пытается навести меня на эту идею. Единственное, чего хотела моя сестра, единственное, чего она желала для них с Оливером, – это чтобы Фред и Джордж появились на свет. И наконец я понимаю, что, возможно, смогу искупить смерть своей сестры.

* * *

Отправитель: Эрика Спенсер

Получатель: Алиса Смит

Дата: 22 апреля 2019 года

Тема: (без темы)

Алиса!

Это письмо – ваш последний шанс. Если я не получу от вас ответ и денежный перевод, о котором просила, то я раскрою прессе вашу настоящую личность.

Учитывая сроки перевода и бюрократические проволочки со стороны вашего банка, я даю вам три недели. Ни дня больше.

С уважением,

Эрика Спенсер

* * *

Я не спала всю ночь. Меня не отпускает мысль о том, что, возможно, я смогу искупить свои грехи, но непомерная тяжесть обязательств – сдерживает. Разве кто-то решится на такой безумный поступок?

Перечитываю письмо Эрики. Впервые ее угрозы больше не пугают меня. Эрика Спенсер шантажировала меня несколько лет. Странно, учитывая, что она – моя бывшая фанатка, да? Когда-то она была блогершей, потом стала журналисткой и после моей смерти захотела написать обо мне статью. Поэтому она связалась со мной, думая, что разговаривает с моей сестрой. Я изо всех сил старалась избегать Эрику, но она преследовала меня, пока я не совершила ошибку, назначив ей встречу. Это было до того, как я свела татуировки, перестала краситься и начала завязывать волосы, чтобы меня точно никто не узнал. Эрика была одержима мной нескольких месяцев, она обожала мои песни, переняла мой стиль в одежде. Она знала мою жизнь лучше, чем я, брала интервью у моих бывших учителей и одноклассников, она посвятила мне блог, в котором утверждала, что знает меня лично. Сумасшедшая. Когда мы наконец встретились, Эрика быстро поняла, что я не Алиса.

Я к этому времени нашла работу после года затворничества, который провела, изучая основы финансов – резюме Алисы произвело впечатление не на одного охотника за головами – и зарабатывала неплохие деньги. Я начала привязываться к Анджеле. Я хотела, чтобы Эрика держалась подальше от этого подобия жизни, который я выстроила. Поэтому по глупости предложила выписать ей чек в обмен на молчание. Она возвращалась – один раз, два, десять, – и требовала больше денег.

Однажды Эрика преследовала меня до моего офиса на Уолл-стрит. В результате у меня началась паническая атака – на глазах у клиента прямо посреди презентации. Этот случай стоил мне работы. Я опустошила счета, отдала Эрике все свои сбережения и сбежала во Францию, надеясь, что она не станет искать меня. Следовало догадаться, что она не захочет упускать курицу, несущую золотые яйца.

Я могла бы ей заплатить. На мой банковский счет каждый год приходят выплаты за альбом, но я всегда отказывалась даже прикасаться к этим деньгам. Гарри, мой бывший менеджер, а потом и нотариус несколько раз пытались связаться с Алисой, чтобы объяснить, что теперь это состояние принадлежит ей. Я никогда не перезванивала.

У меня есть три недели, чтобы уладить все формальности и получить доступ к деньгами. По прошествии этого времени Эрика сообщит обо мне прессе, и я снова стану Скарлетт.

Закрыв глаза, поглаживаю вернувшийся на запястье браслет, делаю глубокий вдох и принимаю самое важное (единственно возможное) решение в своей жизни. Будь Алиса здесь, она хотела бы от меня именно этого. Необходимо действовать прямо сейчас, пока Эрика меня не разоблачила и мир не узнал, что Скарлетт Смит-Ривьер воскресла из мертвых. Впервые за многие годы у меня появился по-настоящему fucking good plan, и для его осуществления мне нужно еще некоторое время побыть Алисой.

* * *

Резко просыпаюсь и, вздрогнув, вспоминаю, что нахожусь в поезде. Сквозь дождь, ручьями бегущий по стеклу, смутно виднеется размытый пейзаж: влажная смесь бетонно-серого и кирпично-красного. Мы уже в пригороде Лондона и вскоре прибудем в Сент-Панкрас.

Я все еще могу отступить.

Чувствую себя припертой к стенке, и мой план уже не кажется мне fucking good. Но я ничего не делаю наполовину и я в долгу перед своей старшей сестрой. Выйдя со станции, сажусь в черное такси и в тысячный раз достаю из сумочки измятое письмо из клиники, которое получила несколько месяцев назад.

– Мы приехали, – через некоторое время говорит мне водитель по-английски.

Вздрогнув, протягиваю ему банковскую карточку. Дождь прекратился.

Частная клиника королевы Виктории находится между церковью из красного кирпича и викторианским домом. Она совершенно не вписывается в такое окружение: большие окна от пола до потолка, суперсовременная архитектура… Клиника выглядит так, будто оказалась здесь по ошибке. Я делаю глубокий вдох и направляюсь к главному входу. Двери передо мной открываются, и я оказываюсь в безупречно белом холле, где стоят удобные стулья для посетителей, столик с журналами и зеленый цветок в горшке. Одетые в халаты врачи что-то обсуждают перед кофеавтоматом. Подхожу к стойке регистрации. Мне улыбается светловолосая девушка с безупречным пучком. Говорю ей, что у меня назначена встреча с профессором Стоуном, и протягиваю свой паспорт. Девушка просматривает его, а потом вбивает мое имя в компьютер.

– Алиса Смит-Ривьер, запись на 14:15. Отделение экстракорпорального оплодотворения на втором этаже. Хорошего дня.

Девушка возвращает мне паспорт, и я, поблагодарив, направляюсь к лифту. Не знаю, существуют ли совпадения или все события нашей жизни уже расписаны кем-то свыше. Не знаю, сами ли мы управляем своей судьбой или Вселенной и хрупким устройством наших жизней управляет случай. Я знаю только, что у меня встреча с Фредом и Джорджем. И на этот раз я не опоздаю.

* * *

Отправитель: Скарлетт Смит-Ривьер

Получатель: Эрика Спенсер

Дата: 15 мая 2019 года

Тема: (без темы)

Дорогая Эрика!

Вы заметили? У меня новый адрес электронной почты.

С этого адреса я и отвечу на ваше последнее сообщение. Да, я вернула свои деньги (оказывается, быть умершей рок-звездой – очень прибыльное дело: денег было так много, что, возможно, их хватило бы вам на совесть!). Понимаю, вы ждете от меня перевода, и нет, я не собираюсь ничего вам переводить.

Делайте что хотите. Мне плевать. Но когда вы напишите мне в следующий раз, я подам заявление за вымогательство.

С наилучшими пожеланиями,

Скарлетт

PS: ах да, самое главное забыла: идите к черту.

* * *

Фактически я беременна пять месяцев, по ощущениям – пять с лишним лет. Я вешу полтонны и большую часть дня провожу с рукой на животе – чтобы чувствовать, как двигаются близнецы, когда я пою им песни «Битлз». Процедура ЭКО не былаприятной, но все получилось на удивление легко. В клинике у меня проверяли паспорт практически на каждом шагу, но никому и в голову не пришло, что он может оказаться не моим. Долорес, гинеколог Алисы, вышла на пенсию, поэтому никто не мог меня разоблачить.

Алиса оказалась права почти по всем пунктам. В отличие от их младшей сестренки, которая несколько лет назад стала звездочкой на небесах, Фред и Джордж появятся на свет. С одной маленькой поправочкой: Фред и Джордж – это не два мальчика, а девочка и мальчик. Но это не имеет значения, поскольку во Франции у имени Фред есть женская форма. Поэтому они будут Фредерикой и Джорджем, что звучит так же красиво.

Все, кто знает о том, что я сделала (за исключением Виктуар, которая назвала меня «очень прагматичной и нацеленной на результат»), то есть Анджела, Саранья и Реда думают, что я безумнее Безумного Шляпника. Но все равно обещали поехать со мной в роддом и помочь после родов. Теперь я знаю, кого укажу в качестве своих экстренных контактов.

Эрика Спенсер выполнила свою угрозу. Таблоиды быстро подхватили новость о моем воскрешении, и следующий месяц я была особенно осторожна, подстриглась и переехала в другую квартиру. Новость вызвала небольшой резонанс, а потом осела, как веганское суфле Анджелы. Никто не знал, правда это или фейк. С тех пор я больше ничего не слышала об Эрике. Гарри прислал мне электронное письмо на адрес Алисы. Письмо было осторожным и сдержанным – мол, он не знает, правдивы ли слухи, но если я и правда жива, то он надеется, что я счастлива. И если я когда-нибудь захочу вернуться к музыке, то мне стоит без колебаний связаться с ним. Он все еще надеялся на второй альбом.

Я не ответила.

Сейчас я сижу на тенистой террасе кафе, которое находится на берегу канала Сен-Мартен, и жду, когда ко мне присоединится Саранья. Оранжевые листья отражаются в зеленой воде, баржа лениво плывет под лучами холодного сентябрьского солнца. Я стараюсь смотреть на Париж глазами маленькой американской девочки, которой когда-то была, и не привыкать к его красоте, чтобы сохранить свою восторженность. Пока у меня неплохо получается.

Прибегает запыхавшаяся Саранья. Она опоздала всего на двенадцать минут, что само по себе чудо. С тех пор, как я забеременела, Саранья обращается со мной так, как будто мне не больше шести и я нуждаюсь в постоянном присмотре.

– Ты одна? – спрашивает она, оглядываясь по сторонам.

– Да, а что? Мы кого-то ждем?

Подошедший официант спрашивает у Сараньи, что ей принести, но она качает головой:

– Ничего, спасибо.

Саранья сияет, глаза на обрамленном каштановыми локонами лице буквально лучатся энтузиазмом.

– Похоже, у тебя хорошее настроение, – с улыбкой говорю я.

– Да! Представь себе, Джереми познакомил меня с твоим бывшим боссом, Крисом.

Сердце у меня в груди сжимается – как и всякий раз, когда Саранья упоминает Джереми, с которым она по-прежнему регулярно видится. Я не пересекалась с ним уже более полугода, но воспоминания по-прежнему причиняют мне боль. Впрочем, это не тема для разговора, и я удивленно поднимаю бровь.

– Ты встречаешься с Крисом?

Саранья смотрит на меня во все глаза, а потом заходится в хохоте.

– Конечно нет! Скажешь тоже! Для меня Крис слишком разговорчив. Помнишь, я рассказывала про анкеты, с помощью которых свожу своих старичков и старушек?

– Да…

– В общем, мы решили сделать приложение, которое поможет пожилым людям найти поблизости друзей со схожими интересами.

– Что-то вроде сайта знакомств для пожилых людей?

Сарания отвечает не сразу, потому что пишет сообщение и оглядывается, словно кого-то высматривая.

– Вот именно! Но знакомств не романтических, а дружеских, учитывающий сходство характеров…

– Ты собираешься запустить проект с Крисом?

– Именно! Мы партнеры! Перед тобой будущая гениальная бизнесвумен, которая совершит настоящую революцию в жизни пожилых людей!

– Ты собираешься бросить работу в доме престарелых?

– Шутишь? Я обожаю свою работу! Мои старички и старушки в восторге от нашей идеи с приложением. Они вложили несколько евро и дают мне много советов! Это так здорово! Я буквально чувствую, что наш проект продлил им жизнь на десяток лет!

Я весело смеюсь, радуясь за Криса, Саранью и ее подопечных из дома престарелых.

– Как поживает Крис?

– О, лучше не бывает. Крис поговорил с моим начальником, и тот позволил ему прочесть в доме престарелых лекцию на тему «Борьба с посредственностью. Как преодолеть неудачи и поверить в себя». Крис даже решил написать об этом книгу… Он фонтанирует идеями и энтузиазмом, что не может не вдохновлять. Нашему миру нужно больше таких людей, как Крис.

Саранья в третий раз оглядывается, высматривая кого-то в толпе.

– Где его черти носят? – бормочет она.

– Кого? У тебя назначена другая встреча?

Не успеваю я произнести эти слова, как краем глаза замечаю до ужаса знакомый мужской силуэт. Вздрагиваю.

– А вот и ты! – восклицает Саранья.

Джереми неуверенно проводит рукой по волосам и растерянно останавливает взгляд на моем выступающем животе. Я запретила друзьям рассказывать ему о своей беременности, поэтому теперь он сбит с толку. Совсем как я.

Саранья встает со стула, который стоит напротив моего, и приказывает:

– Садись.

Джереми слишком ошарашен, чтобы сопротивляться, а я молчу, не в силах ничего сказать.

– Итак, – резюмирует Саранья, – я и без анкеты вижу, что вы созданы друг для друга, а я никогда не ошибаюсь. Знаю, вы оба не любители болтать и предпочитаете молча обмениваться тоскующими взглядами и все такое, но! Порой нужно играть в гляделки, а порой – говорить! Джереми снова одинок и ужасно по тебе скучает, пусть даже не хочет в этом признаваться. Алиса беременна двойней и не может перестать думать о тебе, Джереми, но тоже не хочет в этом признаваться. Ну, теперь у вас есть тема для разговора. Говорите!

На этой прекрасной ноте Саранья водружает на нос солнцезащитные очки, резко разворачивается и решительным шагом уходит, не обращая внимания на наши остолбеневшие взгляды.

Потом мы с Джереми несколько долгих секунд растерянно смотрим друг на друга. Его глаза все такие же голубые и ясные. Он не изменился, разве что щетина теперь чуть короче и кажется тенью на лице. Он одет в простые джинсы и светло-серую футболку. Мимо проходят прохожие, две девочки за соседним столиком хохочут, декламируя фразы из какого-то фильма. Мы с Джереми одновременно открываем рот и тут же закрываем, чтобы дать возможность начать другому.

– Рад тебя видеть, – наконец говорит он.

Всего лишь три коротких слова, произнесенные этим серьезным, спокойным голосом, а я уже таю. Киваю.

– Какой у тебя срок? – осторожно спрашивает Джереми, указывая на мой живот.

Я практически вижу, как мысленно он проводит подсчеты, пытаясь понять, может ли быть отцом, а если нет, то сколько времени мне понадобилось, чтобы найти кого-то другого. Я знаю, что на этот раз не смогу убежать, не дав правдивого объяснения. Поэтому делаю глубокий вдох и начинаю говорить:

– Несколько лет назад я потеряла сестру. Ты должен знать, что с тех пор я сломлена…

Голос у меня дрожит и ломается. Девочки за соседнем столике начинают говорить о волейболе. По набережной, нежно прижавшись друг к другу, проходит пара. Следом за ними идет маленький мальчик, спрашивая: «Когда мы уже придем?» Джереми наклоняется и осторожно накрывает своими руками мои, словно величайшую драгоценность на свете. И я рассказываю ему всю правду, начиная с самого начала.

Пять лет спустя

С террасы «Пляжного кафе» мне видно, как паромы медленно плывут по глубокому синему морю. Слышны крики чаек и плеск волн о причал. Я подношу к губам кружку с горячим шоколадом, делаю глоток и позволяю себе окунуться в воспоминания.

После трех лет работы в крупной промышленной компании Реда добился, чтобы его перевели в Америку. Сейчас он живет в Одессе, которая в глубине штата Техас. Я пыталась объяснить, что Одесса не имеет ничего общего с Нью-Йорком, но Реда и слышать ничего не хотел. Он сменил бейсболку на ковбойскую шляпу и первым же самолетом вылетел в Хьюстон. Как ни странно, он обожает техасцев… Предполагаю, что со времен наших кофе-брейков его английский не сильно улучшился. Виктуар написала программу, которая анализирует социальное поведение и подбирает реакцию, исходя из ситуации и культурных реалий. Программа пользуется бешеной популярностью (особенно у мигрантов, стремящихся перенять местный менталитет), но сама Виктуар никогда не прибегает к ее помощи, поскольку не видит смысла говорить не то, что думает.

Крис и Саранья тоже выпустили свое приложение (у которого уже десятки тысяч скачиваний), однако не заработали на нем ни евро, поскольку решили оставить его бесплатным. «Это еще один способ воссоединить осиротевшие носочки», – объясняет Крис озадаченным журналистам во время своих интервью. Кроме того, Крис продолжает основывать провальные стартапы – теперь с еще большим пылом, потому что стал миллионером благодаря своей книге «Слава неудачам, или Как меня почти одолела посредственность», которая была переведена на девятнадцать языков и продана миллионными тиражами по всему миру. К сожалению, Крис отказывается писать следующую книгу. Надо упомянуть, что он насмерть разругался со своим издателем, который зарубил первоначальное название – «Жизнь мечты осиротевших носочков», – поскольку оно якобы не подходило к содержанию книги. А жаль. Название мне очень нравится.

Два года назад я переоформила паспорт на свое настоящее имя и официально снова стала Скарлетт – к большой радости сотрудницы администрации, следившей за историей моего воскрешения в газетах. Я оставила фамилию матери и отказалась от фамилии отца, поэтому в Америку вернулась как Скарлетт Ривьер, женщина с французским гражданством. Паспортный контроль я проходила, затаив дыхание, и была жутко горда тем, что обманула систему – совсем как тогда, когда подростком всеми мыслимыми и немыслимыми способами пыталась нарушить школьные правила.

Я поехала к маме, чтобы познакомить Фред и Джорджа с бабушкой. Знаю, Алиса бы этого хотела. Как и во времена нашего детства, входная дверь оказалась открыта. Я держала близнецов за руки. Присутствие детей придавало мне храбрости. Было очень страшно. Ничего не изменилось: вековые клены, как и раньше, были покрыты золотистыми листьями, на створчатых окнах по-прежнему висели выцветшие занавески, гамак все так же скрипел… Вот только с тех пор, как избрали Трампа, американский флаг больше не развевался над крыльцом. Я отодвинула москитную сетку и вошла на кухню. Мама работала за компьютером. Она посмотрела на меня, а потом ее взгляд упал на Фредерику, которая в два года уже была точной копией Алисы. Я вижу сестру в каждой ее улыбке. Мама сняла очки, потерла уставшие от работы на компьютере глаза и разрыдалась, когда поняла, что это не сон. Даже сейчас мы с мамой не особо близки, но с годами наши отношения потеплели. Раз в год, осенью, я привожу ей внуков. Она их обожает.

Смотрю в окно «Пляжного кафе» и вижу, как Джереми бежит по пляжу. Фред и Джордж бегут следом. Ветер доносит до меня их радостные крики. Мама сидит на выложенном камнем парапете и с улыбкой наблюдает за ними.

Джереми потребовалось несколько дней, чтобы прийти в себя от шока и свыкнуться с мыслью о моей беременности. Если точнее – два с половиной дня. Самых длинных дня в моей жизни. Потом Джереми возник у меня на пороге и сказал, что должен признать очевидное: он не может без меня, а жизнь, в конце концов, состоит из череды непредвиденных событий. К тому же у него тоже есть дочь, поэтому мы станем просто еще одной смешанной семьей. В итоге именно Джереми поехал со мной в клинику, именно Джереми держал меня за руку в родильной палате, пока я выкрикивала американские ругательства. Именно ему акушерка, не совсем осознавая ситуацию, сунула новорожденных Фред и Джорджа. Джереми тут же забыл, что мы – не их биологические родители. Мы больше никогда не использовали слово «смешанная семья». Мы семья, вот и все.

Мы живем в Восемнадцатом округе, в квартире на мансардном этаже с открытыми деревянными балками и видом на базилику Сакре-Кер.

– Обдираловка, рассчитанная на американских туристов, – заявил Джереми, когда мы впервые приехали посмотреть эту квартиру. Но мы все равно ее взяли. Первые два года с близнецами были ужасно трудными. Первый год мы жили по уши в пеленках и грязном белье, покрытые пятнами от компота и рвоты, изможденные и с кругами под глазами, а второй год пытались выспаться. Наверное, одна бы я не справилась.

Зои полностью приняла своих сводных брата и сестру. Она называет их «неразлучниками» (потому что они всегда вместе), учит всевозможной чепухе и рассказывает про героев «Гарри Поттера», в честь которых они названы. Фред с Джорджем слишком изобретательны, когда дело доходит до fucking good plans. Это утомительно, но довольно забавно. У Зои начинается подростковый возраст, который обещает быть таким же взрывоопасным, как и мой. Я ничего не говорю. Чем больше Зои кричит, тем крепче я ее обнимаю. Я прекрасно знаю, каково это – отчаянно пытаться привлечь внимание матери.

Я часто думаю об Алисе. После ее смерти я лишилась половинки души, осиротела – как носочки, которые Крис хотел соединить. Я поглаживаю браслет и благодарю Алису за величайший подарок, который могла дать мне жизнь: за семью, полную разномастных носочков и любви. Эта любовь заполняет огромную пустоту, оставшуюся у меня в душе после потери сестры. Я благодарю Алису за идеальную семью, которая стала моей Вселенной. Я хочу, чтобы Алиса знала: у меня замечательные дети и, что самое главное, счастливые. Я хочу, чтобы Алиса знала: Зои заботится о Фредерике и Джордже, как она заботилась обо мне, когда мы были маленькими. Я хочу, чтобы Алиса первой узнала: я снова взяла в руки гитару и позавчера в бруклинском кафе увиделась с Гарри, своим бывшим менеджером. Я дала ему флешку с новыми песнями, которых он ждал больше десяти лет. Я хочу, чтобы Алиса знала: я больше не боюсь, я счастлива и если я когда-нибудь снова потеряюсь, то приду сюда – послушать шепот ветра и понаблюдать за паромами, которые везут туристов на остров Блок. Теперь я знаю, что именно здесь всегда буду чувствовать себя как дома – здесь, на террасе «Пляжного кафе» в Наррагансетте, где когда-то пила горячий шоколад со своей старшей сестрой и где на деревянных перилах вырезаны наши имена. И они останутся здесь навсегда.

Гениальные песни, которые начинаются медленно, а потом набирают темп

(список составлен Скарлетт Смит-Ривьер, 13 лет, 76 Филдвуд Драйв, Квинстаун, штат Род-Айленд 02879)

Tina Turner – Proud Mary

Queen – Don’t Stop Me Now

Nirvana – Lithium

Supertramp – C’est What

Aerosmith – Dream On

Alanis Morissette – Ironic

Billy Paul – Your Song

Nina Simone – Feeling Good

No Doubt – Don’t Speak

Queen – Bohemian Rhapsody

Deep Purple – Child in Time

Led Zeppelin – Stairway to Heaven

Lynyrd Skynyrd – Free Bird

Metallica – Enter Sandman

Foo Fighters – This is a Call

Green Day – Basket Case

Björk – It’s Oh So Quiet

The Who – Behind Blue Eyes

Pulp – Common People

Bruce Springsteen – Thunder Road

Blur – Song 2

Благодарности

Спасибо моему идеальному мужу-ипохондрику Винсенту за то, что он всегда был таким надежным, феминистически настроенным и поддерживал меня. Спасибо ему за то, что терпел синусоиду моих настроений. За то, что согласился смотреть со мной «Сотню», до конца и в первую очередь за то, что в 2018 году подарил мне самое прекрасное дитя в мире.

Спасибо моей маме за то, что у нее не было ничего общего с мамой Алисы и Скарлетт; она смогла умножить свою материнскую любовь в четыре раза – несмотря на разрушения, беспорядок и шум, которые устраивали трое моих братьев (поскольку я, естественно, всегда была образцом спокойствия и мудрости, мухахаха).

Спасибо моему папе за то, что он научил меня: можно воплотить любые мечты, если неустанно трудиться ради их достижения.

Спасибо Оливье, Клеману и Полю за то, что они всегда были и по сей день остаются самыми крутыми братьями в мире и регулярно подкидывают мне идеи для романов. Спасибо моей невестке Ками за то, что она регулярно терпит наше навязчивое присутствие, часто приглашает нас в гости, организует для нас множество мероприятий и не (слишком) ругается, когда мы ведем себя невыносимо.

Спасибо моим дяде и тете, Энн и Мартину, благодаря которым я неоднократно побывала в Род-Айленде. Спасибо им за чизкейки, прогулки на лодке и замечательные обеды в честь Дня благодарения – они заставили меня влюбиться в этот прекрасный штат. Отдельное спасибо Энн за вычитку и замечания по роману, благодаря которым я не напортачила с матчастью (или, по крайней мере, несильно).

Спасибо всем моим многочисленным родственникам, в частности, родителям моего мужа Маризе и Эммануэлю, которые с энтузиазмом встречают каждый мой роман.

Спасибо всей команде издательства Charleston: моему редактору Лори-Анн Фрут за ее поддержку, терпение и 72 029 028 вариантов обложек, Карин Байи де Робьен и Пьеру-Бенуа де Верон за их веру в меня, Каролин Обринже за ее энергию и страсть, Кристин Камо и Алисе Беркер за внимательные и тщательные правки, Виржини Ланча, Эглантин Габар, Орельен Флеро и Лор Паради за продвижение моих «Осиротевших носочков».

Спасибо Софи Хенрионне, Марианне Леви, Тони Бехар и Карен Понте за увлекательные дискуссии о писательстве, за то, что они внимательно прочли этот роман, давали мне мудрые и доброжелательные советы и поддерживали меня каждый день.

Спасибо Фредерик Гей и Дафне Поллард за то, что нашли время и подробно ответили на все мои вопросы об экстракорпоральном оплодотворении.

Спасибо всем тем, кто пишет мне, поддерживает меня и мотивирует: работникам книжной отрасли, блогерам, друзьям и знакомым.

И, наконец, спасибо вам, дорогие читатели, за то, что вы провели эти несколько часов с Алисой и Скарлетт и дочитали (аж до этих слов!) историю, которая родилась у меня в голове. Благодаря вам я смогла посвятить себя профессии, которую с детства считала самой прекрасной в мире.

Надеюсь, вы хорошо провели время с моими персонажами! Подписывайтесь на меня и оставляйте свои отзывы в социальных сетях!

Сноски

1

Чиполата – свиные колбаски (прим. ред.).

2

Флипчарт – доска для презентаций.

3

Швейцарское национальное блюдо из расплавленного жирного сыра.

Content

Мари Варей
Счастливая жизнь для осиротевших носочков

Дневник Алисы

2018 ОСЕНЬ

Дневник Алисы

Дневник Алисы

Дневник Алисы

Дневник Алисы

Дневник Алисы

Дневник Алисы

Дневник Алисы

Дневник Алисы

Дневник Алисы

2018 ЗИМА

Дневник Алисы

Дневник Алисы

Дневник Алисы

Дневник Алисы

Дневник Алисы

Дневник Алисы

Дневник Алисы

Дневник Алисы

Дневник Алисы

Дневник Алисы

2019 ВЕСНА

Дневник Алисы

Дневник Алисы

Дневник Алисы

2019 ЛЕТО

Дневник Алисы

Дневник Алисы

Пять лет спустя

Гениальные песни, которые начинаются медленно, а потом набирают темп

Благодарности

Сноски