Андрей Троицкий

Заблудившиеся

Глава 1

Жизнь писателя Алексея Дмитриевича Пашкова переменилась, когда порог его комнаты переступил человек, назвавшийся Виктором Сайкиным, членом попечительского совета при одном крупном московском издательстве. Пашков удивился, он никогда не слышал о попечительских советах при издательствах, кроме того, писателю с трудом верилось, что его имя еще кто-то помнит.

Он пропустил гостя в комнату и предложил свое кресло, разглядывая дорогой твидовый пиджак посетителя и яркий шелковый галстук с абстрактным рисунком. «Красть у меня все равно нечего», — решил Пашков, и волнение немного улеглось. Гость поерзал в кресле, закинул ногу на ногу, спросив разрешения, закурил и начал вежливо расспрашивать Пашкова о жизни и здоровье. Пашков честно отвечал, что все плохо, и стал гадать, зачем к нему явился этот щеголеватый мужчина.

— Да, есть грех, забываем мы о заслуженных ветеранах литературного производства, — сказал Сайкин.

Пашков сморщился. Роль ветерана производства ему претила, своих заслуг перед литературой он припомнить не мог. Глядя то в серый потолок, то на рассеянный свет весеннего солнца за окном, то на яркий галстук посетителя, он сгорбился на стуле, думал и не мог решить, какая нелегкая занесла к нему этого Сайкина.

— Время сейчас такое, людям не до вечных ценностей, все суета, поиск мгновенной выгоды, — говорил Сайкин. — О тех, кто стоял у истоков, если хотите, современной сегодняшней литераторы, мы, к сожалению, не помним.

— Да уж, — сказал Пашков не к месту. — Не помним.

— Но мало-помалу все встает на свои места, — продолжил мысль Сайкин. — Приходит время отдавать долги.

— Простите, вы в газете в прежние времена не работали? — перебил Пашков.

— Нет. А с чего вы это взяли?

— Ну, фразы у вас какие-то, — Пашков зашевелил пятерней, — Какие-то штампованные.

— Вот оно, чуткое писательское ухо, — одобрил Сайкин неожиданное наблюдение. — Вращаюсь среди чиновников. Поневоле наберешься от них бюрократизмов, всяких штампов. Вы с живым русским словом дело имеете, А мы несколько… — Сайкин откашлялся, — Закостенели мы несколько. Ну, да будем исправляться. Под вашим влиянием.

Сайкин снова откашлялся, закурил новую сигарету и начал объяснять Пашкову задачи попечительского совета, главной из которых остается помощь, в том числе и материальная, писателям преклонного возраста, переживающим нелегкие времена.

— Ведь вы нуждаетесь? — спросил Сайкин, заглядывая в глаза Пашкову. — Впрочем, кто сейчас не нуждается. Так вот, уполномочен выдать вам некое единовременное пособие. — Он вытянул из внутреннего кармана пиджака белоснежный конверт. — Обойдемся без формальностей, без всяких там расписок и подписей. Деньги невелики. Это скорее не материальная помощь, а знак того, что о нас помнят.

Сайкин протянул конверт Пашкову. Взяв конверт, Пашков попробовал на ощупь, толстый ли, наконец, чувствуя на себе доброжелательный взгляд Сайкина, открыл его и увидел несколько крупных купюр.

— Я же говорю, деньги невелики, — улыбнулся Сайкин. — Это просто знак внимания. Не более того.

На языке Пашкова вертелся десяток вопросов, но все они были как-то не ко времени. Он сложил конверт вдвое, встал со стула и, убрав его в дальний ящик стола, вернулся на место. Сайкин продолжал улыбаться.

— Так, значит, обо мне еще кто-то помнит? — спросил Пашков.

Он был растроган. Первое недоверие к Сайкину почти исчезло.

— Я думал, в этом сундуке с нафталином, — Пашков обвел взглядом комнату, — меня никто не найдет. Искать никто не будет.

— Как же, чтобы вас и не помнить? — удивился Сайкин. — Конечно, вас помнят. Правда, не многие. У вас, если не ошибаюсь, опубликована только одна книга?

— Да, только одна-единственная книжка. Рассказы и повесть. Очень давно дело было. Тираж большой по нынешним временам, но что толку.

Пашков вздохнул. Говорить о своей единственной опубликованной книжке ему не хотелось.

— Понимаю, — Сайкин склонил голову набок. — Но наступают другие времена. Писатели возвращаются к нам. То, что хранилось под спудом в силу, так сказать, объективных обстоятельств, теперь занимает почетное место на книжных полках.

— Не знаю, не знаю, какое там место кто занимает, — усомнился Пашков и достал из мятой пачки папиросу. — Я отстал в этой области.

— Жаль, что отстали, литературный процесс набирает обороты. — Сайкин сделался серьезным. — Но мне почему-то кажется, что все эти годы вы не сидели, сложа руки. В вашем рабочем столе наверняка есть вещи, которые заинтересуют издателей. — Сайкин посмотрел на колченогий стол у окна. — Вижу, его прямо распирает от рукописей. Да, пора бы вам возвращаться в литературу.

— Было б с чем возвращаться. — Пашков поскреб затылок. Он верил и не верил в свою удачу.

— Не прибедняйтесь, вижу, — Сайкин продолжал смотреть на письменный стол, — вы не зачехлили пишущую машинку. Значит, работаете и по сей день. Правильно. И вы дождались своего часа. Правда, ничего конкретного я пока обещать не могу. Нужно посмотреть, посоветоваться со специалистами. Знаю, вы относитесь с уважением далеко не ко всем литераторам. Но, уверяю, сейчас ситуация в издательском деле меняется к лучшему. Появилось много новых людей, грамотных и, главное, честных.

Сайкин ушел от Пашкова, держа под мышкой папки с повестью и рассказами.

— Это не лучшие мои вещи, но они мне по-своему дороги, — сказал Пашков, провожая Сайкина до входной двери.

— Это неважно, лучшие не лучшие, главное, убедиться, что ваше перо не затупилось. — Сайкин потряс руку писателя и обещал зайти через неделю.

* * *

Сайкин не обманул, появился в комнате Пашкова в назначенный срок.

— По сущности я идеалист, — сказал Сайкин, устроившись в кресле. — Всегда думал, если человек пишет что-то толковое, то и печататься можно. Увы… Я слишком обольщался, — Сайкин закурил и попросил чашку кофе.

— Так я и знал, — сказал Пашков, когда кофе был допит, — Моя писанина по-прежнему никому не нужна.

— Не огорчайтесь. Как известно, выход есть из любого положения.

Сайкин встал с кресла, прошелся от окна к двери и обратно, сдвинул в сторону горшок с комнатным растением, уселся на подоконник. Сайкин начал говорить. Его выступление продолжалось добрых четверть часа.

— Словом, вы предлагаете мне отказаться от своего авторского права на мои, если так можно выразиться, произведения, передать это право вам? — ошарашено спросил Пашков, когда Сайкин закончил.

— Вы правильно схватили суть моего предложения.

Сайкин сидел на подоконнике, вытянув ноги и стряхивая пепел сигареты на давно немытый пол. Он изучающим взглядом смотрел на писателя, словно прикидывая, сколько стоит этот субъект с серым лицом затворника, вернее, не он сам, а та писанина, что покоится в шатком письменном столе, на полках и антресолях. Сколько стоит та писанина, которую этот серый книжный червь еще способен сочинить. Итак, сколько? Судя по нищенской обстановке комнаты, недорого. Хотя это совсем не главное.

У Сайкина не было уверенности, что перед ним сидит человек, вообще способный написать что-то стоящее. Кроме того, Сайкин инстинктивно не доверял людям, не следящим за своей внешностью, опустившимся, физически слабым. Он смотрел на писателя, и вопросы, вчера еще окончательно решенные, сегодня снова казались ему спорными. Стоит ли вообще связываться с этим человеком? — спрашивал себя Сайкин, пуская в потолок струйку табачного дыма.

Не лучше ли поискать другого писаку, согласного за умеренную плату продавать свои опусы? Может быть, подошел бы какой-нибудь молодой человек или небольшая литературная артель перспективных, подающих надежды писателей, не способных в силу обстоятельств пробиться к успеху и деньгам. Такая мысль уже приходила ему в голову, и всякий раз он отвергал эту затею как слишком рискованную.

Неудовлетворенное тщеславие молодого литератора — опасное чувство, оно может оказаться сильнее любви к деньгам, может толкнуть на измену, предательство, на самый гнусный, непредсказуемый поступок по отношению к нему, Виктору Сайкину. И тогда… Наделенный живым умом, он отчетливо, в деталях представил себе, что будет «тогда». Особенно неприятно, если этим делом заинтересуется — а такое возможно — какой-нибудь ядовитый газетный репортеришка.

И Сайкин уже видел перед глазами грошовую статейку, где его поносили, били, издевались над ним, называя создателем артели литературных рабов, палачом молодых дарований. А заложивший его тщеславный молокосос выглядел чуть ли не героем, вытирающим слезы праведного гнева у одра собственного литературного имени.

Сайкин погасил сигарету в цветочном горшке и посмотрел на Пашкова ласковыми глазами. Этот, видно, не предаст, выдержит испытание чужой славой. Этот Пашков, оставив в прошлом молодое тщеславие, такое опасное, не вытрет о Сайкина ноги. Но вот вопрос, не дающий покоя: сможет ли этот серый сморчок создавать вещи высокого художественного достоинства? Иное качество Сайкина не устраивало. От этих бессмысленных вопросов начинала побаливать голова.

* * *

Повесть, что он в прошлый раз брал у Пашкова, просмотрел известный литературный критик и благосклонно о ней отозвался. Но искренность этого человека внушала серьезные сомнения. Можно ли говорить об объективности оценок, если критик получил за свой лестный отзыв хороший гонорар. А он, Сайкин, имел глупость сболтнуть, что вещицу эту написал лично он. Да, объективной оценки здесь не жди. Сам же Сайкин, прочитавший повесть внимательно, нашел ее довольно скучной и окрестил стариковским рукоделием. В этой тягомотной повести, — и это вызывало возрастающее раздражение, — почти ничего не происходило.

Как бишь она называется? «Штормовое предупреждение» — вот как. Действия нет, одни размышления, да и те пустые. Уже немолодой человек приезжает в приморский городок, опять же неизвестно зачем — догадывайся сам. Осень, непогода, и он слоняется по улицам и пляжам под дождем, заходит в полупустые забегаловки. Что-то связывает героя повести с этим городком, с теми местами, где он бывает. Но что связывает? Ностальгия по ушедшей молодости, тоска от бестолково прожитой жизни, которая могла пойти иначе.

Совесть его нечиста, это ясно, все остальное — сплошной туман. Вот он ходит, вспоминает, слушает неспокойные волны, пьет вино, в голове у него какие-то неясные мысли и образы. Да и может ли, в голове полупьяного человека родиться что-то связное? Кого-то он хочет встретить в этом городке, кого-то ищет. Хочет что-то сказать этому человеку, о чем-то предупредить. Но их пути не пересекаются. А может быть, человека, которого ищет герой повести, и вовсе нет в этом городе, может быть, его нет в живых. Непонятно.

Последнюю ночь этот мужик проводит с девицей, которую накануне подцепил в ресторане, с дешевой потаскушкой. Ей он открывает душу, рассказывает о первой любви, а потом засылает, разочаровав свою гостью. Утром он уезжает неизвестно куда. Вот и вся повесть, пустая, ни с чем пирожок.

Рассказы понравились Сайкину куда больше. В рассказах были события, характеры, действие. Взять вот тот, последний: «Под одним одеялом с дворником». Семейная драма, где причиной разлада, а потом враждебности между супругами становится профессия главы семейства. Жена, стараясь ударить мужа побольнее, повторяет ему: «Лучше спать с веником, чем с тобой». Смягчается она лишь в дни получки, дворник неплохо зарабатывает.

Этот малый, дворник, слишком поздно понимает, что его семейная жизнь кончилась давно, когда он ушел из научного заведения, где за работу почти ничего не платили. Ему хотелось выбраться из нужды. «Мужчина должен быть тщеславным, — говорит жена. — Он должен карабкаться вверх по склону к своему успеху, к своей победе, сдирая ногти. А ты прописался на помойке — тебе это нравится. Лучше бы мы оставались нищими, но имели шанс хоть когда-нибудь подняться». «Такого шанса не было, — отвечает муж, — Я ничего бы не добился в науке, а теперь и подавно отстал».

Он говорит правду. Она знает, что он говорит правду. Она знает, что в науке он вряд ли бы достиг значительных высот. Но она не может простить мужу, что он так легко сдался. Она презирает себя за то, что живет с таким ничтожеством. В общем, все заканчивается на грустной ноте.

Этот рассказ Сайкину понравился, хотя он не любил грустные реалистические истории: он встречал немало стервозных женщин. Сайкин решил, что рассказ жизненный. Все закономерно, все логично: в финале рассказа женщина успокаивается с другим мужчиной. Он водитель, работает на персоналке. Но женщина довольна, она отомстила бывшему мужу и самой себе.

Сейчас здравый смысл звал Сайкина к осторожности. Следовало до времени не раскрывать карты, изучить другие вещицы Пашкова, проконсультироваться с именитыми литературоведами, не пожалев лишнего времени и денег. Но азарт игрока, уже сделавшего ставку на темную лошадку, нетерпение тщеславной натуры камня на камне не оставляли от всегдашней трезвой расчетливости и видимого благоразумия.

В конце концов, связавшись с этим, а не другим писателем, он ничем не рискует, случись непредсказуемые осложнения, а Сайкин был готов ко всему, этот старикашка не посмеет и рта раскрыть. Духа не хватит. Сайкин пересел в кресло, положил ногу на ногу. Он достал новую сигарету, предложил Пашкову, но тот отказался.

* * *

— Вы правильно поняли мое предложение, — повторил Сайкин. — Возможно, оно показалось вам несколько странным, неожиданным. Ведь так или я ошибаюсь?

Пашков кивнул, словно подтверждая, что предложение действительно странное. Сайкин улыбнулся.

— Я человек откровенный, прямой, изъясняюсь просто, без околичностей. — Сайкин распростер руки, будто хотел обнять Пашкова. — Так вот, вкратце суть вопроса такова: у вас есть товар. Рассказы, повести, романы, ваша писанина, которой некультурный человек разве что печку бы растопил.

Сайкин, заскрипел креслом, встал на ноги, прошелся по комнате и устроился на подоконнике.

— Легче написать десять новых книжек, чем издать одну, уже написанную. Хотя вы и порвали все отношения с издателями, работать вы не бросили. Правда, возникал прозаический вопрос: на какие средства существовать? Чем платить за эту комнату, за свет, нужны и носильные вещи. Не в Африке же мы живем. Финансовый вопрос оставался открытым. Но вы решаете его талантливо, творчески. Садитесь на шею родного брата: он таксист, прилично зарабатывает, пусть поделится с родным человеком из любви к высокому искусству. Он делится, он добрый. Как видите, мне и это про вас известно. Я правильно излагаю?

Пашков вместо ответа неопределенно замычал и глубоко затянулся папиросой.

— Сперва вы для вида, чтобы сохранить лицо, отказываетесь от денег брата. Позволяете ему себя уговорить и наконец соглашаетесь принять помощь, изображая на лице внутреннее борение.

Сайкин встал с подоконника и прошелся по комнате. Пашков продолжал молчать, ему было интересно, много ли знает о нем этот пижон.

— Конечно, вы не дошли до полного иждивенчества. Два-три месяца в году, чтобы не сесть окончательно на шею брата, вы подрабатывали. Трудились дворником, ночным сторожем, кажется, в булочной.

— Были силы, работал дворником, верно, — кивнул Пашков, раздумывая, выгнать ли Сайкина немедленно или слушать дальше.

— Впрочем, к чему я все это рассказываю? Подвожу черту. У меня есть все основания полагать, что в обозримом будущем ни одно издательство не включит ваши произведения в план. Я же предлагаю выгодную во всех отношениях сделку. Предлагаю купить у вас некоторые вещицы, а хотите, сразу все оптом. Постараюсь пристроить их где-нибудь, естественно, под своим именем. В конце концов, какая разница, под чьей фамилией будут опубликованы эти вещи. Это мое первое предложение. За ним могут последовать и другие, не менее интересные.

— А если я откажусь? — Пашков посмотрел на Сайкина с интересом. — Меня, видите ли, вполне устраивает собственный стиль жизни. Хоть он и кажется вам копеечным, жалким, лишенным смысла. Вот вам мой ответ. Я не молод и не хочу жить по-иному. Это во-первых.

— А во-вторых?

— А во-вторых, то же самое. Я уже не молод. Поэтому ничего не боюсь.

Сайкин сделал удивленное лицо.

— Неужели вам не хочется, чтобы публика читала ваши вещи, пусть даже под другим, чужим то есть, именем?

— Почему же, это должно быть забавно. Но я уже свыкся с мыслью, что моим, как вы выражаетесь, вещам уготована не самая лучшая судьба. Теперь это меня уже почти не огорчает. Деньги меня не интересуют. Живу скромно. А брат — мой единственный читатель. Прежде были другие читатели, теперь только он остался. И помогает мне брат, правильно заметили, из любви к искусству.

Пашков хотел сказать еще что-то, но Сайкин, сделав протестующий жест, его оборвал.

— Простите великодушно, но у меня сегодня нет времени, чтобы вести эти споры. — Он вытащил из нагрудного кармана пиджака календарик. — Давайте продолжим дискуссию в любой другой день. Вот хоть бы в следующий вторник. Не в моих привычках торопить события. Подумайте спокойно о моем предложении. Уверяю вас, оно стоит того, чтобы его обдумать. И кстати, не дадите ли мне еще что-нибудь почитать. А то один читатель — это слишком мало. Та вещица, что я сегодня вернул, мне не особенно понравилась, скучная. Нет ли чего-нибудь повеселее?

— Что ж, почитать могу дать рассказы, — Пашков встал и согнулся над тумбой стола. — В конце концов, для того рассказы и пишутся, чтобы их читали. Хотя вам и эти вряд ли понравятся, но почитайте.

Он протянул Сайкину папку с длинными, завязанными узлом тесемками.

— Что касается вашего предложения… Может, лет десять назад я бы его и принял. Сейчас не приму.

Сайкин поднялся и сказал, что зайдет на следующей неделе. Взяв из рук Пашкова папку с длинными тесемками, он поулыбался еще с минуту и откланялся…

* * *

Во время своего третьего по счету визита к Пашкову Сайкин чувствовал себя в писательской комнате совершенно раскованно. В тот день у Сайкина было прекрасное настроение.

— Вы думаете, перед вами легкомысленный, самоуверенный человек? — спрашивал он Пашкова, расхаживая из угла в угол. — Так вы обо мне думаете? Но хочу вас разочаровать. Деньги, положение, которого я добился, все эти атрибуты красивой жизни, — Сайкин ткнул пальцем в новый малиновый галстук, — все это далось мне не даром.

— И какого же вы добились положения? — спросил Пашков. — Возглавили попечительский совет? Я ведь о вас толком ничего не знаю. Это почетно возглавлять совет.

— Да при чем здесь этот не существующий совет? — Сайкин, расхаживая по комнате, только махнул рукой.

Пашков криво улыбался. Он давно заметил, что Сайкин не слушает своих собеседников, будто разговаривает сам с собой. Пашков подумал, что люди, некогда верившие в него и его способности, разочаровались, а иных нет на свете. Он почесал затылок и подумал, что этот бойкий малый переспорит, кого угодно и сейчас, пожалуй, не стоит завязывать с ним длинную дискуссию на окололитературные темы.

Подумав, Пашков спросил, не лучше ли заварить кофе, и, получив утвердительный ответ, отправился на кухню. Приближался конец рабочего дня, и никого из соседей на кухне еще не было. Он зажег газ и наполнил из крана чайник.

Деньги, полученные от Сайкина во время его первого визита, уже кончились. Пашков отдал все долги. Минуту он смотрел на голубые язычки пламени и, уже приняв решение, думал, удобное ли сейчас время, чтобы попросить у Сайкина еще денег, хоть немного.

— Будь проклята бедность, — сказал Пашков вслух и грохнул чайник на плиту.

Глава 2

Неяркий солнечный свет проникал через широкие, во всю стену, витринные стекла шашлычной «Памир». На кухне плохо работала вытяжная вентиляция, поэтому в зале было душно. Пахло пригоревшим мясом, шашлычным маринадом, слоился табачный дым. Официанты в белых, не первой свежести куртках, уставшие от жары и духоты уже к середине рабочего дня, двигались вяло, едва поднимая ноги.

Несмотря на обеденный час, посетителей было немного. Сайкин предусмотрительно оставил свой пиджак в машине. Он сидел за столом в легкой безрукавке, чувствуя, что рубашка на спине уже слегка пропиталась потом. Хотелось выйти на улицу и продолжить разговор на воздухе.

Но вряд ли такое предложение могло понравиться Николаю Сутееву, с которым обедал Сайкин. Хотя Николай был в двубортном пиджаке, казалось, он совсем не замечал жару. Сайкин предпочел бы обед в приличном ресторане, но выбирать не приходилось, место и время встречи назначил Николай, по своим соображением обходивший дорогие публичные места стороной.

В «Памире» предлагали только два блюда: пиццу и шашлык по-карски. Еще можно было заказать куриный бульон и овощной салат. Шашлык против ожидания понравился Сайкину, и он даже заказал себе вторую порцию. В ожидании заказа он поглядывал то на Сутеева, который, покуривая, тоже ждал повторного заказа, то на улицу через занавешенное цветным тюлем окно.

— Может, еще по двести коньячка возьмем, — задумчиво предложил Николай.

Он поднял голову и посмотрел через стекла очков на вентилятор, медленно крутивший свои большие лопасти под потолком и совсем не разгонявший табачный дым.

— С удовольствием, — Сайкин облизнул сухие губы.

— Тогда ты закажи, а я пойду отолью.

Сутеев поднялся и направился к туалету. Сайкин тупо смотрел ему в спину, пока синий свободного кроя пиджак не растворился в кухонном угаре. Сутеев никогда не появлялся на людях одетым легкомысленно, обязательно в модном костюме, светлой сорочке, при галстуке.

Сайкин подозвал официанта и заказал коньяк. Он закурил и задумался. Было о чем. Сутеев являлся председателем международного благотворительного фонда. Оборотистость и обширные связи помогли ему поставить дело надлежащим образом. Зарубежные и отечественные, государственные и коммерческие фирмы жертвовали на благотворительные цели значительные суммы.

Одна из задач Сутеева состояла в том, чтобы щедрые пожертвования попадали именно в его руки, а не направлялись в какой-нибудь другой благотворительный фонд, число которых непрерывно множилось. Для этой цели нужны не только высокие связи. В любом случае пожертвования должны доходить до адресатов. В том или ином виде. Сутеев мог субсидировать целевые, разработанные его же консультантами программы, мог оказывать разовую помощь, например продуктами или медикаментами.

В том или ином случае требовалось аккумулировать средства. Для этого, в свою очередь, нужно было время, поддержка коммерческих банков. В конечном счете, наступал такой момент, когда значительные денежные вливания выходили из-под контроля своих прежних владельцев, но еще не попадали в руки тем, кому непосредственно предназначались. Сутеев удержал деньги возможно более продолжительное время, чтобы успеть вложить их в беспроигрышную краткосрочную операцию. Деньги оборачивались, принося хороший барыш, затем полностью или частично направлялись по назначению.

На всякий случай, чтобы избежать персональной ответственности за финансовую сторону дела, Сутеев создал коллективный орган управления средствами фонда, куда вошли частью посвященные в его дела люди, частью видные бизнесмены, частью общественные деятели, ничего не смысливших в бизнесе. Все они были слишком заняты сами собой или своими делами, некоторые просто некомпетентны, чтобы проследить за движением средств благотворительного фонда. И доступ к такой информации получить совсем не просто. Директора двух коммерческих банков, через которые проходили деньги фонда, ключевые фигуры игры, были добрыми приятелями Сутеева и, естественно, лицами, заинтересованными в успехе всех затеваемых им предприятий.

Сутеев рисковать просто не имел права. Случись что, он, пожалуй, сумел бы выйти сухим из воды, ведь официально не он распоряжался средствами фонда, но могла пострадать и репутация его общественной организации, а это знаменовало начало финансового краха. Слово «репутация» было для Сутеева свято. Поэтому он, в жизни человек весьма и весьма прижимистый, щедро оплачивал услуги юристов, консультантов по финансовым вопросам и движению капитала. Сам Сайкин помогал Сутееву приобрести недвижимость в Москве. Сайкин же познакомил Сутеева с солидными западными бизнесменами, вскоре сделавшими щедрые пожертвования.

Сутеев отплатил тем, что сумел добиться предоставления Сайкину в одном из коммерческих банков, в совет директоров которого входил, долгосрочного льготного кредита под свои гарантийные обязательства. Позднее Сайкин выполнил еще одну просьбу Сутеева. В подобающей случаю торжественной обстановке устроил встречу представителей благотворительного фонда с видным деятелем церкви. Прокрученная по телевидению, эта акция послужила фонду хорошей рекламой и привлекла новые пожертвования. Теперь обширные связи Сутеева в столичном мире бизнеса снова могли понадобиться.

«В общем-то, мы квиты, — думал Сайкин, в ожидании заказа пуская табачный дым. — Помогали друг другу и сполна друг с другом рассчитались. Мой рейтинг еще довольно высок. Вопрос в том, достаточно ли хорошо Сутеев осведомлен о сегодняшних моих проблемах. Он человек информированный, дотошный. Если перед встречей он и навел кое-какие справки, все равно вряд ли сумел составить полную картину. Не успел».

* * *

Официант принес заказ, поставил перед Сайкиным тарелку с дымящимся шашлыком, салат из помидоров, графин с коньяком, рюмки и спросил, нужно ли подавать порцию все еще отсутствующего Сутеева. Сайкин ответил утвердительно. Пока Сайкин разливал коньяк по рюмкам, пробовал салат, снова подошел с тарелкой шашлыка расторопный официант, неизбалованный и, как видно, рассчитывающий получить хоть какие-то чаевые.

Из табачного дыма выплыла фигура Сутеева, держащего спину прямо и выставляющего ноги вперед так, будто он обдумывал каждый свой шаг перед тем, как его сделать. С глубокомысленным видом он отодвинул стул и медленно, поддернув брюки, сел и сказал:

— Хорошее заведение. Главное — недорого.

Глядя в лицо Сутееву, ища его глаза, спрятанные за зеркальными стеклами очков, Сайкин думал, что нынешняя встреча закончится ничем. Сутеев лишь посмеется про себя над его просьбой о финансовой поддержке и, вежливо улыбаясь, откажет. Сайкин заерзал на стуле, подумав, что обед близится к концу, а разговор, с которым он связывал кое-какие надежды еще и не начат. Он поднял графин с коньяком и наполнил рюмки.

Он хорошо понимал, что круг людей, к которым можно сейчас обратиться за помощью, сузился. Те парни, с которыми часто приходилось иметь дело, здесь не подходили. Вопрос с кредитом не должен получить широкой огласки. Кое-кто может усомниться в его финансовых возможностях, а это не ко времени. Кроме того, сумма уже полученных кредитов почти запредельна. Сроки платежей еще не настали, но они быстро приближаются.

— Коля, мне нужны деньги, — Сайкин знал, что главное — начать, сказать первое слово. — Довольно крупная сумма. Если откажешься помочь, пусть разговор останется между нами.

— Этого ты бы мог и не говорить, — Сутеев уставился на него, ожидая продолжения.

Сайкин откашлялся. Теперь весь предстоящий разговор казался ему не только бесполезным, но и унизительным. «Проклятая духота, мозги превратились в кисель», — подумал он, доставая носовой платок.

— Ты, может, знаешь, что около года назад я купил в области один недостроенный объект. — Сайкин откинулся на спинку стула. — Купил на аукционе, где незавершенкой торговали и оптом и в розницу. Цены, как на дешевой распродаже. Солидные покупатели достраивать незавершенку не хотели. Но большинство выставленных там объектов имели тендер. Идиотизм, конечно. Если начали в свое время строить кирпичный завод и бросили потом, все равно будущий хозяин должен выпускать здесь именно кирпич, а не варить мыло. Ну а какому дураку интересно вкладывать собственные деньги и выпускать продукцию по чужому выбору? Поэтому цены на аукционах незавершенки были бросовые. Но в конечном итоге все решали взятки. Покупатель был заранее известен продавцу, цена объектов обговорена. Аукционы проходили без сюрпризов.

Сайкин сделал глоток теплой воды. Сутеев молчал, дымчатые стекла очков тускло блестели.

— Как раз в то время я присмотрел один объект. Никто им всерьез не интересовался, не хотели вкладывать деньги в строительство. Долгосрочные инвестиции… Мало соблазнительного. Это был домостроительный комбинат, сооружать который начали еще в темные века и бросили на полдороги. Мои ребята там побывали, посчитали все, сделали технико-экономическое обоснование. Было, с чего начать. Два цеха, арматурный и формовочный, уже под крышами — отлично. Есть еще одноколейка железнодорожная. Можно взяться, довести все до ума, если, конечно, есть большие деньги. Всю затею решил реализовать не под вывеской собственной конторы: лишние налоги, лишние бумаги… Зарегистрировал товарищество с ограниченной ответственностью «Гарант», поставил там своих ребят под началом Федорова Сергея. Ты его знаешь, толковый мужик.

— Ну, продолжай-продолжай. — Сутеев придвинулся к Сайкину.

— Приобрести комбинат не проблема. Первую прибыль, по нашим расчетам, комбинат должен был принести через восемь месяцев, полностью окупит себя через двадцать один месяц со дня ввода всех мощностей. Продержаться на собственном керосине до этого счастливого дня я не мог. А деньги требовались без конца, это была настоящая лавина расходов. Рука уставала подписывать платежки. Между тем комбинат перешел в мою собственность, но меня уже заели финансовые вопросы.

Сайкин на минуту прервал рассказ и задумался. Казалось, он вспоминал недавнее прошлое. На самом деле он думал, не слишком ли затянулось его повествование и не следует ли изъясняться короче. Подошел официант, спросив разрешения, собрал посуду.

— Может быть, еще коньяка? — Сутеев прищурил глаза. — В общих чертах я догадываюсь, что было дальше. Кое-какие сплетни даже до меня дошли. Честно скажу, люди сомневаются в твоем выборе, во всей этой петрушке. Ты изъял из оборота огромные деньги, вложив их в долгосрочные инвестиции.

Закономерен и финал: ты создал предприятие, которое проедает больше, чем поступает на твои счета.

— Значит, справки навел?

— Из чистого любопытства, да и земля слухами полнится. — Сутеев улыбался. — В любом случае во всей этой истории для меня остается слишком много неясностей. Ну, например, уж коли ввязался, неужели рассчитывал обойтись только собственными средствами? Просто немыслимо. Вообще все это на тебя не похоже: всадить чуть ли не все состояние в сомнительную затею.

Сайкин молчал, уставившись в красное пятно соуса на скатерти. Подошел официант, со своего подноса поставил на стол чашки с кофе, положил перед Сутеевым шоколадку. Выпив, Сайкин заметил, что вдруг перестал замечать жару и духоту, теперь и весь этот разговор не казался ему таким неприятным, как вначале.

Сайкин, отхлебывая крошечными глотками крепкий кофе, он говорил себе, что его худшие опасения сбылись: Сутеев вежливо выслушал его рассказ и ответил отказом. Больше и говорить не о чем.

— Хотелось бы договорить, коли мы начали, — сказал Сутеев. — Ты переоценил свои возможности, взялся самостоятельно финансировать проект и…

— Коммерческие банки от долгосрочных инвестиций шарахались, как от чумы, финансовые риски, говорят, слишком велики. Кроме того, под обеспечение кредитов требовалось заложить все мои дела, всю собственность, включая последние штаны. О льготных государственных кредитах и мечтать не стоило, прошли те времена. Одна внешнеторговая фирма была готова помочь мне, но эти парни захотели вдруг получить приличную долю моих будущих доходов. Так или иначе, но в прибыли хотели участвовать все, к кому бы я ни обращался. Сегодня, чтобы не остановить финансирование комбината, я вынужден свернуть многие прибыльные дела. Но все равно долго так продолжаться не может. Ситуация такова: я могу или потерять все или выиграть по-крупному.

— Лично я, прости, не дал бы под это дело и копейки. — Сутеев снял очки и протер их платком в красную клетку, на Сайкина он не смотрел. — Это строительство, мать его, для меня темный лес. Наконец, мне это просто неинтересно. И не надо меня убеждать и уговаривать. Кстати, ты еще не заложил свой комбинат банку?

— Пока нет.

— Хорошо, значит, дать обеспеченные гарантии ты сможешь. — Сутеев заговорил быстрее. — Какова сейчас стоимость твоего комбината?

— Это объект высокой строительной готовности, без пяти минут действующий, он стоит больших денег.

— Ладно, может, и удастся тебя вытащить, — Сутеев потер лоб ладонью. — Когда человек имеет мужество признаться, что он без пяти минут банкрот, это, знаешь ли… Это по нынешним временам поступок. Не доверяю тем, кто пускает пыль в глаза. «Мерседесы», костюмы от Диора, а сам, по жизни содержит сомнительный притон и дожидается только конфискации имущества.

Подходящий человек у меня на примете есть. На приемлемых условиях он войдет в дело.

— Более десяти процентов прибыли обещать не могу, — вставил Сайкин.

— А ты не очень щедрый. От тебя потребуется план перспективного развития хотя бы на следующие полтора года, все экономические выкладки плюс собственные соображения. По-моему, этот мужик — настоящая находка для тебя. Понаслышке знаю, человек он более чем обеспеченный. Зовут его, — Сутеев достал бумажник, вынул из него визитную карточку и, взглянув на нее, протянул Сайкину, — Иван Трофимович Плетнев, он из Поволжья. Сейчас перебирается в столицу, на родине дела свертывает. Похоже, наследил там наш Иван Трофимович.

— Генеральный директор опытной селекционной станции? — Сайкин смотрел с удивлением.

— А что тебя не устраивает? — Сутеев водрузил очки на нос. — Плетнев многие годы кряду разрабатывал и реализовывал на областном уровне программу «Зерно Семена». Цель — обеспечить область и некоторые другие регионы семенами пшеницы твердых и ценных сортов. Еще несколько лет назад под такие целевые программы выделяли огромные государственные кредиты. Человек сумел хорошо заработать. Провинциал, но со временем оботрется. И деньги у него чисты — это тебе не Средняя Азия. Что думаешь?

— Нет у меня времени носом крутить, выбирать, — сказал Сайкин, допивая холодный кофе. — Попробовать стоит в любом случае. В случае удачи твой фонд не обижу.

— Не сомневаюсь, — заулыбался Сутеев. — Сегодня увижу Плетнева на вечере, там и заброшу удочку. Звони мне завтра с утра.

Сайкин позвал официанта и расплатился.

* * *

Через несколько дней Сутеев организовал встречу с Плетневым. После обеда в ресторане второго разряда Плетнев пригласил Сайкина в скромную квартиру, напоминавшую камеру хранения. Чемоданы, картонные коробки и ящики грудились по углам. Хозяину, как видно, совсем не хотелось к чему-то прикладывать руки, и он все откладывал на потом обустройство на новом месте и все бытовые заботы. Присматриваясь друг к другу, пили кофе на кухне.

Плетнев показался Сайкину мужиком хитроватым, себе на уме. Желая показаться простаком, крестьянином от сохи, он употреблял диалектные слова, полузабытые пословицы и прибаутки и не спешил переходить к делу. Сайкин рассказывал скабрезные анекдоты и старался выглядеть веселым, делая вид, что итог их беседы волнует его меньше всего на свете. Когда Плетнев предложил выпить рябиновой настойки, Сайкин отказываться не стал.

После нескольких рюмок сумбурность беседы прошла, разговор сделался предметным.

— Понимаешь, я мужик прямой, конкретный, — говорил Плетнев, быстро перешедший на «ты». — Ваши московские заморочки плохо понимаю. Мне подавай настоящее дело. Конкретное дело, которое можно вот этим пощупать.

Он показал Сайкину тыльную сторону ладоней, кисти рук выглядели грубовато, но мозолями испорчены не были.

— Вот что нужно. Под хорошее дело деньги будут. Биржевые спекуляции, игры с ценными бумагами, купля-продажа — это не для меня. Земля, недвижимость, производственная сфера — это уже теплее.

— Мой вариант как раз то, что ты ищешь, — убеждал Сайкин. — Здесь туфты нет, через год-другой заказчики за наши подряды станут друг другу глотки рвать. К нам очередь встанет через всю Москву.

Плетнев кивал головой, потирал красную жилистую шею, пофыркивал не к месту. Он, дружелюбно глядя на Сайкина трезвыми глазами, и слушал. Просмотрев технико-экономическое обоснование проекта, Плетнев спросил, не готов ли план развития комбината хотя бы на ближайшие года три, попросил оставить ему все бумаги, что были с собой у Сайкина.

— Небось, большие взятки за землеотвод платить придется? — спросил Плетнев. — Знаю, у вас тут без взяток шагу не ступишь. Ну, да ладно. Жилье всем нужно. Через жилье много вопросов можно решить. Так?

Плетнев с решительным видом раздавил в пепельнице окурок и заявил, что в принципе готов частично финансировать строительство комбината на том условии, что двадцать процентов жилья, введенного в строй в первые пять лет после пуска ДСК, становятся его собственностью.

— Но ты ведь даже на комбинате не был, чтобы предлагать мне эти условия, — Сайкин удивился так, что прикурил сигарету с фильтра. Предложение Плетнева было конкретно. За последние недели Сайкин в поисках инвесторов вдоволь наслушался уклончивых ответов, неопределенных обещаний и совсем отвык от дельных предложений. Он закашлялся.

— Ошибаешься, дорогой. — Плетнев сощурил бесцветные глаза. — Ездил я на твой комбинат. А иначе и разговоры разговаривать не стал бы.

Глава 3

Сайкин смотрел в почти неразличимый темный потолок, лениво прислушиваясь к шуму ветра. Шум усилился, ветер ерошил кроны лип, срывал и нес куда-то листья. День сегодня летний, а ночь осенняя. За окном млечным светом чиркнула молния. Гром отозвался откуда-то издалека глухим неясным раскатом. Сайкин погладил Ларису по спине и, пытаясь не разбудить ее, стал осторожно освобождать грудь из-под ее головы.

— Я думал, ты спишь.

Сайкин, почувствовав, что Лариса покачала головой. Ощущая запах ее волос, он снова обнял ее за плечи, прижался лицом к этим волосам и вдохнул их запах, а вместе с этим запахом к нему пришло душевное спокойствие. Сверкнула молния, и порыв ветра донес запах сырой свежести.

— Который сейчас час? — спросила Лариса. Сайкин поднял голову, стараясь разглядеть в темноте, где стоит будильник, но так его и не увидел. Тогда он нашарил на туалетном столике свои часы со светящимися стрелками.

— Скоро два. — Он положил часы на место. — Поздно уже, а спать почему-то совсем не хочется, — сказала Лариса. — Ты слышишь дождь? Это теплый дождь… Завтра, вернее сегодня, ты уйдешь.

Сайкин ждал, что еще скажет Лариса, но она молчала.

— Мы ведь опять увидимся, ну, дней через несколько, — сказал он вслух. — Не на разных материках живем. Увидимся.

— Конечно, увидимся. Но утром ты уйдешь, поэтому мне и спать не хочется. Ночи короткие, светает рано.

Сайкин подумал, что многими счастливыми минутами жизни обязан именно Ларисе. «Бросить все к такой-то матери, уйти от дел, жениться на ней. Зажить семьей в своем доме за городом», — эта мысль уже не первый раз приходила в голову, ласкала воображение, и он не спешил с этой мыслью расставаться.

Сайкин представил, как он, уставший от дневных хлопот и, безусловно, праведных честных дел, возвращается под вечер в свой загородный дом, а Лариса встречает его на пороге. Шумят верхушками сосны, едва слышно поскрипывают их стволы, со двора видно горящий в камине огонь. Воображение рисовало идиллические картины их очень честной, честной друг перед другом семейной жизни.

Отчетливее всего представлялся их загородный дом. Большой, просторный особняк за высоким сплошным забором, террасами на две стороны, мраморным камином в гостиной, тремя спальнями, двумя комнатами для детей. Ведь должны же у них быть дети. Роскошный дом. Поблизости можно разбить зимний сад, вырыть прекрасный бассейн, оборудовать теннисный корт. Немного воображения — и это будет райский уголок.

Дом рисовался Сайкину столь выпукло и отчетливо потому, что не был плодом воображения. Сайкин недавно купил этот дом на аукционе через подставное лицо, а, купив, затеял реконструкцию особняка. По первой задумке Сайкина, дом предназначался для деловых встреч вдалеке от людских глаз. Никаких гулянок и пьяных увеселений с девками.

Теперь, когда перестройка особняка закончилась, дом пустовал. Ни один человек не побывал в нем ни с деловым визитом, не заглянул отдохнуть. Сайкин держал особняк на запоре. «Может, Лариса войдет туда хозяйкой, такое возможно, — говорил он себе. — Она смогла бы обставить дом со вкусом, содержать его в порядке, образцовом порядке. Этот прекрасный дом — наш шанс на новую жизнь, на общее счастье».

Сайкин задремал. Он проснулся засветло, когда Лариса еще спала. На кухне, стараясь не греметь посудой, сварил себе крепкий кофе, сделал бутерброды. Позавтракав, он бесшумно закрыл за собой входную дверь.

* * *

Дорожные рабочие ремонтировали участок шоссе, и регулировавший движение гаишник пропускал в ряд машины то в одном, то в другом направлении. Сайкин, пребывавший с утра в бодром, деятельном настроении, в ожидании своей очереди нетерпеливо ерзал на сиденье, щелкал кнопками радиоприемника. Сидящий рядом с ним Федоров читал газету.

В машине Федорова давно барахлило зажигание, сегодня он не смог завести машину, и Сайкин, направлявшийся на домостроительный комбинат, захватил его с собой. Долгой дорогой Федоров по своему обыкновению обстоятельно рассказал о положении на стройке, а сейчас, решив, что отчет закончен, погрузился в чтение.

Стоящая впереди машина тронулась с места, Сайкин отпустил сцепление, нажал на газ. Они продвинулись всего на несколько десятков метров и опять остановились. Встречный поток машин пошел к Москве. Сайкин открыл окно шире и выпустил наружу струйку табачного дыма. Он смотрел, как дочерна загорелые рабочие в оранжевой спецодежде разбрасывают широкими совковыми лопатами дымящийся асфальт. Рабочие между делом о чем-то разговаривали друг с другом, но слов, поглощенных шумом техники, не было слышно.

Федоров, поглощенный чтением, не замечал происходящего вокруг движения. Уже давно у него не было случая спокойно почитать газету, и сейчас он пользовался подходящим моментом. Сайкин выбросил окурок через окно на дорогу и, откинувшись на сиденье, забарабанил пальцами по баранке. Федоров еще раз пробежал глазами заголовки и, не найдя больше ничего интересного, свернул газету трубочкой и, бросив ее на заднее сиденье, сладко потянулся.

Он уже подробно рассказал Сайкину, и без того хорошо информированному, о состоянии дел на комбинате и стал вспоминать, не упустил ли чего в своем рассказе.

Федоров успел пожаловаться, что с местного завода кирпич стали привозить не на поддонах, сложенный «елочкой», как раньше, а насыпной, прямо в кузовах самосвалов. Много кирпичного боя. Поездки Федорова на кирпичный завод ни к чему не привели, только лишний раз убедился, что поддонов под кирпич нет, а спросить за все это безобразие не с кого.

Кадровые рабочие, в основном женщины, тянули свою каторжную лямку у доисторических кольцевых печей и на формовочных линиях, рассчитывая в обозримом будущем получить квартиру в рабочем поселке и навсегда забыть завод, как самый страшный сон. Директор, вертлявый издерганный мужичонка, давно махнувший рукой на постоянные жалобы клиентов, пропустил все упреки Федорова мимо ушей и заявил, что готов хоть сегодня прекратить отгрузку кирпича на домостроительный комбинат. Федоров услышал от директора, что сможет получить кирпич без боя только в том случае, если на пару месяцев откомандирует на завод бригаду своих рабочих.

Свободных людей на комбинате не было, и Федорову пришлось отказаться от предложения. Сгоряча он даже подумал, не заключить ли договор о поставке кирпича с другим заводом, что в соседнем районе, но, быстро прикинув расходы, тут же отказался от своей скороспелой задумки. Директор же, покрутившись в кресле, поковырял в зубах расщепленной спичкой и, словно угадав ход мыслей Федорова, хитро заулыбался, пожимая на прощание руку. Федоров еще раз прошелся по цехам, обдумывая на ходу свое дело, теперь казавшееся таким незначительным.

Он постоял, наблюдая, как женщина-выставщица, словно живой робот, беря в руки по сырому, только что сформованному кирпичу, перекладывает эти кирпичины с одной движущейся ленты транспортера на другую. Федоров стоял и смотрел на бесстрастное, коровье лицо этой женщины, ее жилистые руки, гипертрофированно развитые предплечья, на движения женщины, доведенные до автоматизма, и, наконец, уехал с завода с тяжелым сердцем. Бывая на старых кирпичных заводах, он всякий раз после их посещения чувствовал внутреннее неудобство и подавленность, словно в чем-то провинился.

Сайкин рассеянно, постоянно отвлекаясь на дорогу, дослушают рассказ Федорова и вежливо попросил впредь решать подобные мелкие вопросы без его ведома и участия. Гаишник, наконец, перекрыл поток машин, идущих к Москве, и дал отмашку своей полосатой палкой в нужном направлении. Сайкин медленно тронулся с места. Они миновали рабочих в оранжевых безрукавках, дорожную технику, молодого, очень серьезного гаишника с жезлом и рванулись из затора.

— Далеко до твоего кирпичного завода? — спросил Сайкин.

— Не доезжая двух километров до Успенского, надо свернуть направо и там еще километра три будет, всего-то. Заедем что ли?

— Придется заехать, раз так просишь. Ты мне лучше скажи, как вообще настроение людей. Ну, на что жалуются помимо того, что зарплату задерживают?

— Да как сказать… Нормальное вообще-то настроение, обычное. Работают. А настроение разное. Первая смена жалуется, будто котлеты не из мяса, а из хлеба, суп водянистый. Сперва привозили обеды из райцентра в судках, получалось дорого. Стали готовить на месте, взяли повара, две помощницы ему, посудомойку. Обходится дешевле, но обеды…

— Повар много ворует?

— Замечалось за ним.

— Гнал бы его в шею, не откладывая.

— Ладно, постараюсь этим заняться как-нибудь, — неопределенно пообещал Федоров и вздохнул. — Только сперва надо подыскать ему хоть какую-то замену.

Сворачивая с шоссе к заводу, Сайкин уступил дорогу груженному кирпичом самосвалу. Кирпич в кузове лежал навалом, кое-как погруженный.

— Наверное, нам повезли, — желчно заметил Сайкин.

Он сбавил скорость, жалея машину. Тяжелые грузовики совершенно разбили дорогу. Навстречу снова попался самосвал, и Сайкин съехал на обочину. Наконец за щербатым железобетонным забором показались одноэтажные здания кирпичного завода. Сайкин даже зазевал от скуки, глядя на них. Поднимаясь на ухабах и опускаясь в ямы, машина медленно въехала на территорию завода через кособокие, распахнутые настежь ворота.

Федоров указал пальцем на желтое с облупившейся штукатуркой административное здание. Сайкин остановил машину на ровном асфальтовом пятачке прямо перед окнами и, выбравшись из машины, лишь хлопнул дверцей, не заперев ее. Пройдя через двустворчатые двери в помещении, он остановился, ожидая застрявшего на улице Федорова. Наконец тот вошел в вестибюль, показав рукой направо в полутемный коридор. В конце коридора в торцевой стене светилось мутным светом квадратное оконце. В неярком дневном свете, попадающем сюда, можно было разглядеть, что стены заводоуправления выложены щитовым паркетом.

Сайкин потянул ручку двери и, пропустив вперед Федорова, переступил порог приемной. Появление двух мужчин не произвело на пожилую секретаршу никакого впечатления. Она лишь на секунду подняла глаза на вошедших и вновь принялась терзать пишущую машинку. Федоров откашлялся в кулак.

— Директор у себя?

— На территории.

Сайкин уже приготовился сесть на один из стульев, стоящих вдоль стен приемной, но дверь за его спиной порывисто распахнулась, секретарь тут же оторвалась от машинки и по ее смягчившемуся лицу Сайкин определил, что вернулся директор. Оглянувшись, он увидел небольшого роста мужичка в измятом сером костюме и немодном галстуке. Мужичок уже сердечно мял ладонь Федорова. Сайкин шагнул к директору и, протянув руку, представился руководителем нового домостроительного комбината.

— Иван Ильич, — коротко ответил мужичонка высоким голосом.

Высвободил руку из ладони Сайкина, пробежал по приемной и распахнул перед гостями дверь в свой кабинет. Сайкин обратил внимание, что стены директорского кабинета, как и коридор, отделаны крытым лаком щитовым паркетом. Иван Ильич перехватил его долгий удивленный взгляд.

— Кирпич поставляем на деревообрабатывающий завод, так они с нами иногда паркетом рассчитываются, — охотно пояснил он. — Живем, как видите, небогато. Вы садитесь, располагайтесь как дома.

Сайкин опустился на шаткий, тонконогий стул. Сквозь пыльные большие окна с двойными рамами виден длинный производственный корпус. На переднем плане, прямо перед окном, два понурых человека в одинаковых черных куртках о чем-то неспешно беседовали. На широких пыльных подоконниках стопками лежали пожелтевшие машинописные листы вперемежку с газетами. Сайкин поерзал на неудобном хлипком стуле и еще раз обвел глазами помещение с его бедностью, нарочито выставленную напоказ. Иван Ильич маленькими зоркими глазками следил за Сайкиным, сохранявшим долгое молчание.

— Так, чем обязан, как говорится, вашему появлению? — натянуто улыбаясь, спросил Иван Ильич. — Думал, мы вот с Сергеем Сергеичем прошлый раз все и обговорили. Я вроде ему все объяснил. Не от хорошей жизни все это, не от хорошей.

Федоров, присевший рядом с Сайкиным, повернулся к директору.

— После нашего разговора я еще раз осмотрел кирпич, который вы отгружаете, там процентов семьдесят боя. Ваш кирпич для нас золотым становится.

— Сергей Сергеич, дорогой, ну я же объяснял вам уже, говорил я, присылайте свою бригаду. Поработают у меня пару месяцев, и вы останетесь довольны, и ко мне претензий не будет. У меня производство в прежние времена было планово-убыточное. А сейчас мы банкроты без пяти минут. Поэтому и прошу всех заказчиков: помогите, чем можете. Кирпич нужен всем, даже такой кирпич, ну и помогают.

Директор крякнул, достал из кармана пиджака мятую пачку папирос, придвинул к себе стеклянную пепельницу с отбитым краем и прикурил. В ожидании сочувствия он пустил струю серого зловонного дыма и посмотрел на Сайкина.

— Да, вижу, нелегко вам приходится, — в голосе Сайкина прозвучали неподдельные теплые нотки сочувствия.

— Вроде и отпускные цены на кирпич выросли, вроде жить можно, но и себестоимость возросла, — он присвистнул. — Кто-нибудь это подсчитал? Думают, раз кирпич выпускают, то шикарно живут. А я вот, смотрите, — он развел руки в стороны, — из бедности выбраться не могу. Как был кирпич нерентабельным, так и остался. Ну, а если вам наш кирпич не приглянулся, вольному воля. Расторгнем договор — и шабаш.

На столе звякнул телефон, и Иван Ильич стремительно сорвал трубку, словно только и ждал этого звонка.

— Нет, нет, — тонко крикнул он. — Так не пойдет, я сказал, так не пойдет. Перезвони через десять минут, у меня люди.

Отработанным движением он кинул трубку на место.

— У меня вон заказчиков десять очередей, и все только дай. Никто не обижается, что кирпич с трещинкой попадется. Вообще с вами, — он взглянул на Сайкина, — познакомиться было приятно. Кстати, видел я вас в районе мельком, а чтобы лично, как говорится, познакомиться, этого не приходилось. Приятно, знаете, познакомиться было. Одно ведь дело делаем, одну лямку тянем.

Иван Ильич встал из-за стола, давая понять, что больше говорить не о чем. Сайкин продолжал сидеть, крепко уперевшись локтями в стол и глядя перед собой. Он перевел взгляд на директора и спросил, пристально глядя ему в глаза:

— Иван Ильич, сколько вам до пенсии работать осталось? — голос Сайкина звучал тихо и ровно.

— Не понял вопроса, — насторожился директор.

— Что уж тут не понять? Спрашиваю, сколько вам до пенсии осталось? — повторил Сайкин.

— Ну, через три с половиной года на отдых можно. А собственно, какое это имеет значение? — острые глазки Ивана Ильича забегали по сторонам. На столе снова звякнул телефон и неожиданно замолчал.

— Имеет значение, даже очень большое. Вы ведь хотите доработать на своем месте, уйти на заслуженный отдых с почетом. Может быть, так оно и случится, если вы не будете мешать мне и моему делу.

Директор хотел вставить реплику, но Сайкин махнул перед собой рукой, словно напрочь отметая все возможные возражения.

— Слушайте и не перебивайте, — сказал он. — Во-первых, не морочьте мне голову вашей бедностью. Я же не из министерства приехал с обзорной экскурсией. Я-то хорошо понимаю, на каком золотом дне вы сидите. Во-вторых, я не позволю ни вам, ни кому бы то другому вставать мне поперек дороги. Запомните, больше вы мне пакостить не будете. Кирпич должен поступать только хорошего качества, на поддонах. Сами вы его грузить будете или поручите доверенным лицам — не знаю. Проблема ваша.

— Моя? — переспросил директор.

— Не собираюсь выставлять вам штрафы, жаловаться или подавать в суд. Я просто сделаю так, что на пенсию вы, Иван Ильич, уйдете значительно раньше, чем планируете. По состоянию здоровья. Точнее, уйдете жалким инвалидом. Несчастный случай на производстве. Или хулиганы вдруг ни с того, ни с сего на улице изувечат или машина задавит, не знаю. Пока не знаю. Время сейчас такое неспокойное. Кости в вашем возрасте очень плохо срастаются. Медленно.

— Это что, угроза? Угроза, получается? Вы, получается, мне угрожаете? Стало видно, как на загорелом лице директора, вставшего из-за стола, проступает бледность. Его глаза впиявились в Сайкина.

— Что вы, Иван Ильич, я никогда не угрожаю. Просто рассматриваю варианты вашей будущности. Старость в инвалидном кресле — что может быть печальнее? Станет ли мой прогноз реальностью, зависит от вас самих. Этот визит к вам первый и последний. Надеюсь, жалоб на вашу продукцию больше не услышу. А если все-таки услышу, придется искать общий язык уже с вашим преемником.

Иван Ильич, бледный, продолжал остолбенело стоять за столом, казалось, он следил глазами за мухой, ползавшей по противоположной стене.

— Вы меня поняли? — спросил Сайкин.

— Понял.

Сайкин поднялся из-за стола, аккуратно поставил стул на прежнее место.

Федоров тоже поднялся, посмотрел на директора, вытянувшегося над своим письменным столом, и пошел следом за Сайкиным. Секретарь, забыв обо всем на свете, сосредоточенно долбила двумя пальцами клавиатуру машинки. Сайкин, сев за руль, принялся высвистывать незнакомую Федорову мелодию. Вырулив на шоссе, Сайкин включил антирадар и резко поддал газа.

— Приедем на комбинат, все осмотрю сам, — сказал он. — А ты пока соберешь всех наших людей вместе с субподрядчиками на собрание в арматурном. И не забудь захватить мне мегафон.

Он снова принялся насвистывать незнакомую мелодию.

* * *

Производственный корпус домостроительного комбината Сайкин осмотрел за полчаса и вышел на воздух. Прошагал по широкой асфальтовой тропинке, свернул налево, где возле высокого бетонного забора стояли прижавшиеся друг к другу строительные бытовки. Лишенные внутренних стен, они образовывали единое довольно вместительное помещение. Над входом в крайнюю бытовку висела видная издали, слегка выцветшая под солнцем табличка «Столовая». На двери столовой было написано мелом матерное ругательство.

Через серую марлю, заменявшую в столовой занавеску, за приближением начальства наблюдал повар Дорохин. Он, раньше других узнавший о приезде на строительство Сайкина, успел похлопотать на кухне и, пока начальство осматривало цеха, подготовился к визиту гостей. Дорохин, нарядившись в белый безукоризненной чистоты халат, который держал на случай под рукой, успел сварить из нежирной свинины украинский борщ, нарезал отварное мясо на отдельной тарелке ломтиками, пожарил картошку и открыл консервированный горошек для сложного гарнира.

Отойдя от окна, повар потер руки, удовлетворенный результатами своих трудов, стал раздумывать, открыть ли ради такого случая персиковый компот из личных запасов.

С вошедшими он поздоровался за руку со скромным достоинством, усадил Сайкина и Федорова за столик у окна с чистой скатертью. Он ненадолго удалился на кухню, чтобы вернуться с полным подносом. Дорохин молча поставил перед гостями большое блюдо с отварным мясом, тарелки с дымящимся борщом, разложил приборы. Снова убежал на кухню, вынес помидоры и зелень.

— Кучеряво живем, — улыбнулся Сайкин, весело подмигнул повару.

Тот, обрадованный этой своеобразной похвалой, решил, что персиковый компот открыть сейчас обязательно надо. Повар ахнул, побежал на кухню и снова вернулся с тарелкой резаного хлеба и плошкой сметаны к борщу.

— У нас, конечно, не столичный ресторан, но стараемся, как можем, — повар искательно посмотрел в глаза Сайкина.

— Молодец, так держать, — одобрил Сайкин, чувствуя, как сильно проголодался.

— Может быть, беленькой по глоточку? — спросил вежливый повар, поправляя на голове накрахмаленный колпак.

— Этого не надо, — ответил Сайкин.

Он положил на хлеб холодное мясо с блюда, намазал горчицей и, прикусывая бутерброд, жадно принялся за борщ. Повар деликатно удалился. Четверть часа назад он выпроводил из кухни всех своих помощниц, чтобы не путались под ногами при начальстве, строго наказал посудомойке явиться позднее, чтобы вымыть посуду, оставшуюся после рабочего обеда, и все убрать.

Посидев на табуретке в кухне, повар достал с антресоли банку персикового компота. Открыв ее, он разлил компот по чашкам и выглянул в зал. Гости молча доедали первое блюдо. Сайкин, утолив голод, поглядывал в окно. Выйдя к гостям, Дорохин убрал на поднос пустые тарелки, поставил на стол тарелки с котлетами со сложным гарниром и исчез в кухне.

— Надо тебе почаще приезжать, — сказал Федоров, пробуя котлету. — Не узнаю сегодня повара, так старается.

Сайкин молча жевал. Дорохин появился с подносом, на котором стояли чашки с персиковым компотом. Он поставил компот перед начальством, на миг замер, ожидая поощрения. Но гости отнеслись к десерту как к должному, не выразив никаких эмоций. Повар, слегка разочарованный такой реакцией на его сюрприз, медленно удалился. Сайкин закончил обед, полез в карман за носовым платком, потянулся, расправляя плечи, и поднялся на ноги. Он пересек зал и вошел в кухню, поймав на себе удивленный взгляд Дорохина.

— Сколько мы должны за обед? — спросил Сайкин.

— Спасибо вот скажете — и ладно, — встал навстречу с табуретки повар, не помышлявший о денежных счетах.

Сайкин, уже вытащивший бумажник, засунул его обратно во внутренний карман пиджака. Он постоял немного, осматривая помещение бытовки, в которой оборудовали кухню, поводил глазами по закопченному потолку, старым газовым плитам, котлам и кастрюлям, темным от сажи.

— Где готовить учился? — спросил он повара, заглядывая под крышку большой двадцатилитровой кастрюли. На ее дне зеленоватым болотцем стояла жижа, в которой плавали серые ломтики картошки.

— Нас пищу готовить жизнь учила, — неопределенно ответил повар, с тревогой наблюдая за Сайкиным, внимательно вдыхавшим кастрюльные запахи.

— Это что за помойка? — спросил Сайкин.

Теплые нотки его голоса вдруг исчезли.

— Да так, — махнул рукой Дорохин. — Осталось с обеда.

— Может, свиней заведем, чтобы остатки не пропадали? — то ли шутя, то ли серьезно спросил Сайкин. — Будет свое дешевое мясо.

— Тут и без свиней все съедают, — ляпнул повар, не подумав, и криво усмехнулся.

— Ладно, без свиней, так без свиней. — Сайкин взял с разделочного стола тяжелый тесак на длинной деревянной ручке и шагнул к Дорохину. — Теперь слушай сюда. Если из рабочего котла пропадет хоть один черпак или кусок мяса, я из тебя, шушера блатная, сам борщ состряпаю и первым жрать его сяду.

Он сделал к Дорохину еще один шаг и занес над его головой тесак. Повар заглянул в глаза Сайкина, белые от ярости, и ему показалось, что в этих глазах он увидел свою смерть. Дорохин согнулся, обхватил голову руками, словно это могло его спасти от страшного удара. И застонал, побоявшись кричать в голос. Сайкин опустил руку и разжал пальцы. Тесак грохнулся о доски пола.

Сайкин быстрым шагом вышел из кухни, а затем из столовой.

— Как только найдешь нового повара, этого вон, — сказал он курившему на воздухе Федорову.

Повар вышел в зал и через окно следил за Сайкиным, его глаза жгли слезы обиды.

Глава 4

С утра немного похолодало. С улицы доносились звуки гармони слепого музыканта. Испортившаяся погода влияла на Пашкова, как всегда, благотворно. С раннего утра он сидел за письменным столом у распахнутого настежь окна, вполуха слушая гармонь.

Пашкову нравился дом на окраине южного уютного городка, двухэтажный дом старинной постройки, кирпичный, потемневший от времени. Нравилась квартира с высокими потолками. Жизнь казалась осмысленной. Все бытовые проблемы оставались вне зоны видимости, их, эти проблемы, с необыкновенной легкостью решал спутник Пашкова некто Семен Дворецкий. Теперь Пашков не представляют себе, как мог он раньше спокойно жить без этого немногословного, мрачноватого мужчины, принявшего на свои плечи столь нелегкий груз.

Пашкову вообще нравились молчаливые люди, а за спиной Дворецкого он чувствовал себя уверенно. Этот человек в полной мере обладал редким и потому уже ценным качеством — ненавязчивостью, видимым спокойствием. Дворецкий умел создавать эффект отсутствия и даже, находясь рядом, буквально в двух шагах, казался незаметным и вместе с тем умел молниеносно решать все возникающие проблемы.

…Стоило спутникам прибыть в город и выйти на перрон в яркий южный день, как Пашков потерялся, он, словно ослеп от яркого, жгучего солнца. Люди, минуя его, несли по перрону свои рюкзаки и чемоданы и растворялись в блеске солнечного дня, а Пашков все стоял, смотрел вокруг и ничего не видел. А Дворецкий растаял, исчез, будто и не было его никогда.

Совсем в другой стороне, в конце станции, Пашков увидел бамперы поезда, его красные сигнальные огни. Он долго смотрел на поезд, уходящий на запасные пути, пока на него не легла чья-то тень. Появился Семен Дворецкий. Пашков, уже обретя дар зрения и речи, готов был наговорить массу обидных слов, но остановился, не начав. Затевать здесь, на перроне, базарную полемику из-за случайной накладки показалось Пашкову глупым безрассудством.

Как выяснилось, Дворецкий побеспокоился не только о ручной клади. У здания вокзала их уже ждали белые «Жигули». Усатый водитель кивнул Пашкову резко взял с места. Через несколько минут они были на этой самой улице у подъезда здания. Водитель помог внести наверх чемоданы и навсегда исчез из жизни Пашкова. «Жигули», совершив путешествие от вокзала до кирпичного особняка, остались стоять у парадного, ключи от машины звякали в кармане Дворецкого.

Пашков не размышлял о собственном бытие, не до этого. Львиную долю времени поглощали зрелищные мероприятия, обеды и ужины в самом большом местном ресторане. Эти ежедневные походы в ресторан, сопутствующий туалет тяготили Пашкова, и он не раз предлагал Семену Дворецкому питаться дома, по-свойски.

Но Дворецкому, как видно, были даны строгие указания об устройстве быта писателя, и Семен выполнял их, невзирая на все доводы Пашкова в пользу домашних обедов. «Вы ведь сюда отдыхать приехали, а не обеды стряпать», — говорил Дворецкий, заставляя писателя облачаться в легкий светлый костюм, видно дорогой, и они отправлялись в ресторан.

* * *

На песчаной косе, уходящей далеко в самое море, пахло солью, горячим песком и бензином. К двухрядному шоссе, проложенному здесь, в некоторых местах море подходило так близко, что в штормовую погоду соленые брызги, подхваченные ветром, достигали асфальта.

Были здесь и пляжи, неширокие уютные пляжи, и на подходе к ним попадались дощатые торговые палатки, возле которых утоляли жажду стаканом воды или дешевого кислого вина. Плоский берег шел дальше к кромке воды. Там, возле моря, сидели, лежали на надувных матрасах или полотенцах немногочисленные в этом году курортники. Сегодня море было неспокойно, налетал ветер. Этот ветер, сухой и теплый, гонял по асфальтовым дорожкам, по раскаленному от солнца шоссе всякий мусор и занесенный с пляжа песок.

Ветер срывал с Пашкова купленную в городе голубую матерчатую шапочку, и он то и дело хватался за голову, придерживая свой легкомысленный головной убор, чтобы не улетел. Пашков, не привыкший подолгу расслабляться, пребывал в раздраженном настроении. Ему невольно приходилось сдерживать желание сесть за рабочий стол, разложив перед собой чистую бумагу, уйти в работу. Вместо этого ой, как угрюмая тень, плелся за Семеном Дворецким к пляжу, проклиная себя за уступчивость характера. Стараясь отвлечься от неприятных мыслей, он стал обдумывать сюжет рассказа, над которым сейчас работал.

В поезде их соседями по купе оказались симпатичные молодые влюбленные. За время поездки он узнал об этой парочке многое, остальное додумал, сложил в голове рассказ, осталось лишь перенести его на бумагу. Он поселил молодых людей в этом солнечном городишке у моря в глиняной мазанке. Потом с героями происходили всякие забавные коллизии, в общем, молодые были счастливы. Именно это ощущение героями своего счастья, по замыслу Пашкова, должно создать у читателей ощущение светлое, но непрочное. Слишком хрупок и неустойчив был мирок влюбленных.

Пашков, опустившись на нее, снял панаму и убрал в карман брюк.

— Ну, что же вы, присаживайтесь, — сказал он Семену.

— Окунуться хочется, — ответил тот, продолжая стоять.

— Волна слишком высокая, никто и не купается.

— Это даже хорошо, что волны, — сказал Дворецкий и сел рядом. — Послушайте, Алексей Дмитриевич, сегодня утром вам с поездом прислали пакет, какие-то бумаги. На словах передали, чтобы вы это прочли, ну, ознакомились. Нужно, чтобы вы посмотрели, все ли здесь правильно. Я оставлю вам папку и пойду окунусь, чтобы не мешать.

Он вытащил из объемистой хозяйственной сумки и положил на колени Пашкова красную папку. Встал и пошел к морю.

Пашков поглаживал папку рукой и наблюдал, как Дворецкий, уже раздетый, вошел в воду, нырнул под набежавшую волну и на несколько секунд исчез под ней. Потом его голова показалась над водой среди пенных гребешков и снова пропала.

Пашков расстегнул замок папки. Там, сколотые друг с другом, лежали гранки. Писатель заволновался, нашарил в кармане рубашки очки. Теперь волнение мешало ему разобрать текст приколотой к гранкам записки. Наконец, часто смаргивая, он разобрал рукописные строки: «Здравствуйте, уважаемый Алексей Дмитриевич. Перед вами уже набранная рукопись „Штормового предупреждения“. Она принята в одном из московских журналов и, как бы не сглазить, скоро будет опубликована. Просьба ознакомиться. Сообщите, устраивает ли вас правка. От души поздравляю с нашей общей победой. Ваш Сайкин».

Пашков понял, что сейчас не сможет прочитать ни одного абзаца. Мысли запутались. Перед глазами возник образ незнакомого, приличного на вид человека, очень напоминавшего известного диктора. Диктор надел очки в толстой темной оправе, поправил галстук и откашлялся. Металлическим голосом, впрочем, не лишенным своеобразной приятности, он произнес, глядя на Пашкова с внимательной доброжелательностью: «Вот и на твою улицу пришел праздник». Диктор опустил глаза к бумагам, собираясь продолжать, но Пашков еще не решил для себя, радоваться или огорчаться известию о предполагаемой публикации повести.

«Черт с ним, с этим Сайкиным, — подумал он. — Мне слишком мало отмерено жизни, чтобы я успел насладиться собственной славой. Я просто не успеваю. Пусть за меня это сделают другие. Понаблюдаю за этим спектаклем со стороны. Забавное будет зрелище». Так и не начав чтение, он сложил бумаги в папку и щелкнул замочком.

Волны пенились. Белые барашки были видны издали. Где-то там, среди зеленых волн и белой пены, маячила круглая голова Дворецкого. Она то пропадала в воде, то выныривала, как надувной мячик. «И ведь не утонет», — с неожиданным раздражением подумал Пашков, ощутив вдруг тяжкий груз прожитых лет и не свойственную ему зависть молодости и здоровью. Он вытащил из кармана пачку сигарет, защелкал зажигалкой, но ветер гасил пламя.

Он встал на ноги, и ветер взлохматил его волосы, давно не знавшие ножниц парикмахера. «Вот возьму и разорву эти чертовы гранки, пущу бумажные ленты по ветру». Он снова сел на лавку и, попыхивая сигаретой, долго искал в волнах Дворецкого и уже начал беспокоиться, но тут увидел эту круглую голову совсем близко от берега.

* * *

Сайкин вышел на балкон, чиркнул зажигалкой и закурил. Он задрал голову и долго смотрел на мелкую россыпь звезд. Небо было чистым, глубоким и черным.

Прошедший день выдался суетным, закончить дела раньше девяти вечера не удалось, наконец, он освободился, просмотрел почту и заспешил домой. Вот уже несколько вечеров кряду до поздней ночи Сайкин читал рукописи Пашкова, отбирая рассказы, по его мнению, самые удачные, чтобы составить из них несколько сборников.

Отпечатанные на ломкой серой бумаге дрянной машинкой вещи Пашкова читать приходилось с трудом, слишком быстро уставали глаза. Но и поручить эту работу кому бы то ни было тоже нельзя. На письменном столе Сайкина лежали три пухлые конторские папки с длинными тесемками, один вид которых повергал его в уныние.

Сейчас, прежде чем закончить чтение начатого накануне рассказа, Сайкин сварил кофе и пил его, дочитывая рукопись. Сайкин на всякий случай редко пользовался телефоном, общаясь с Пашковым. Вот и сегодня, чтобы назначить встречу писателю в своей квартире на поздний вечер, он отправил к Пашкову с запиской своего придурковатого курьера Ивана. Выгнать этого недоумка и взять парня с головой на плечах, Сайкин хотел давно. Удерживало одно обстоятельство. Мать Ивана тяжело болела, и, останься малый без работы, а новое хлебное место он едва ли найдет, семье пришлось бы туго.

Курьер, отправленный к Пашкову утром, вернулся в контору лишь во второй половине дня с блестящими глазами и крепким перегарным духом и заявил, что не застал Пашкова дома, долго ждал и ушел ни с чем. Сайкин посмотрел на Ивана такими глазами, от взгляда которых веселый курьер завял на корню, как цветок. Злясь, но, сдерживая себя, Сайкин сказал, что поговорит с Иваном завтра, а пока велел курьеру убираться домой. Курьер растворился в шлейфе винных паров.

Пришлось, матеря в душе Ивана, звонить Пашкову по телефону. Писатель оказался дома, как выяснилось, только с утра он ненадолго выходил за хлебом. Не вдаваясь в детали, Сайкин объяснил Пашкову, что им нужно увидеться сегодня вечером, и пригласил заехать к себе часам к одиннадцати. «Возьмите такси и приезжайте, я заплачу. Очень жду», — сказал Сайкин, заканчивая короткий разговор.

Сейчас, стоя на балконе, он, вглядываясь в темень, ждал скрипа тормозов, звука хлопающей дверцы, но внизу у дома стояла тишина. В доме напротив гасли и зажигались окна. Окурок, брошенный вниз, блеснул красным огоньком и исчез в темноте. Оперевшись локтями на балконные перила, Сайкин опустил глаза вниз на черные деревья. Рассказ, чтение которого он только что закончил, произвел странное впечатление. И Сайкин не мог бы однозначно сказать, понравился этот рассказ или нет. И назывался он странно: «Уголек и женщина с яйцами».

Дело происходило в захолустном райцентре, на станции, где поезда дальнего следования останавливаются всего на две минуты. И зимой и летом на этой голой станции дули злые не стихающие ветры. Неподалеку находился рынок, куда героиня рассказа Надя приезжала продавать домашние яйца.

Собственно, эти яйца были только предлогом, пользуясь которым, Надя могла без лишних расспросов, избежав пересудов, выбраться из своей деревни в райцентр. Там в известные ей дни и часы останавливался поезд, в котором работал проводником ее возлюбленный Уголек. Это был чернявый шустрый парень с замашками уголовника. Он приторговывал водкой и пускал левых пассажиров.

С Надей он познакомился, когда его, больного, сняли в райцентре с поезда. Уголек поправлялся, от нечего делать околачивался возле станции и также от нечего делать познакомился и влюбил в себя Надю, понравившуюся ему своими внушительными формами. Для Уголька это было мимолетное увлечение, короткий дорожный романчик. Для Нади — любовь, которую она ждала всю свою трудную неинтересную жизнь.

В часы свиданий, отведав Надиной любви, болтливый Уголек рассказывал ей байки о дальних увлекательных поездках, синем море и той красивой жизни, которую повидал из окна вагона.

Убогое вранье Уголька казалось Наде, сроду не выбиравшейся дальше областного города, чудесной сказкой. Она верила и не верила и все больше влюблялась в романтическую натуру Уголька. Наконец проводник, истомившись от вынужденного безделья, поправился и уехал.

С тех пор Надя ходила встречать его поезда, а для отвода глаз сельчан торговала яйцами на рынке. Минутная встреча с любимым, пустой разговор — и новое ожидание. И так без конца. И это было Надино счастье. Но вот раз Уголек не приехал, и другой раз поезд пришел без него. Через знакомых Надя узнала, что ее проводника перевели совсем на другое направление и мимо их райцентра он ездить больше не будет. Ни адреса, ни фамилии. Уголек — вот и все, что знала о нем Надя. Искать его она не стала.

Женщина твердо верила, что он вернется, обязательно к ней вернется, уже насовсем. Она все так же ездила на рынок с яйцами на продажу и ждала на станции поезда, как брошенная собака хозяина. И ветер все так же обдувал голую станцию, и мир вокруг оставался таким же безучастным и к горю людскому и к радостям.

«Что это за рассказ? — думал Сайкин, стоя на балконе. — То ли это сатира на нашу убогую провинциальную жизнь, то ли просто Пашков давит на слезные железы. Непонятно. Но если это сатира, заслуживает ли Надя со своим добрым сердцем и ей подобные добрые люди этого плевка? Ну, с этим Угольком все ясно: дешевый подонок, каких пруд пруди. Да и туповатая Надя со своей большой бессмысленной любовью тоже хороша… Наконец, эти двусмысленности: женщина с яйцами. К чему это?»

* * *

Стало прохладнее, ветер стих. Сайкин услышал, как в прихожей отчетливо тренькнул звонок. Он пошел открывать дверь, думая, что Пашков, не привыкший к удобствам, конечно же, не воспользовался такси, а добирался на метро. Не спрашивая, Сайкин распахнул дверь и впустил Пашкова в прихожую. «Неплохо выглядит старик после отдыха на море, — подумал он. — Можно бы его к врачам на консультацию отправить, пусть подлечится». Прерывисто дыша, Пашков с усилием стягивал тяжелые, до блеска начищенные ботинки.

— Лифт не работает, пешком поднимался, — сказал вместо приветствия Пашков. — Поздно вы, Виктор Степанович, назначаете деловые встречи.

— Для деловых встреч не существует понятий «поздно» или «рано», на то они и деловые, — проворчал Сайкин, жестом приглашая писателя в свой кабинет.

Горела только настольная лампа, ярко освещавшая пухлые папки с тесемками. Сайкин зажег верхний свет, глядя, как медленно Пашков идет к стулу у письменного стола, снова подумал почему-то о врачах. Сходив на кухню, Сайкин поставил на поднос початую бутылку коньяка, рюмки, вазочку с печеньем, чищеные орехи, заварил крепкий растворимый кофе. Он вернулся в кабинет, поставил поднос на низкий журнальный столик на колесиках и подкатил его ближе к Пашкову. Сайкин наполнил рюмки.

— Давайте выпьем за то, чтобы наше деловое сотрудничество и в дальнейшем оставалось столь же плодотворным, — сказал он.

Пашков криво усмехнулся.

— Вы, Виктор Степанович, стали изъясняться высокопарно. Откуда это?

— Просто я доволен нашим сотрудничеством.

— Бросьте, какое уж там сотрудничество. Издеваетесь вы, что ли? — Пашков поднял рюмку и отпил глоток коньяка.

— У меня есть к вам предложение. — Сайкин дотянулся до пачки сигарет, лежавшей на письменном столе, и закурил.

— Ведь вы вызвали меня среди ночи не для того, чтобы вести литературную дискуссию?

— Не вызвал, а просто попросил, если вы можете, приехать. Из этого, — Сайкин показал пальцем на папки, — выбрал несколько рассказов, из которых составим большой сборник. Вот список рассказов, которые хочу в него включить.

Он потянулся к письменному столу и подал Пашкову свои записи на листке бумаги. Писатель бегло просмотрел заголовки отобранных рассказов и положил листок на прежнее место.

— Все рассказы мне дороги по-своему. Вы решили издать именно эти, что ж, ничего не имею возразить.

— Может, у вас какие-то иные предложения?

— Нет у меня никаких предложений.

— Вы не будете возражать против некоторых сокращений?

— Конечно, буду. Но что это изменит? Делайте, как знаете.

Пашков махнул рукой, будто отгонял надоевшую муху. Сайкин помолчал, докурил сигарету и раздавил окурок в пепельнице.

— Да, вот хотел спросить о рассказе про женщину с яйцами. Если я не ошибаюсь, эта история, так сказать, плод авторского воображения?

— Напротив, эта история — правда, чистой воды. Я лично знал своих персонажей. Познакомился с ними много лет назад. Тогда меня, как злостного тунеядца, выслали из Москвы и трудоустроили сцепщиком вагонов на том самом железнодорожном узле. Там я заработал ревматизм.

— Значит, это правда? Ну, про эту Надю, про Уголька? Осталась какая-то недосказанность.

— А что, собственно, тут досказывать? — удивился Пашков. — Этот Уголек никогда бы не остался с Надей. Не тот человек, перекати-поле. Правда, в жизни у этой истории иной финал. Уголька вовсе не переводили на другое направление. Так уж вышло, что однажды в его вагоне ехала компания бывших уголовников, одного из которых Уголек знал по зоне. Всю ночь они пили, а к утру, совершенно очумевшие от водки, проиграли Уголька в карты и выбросили из поезда на полном ходу.

— А что же было с Надей? — спросил Сайкин.

— А ничего. Когда я уезжал из райцентра насовсем, она по-прежнему торговала на привокзальном рынке яйцами.

— Она знала, что случилось с ее проводником?

— Узнала. Потом.

— Почему же этого нет в рассказе?

— В жизни так мало счастливых развязок. Пусть хоть надежда какая-то остается.

— Я бы на вашем месте написал по-другому, — сказал Сайкин.

— Вы на своем месте, — возразил Пашков. Сайкин взял с письменного стола листок со списком рассказов и вписал в него еще один рассказ.

— Кстати, я заметил, вы как-то не по-доброму относитесь к своим собратьям по перу. — Сайкин, ведя разговор в нужном ему направлении, хитро заулыбался и наполнил рюмки.

— У меня нет собратьев по перу, как вы выражаетесь. Я сам по себе.

— И все-таки в вашем отношении к писательской братии много личного.

— Что вы имеете в виду?

— Прошу, не делайте удивленные глаза, вы не умеете играть удивление. Вот, например, ваш знакомый Крыленко. Ему вы многим обязаны в жизни.

— А, вот о чем речь, — вздохнул Пашков.

— Да, речь о вас, о прошлой вашей жизни. Она, эта жизнь, могла бы пойти совсем по другому пути. Но фишка не легла. — Сайкин сделал глоток коньяка. — Вас зашибли еще на самом старте, поэтому всю дистанцию вы едва ковыляли, а потом и вовсе сошли с нее, уселись на придорожный камень и предоставили дорогу идущим. Так вы и просидели, словно ожидая встречи со мной. Тем не менее, старт, простите за спортивную терминологию, обнадеживающий. Рассказы в журналах… Позднее выходит ваша книжка.

Пашков согласился:

— Удача для начинающего писателя, еще молодого человека.

— Но беда в том, что кому-то всегда нужны мальчики для битья. Вас отшлепали в одной газетной статейке, провели разведку боем, чтобы выяснить, стоит ли за вашей спиной сколько-нибудь влиятельная фигура. Но ведь вам не нужны были покровители, по собственному выражению, вы были сами по себе, вне коллектива, вне установленных правил игры.

Сайкин допил коньяк и внимательно посмотрел на Пашкова, остававшегося невозмутимым, будто речь шла не о нем.

— Эта статейка должна бы послужить вам сигналом. — Сайкин потер ладонью шею. — Нужно было куда-то бежать искать защиты, покровительства. Но вы в подобные игры не играете. Вы слишком гордый человек, чтобы просить помощи. Время было упущено. На первый укус вы не отреагировали, значит, решает критик Крыленко, можно дать залп из всех стволов. Это уже тяжкие обвинения, это тяжелая артиллерия.

— Крыленко молодой критик, — сказал Пашков. — Ему нужно делать имя, значит, нужен более или менее громкий скандал.

— Он пинает вас, безответного, молодого, как и он, неопытного. Помните статью «На обочине»? Впрочем, такое вряд ли забудешь. Ваши герои, пишет он, такие убогие в своем мещанстве, индивидуалисты, стоят далеко в стороне от общественной жизни страны, магистральных путей истории, не занимают активной жизненной позиции, они добровольно ушли на обочину жизни. Помните? Еще тот лексикончик.

Пашков молча кивнул.

— А помните, что он писал о ваших отрицательных героях? Где вы взяли этих выродков? Это про тот рассказ, где солдат не успевает из-за всяких дураков на похороны собственной матери. Дескать, такого просто быть не может в нашем обществе. Вот вам ксерокопия этой статьи. На добрую память.

Он вынул из верхнего ящика стола лист бумаги с ксерокопией статьи «На обочине» и протянул Пашкову. Писатель, не выражая внешнего интереса, пробежал текст глазами, задумался на минуту.

— Отчасти Крыленко прав, моя первая книжка прозы довольно беспомощна, — неожиданно сказал он, вчетверо сложил лист и сунул его во внутренний карман пиджака. — По большому счету, обижаться тут не на что.

— Ну вот, вы и договорились. Человека смешали с грязью, а вы даже обидеться не хотите. Крыленко изгилялся над вами вовсе не потому, что ему не нравилась ваша проза. К вашим рассказам он остался равнодушен. Просто вас можно было пнуть ногой и не получить ответа, приговор критика обжалованию не подлежал. Полемика на газетных страницах не поощрялась. Он вытер о вас ноги и пошел дальше своей дорогой. Его карьера в отличие от вашей еще только начиналась. Потом, спустя время, он просто забыл о вас. Крыленко влекли другие жертвы его ядовитого пера и другие объекты восхвалений.

— Не понимаю, зачем ворошить прошлое?

Пашков поскреб затылок. Слухи о карьере Крыленко до него доходили.

Критик в скором времени после той газетной публикации попадает в обойму, перед ним одна за другой начинают распахиваться двери высоких кабинетов. Он обретает надежных покровителей.

Умение держать нос по ветру, чуять заранее, куда ветер подует и когда он переменится, — великая способность. Она ни разу не подводила Крыленко. Его вчерашние товарищи тонули и шли на дно, а Крыленко помогал сделать этот процесс более болезненным и громким. Другие уезжали за рубеж, махнув рукой на все, в надежде обрести там если не популярность, то хотя бы достойную человека жизнь, — и он бил таких наотмашь, проклиная диссидентов.

Опусы Пашкова стали тем материалом, из которого Крыленко строил свое благополучие. Удивительно, но в писательской среде его считали человеком принципиальным. Не создав ровным счетом ничего, он получил все, о чем только мечтал. И в последние годы этот старый конъюнктурщик быстро адаптировался ко всему новому и только приумножил свои капиталы.

Отрава чудесным образом превращалась в его руках в живую воду. Да, времена изменились. Отверженные диссиденты вернулись на родину чуть ли не героями и стали друзьями тех, кто их недавно проклинал. Все перемешалось. Многие так и не поднялись со дна. Те и другие предпочитают не поминать старого.

Сайкин бросил в рот горсть чищеных орехов.

— Крыленко входит в редколлегию одного толстого журнала, — сказал он. — Но журнальное дело — далеко не самое главное для него. Крыленко принадлежит одно авторитетное издательство. В основном он издает большими тиражами такие вот коммерческие книги западных авторов, — показал Сайкин пальцем на книжные полки.

— Хорошо, но зачем вы мне все это рассказываете? — спросил Пашков тусклым голосом. — Ведь действительно ничего не мог сделать.

— Могли, и должны были сделать. Кроме дуэли существует немало способов остановить любого негодяя.

— Вы толкаете меня на уголовщину.

— Это против вас действовала уголовщина, а вы и вам подобные не смогли их укоротить. Тоже мне, герои своего времени. Эх, вам жизнь сломали, а вы сделали вид, что к этой жизни вообще равнодушны. Ломайте, плевать. И захлопнули свою раковину. Простите за неделикатный вопрос. Почему вас жена оставила?

— Ей было тяжело после всего этого. В отличие от меня Ольга человек легко ранимый, с тщеславными амбициями, которые она связывала со мной. Она не умела переживать неудачи. Моя бывшая супруга умный, я бы даже сказал тонкий, человек. Она видела, что борьба, вернее травля, ведется грязными методами, сочувствовала, от всей души жалела меня. Не смогла переступить через свою натуру. Не могла разделить жизнь и судьбу с неудачником. Понимаете?

— Понимаю, — сказал Сайкин задумчиво.

Пашков долго молчал, он вспоминал давние события своей жизни, события, которые старался забыть.

* * *

В ту пору жена Ольга пыталась заставить его бороться за самого себя: сходи к тому, сходи к этому, добейся встречи. Он ходил, попадал на приемы к второстепенным чиновникам. Пашкова, издавшего единственную книжку, они знать не знали, о Крыленко уже кое-что слышали.

Но Пашков, понуждаемый к действиям Ольгой Борисовной, все обивал пороги каких-то литературных секций и отделов, где его убеждали, что главное оружие писателя — это его перо, а не язык. Мол, ответьте своему оппоненту новым произведением, где допущенные вами просчеты будут устранены, говорили мне. И он был готов ответить, учесть все недоработки и промахи, энергия перехлестывала через край, хотелось действовать, работать.

Это поощряло Пашкова к дальнейшей, как он тогда думал, борьбе за собственное доброе имя. Ему говорили: «Зайдите на следующей неделе, мы все выясним. Как же так, необоснованная критика, вас же хотели в Союз принимать». Говорили: «Вы, творческая молодежь, — наша надежда, наш завтрашний день». Он приходил снова и снова. Пашкову говорили: «Правильно, что пришел». Но почему-то никто ничего не решал, никуда не звонил, ни с кем не советовался. Не происходило ровным счетом ничего.

Вся эта мышиная возня вокруг статьи «На обочине» снискала Пашкову славу литературного сутяжника. Писатель Болиславский, специализировавшийся на деревенской прозе, — не последний человек в Союзе, — сказал Пашкову, пригласив в кабинет: дескать, что раздул такую склоку вокруг критики в свой адрес?

Вид у Болиславского был не блестящий. Под глазами мешки, лицо серое. Он только что вынырнул из глубокого запоя только для того, чтобы показаться на глаза коллегам перед тем, как снова запить. Это был короткий период просветления. Через год он умрет во сне от сердечной недостаточности.

Трезвый он был неприветлив. Орал: «Почему ты ходишь и воняешь здесь, как немытый жид, почему что-то выклянчиваешь для себя? Покритиковали говнюка, подумаешь, какой обидчивый. Пиши так, чтобы не критиковали», — так орал он, срываясь на матерщину. В его словах не было и доли правды, тем обиднее становилось. Пашков ничего не выпрашивал, кроме возможности ответа критику через газету.

Потом Болиславский успокоился, заявил, что Пашков хороший парень, а за одного битого двух небитых дают. Он первый готов дать рекомендацию в Союз писателей, он поддерживает Пашкова, и вообще надо было прийти раньше, тогда бы история эта не появилась на свет, Болиславский нашел бы возможность поставить этого молокососа Крыленко на место. Ну, и так далее. «Хочешь, я позвоню в газету прямо отсюда, из кабинета, позвоню заведующему отделом критики?» — то и дело спрашивал Болиславский и даже поднимал телефонную трубку. Но почему-то никому не звонил, а клал трубку на место.

В общем, ободряющие слова Болиславский произнес, он их много знал, ободряющих слов. Но ясно стало: с приемом в Союз нужно обождать до лучших времен. «В конце концов, ты сам во всем виноват. Не умеешь интриговать, не интригуй. А теперь проваливай, склочник ты этакий», — Болиславский дружески хлопал Пашкова по плечу. Болиславский хотел тогда побыстрее закончить разговор. Тяготился собственной трезвостью. Больше они никогда не встречались. Год спустя Пашков пришел на его гражданскую панихиду.

Вся эта история с безрадостным хождением из приемной в приемную, из комнаты в комнату, от чиновника к чиновнику порядком надоела. Разговаривая с людьми, которые ни за что не отвечают, Пашков чувствовал, что тратит время на что-то недостойное. Но Ольга желала реванша. Она была готова смириться с любыми возможными скандалами и склоками вокруг имени мужа, но только не с его забвением. Эту жалкую эпопею она называла борьбой.

Она не уставала твердить, что сейчас, именно сейчас нельзя складывать оружия. И Пашков не переставал удивляться искренней серьезности ее чувств. Ведь сам испытывал безразличную отстраненность, понимал, что людям, с которыми он имеет дело, по большому счету, глубоко безразлично и мое имя, которое они почти не знали, и его судьба. Он пешка, которую жертвуют просто потому, что, играя, нужно передвигать фигуры.

Ольга тоже поймет это. Только позднее. И это понимание малой величины мужа в чужих, не очень-то и значительных играх станет для жены серьезным психологическим испытанием.

* * *

Побывал Пашков и в редакции газеты, где работал Крыленко. Одна из попыток застать критика на месте, за рабочим столом, увенчалась успехом. В ту пору попасть в редакцию газеты было относительно несложно, тем более что сам Крыленко не пытался избежать встречи.

Крыленко, подтянутый, молодой, в стильном пиджаке и при галстуке понравился бы Пашкову, несмотря на заочную неприязнь, если б не пользовался лексиконом завзятого автора передовиц. И еще этот взгляд, ускользающий в пространстве. Он никогда не смотрел в глаза собеседнику. Крыленко поднялся из-за стола, подал руку и удивился, когда Пашков не протянул своей руки.

За соседним столом сидел какой-то сумеречный малый и, отхлебывая из стакана кофе, читал толстую книгу. Крыленко усадил посетителя на стул напротив себя, осведомился, не дует ли здесь. Больше он вопросов не задавал. Он заявил, что знает, зачем Пашков пришел. После этого он потер ладони и пространно изложил мне тезисы своей статьи «На обочине», блуждая взглядом по стенам комнаты. Впечатление было такое, будто он прочитал свой материал вслух.

Крыленко закончил свое выступление и добавил как бы от себя, что обижаться на справедливую критику не стоит, статья могла бы быть и позлее, похлеще. А вообще-то позиция, занятая по отношению к книжке Пашкова, — не его личная позиция, это позиция редакции, он лишь автор, статья прошла все инстанции, в том числе редколлегию, и была согласована там. Палец Крыленко показал куда-то вверх, и Пашков невольно посмотрел на потолок.

Потом Крыленко впервые с момента начала своего монолога посмотрел в глаза гостя и спросил: «У меня есть информация, что вы посещаете Союз писателей и распространяете обо мне заведомо ложную информацию, правильно?» Пашков еще раз поразился убожеству лексикона газетного критика. «С этим я мириться не могу и не буду», — заявил Крыленко.

После этих слов Пашкову пришлось оправдываться, доказывая: информации лично о Крыленко он вообще не имеет, тем более заведомо ложной информации, поэтому не может ее распространять. Крыленко закивал, улыбнулся загадочно, как китаец, и, судя по всему, не поверил ни единому моему Пашкова.

Наконец, Пашков произнес ту домашнюю заготовку, ради которой, собственно, и пришел. Он сказал, что, поскольку наша дискуссия не спор двух частных лиц на около литературную тему, а начата на газетных страницах, там должна быть и продолжена. Дело ведь касается не только одного Пашкова, а целого направления в литературе, — так заявил он с гордостью.

В то время Пашков не был чужд излишней самоуверенности, позже это прошло. Крыленко артистично сделал большие глаза и тут же согласился: «Да-да, эту полемику непременно надо продолжить, я сам в этом крайне заинтересован. И именно на газетных страницах». От неожиданности Пашков чуть со стула не грохнулся. Вот ведь как все просто, нужно было сразу сюда идти, а не околачивать пороги в Союзе.

Крыленко выдержал паузу и сообщил, что в отдел принимают рукописи объемом от пяти до пятидесяти машинописных страниц, и поинтересовался, нет ли с собой уже готового материала. Когда услышал «нет», казалось, очень огорчился, словно Пашков его серьезно подвел. «Итак, жду от вас рукописи», — подытожил он, поднялся из-за стола и распахнул дверь.

Пашков постоял в темном коридоре, удивленный результатом разговора. «Ходят тут всякие пидоры, потом вещи пропадают», — сказал за дверью Крыленко, обращаясь, видно, к тому малому за книгой, но ответа не было. Пашков потащился к выходу, понимая, что рукопись будет принята лишь для хранения в письменном столе Крыленко. Полежит-полежит, да и выкинут в корзину.

«И ты не плюнул ему в лицо? Ты не набил ему морду?» — спрашивала вечером Ольга со слезами в голосе. «Ты тряпка, половая тряпка, а не мужик», — сказала она и заплакала. «Как ты представляешь себе эту сцену? Я врываюсь в кабинет и бью Крыленко в ухо?» — оправдывался муж. «Для этого у тебя кишка тонка», — раньше она не позволяла себе подобный тон.

Дело закончилось самым естественным образом.

Пашков написал на нескольких страничках нечто вроде статьи в защиту своей книги, где начисто отмел все обвинения Крыленко. Своего злого гения он в редакции не застал. В составе творческой делегации, куда входили прозаики, поэты и композиторы, Крыленко отбыл в Сибирь. Где-то там построили новую электростанцию. Присутствие творческой интеллигенции на событиях такого рода почему-то считали уместным, даже нужным. Пришлось передать рукопись непосредственному начальнику Крыленко, заведующему отделом критики некоему Льву Вайзману.

Он нехотя, с ленцой послюнявил статью и резюмировал: «Значит, вы не принимаете ни грамма критики? — и ответил сам себе. — Не принимаю». Пашков сказал, что критика полезна, лишь когда справедлива, а статью «На обочине» он считает демагогией. Вайзман был достаточно умен и осторожен, чтобы не вступать в споры. Поэтому он сказал, что сам, по существу, ничего не решает. Он берет на себя труд ознакомить с материалом членов редколлегии. Решающее слово будет за ними. Разговор закончен.

Напоследок Вайзман посмотрел на Пашкова из-под своих кустистых черных бровей и сказал: «Вы, я вижу, еще молодой человек, а сумели создать себе репутацию весьма скандальную. О вас говорят разное. И не знаю, кому верить. Получается, как у Гоголя: то ли вы у кого-то украли пальто, то ли пальто украли у вас. О пальто я, конечно, в фигуральном смысле». Он ткнул пальцем в машинописные страницы: «Ни этого мы ждали от вас, совсем ни этого».

Пашков ушел, размышляя о том, что у большинства его знакомых молодых писателей не было опубликовано ни то, что книжки, ни единой строчки. По этой причине критики их существования просто не замечали. Конечно, слабое утешение. Спустя некоторое время Вайзман позвонил сам, сухо сообщил, что редколлегией материал единодушно отклонен и пожелал успехов, но не в эпистолярно склочном жанре, а в литературе с большой буквы.

Через два года Вайзмана уберут с его места заведующего отделом, не дав досидеть до пенсии совсем немного, а в его кресло пересядет перспективный, набирающий силу и очень нетерпеливый Крыленко. Много позднее Пашков встречал Вайзмана на Кузнецком мосту, где тот из-под полы торговал книгами. Пашков частенько околачивался на книжной толкучке. Помнится, Вайзман панически боялся милиции и возможного в случае задержания товарищеского суда по месту жительства. Потом он вдруг перестал появляться на Кузнецком, и больше о нем никто ничего не слышал.

Ольга Борисовна ушла от Пашкова примерно год спустя после того памятного разговора с Вайзманом в редакции. Позже она связала свою жизнь с подающим надежды режиссером, но и этот союз оказался недолговечен. В творческом плане режиссер не оправдал, ольгиных ожиданий. Вышедшую картину пустили вторым экраном, кинокритики сдержанно промолчали. Возможно, Ольга и нового мужа убеждала бороться за свое имя. Так или иначе, они скоро расстались. Ольга ревнива, а режиссер, судя по сплетням, был похотливый малый.

Она нашла свое счастье с отставным полковником, вдовцом, правда, для этого пришлось сломать об коленку свою натуру, навсегда проститься с тщеславными амбициями. Оказалось, что отставной полковник был самым удачным ее выбором. Ольга к тому времени очень устала от так называемых творческих личностей, желала спокойной и прочной жизни. Она заслужила душевный покой.

Когда Пашкова выслали из столицы, как тунеядца, она узнала его новый адрес, несколько присылала посылки с конфетами и папиросами.

* * *

Пашков достал из кармана и расправил на коленях ксерокопию статьи «На обочине». Перечитав несколько абзацев, он убрал бумагу в карман.

— Да, кондовый материальчик, — сказал Пашков. — А сколько было эмоций, сколько нервов. Трагедия.

— Знаете, почему я вытащил всю эту историю? — спросил Сайкин. — Нет? Просто, как я уже говорил, Крыленко владеет одним из лучших издательств, «Прометей-Европа» называется. Прекрасную продукцию выпускают, бумага, полиграфия, все на высоте. Да, Крыленко марку держит. Но прихоть судьбы такова, что сборник ваших рассказов, а впоследствии все остальные вещи, полное собрание сочинений, выйдут именно в издательстве «Прометей-Европа». Ну, как вам все это нравится? Я же говорил, что каждая история имеет свое продолжение. Иначе неинтересно.

Сайкин искренне радовался своему сюрпризу. Пашков выглядел слегка удивленным, и только. Он так и не научился быстро переваривать информацию.

— Занятно, занятно, — пробормотал Пашков себе под нос. — Мне кажется, вы сделали не лучший выбор.

— Лучший, в том-то все и дело, — Сайкин сиял, довольный сюрпризом. — Только представьте, Крыленко издает ваши книги. Да, жизнь — это роман, достойный пера большого автора, великого автора.

Пашков явно не разделял веселого настроения Сайкина. Еще раз окинув взглядом стеллажи с книгами, он снова высморкался.

Глава 5

Ночь Владимир Петрович Крыленко провел на кожаном диване в своем домашнем кабинете. Привыкнув работать допоздна, он засиделся за рукописью. В спальню не пошел, приняв легкое снотворное, заснул здесь же, укрывшись теплым клетчатым пледом, подложив под голову подушку-думку.

Его не потревожило позднее возвращение сына. Такое поведение сына давно стало нормой, и Владимир Петрович, одно время упорно настаивавший, чтобы сын приходил не позднее двенадцати часов ночи, смирился с поздними этими возвращениями и утешал себя, что сам когда-то был молодой и многое позволял себе в ту далекую пору. В конце концов, все это издержки возраста, пена на шампанском молодости, которая пошипит и быстро уляжется, — успокаивал себя Владимир Петрович. Но понимал, что эти утешения — лишь нехитрый самообман.

Сергей, сохранявший с отцом внешне приличные вежливые отношения, становился все менее управляемым и все более скрытным. О том, какую жизнь ведет сын в последнее время, старшему Крыленко оставалось только догадываться. А известные эпизоды биографии Сергея казались отцу настолько скандальными и постыдными, что долго думать о них было нестерпимо.

Иногда, в минуту горькой внутренней откровенности, он бегло окидывал прошедшие годы и сознавался себе, что, кроме больших и малых бед, Сергей почти ничего не привнес в жизнь отца. Надежды найти в сыне утешение и поддержку в старости, как ни больно себе в этом сознаться, пока не оправдались. Впрочем, не все потеряно.

Каких связей, каких денег стоило отцу замять уголовное дело, возбужденное против Сергея в Кисловодске, где тот одно время жил с матерью. Не мелочевка какая-то, серьезное дело.

На огромной даче одного из местных тузов, где несколько суток кряду гуляла компания «золотой молодежи», изнасиловали и убили несовершеннолетнюю девчонку. И поди докажи, что девчонка давала всем желающим по доброй воле, а убийство не что иное, как несчастный случай. На теле-то семнадцать колото-резаных ран.

Труп провалялся двое суток в ванной, пока компания, где главным заводилой считался Сергей, гуляла напропалую. Убитая оказалась бродяжкой без роду-племени, приехавшая в теплые края в поисках приключений. Такие девки, как мухи, слетаются на юг по первому теплу, вызывая раздражение жителей и властей. Это обстоятельство помогло вытащить Сергея, хотя главное дело, как всегда, сделали отцовские деньги.

И по сей день, задумавшись о той памятной попойке сына в Кисловодске, Владимир Петрович не признавался себе самому, что Сергей хоть как-то причастен к убийству этой бродяжки. Сын утверждал на следствии, что находился в полной отключке, а убитую ни разу в жизни не видел. Позднее, когда отец забрал его из изолятора временного содержания, слабого, беспомощного, долго приходившего в себя после оргии, Сергей и ему повторил, что решительно ничего не помнит.

Под тяжелым взглядом начальника городского следственного управления Владимир Петрович, попросивший об этом одолжении, читал протоколы допроса свидетелей и заключение судебного эксперта. Позже наиболее опасные бумаги превратились в пепел в металлической мусорной корзине. Крыленко читал, превозмогая себя, испытывая стыд и гадливость, думая, что напрасно попросил об этой услуге своего земляка. Лучше всего этого не знать, такая грязь.

Главное же, весь этот сброд, эти молодые подонки показали на следствии, что Сергей приехал на дачу в компании двух девиц, одной из которых и была убитая. Все дальнейшие события, воссозданные в протоколах, однозначно говорили о том, что Сергею можно предъявлять обвинение в умышленном убийстве. Но милиция не давила, там знали, дети каких родителей гуляли на даче, знали, что убитая была залетной проституткой. И вели дело, как надо.

Но и в Москве Сергей редко давал отцу спокойно заснуть. За хранение наркотиков он отсидел восемь дней в Бутырской тюрьме. Стараниями Владимира Петровича, пустившего в ход все свое влияние, дело замяли, обвинение Сергею даже не предъявили. Потом были дела попроще. Задержание при покупке на Черемушкинском рынке анаши у кавказцев, то же самое на Савеловском вокзале, где Сергей, уже совершенно обкурившийся, невменяемый, уговаривал какую-то темную личность продать ему несколько косяков за полцены, а потом полез с кулаками.

Седых волос стоило Владимиру Петровичу известие о женитьбе сына на больничной медсестре Лене. Эта особа, играя на слабостях сына, посмела втихаря оформить этот брак, поставив его, Крыленко, перед фактом. Сергей же просто решил, что наркотики обойдутся ему дешевле, если он женится на этой козе.

Владимир Петрович не обмолвился словом сыну о том, что знает о его женитьбе. Крыленко-старший отослал жену проверить дом в Кисловодске, благо, к таким поездкам она давно привыкла, чтобы жена, не дай Бог, не узнала об очередной авантюре Сергея. Сам Владимир Петрович тут же появился на пороге Лениной комнаты в загаженной коммунальной квартире. Легкое волнение не помешало ему твердо и очень доходчиво объяснить медсестре, что все ее расчеты заполучить обеспеченного мужа не оправдались. Если Лена станет упорствовать и не захочет по доброй воле расторгнуть брак с Сергеем, за хищение и сбыт наркотиков ее ждет тюрьма. Лена не верит ему на слово? Ладно, с обыском у нее будут уже через час и обязательно, непременно найдут что надо.

Эта ушлая медсестра, надо отдать ей должное, оценила ситуацию очень быстро, лишь повздыхала и слегка всплакнула. «Сергей пока студент, — сказал Крыленко. — Сперва он закончит университет и только потом подумает о женитьбе. Но, конечно, не на вас».

Владимир Петрович пообещал ей свою дружбу и протекцию в случае, если она навсегда забудет дорогу к Сергею. Крыленко оставил на туалетном столике скромную сумму и церемонно откланялся, пообещав дать денег еще после того, как все формальности будут улажены. Вечером он поговорил с сыном и забрал у него паспорт. Сергей выглядел слегка растерянным, но не более того, пробовал улыбаться, убеждая отца, что Лена — далеко не худший вариант.

Через пару дней Сергей получил свой паспорт назад. Он был чистым. Тем не менее, Лена окончательно не исчезла из жизни сына и семьи Крыленко. О ее существовании напоминали пустые ампулы амнапона или прамидола, использованные разовые шприцы, которые Владимир Петрович время от времени находил в самых неожиданных местах своей квартиры.

Крыленко снова посетил Лену, напомнил ей об их джентльменском соглашении и снова дал понять, что его прошлые угрозы не пустые слова. Лена разрыдалась, Владимир Петрович ушел, не оставив денег. «Что вы, дети, делаете с нами, родителями? Неужели всей нашей жизнью мы заслужили такое?» — обратился он к Лене в дверях и, спускаясь вниз к машине, думал о том, что на такую стерву патетика не действует, а денег, пожалуй, надо было дать.

Он сменил лечащего врача сына, найдя, по отзывам, чудо-доктора. Этот новый Илья Егорович, хотя и запрашивал чрезмерные гонорары, внушал Крыленко, не экономившему на здоровье сына, уважение. А насчет больших гонораров… В конце концов, даже приятно, когда человек знает себе цену.

Доктор стал появляться в их квартире довольно часто и отнесся к Сергею внимательно. Крыленко заметил, что сын прибавил в весе, а руки его дрожат уже не так сильно, как раньше. Иногда по утрам, а в это время Сергей спал особенно крепко, отец заходил в его комнату и внимательно разглядывал локтевые суставы и запястья сына. Свежих следов уколов, похожих на прыщи, не попадалось, и отец думал, что гонорар врачу, если так и дальше пойдет, можно бы и прибавить.

Владимир Петрович не хотел смотреть на сына как на человека пропащего, надеялся спасти его от недуга. Конечно, выздоровление скоро не придет, Крыленко-старший прожил жизнь и далеко не наивен, чтобы надеяться на полное скорое выздоровление. Но сейчас сын, по словам врача, чувствовал себя лучше, чем полгода назад, — а это уже кое-что.

Как бы то ни было, надо бороться за Сергея. На этом пути много трудностей, но нельзя отступать. Последний раз Илья Егорович, привычно поглаживая окладистую седеющую бороду, сказал, что состояние Сергея вполне приличное и, если удастся избежать эмоциональных перегрузок, стрессов, здоровье будет улучшаться и дальше. Врач все поглаживал бороду с глубокомысленным видом, словно собирался сказать что-то важное.

Владимир Петрович, знавший, что наркоманы живут, как правило, не более пяти-шести лет, напрямик спросил, сколько останется сыну в случае возможного рецидива. Но врач ушел от прямого ответа, заявив, что, дескать, многое зависит от тех препаратов, которые станет в случае срыва принимать Сергей. Надо же, «препаратов», нечего сказать, нашел слово. Отрава — вот название.

«В случае срыва желательны химически чистые и относительно слабые наркотики, а не суррогаты», — говорил врач и бесстрастно поглаживал бороду. Крыленко злился, этот бородач изрекал прописные истины, напуская на себя такой умный вид, будто выступал на ученом совете. «Вообще же, — заключил Илья Егорович, — в случае срыва амбулаторное лечение станет невозможным, Сергея придется поместить в стационар, но пугаться такого печального, на первый взгляд, итога не следует». Владимир Петрович подумал, что лучше уж скорая смерть сына, чем такой исход.

Он уже видел, как люди превращаются в животных, и не враг сыну, чтобы желать ему такого. Нет, никаких срывов допустить нельзя. Сергей отошел от края, его состояние значительно улучшилось, скоро он окончит университет, у парня большое будущее, которое он не разменяет на грязноватую мелочь сомнительных, более чем сомнительных, удовольствий. Только вот не мешало бы отцу лучше узнать приятелей Сергея.

Если товарищи сына по университету, ребята в основном из чиновничьего сословия, внушали некоторое доверие, то среди других, неизвестно откуда появившихся знакомых, попадались экземпляры еще те. Какие-то безлошадные люмпены, сопливые актеришки с замашками голливудских звезд с аскетическими фигурами и блуждающими в пространстве взглядами, художники, естественно, авангардисты, потому что ничего, кроме абстрактной пачкотни, и написать не могут, все как на подбор гоношистые, горластые.

Ничего в них нет, кроме неоправданных амбиций. Дешевка. Хорошо, что Сергей серьезно не увлекается этой скотской богемной жизнью. Пусть уж лучше играет в преферанс с однокурсниками и ходит по девкам. В картах Сереже вроде везет, и то ладно.

* * *

Иногда Владимир Петрович задумывался: почему сын, прожив почти четверть века на белом свете, до сих пор не имеет перед собой большой цели, той цели, которой бы стоило подчинить жизнь. Может быть, легкие деньги, безотказность родителей развратили парня, может, затяжная инфантильность — болезнь всего нынешнего молодого поколения? Владимир Петрович не мог найти однозначного ответа.

Казалось, о молодом поколении он способен написать книгу, целое исследование, но не в силах был ответить, почему его родной сын такой. Хорошо еще, мать, Ирина Андреевна, с ее слабым сердцем, по настоянию мужа проводившая большую часть года в Кисловодске, практически ничего не знала о своем сыне. Владимир Петрович давно уже взял все неприятные заботы семьи на свои плечи, как мог оберегал жену от жизненных бурь и серьезных потрясений. Впрочем, сама Ирина Андреевна, привыкшая к тепличной жизни, была слишком занята собой, чтобы посвятить много времени близким людям.

Окружившая себя приживалками, какими-то народными знахарями и самодеятельными портнихами, она жила в этом отгороженном от большого мира замкнутом душном пространстве и, казалось, была вполне счастлива. От мужа она отдалилась давно, и эта дистанция устраивала обоих супругов.

Иногда Владимир Петрович думал, что сыну необходимо чувствовать материнскую любовь и, возможно, следовало бы помочь их сближению. Но, поразмыслив, как следует, Крыленко-старший неизменно приходил к выводу, что мать и сын слишком разные люди, у них нет основы для духовной близости, каждый сам по себе и, кроме уз крови, их мало что роднит. Время, когда эта духовная близость могла возникнуть, упущено давно, теперь ничего не переменить и не вернуть. Пусть все остается, как есть.

Другое дело — отец, с ним Сергей просто не мог не считаться. И Владимир Петрович прекрасно сознавал, что сын, видя силу отца, его влияние, деньги, положение в обществе, на свой лад уважал его.

Это уважение сына льстило Крыленко-старшему и давало некоторую надежду, что со временем Сергей, взявшись за ум, наконец, поймет, что в жизни почем. Набьет на лбу достаточно шишек, чтобы навсегда расхотелось спотыкаться и падать, разбивая в кровь лицо, почувствует интерес к настоящему большому делу, которому отец посвятил ни много ни мало — жизнь.

И может статься, тогда сыну, образованному, позабывшему прежние пороки, сможет отец передать и связи свои, и деньги. Как знать. Эта надежда временами грела Владимира Петровича, но он не обольщался.

* * *

Почти каждый свой день Крыленко-старший начинал с мыслей о сыне.

Вот и сегодня он после ванной заглянул в комнату Сергея. С ночи не выветрился запах табака, видно, парень курил уже в постели. Владимир Петрович взял с журнального столика пепельницу с окурками, по привычке внимательно осмотрел руки сына, лежавшие поверх одеяла, и вышел, прикрыв за собою дверь. Он вытряхнул содержимое пепельницы в мусорное ведро и с некоторым беспокойством выглянул через окно во двор. Спортивная «Тойота» спокойно стояла на асфальтовой площадке перед подъездом, и Владимир Петрович сразу успокоился.

Позапрошлой ночью, уже под утро, какие-то хулиганы обрезком металлической трубы, тут же и брошенной, разбили заднее и два дверных стекла. Сквозь сон, особенно глубокий в предрассветные часы, Крыленко неясно слышал удары и звуки бьющегося стекла, но так и не проснулся. Хулиганы ничего не вытащили из машины, как ни странно, не тронули даже дорогую магнитолу.

По непонятной причине противоугонное устройство, абсолютно надежное, как уверяли специалисты, не сработало, и Крыленко узнал о случившемся от знакомого автомобилиста, поднявшегося к нему в квартиру утром и сообщившего новость. Выйдя на улицу, Крыленко увидел, стоящие рядом машины не тронули, покурочив лишь его одну. Проклиная все на свете, Владимир Петрович поехал на станцию техобслуживания к армянам, в считанные часы они отливали стекла всех форм и размеров.

По дороге он ругал себя за леность — «Тойота» не была застрахована. Армяне брали дорого, в валюте.

Услышав назначенную сумму, Крыленко слегка переменился в лице. «По моим сведениям, вы просили за боковое стекло по пятьдесят долларов», — только и сказал он. «Точно, раньше брали пятьдесят», — армянин не собирался торговаться. Крыленко знал, что такие стекла найти трудно, машину выпустили малой серией.

Владимир Петрович прошуршал в бумажнике деньгами и заплатил вперед. Армянин пересчитал деньги, показал ослепительно белые зубы и велел забрать машину уже завтра вечером, все будет готово. Когда Крыленко приехал на станцию за своей «тойотой», выяснилось, что из автомобиля бесследно исчезла магнитола, которую пощадили хулиганы. Спросить, как всегда, не с кого. Хозяин с ослепительными зубами тяжело помрачнел, позабыл русский язык и начал изъясняться бессмысленными междометиями. Крыленко, проклиная себя, что заплатил вперед, так и уехал ни с чем белый от ярости.

…Завтракая вареными всмятку яйцами, Владимир Петрович думал, что за последние полторы-две недели неприятности следуют безостановочно, ежедневно сменяя друг друга. Слава Богу, Сергей сейчас не доставляет лишних хлопот, их отношения, правда, ограничиваются выдачей сыну денег на карманные расходы, ну да это не беда, с сыном они сойдутся ближе, нужно только покончить с неотложными делами.

Зато обнаружилось, что неприятности может причинять Крыленко-старшему не только собственный сын. Последние дни досадные инциденты, как этот с машиной, поражали Владимира Петровича своей нелогичностью, полной бессмыслицей и, казалось, имели единственную цель — полностью лишить человека душевного покоя.

В офисе неизвестно куда исчезли папки с договорами, заключенными с различными смежными организациями. Эти папки, стоявшие на виду, на застекленных полках, пропали во время обеденного перерыва, когда в помещении никого не оказалось. Документов тут же хватились — стоило сотрудникам занять свои места, потребовались треклятые папки, но папок и след простыл. Обыскали все помещения, пошарили в столах: тщетно. Кому понадобились эти совершенно бесполезные для посторонних лиц папки — непонятно. Теперь на всю эту бумажную канитель уйдет уйма времени. Крыленко снова ругал себя, на этот раз за то, что стал излишне доверчив и не распорядился в свое время оставлять документы под замком.

Без всяких видимых причин домработница Людмила Павловна вдруг заявила, что уходит с места, и попросила ее рассчитать. Это оказалось полной неожиданностью для Крыленко. Людмила Павловна — прекрасная расчетливая хозяйка, обихоженная ее руками квартира Крыленко сверкала чистотой, а жульены или белая рыба в вине, приготовленные ею, приводили в восторг даже неисправимых гурманов.

«Люда, ты же проработала у нас почти четыре года. Я считал тебя чуть ли не членом семьи, думал, в наших отношениях деньги — не главное. Если дело только в этом, готов платить, сколько скажешь», — Крыленко был готов на все, лишь бы она осталась. «Я уже договорилась, поздно уже отказываться, — опустила глаза Людмила Павловна. — Там мне валютой платить будут». «Помешались вы все на этой валюте что ли», — выкрикнул Крыленко, выбегая из комнаты.

Людмила Павловна пошла за ним следом на кухню. Он думал пришла мириться, а она положила на стол ключи от квартиры. Крыленко дрожащими от волнения пальцами отсчитал деньги. Людмила Павловна, поджав губы, попрощалась, взяла со стола купюры и ушла, держа спину очень прямо. «Колода деревенская, валюту ей давай, — метался по квартире Владимир Петрович. — Всем валюту давай. На всем готовом жила, как в раю. Валюты ей, суке, не хватало».

Пока он найдет новую домработницу, квартира стараниями сына превратится в хлев.

Тщательно пережевывая вареное яйцо и бутерброд с маслом, Крыленко думал, что теперь, чего доброго, придется ходить по магазинам самому. Конечно, можно выписать обратно из Кисловодска жену, но она никогда не проявляла способностей хозяйки, откуда эти способности теперь возьмутся. Нет, выход один — срочно искать приличную домработницу с солидной рекомендацией.

Владимир Петрович, перед тем как пригубить чашку с жидким щадящим сердце кофе, снова выглянул во двор, на машину. Нервы… Они давали себя знать.

* * *

Когда же начались эти неприятности?

Да, Владимир Петрович хорошо помнил тот день. С утра он посадил жену, сопровождаемую очередной приживалкой, в мягкий вагон скорого поезда. Как только он прибыл в офис, строго в назначенное время порог его кабинета переступил некто Виктор Степанович Сайкин. Этот посетитель, настоятельно рекомендованный критиком Березиным, к мнению которого по старой памяти Крыленко прислушивался, произвел впечатление уверенного в себе бизнесмена новой волны, от литературы весьма и весьма далекого.

Твидовый пиджак спортивного кроя, не покупной, как отметил опытный Крыленко, шит у дорогого портного. Прекрасные брюки, цветастый, галстук. Владимир Петрович, любивший и умевший одеться, замечал и ценил это умение в других людях. «Да, солидный бизнесмен», — про себя отметил Крыленко.

Начинающие писатели так не одеваются. Внешним видом этого Сайкина Владимир Петрович был несколько удивлен. Правда, этого посетителя ему рекомендовали не только как начинающего прозаика, принесшего на высокий суд свой опус, но как довольно известного предпринимателя, бизнесмена с репутацией в деловых кругах. «Вообще-то настоящий бизнесмен не оставляет в своей жизни места писательскому труду. Или то, или другое — это аксиома», — думал Крыленко. Его богатый опыт, безошибочная интуиция не допускали совмещения большого бизнеса и литературы.

Видимо, критик Березин стареет, принял человека с деньгами, из шальной прихоти ставшего графоманом, за литератора. Он так и сказал в телефонном разговоре: «Володя, прошу тебя по дружбе, отнесись к нему очень внимательно. Я читал его прозу, это добротная литература. Виктор Степанович — очень серьезный литератор, своеобразный, со своим языком».

Крыленко опустил трубку раздраженным: только самородков со своим языком ему не хватало. Этот старый чудак Березин неисправим, думает, Крыленко не деньги делает, а только и ждет, когда очередной непризнанный гений принесет ему свой шедевр. Гении не знают дорогу в его офис, и делать им здесь нечего, никто их сюда не зовет. Пусть сперва сделают себе коммерческое имя. Где-нибудь на стороне. Но отказывать Березину он не стал, старый хрен еще мог пригодиться, с его мнением считались всякие высокопоставленные чинуши от литературы. Конечно, на чиновников Крыленко плевать хотел, сейчас не прежние времена, но все-таки, все-таки…

Этот Сайкин много улыбался, сыпал какими-то шутками, потом вдруг стал серьезным, щелкнул замками кейса, вытащил на свет сброшюрованную рукопись в сером переплете и положил на стол перед собой. Он заявил, что мечтает увидеть издателем своих скромных литературных опытов именно Крыленко, о котором много наслышан.

В этом месте Сайкин как-то двусмысленно криво заулыбался и вдруг подмигнул Владимиру Петровичу. Панибратские отношения с совершенно незнакомым бизнесменом, впервые переступившим порог его кабинета, показались в эту минуту просто невообразимой дикостью. Сайкин вертел рукопись и так и эдак, гладил серый переплет ладонью, листал страницы, но почему-то в руки Крыленко не давал.

Выдержав артистичную паузу, Сайкин сказал, что отобрал и принес на суд уважаемого Владимира Петровича наиболее интересные с его, автора, точки зрения, рассказы и хотел бы видеть эти рассказы изданными вместе, в твердом переплете на бумаге офсет номер один. Впрочем, качество бумаги не столь важно. Тираж можно для начала небольшой, тысяч пятьдесят.

Столь самоуверенные, даже наглые заявления Крыленко не доводилось слышать даже из уст литературных мэтров. Здесь, в его кабинете, даже именитые литераторы не диктовали своих условий, а находились в положении просителей, это считалось нормой человеческих отношений. Крыленко откашлялся и слегка осадил самоуверенного посетителя: «Как я понимаю, вопрос об издании вашей книги в издательстве „Прометей-Европа“ пока вообще не стоит. Я просто сделал любезность нашему общему знакомому, пообещал рассмотреть вашу рукопись — и все. На этом мои обязательства заканчиваются».

Крыленко наблюдал, как его гость сразу же умерил свой аппетит и завел пространный, совершенно бессмысленный разговор о нелегком писательском труде.

«Муки творчества — они ведь болезненны, — говорил он. — Рождение каждой вещи для меня не только нравственный труд, но и сомнения, бесконечные сомнения. Могу ли я сказать людям то, что они ждут от меня? Эта мысль, знаете ли, не дает покоя, не отступает». Сайкин сыпал эту словесную шелуху, а Крыленко время от времени благосклонно склонял голову, его не оставляло впечатление, что гость кривляется в свое удовольствие. Наконец, Владимир Петрович, наслушавшись пустых словесов Сайкина и слегка раздраженный манерами гостя держаться вызывающе, развязно, начал подводить черту под затянувшимся разговором.

Крыленко объявил, что с удовольствием прочитает вещи Сайкина и при следующей встрече выскажет свое мнение. Услышав эти слова, Сайкин поднялся с места и церемонно передал рукопись Крыленко. Полистав сброшюрованные страницы, Владимир Петрович добавил: «Вас рекомендовали мне как бизнесмена с именем. Творческие и деловые качества в человеке сочетаются редко, поэтому познакомиться с вами было интересно. Так вот, перейду на язык практический. Наше издательство, как правило, публикует известных зарубежных авторов. А что пользуется спросом — сами знаете. Тираж реализуем постоянным оптовым покупателям. Нет никакой уверенности, что они заинтересуются вашей прозой. Решительно никакой уверенности, — Владимир Петрович горестно развел руками. — И здесь я не в силах что-либо изменить. — Крыленко выдержал паузу. — Это обсуждению не подлежит».

«Все подлежит обсуждению. — Сайкин посмотрел на него тяжелым взглядом, оставив давешнюю легкомысленную манеру разговора. Но уже через минуту снова заулыбался. — Видите ли, я писатель плодовитый, хочу, чтобы все мои вещи увидели свет», — Сайкин говорил то ли серьезно, то ли шутя. Наконец, назойливый посетитель откланялся, получив обещание Крыленко дать свой отзыв о рукописи дней через десять.

После ухода гостя Владимира Петровича долго не оставляло беспричинное чувство тревоги. Он, оставаясь в кресле, перелистывал рукопись, даже пытался читать, но не мог сосредоточиться. Позже засосала повседневная рутина дел, и он вспомнил о существовании своего нового знакомого только вечером, когда дома раскрыл кейс и увидел в нем серый переплет рукописи.

* * *

Крыленко пил кофе и думал, что вчера прочитал последний рассказ этого хама Сайкина, с визита которого начался отсчет неприятностей издателя. Конечно, это лишь стечение обстоятельств, игра случая. Однако ясно и другое, встреча с Сайкиным удачи Крыленко не принесла.

Теперь, когда рукопись добросовестно прочитана, можно вразумительно, доходчиво ответить автору: нет, ваши писания нам не подходят. В общем-то, чтобы понять, что рукопись не подходит, не требовалось читать ее до конца, два-три рассказа — не больше. Но Владимир Петрович отчасти по добросовестной привычке доводить дело до конца, отчасти из человеческого и профессионального любопытства, прочитал все рассказы. Наливая вторую чашку жидкого кофе, он думал об этой рукописи. От этих мыслей Крыленко отвлекла трель телефона.

Он пошел в кабинет к аппарату. Телефонная трубка помолчала на настойчивые «але», потом вежливым голосом осведомилась, пойдет ли Владимир Петрович на футбол. Тут же раздались щелчки и гудки отбоя. Крыленко, раздраженный, бросил трубку. Эти звонки продолжались уже несколько дней кряду, анонимные оппоненты или бросали трубку или задавали совершенно бессмысленные идиотские вопросы, не дожидаясь ответа, нажимали на рычаг. Владимир Петрович, не видя иного выхода, днями собирался на телефонный узел с требованием сменить ему номер.

Рукопись Сайкина лежала на письменном столе, и Владимир Петрович мысленно вернулся к ней. Почему-то стиль автора, писательская манера, весьма своеобразная, показались Крыленко знакомыми, словно когда-то, очень давно, он уже читал этого автора. Конечно, такого быть не может, просто память с годами все чаще подводит, обманывает. Владимир Петрович отхлебывал кофе небольшими глотками и представлял, с каким удовольствием скажет свое «нет» этому самоуверенному Сайкину.

Он объяснит, что успех книги представляется более чем сомнительным. Именно сомнительным. На подобную прозу читательский спрос невысок. Ну, чтобы подсластить горькую пилюлю, он скажет и утешительные слова. Дескать, лично я получит глубокое эстетическое удовольствие, тронули характеры персонажей, но вот читательская масса пока не готова к восприятию такой прозы. Что-нибудь в этом духе сказать надо — дипломатия. Кстати, натяжки в этих словах не будет, так оно и есть, на свой лад рассказы не плохи. Но сам Владимир Петрович уже не молод, чтобы заниматься созданием литературных звезд. Слишком долго ждать, пока звезда засияет и засияет ли вообще — еще вопрос.

Но последний рассказ сборника, дочитанный уже ночью, запомнился и, в общем, понравился Крыленко. Назывался он «Ночные маневры» и повествовал о том, как человек сходит с ума от одиночества. Самое страшное для героя рассказа, еще относительно молодого мужика, вдовца, комиссованного подполковника авиации, остаться наедине с самим собой. Нет детей, родственников, у бывших сослуживцев свои заботы, они быстро забывают отставника.

А он бесится в своей квартире, стараясь чем-то заполнить душевную пустоту. Рыбачит, читает подряд все газеты и все острее чувствует свою потерянность в мире. Он сближается с соседом, придурковатым юнцом, безотцовщиной, который тянется к внешне сильному летчику. Парень, такая же одинокая душа, готов часами слушать байки о слепых полетах, затяжных прыжках с парашютом и других подобных разностях, выдуманных и происходивших в самом деле, он начинает подражать походке, манере говорить бывшего летчика, ставшего для него живым воплощением мужественности.

Но общества подростка летчику не хватает, его энергия рвется наружу и не находит применения, часы одиночества мучительны, он томится в поисках дела, которое бы отняло все его время, все силы без остатка. Попытки устроиться продавцом в табачный киоск оканчиваются неудачей. Тогда бывший летчик начинает собирать, клеить пластмассовые модели самолетов и скоро превращает свою квартиру в аэродром, но одиночество не проходит.

Однажды его посещает мысль, что, начнись сегодня или завтра война, постигни город глобальное стихийное бедствие, люди, живущие с ним под одной крышей, окажутся совершенно не готовы к экстремальным событиям. Он удивился до глубины души, почему эта простая и вместе с тем очень глубокая мысль не приходила к нему раньше. Постепенно идея беззащитности человека перед силами войны или стихии захватывает сознание полностью, и он начинает действовать.

Летчик ходит по кабинетам чиновников, просит военкомат и муниципалитет помочь ему в организации секции гражданской обороны по месту жительства. Но чиновники смотрят на летчика, как на сумасшедшего. Такое пренебрежительное отношение районного руководства только усиливает его страхи за людей. Значит, решает он, нужно действовать самому. Стараниями бывшего летчика и его юного друга подвал дома переоборудуется в некое подобие лектория, где местные малограмотные старухи от нечего делать, сидя на самодельных скамейках, выслушивают его бесконечные наставления о том, как спасаться в обстоятельствах чрезвычайных.

Пользуясь старыми связями, летчик достает в воинской части партию списанных противогазов и ходит по дому, выдавая их жильцам под расписку и обстоятельно инструктируя каждого, как пользоваться этим средством индивидуальной защиты. При инструктаже неизменно присутствует юный сосед-недотепа, сделавший противогаз, танкистский шлем и летные очки неизменными предметами своего туалета.

Вечерами старый и малый обсуждают прошедший день, рассуждают, как лучше превратить подвал в надежное бомбоубежище, спорят друг с другом, что опаснее для жизни людей, радиационное облучение или сила взрывной волны. В такие минуты жизнь кажется им наполненной до краев, смысл ее не подвергается сомнению, а одиночества как и не бывало. Бывший летчик и придурковатый пацан планируют объявить в доме ночную учебную тревогу.

* * *

Вернувшись на кухню, Крыленко допил кофе и позволил себе сигарету, такую сладкую после первого завтрака. Он услышал глухой металлический звук, это стукнула крышка почтового ящика на входной двери. В этом доме почтальоны еще разносили корреспонденцию по квартирам.

Крыленко, обычно просматривавший свежие газеты в офисе, на этот раз подумал, что несколько свободных минут еще осталось и можно бы полистать прессу сейчас. В ящике лежали три газеты и один толстый журнал, опоздавший с появлением на свет аж на три месяца. Владимир Петрович аккуратно вытащил все это из ящика и по пути в кабинет пробежал заголовки на первой полосе одной из газет. В кабинете он устроился в глубоком кожаном кресле и развернул первую газету. В центре второй полосы он увидел портретный снимок мужчины с приятными чертами лица.

В газетном портрете Крыленко без труда узнал Сайкина, встреча с которым была назначена на вторую половину сегодняшнего дня. Портрет излучал самодовольство. Самодовольство веяло и от заголовка интервью, помещенного под снимком: «Я улыбаюсь жизни».

«Да, этот Сайкин, безусловно, не так прост, — подумал Владимир Петрович. — Строит из себя рубаху-парня, жизни он улыбается, а самому пальцы в рот не клади, нет, не клади. Интересно, во что обошлась ему публикация этого опуса?» Замечая свое, казалось бы, беспричинное раздражение и до конца не отдавая себе отчета, почему самодовольная физиономия Сайкина на газетной странице вызывает отрицательные эмоции, Крыленко начал читать интервью.

Так и есть, одно пустозвонство, самореклама, не более того. Знакомя читателей с Сайкиным, журналист, не брезгуя восклицательными знаками, расписывает своего героя, как предпринимателя новой волны, призванного изменить к лучшему жизнь страны, а значит, переустроить быт людей.

Одна из ближайших целей Сайкина — реализация крупного проекта строительства домостроительного комбината. Герой интервью осуществляет проект собственными силами, без всякой финансовой поддержки извне, без помощи государства. Цель «предпринимателя нового поколения» — обеспечить дешевым индивидуальным жильем и квартирами всех желающих, по мере сил утолить жилищный голод. «Да уж, цель благая, нашелся наконец-таки Альтруист с большой буквы, — думал Крыленко, внимательно проглядывая газетные строчки. — Что он, интересно, дальше запоет?»

Владимир Петрович даже закурил вторую сигарету, хотя ограничивал себя в табаке в первой половине дня, не уставая повторять знакомым, что утреннее курение, когда организм еще до конца не проснулся и не может оказать сопротивление вредным веществам, особенно вредно.

Отвечая на вопросы корреспондента, Сайкин заявил, что его цель не делать деньги ради денег, а вкладывать капиталы в важнейшие, с его точки зрения, социальные программы, облегчающие жизнь своих сограждан. Весьма умеренно и безадресно покритиковав дельцов, строящих личное благосостояние на тяготах народа, Сайкин ловко свернул с этой скользкой дорожки и, сменив тему, заговорил о своих личных пристрастиях и увлечениях. Как выяснилось, уже давно и серьезно он увлечен современной прозой.

Нет, он не просто рядовой читатель, из-под пера Сайкина вышел целый ряд повестей и рассказов, главным героем которых стал наш современник с его стремлениями и чаяниями, сложным внутренним миром. «Боже мой, что за стремления и чаяния у его героев? — думал Крыленко, глубоко затягиваясь сигаретой и вспоминая двух придурков из „Ночных маневров“. — Поднять среди ночи мирно спящий дом, устроить, как в казарме, учебную тревогу. В этом чаяния? Это их сложный внутренний мир?»

«К сожалению, — продолжал Сайкин, — в условиях, когда направление движения литературы во многом определяют не вкусы и запросы нашей читательской аудитории, на мой взгляд, очень высокие, а сиюминутные интересы дельцов, моим произведениям выход в свет заказан». Далее Сайкин, поругав этих самых дельцов, делающих деньги на коммерческой прозе и формирующих низкий вкус молодежи, закончил интервью на оптимистической ноте. Он сказал, что верит в возрождение интереса к современной русской литературе, чистой и незамутненной, и тому уже есть добрые знаки. «Какие такие знаки?» — все более раздражаясь, думал Крыленко.

По Сайкину выходило, что некоторые из далеко мыслящих издателей, набравших силу на суррогатном молоке бульварной западной литературы, теперь поворачиваются к русским писателям. Вот издательство «Прометей-Европа», еще недавно проявлявшее интерес исключительно к зарубежным авторам, сегодня готово смело взяться за издание его, Сайкина, прозаических произведений. С руководством «Прометея» якобы достигнута об этом предварительная договоренность. И это хорошо, такая тенденция обнадеживает.

Не веря своим глазам, Крыленко перечитал абзац и, откинувшись на мягкую спинку кресла, выронил газету из рук и застонал. Посидев минуту неподвижно, он поднял газету. Так и есть, с издательством достигнута предварительная договоренность о публикации прозаических произведений Сайкина. И слово-то выбрал «произведения», ни больше, ни меньше. Живой классик.

В заключение корреспондент желал Сайкину творческих успехов, а тот обещал оправдать ожидания читателей. Как будто читатели что-то ждали от него.

* * *

Крыленко вскочил с кресла и принялся ходить взад-вперед по кабинету.

Возмущал не только самоуверенный, даже наглый тон газетного материала, прямая речь Сайкина, скрытые и откровенные упреки в адрес издательства «Прометей». Оно-де грело руки на низких вкусах определенной части читателей, навязывало им вместо большой литературы низкопробный суррогат — все это читалось между строк. А вот теперь издательство — уж совсем непонятно почему — решило повернуться к тем литературным вершинам, которых достиг никому не известный Сайкин.

Какая чушь, какая непроходимая темнота в сочетании с наглой амбицией. Владимир Петрович заскрипел зубами. А он-то сам хорош, сначала принял этого выскочку, самоуверенного болвана, думал, Сайкин солидный бизнесмен с маленькой слабостью к литературе, простительной человеку с большими деньгами. Прожить жизнь и так ошибаться в людях, нет, это непростительно. И зачем нужно было Сайкину врать корреспонденту, что его рассказы готовы издать в «Прометее»? Безответственная ахинея — и только. Крыленко в их разговоре и словом не обмолвился ни о каком издании, не выписал ни одного векселя. Взял рукопись, чтобы с ней ознакомиться — только и всего.

Ну ладно, он припомнит этому выскочке мифическую договоренность об издании его рассказов, живо поставит его на место. Разговор еще впереди, этот разговор будет коротким и жестким. В память Сайкина он врежется. Но Березин, рекомендовавший этого хама… Хорош Березин. Откуда он только выкопал этого с позволения сказать писателя, почему в нем заинтересован? Вот уж подложил Березин свинью, спасибо. Владимир Петрович хотел было достать из пачки еще одну сигарету, но подумал, что слишком разволновался, хотя серьезного повода, если разобраться, нет. Мало ли какие иллюзии могли возникнуть после их разговора у Сайкина.

Ну, принял человек желаемое за действительное и теперь звонит во все колокола. А газета, что с нее взять, кто в наши дни серьезно воспринимает эту печатную чепуховину? Сегодня напишут одно, завтра другое. Нет, не стоит так волноваться по пустякам. Просто нервы в последние дни пошаливают. Да и немудрено, окружающие словно сговорились все делать ему назло.

Тут и покалеченная автомашина, тайная гордость Владимира Петровича, и совершенно неожиданный, подлый уход домработницы в то время, когда ее присутствие в доме так необходимо, и эта неприятность с неизвестно как исчезнувшими из канцелярии документами, изматывающие душу анонимные звонки, наконец, Сайкин с его рукописью и наглое интервью «Я улыбаюсь жизни».

Можно, конечно, пустив в ход свое влияние и связи, ответить Сайкину через газету, публично поставить его на место. Можно и так поступить, но Крыленко не глуп, чтобы ввязаться в публичные дрязги, нет, он не глуп. Собираясь на службу, Владимир Петрович бросил в кейс сброшюрованную рукопись Сайкина, испытав неприятное ощущение от одного лишь прикосновения к ней.

* * *

Пройдя в спальню, он, надев однотонную рубашку, бежевый, очень молодивший его полуспортивный пиджак, достал из внутреннего кармана бумажник, чтобы отсчитать и оставить на кухонном столе деньги на карманные расходы Сергея. Еще не раскрыв его, чуткий Крыленко заметил, что бумажник немного похудел.

Недоброе предчувствие мелькнуло и тут же исчезло как тень — взять деньги из бумажника некому. Крыленко расстегнул металлический клапан, в левом отделении лежало несколько крупных рублевых купюр, в правом долларовые банкноты. Он вынул и сосчитал рубли, все на месте. Пачка долларов оказалась тонкой, так и есть, не хватало десяти двадцаток. Памятливый на деньги Владимир Петрович вздохнул и засунул бумажник на место, стараясь вспомнить, не перекладывал ли деньги в другое место.

К долларам он не прикасался с тех самых пор, как рассчитался с армянами за автомобильные стекла. Может, домработница прихватила соблазнительные зеленые бумажки, покидая место? Нет, в воровстве Людмила Павловна никогда замечена не была. Так кто же взял деньги?

Крыленко не хотелось сознаваться себе в этом, но украсть доллары мог только Сергей и, скорее всего, сделал это нынешней ночью, когда Владимир Петрович, сомлев от снотворного, спал в своем кабинете. Сергей, вернувшись домой за полночь, вошел в спальню и, не спеша, без помех покопался в карманах отца. Крыленко решил не поднимать шума сейчас, подождать до вечера и серьезно поговорить с сыном.

Он снова вытащил бумажник, отсчитал деньги на расходы Сергея и, выйдя на кухню, положил их на стол. Пусть думает, что пропажа долларов пока не обнаружена, мерзавец этакий. Все решили его доконать, даже собственный сын вбивает очередной гвоздь в крышку отцовского гроба, мразь, какая мразь. Ни в чем не знает отказа, и все равно тянет поганые свои руки к отцовскому кошельку.

Владимир Петрович слышал, как в ванной комнате из крана льется вода, значит, Сергей поднялся. Крыленко подхватил кейс, собираясь уходить, но тут щеколда в ванной повернулась, и в кухню вошел Сергей с мокрой головой и полотенцем через плечо. Крыленко посмотрел на него внимательно, неприятно поражаясь тому, как болезненно бледно лицо сына.

Он поздоровался с Сергеем ровным голосом и, не произнося больше ни слова, пошел к двери, гадая, почему Сергей так бледен. Злость на сына уступала место беспокойству за него. «Сегодня нужно обязательно позвонить доктору, пусть осмотрит парня», — подумал он на ходу.

Глава 6

Сайкин прохаживался вдоль высокого глухого забора от ворот к гаражу и обратно.

Час назад закончился дождик и стриженная машинкой ровная трава, местами поредевшая, с серыми земляными проплешинами, была еще сыроватой. Сайкин часто останавливался, с видимым удовольствием вдыхал свежий, казавшийся густым от влажности воздух и снова мерил шагами расстояние от ворот до гаража. Ворота были распахнуты настежь, и их створки слегка колебал ветер, налетавший внезапными порывами. Этот ветер гудел в вершинах сосен, даривших этой дачной местности свое неповторимое очарование, пропитавших воздух смолой и хвоей.

Сквозь редкие стволы деревьев двухэтажный особняк красного кирпича с двумя верандами по сторонам, крытый черепицей, выглядел удивительно живописно. Прогуливаясь, Сайкин поглядывал на этот чудесный дом и мотал головой. Нет, не думал он, что с этим домом, с которым за короткое время своего владения уже успел связать столько надежд и планов, придется вот так расстаться.

Он отфутболил в сторону попавшуюся на пути крупную шишку. Нет, не думал он, что так будет. Купленный на аукционе дом перепланировали и перестроили изнутри, вместо шифера покрыли прочно вошедшей в моду черепицей. Комнаты обставили мебелью, расширили, переложили камин. Эх, не было этого дома у Ларисы, не вошла она сюда хозяйкой — значит, не судьба, и думать об этом не стоит.

Перед домом на садовой скамейке с высокой спинкой сидел Семен Дворецкий. Загорелый после отдыха на юге, он откинулся назад, вальяжно вытянул ноги и смотрел в небо. Семену, похоже, эта история с продажей дома тоже была не по душе, хотя на его лице эмоции не читались. Сайкин крикнул Дворецкому, чтобы подошел. Тот быстро поднялся и с проворством, не вязавшимся с этой тяжелой фигурой, подбежал к Сайкину.

— Там дрова в гостиной сложены, — сказал Сайкин. — Давай затопи камин, по быстрому.

Цена на особняк обговорена, с покупателем уже ударили по рукам и торговаться, как мелкому лавочнику, сейчас несолидно, тем более с этим малосимпатичным Олегом Меркуловым. Остается подписать бумаги, подготовленные юристом Сайкина, Бронштейном, и рассчитаться.

Сайкин достал сигареты и, мигнув зажигалкой, затянулся горьковатым дымком. Он посмотрел на часы.

Не стоило приезжать раньше назначенного времени и устраивать эту тягостную, совершенно ненужную сцену прощания с домом. Он посмотрел на небо и увидел, как сквозь жидкий занавес туч проглядывает солнце. Ветер запутался в верхушках сосен, стало вдруг совсем тихо. На стволах деревьев проступали подтеки янтарной смолы. Сайкин вздохнул и подумал, что для полной идиллии не мешает отменить сегодняшнюю сделку, а там можно и природой наслаждаться. К сожалению, дать задний ход уже невозможно.

Сайкин бросил окурок за забор и прислушался, показалось, гравий шуршит под автомобильными покрышками. Оказалось, ветер, неожиданно усилившись, гуляет между деревьями. До приезда Олега Меркулова было еще время, и Сайкин пошел к дому взглянуть на камин. Он медленно шел по узкой дорожке, вымощенной серыми плитами, и думал, что нужно бы эту дорожку расширить, посадить вдоль нее декоративный кустарник и сделать подсветку, расставив металлические фонарики. Теперь, возможно, этим займутся другие люди.

Сегодня Сайкин спросил своего юриста Бронштейна, неужели нельзя найти более порядочного человека, чем Меркулов. Продавать дом сутенеру душа не лежала. Бронштейн сказал, что с его точки зрения, Меркулов самый порядочный из возможных покупателей, потому что дает самую высокую цену и не торгуется. Скорее всего, этот Меркулов превратит этот прекрасный особняк в элитарный публичный дом для состоятельных клиентов. Его дело, он теперь здесь хозяин.

Нет, не он, поправил себя Сайкин, пока еще хозяин здесь не Меркулов. Сайкин вздохнул, Олег Меркулов станет здешним хозяином уже через час, если не опоздает к назначенному времени. Сайкин взошел на крыльцо и с его высоты еще раз осмотрелся вокруг. Благодать, райский уголок всего в получасе езды от Москвы.

В комнате было сухо, сосновые дрова уже потрескивали в камине. Небольшую аккуратную поленницу Семен сложил перед каминной решеткой. Сейчас Дворецкий, освещенный языками пламени, сидел на корточках перед огнем, подкладывая дрова.

* * *

Лев Исаакович Бронштейн поместил свое короткое толстое тело в глубокое цветастое кресло перед журнальным двухъярусным столиком, на котором белели документы. Глаза юриста туманились воспоминаниями. Накануне он посетил заведение Меркулова «Вика», чтобы ознакомить того с актом купли-продажи и другими сопутствующими бумагами, и, похоже, до сего времени находился под впечатлением от этого визита.

Сайкин устроился в парном цветастом кресле и попросил Дворецкого организовать кофе. Бронштейн сидел молча, уставясь на камин маленькими плотоядными глазками. В этих глазках, как показалось Сайкину, плясали дьявольские огоньки, лысина источала золотистый дорогой блеск. Было слышно, как Семен гремит посудой на кухне.

— Знаешь, Виктор Степанович, когда я был по-настоящему счастливым человеком? — неожиданно спросил Бронштейн, не отрывая взгляд от огня.

— В прекрасной молодости, наверное, — ответил Сайкин бесцветным голосом, зная ностальгическую слабость своего юриста по ушедшим годам и особенность вспоминать былое к месту и не к месту.

Бронштейн мечтательно вздохнул, как видно, огонь действовал на него завораживающе. Толстыми пальцами в золотых перстнях он откуда-то вытащил носовой платок и прочистил нос.

— Я вернулся из армии, к себе на родину, работал на металлургическом комбинате в горячем цеху. У меня не было ничего, кроме рабочих рук и желания жить. Вокруг бедность такая, что словами этого не передать. Но у меня была молодость, во мне бродили такие жизненные соки, что, казалось, я все смогу и все осилю. Но я еще не заглядывал далеко, еще не лез в эту драку за бытовые блага, всерьез ни о чем не думал. Работал, занимался вольной борьбой, по праздникам выпивал. Я возвращался после смены и думал, какую девку сегодня трахнуть. И был счастлив.

Он обследовал пальцем, обмотанным в платок, правую ноздрю.

— Теперь у меня кое-что есть, я забыл о бедности. Но вот соки молодости уже перебродили в уксус, — шлепнул Бронштейн себя ладонями по толстым ляжкам.

— Трудно угадать твое пролетарское происхождение, — заметил Сайкин.

— Вышли мы все из народа, даже евреи, — сказал юрист с досадой. — Ты ведь, Виктор Степаныч. Не об этом речь веду. Замечаю за собой все меньше желаний — вот это и обидно. Вчера у Меркулова была одна дамочка, достойная внимания, но вот позывов к сближению я за собой так и не заметил. Очень это огорчительно. Когда земные желания заменяет абстрактная философия, это и есть старость.

Сайкин посмотрел на своего юриста с интересом.

— Слушай, что-то не так, если ты заводишь эту нудную пластинку о потерянных желаниях. Скорее ты возможность потерял, не желание. А ну-ка рассказывай, что вчера было в этом борделе у Меркулова? Семен, иди сюда, послушай, что нам Лев Исаакович расскажет.

В дверях появился Семен, держа перед собой поднос с чашками. Сдвинув бумаги в сторону, определили поднос на журнальный столик. Семен подвинул себе тяжелый деревянный стул, выполненный в нарочито грубом псевдокрестьянском стиле, уселся на него и с интересом посмотрел на слегка смущенного Бронштейна. Юрист опустил глаза в чашечку с кофе и долго с показным интересом размешивал ложечкой сахар.

— Ну, Лев Исаакович, не тяните из меня жилы, расскажите, что там все-таки было у Меркулова, — взмолился Сайкин. — Будьте хорошим мальчиком, расскажите.

Бронштейн, наконец, перестал терзать ложечку. Он взял чашку и глотнул кофе.

— Честное слово, ничего особенного. Принес Меркулову бумаги. Я, знаете ли, первый раз в таких заведениях. Раньше и представления не имел, как выглядят современные бордели. С возрастом я не утратил, не растерял некоторые старомодные понятия, иллюзии. Я юрист, но, несмотря на это у меня есть совесть. Может быть, я последний юрист в этом городе, у которого есть совесть.

— Не отвлекайтесь, Лев Исаакович.

— Места греховной любви виделись мне совершенно иными. Нет, не романтические сейчас времена, все предельно утилизировано. Вульгарщина, примитивизм каменного века. Даже хуже. В большой обычной квартире, в обычном доме сидят на продавленных диванах девочки, как курицы на насесте, ждут звонков от клиентов, потом выезжают к ним на дом. Диспетчерская, и только. Топчутся кормленные бугаи, шоферы и телохранители, как их там называют, пьют чай, базарят. За версту прет конюшней. Бумаги Меркулов подмахнул, я складываю их в портфель, собираюсь уже откланяться. А он хочет меня облагодетельствовать, так ему наша сделка нравится. Короче, Меркулов выходит и возвращается в компании такого неземного существа, которому в этом стойле совсем не место.

Руки Бронштейна очертили в воздухе несколько параболических линий.

— Нежное создание, еще не стряхнувшее золотую пыльцу юности. Блондинка, искушенность которой выдают только пухлые губы и весьма зрелые формы. Угадал Меркулов мою слабость, эх.

Бронштейн поднял чашку и пригубил кофе. Бронштейн послал воздушный поцелуй противоположной стене.

— Она подает руку, опускает свои небесные очи: «Меня зовут Лиля». И садится на самый уголок дивана, как овечка, которую злой циник Меркулов привел мне на заклание. Боже мой, я даже забыл о запахе пота, которым пропиталось это заведение, я волнуюсь, я чувствую вкус жизни. А Меркулов сидит и наблюдает, подлец, какой эффект производит на меня эта Лиля. Я беру себя в руки и киваю ему, мол, подходит.

— Значит, проехались на дармовщинку, — вставил Семен.

— Мы с Лилей отправились на ту квартиру на Котельничской набережной, которую я снимаю, — Бронштейн самодовольно усмехнулся. — Вообщем, сели в мою телегу, поехали. По дороге я только из вежливости поинтересовался ее житьем, а она, видно, приняла меня за попа, которому надо исповедоваться. Начала рассказывать, что копит доллары на квартиру, а Меркулов со своими громилами забирает почти все деньги. Потом начала рассказывать, что Меркулов импотент. Типичная ненависть пролетария к своему работодателю. Наконец, ее откровенность дошла до того, что она, хихикая, рассказала о том, как Меркулов учил ее орать в голос, симулируя оргазм. Вся эта гнусь окончательно испортила мне настроение, и еще с полдороги хотелось отвезти ее обратно.

— Не оправдывайтесь, — Сайкина веселил рассказ юриста. — Никто из нас не застрахован от неудач. Что вы, в самом деле, так переживаете? Относитесь ко всему философски. Так что там дальше было?

— Отпустил ее с Богом. Пальцем не тронул. Только попросил массаж спины сделать, хоть этому ее Меркулов научил. А то спина болит, особенно когда за рулем долго сижу.

— Вы, Лев Исаакович, скажите, как это ваша Ира с ее поразительным женским чутьем до сих пор не заподозрила вас в неверности? — спросил Сайкин.

— Существует множество способов притупить нюх моей старухи, так сказать, усыпить ее бдительность. Жена твердо уверена, у меня нет любовницы хотя бы потому, что я редко меняю нижнее белье. Все это — маленькие семейные хитрости. Жена даже не допускает мысли, что у такого грязнули, как я, может быть любовница.

* * *

Сайкин обратил внимание, как за окном потемнело. Мелкие капли дождя быстро застучали по жестяному подоконнику, размытые силуэты вертикальных сосен менялись, стекали вниз, приобретали причудливые формы. Почудилось, что и в доме возник запах дождя и смешался с запахом свежей, местами непросохшей после ремонта олифы. Щелкали, разлетались в стороны угольки в камине, дом жил своей тайной и видимой жизнью. Сейчас, в короткую минуту вдруг наступившего душевного уюта, Сайкину особенно не захотелось расставаться с этим особняком.

— Ну и покупателя вы мне нашли, еще тот жук, — с внезапным раздражением сказал Сайкин.

— Виктор Степанович, не надо быть ханжой. — Глазки Бронштейна стали непроницаемы. — Никто вас не просит уважать бизнес Меркулова. Но человек он, доложу я вам, весьма способных, неординарный. Начинал с нуля, ничего не имел за душой, кроме одной судимости.

— Все мы когда-то с нуля начинали, подумаешь, самородок, мать его, — раздражение Сайкина не исчезало.

Семен составил посуду на поднос, спросил, будет ли кто кофе, и, получив отрицательный ответ, исчез с подносом. Сайкин вытащил из кармана пиджака и полистал небольшой блокнот, почитал свои записи и, не отрываясь от бумаги, обратился к Бронштейну.

— Вы, Лев Исаакович, конечно, не забыли о моей просьбе о покупке квартиры?

— Конечно, не забыл. — Бронштейн прислушался к звону посуды на кухне и звукам льющейся из-под крана волы.

Стало слышно, как Дворецкий закрыл воду и начал бесцельно слоняться по кухне, передвигая все попадавшиеся на глаза предметы. Звуки, извлекаемые Семеном из кухонной посуды, наконец, надоели Бронштейну, и он крикнул Дворецкому, что есть интересная газета. Семен вернулся в комнату, взял у Бронштейна номер и расположился на диване. Дождь продолжал скрестись о жестяной подоконник.

Сайкин встал, прошелся по комнате и открыл створку окна. Брошенный окурок затерялся в траве. Воздух в штрихах дождя колебался. Сайкин вдохнул влажный запах, закрыл окно и опустил шпингалет. Он подумал, хорошо бы выбраться за город на целый день, бесцельно побродить по лесу, развести костерок в ранних сумерках где-нибудь у реки.

Он вспомнил, как прошлым летом был на островах на Оке, как вечернее солнце нарисовало на воде от берега к берегу широкую золотую дорогу. Ночью в черной воде дрожали огоньки далеких бакенов. Тогда Лариса сказана, что никогда еще не была так счастлива, жизнь казалась совершенной. Наутро за ними пришла моторка. Отплыли уже прилично, когда вспомнили, что свернутую палатку в чехле оставили на острове и не стали возвращаться, решили, пусть достанется другим робинзонам.

Потом ели уху из щуки, приготовленную женой лесничего. Щука крупная, белое мясо легко отставало от ее костей. Рыба, против ожидания, совсем не пахла илом или речной травой. Лесничий в обмен на консервы отдал им две огромные щуки, разрезанные на куски и пересыпанные крупной солью.

Шишка, сорвавшись с ветки, громко стукнула по подоконнику и отлетела в сторону, Сайкин отвлекся от своих мыслей, вернулся к креслу и сел. Дворецкий подкладывал в камин сосновые чурки и мурлыкал песенку.

Дрова в камине потрескивали. Сайкин вспомнил, что в этом году так и не смог выбраться с Ларисой, отдохнуть день-другой на природе, хотя и обещал. И теперь не сможет, времени для лирических прогулок совсем не осталось. Мысли, войдя в обычную колею, вернулись к практическим вопросам.

* * *

Со вчерашнего дня в его сейфе лежала записка, подготовленная Бронштейном и специалистом по финансам Шамилем Юсуповым о деятельности издательства «Прометей-Европа». Сведения, которые удалось получить, в частности, через министерство внешнеэкономических связей, оказались весьма скудными, пользуясь ими, восстановить целостную картину деятельности издательства было непросто.

Фирма уже несколько лет искала выходы на мировой рынок со своей продукцией, издавая, правда, весьма скромными тиражами русских классиков на родном языке, фотоальбомы, книжки репродукций русских художников. Владимир Петрович Крыленко, глава фирмы, за последние два года восемь раз выезжал за рубеж и принимал участие в работе различных выставок и второстепенных издательских семинарах.

Неформальная цель поездок несколько прояснялась, если вспомнить о маршрутах Крыленко. Трижды — Англия, трижды — Швейцария. Фирма, в свое время преобразованная в акционерное общество с ограниченной ответственностью закрытого типа со скромным уставным капиталом, что и говорить, умела хранить свои тайны. Вчера Бронштейн и Юсупов в кабинете Сайкина лишь пожимали плечами и оправдывались тем, что на подготовку более подробной и обстоятельной справки о деятельности «Прометея» не хватило времени.

«И так ясно, что голыми руками этих ребят не возьмешь, придется попотеть, — резюмировал Бронштейн. — Конечно, можно придираться к мелочам. Налоги они платят не в полном объеме, так никто налоги не платит, как надо. Есть еще кое-какие мелочи, по нашим понятиям, но серьезного — ничего. Скоро поступят сведения из других источников, и нашу информацию можно будет дополнить. Но пока — ничего».

Юсупов согласился с Бронштейном, добавил только, что издательство переводит валюту за рубеж через коммерческий банк «Орбита». «Все на грани фола, но не за гранью, — сказал Шамиль. — Обычная практика. Деньги определяют на множество мелких счетов, потом делают два-три больших. Здесь нарушения есть, но ничего криминального». Ясно было одно, если пойти на шантаж Крыленко, имея недоказанные факты, по существу одни домыслы, он плюнет Сайкину в лицо. И правильно сделает. Юсупов попросил время, чтобы навести более подробные справки о «Прометее». Бронштейн долго отмалчивался и, наконец, разлепил губы.

«Поверьте старому еврею, этот ваш Крыленко давно обеспечил себя и своего единственного ребенка. Свой основной капитал он вывел из-под любого удара, так что бояться ему нечего. Но из этого не следует, что мы не сможем его прижать. Но у нас, как я понимаю, другие задачи. Я предлагаю преподнести Крыленко один неприятный сюрприз. Через своих людей в налоговой инспекции устроим этому „Прометею“ проверку финансово-хозяйственной деятельности. Проверка будет обычная, плановая, ни у кого не возникнет сомнений в ее целесообразности. Почти не сомневаюсь, что серьезных нарушений не обнаружат».

Сайкин согласился на предложение. И вправду, придраться к чему-нибудь всегда можно. Наконец, у работников инспекции могут возникнуть самые абсурдные на первый взгляд сомнения, например в подлинности документов о регистрации фирмы. Чтобы их подтвердить или опровергнуть, потребуется время, и немалое. В любом случае, фактами или сомнениями сотрудники налоговики обязаны поделиться с городской прокуратурой.

Если в прокуратуре имеется сигнал о регистрации фирмы по подложным документам, уголовное дело возбуждается автоматически, хотя бы с той целью, чтобы проверить этот сигнал. Значит, пока дело не будет закрыто, деятельность «Прометея» приостанавливается на неопределенное время. Крыленко понесет убытки, это выбьет его из колеи, дела пошатнутся, а репутация будет подпорчена. И Сайкин получает возможность действовать. Эти неприятности с регистрационными документами устроить можно. Для начала. В конце концов, с чего-то начинать надо.

Сайкин только спросил, во что ему обойдется организация такой плановой проверки. Бронштейн назвал сумму весьма умеренную. Это ничто в сравнении с теми убытками, которые понесет Крыленко из-за приостановки деятельности «Прометея» хотя бы на две-три недели. Из записки, приготовленной Бронштейном и Юсуповым, явствовало, что фирма «Прометей» от случая к случаю выступала в роли посредника, перепродавая в страны Восточной Европы партии кровельного железа, стальных труб.

Сделки носили разовый характер, и документы, скорее всего, оформлялись по всей форме. Сайкин решил, что само по себе существование подобных контактов ни о чем не говорит. Но пища к размышлению для работников прокуратуры здесь была. Появлялась возможность, если соответствующим образом все обставить, в подозрении «Прометея» в безлицензионном вывозе за границу по подложным документам сырья и материалов. Контрабанда. А там пусть разбираются…

Кинуть эту кость прокуратуре через налоговую инспекцию можно, думал Сайкин. Но стоит ли сейчас, когда Крыленко со своими возможностями ему так нужен, топить его в дерьме, — это еще вопрос. С другой стороны, Крыленко должен почувствовать, когда дело дойдет до финала игры, всю серьезность намерений Сайкина, его готовность идти до конца, не отступить ни на сантиметр. Крыленко будет просто обязан принять те условия, что ему предложат.

И все-таки интуиция подсказывала Сайкину, что тучи, нависшие над Крыленко, тому удастся разогнать, с меньшими или большими усилиями — но удастся. Но Крыленко, которому уже не сегодня-завтра придется расхлебывать кашу в своем издательстве, и не подозревает о том, какой удар нанесут ему в спину. Именно в спину.

Кажется, в своем сыне Сергее он души не чает, выручает этого беспутного парня из таких переделок, что диву даешься. Простой смертный на месте младшего Крыленко давно бы распечатал второй лагерный срок. Старший Крыленко отгородился от бед и лишений мира стеной своих связей и денег, но слабые места есть в любой самой прочной ограде. Здесь и искать ничего не надо — брешь на виду.

Сайкин подумал, что на месте отца убрал бы сына из Москвы, подальше от глаз людских, от настоящих бед, которые может принести известному литературному критику, издателю с именем такой непутевый отпрыск. Отец этого не делал, выжидал, может, рассчитывал, что Сергей в благополучной компании студентов вспомнит о благоразумии, оценит труд отца, откроет для себя невиданные раньше новые перспективы столичной жизни, дальние ориентиры.

Но, судя по той информации, которой располагал Сайкин, затихший в последнее время Сергей, готов в любой момент сорваться с отцовского крючка. Пристрастие к наркотикам побороть не удалось, болезнь сидела внутри, готовая выскочить и растерзать. Сергей проводил свободное время в компаниях картежников, полу уголовных элементов, людей с сомнительной репутацией, продажных девок. Настоящий паноптикум.

Начав наводить справки о Крыленко-младшем, Сайкин не мог понять, почему тот, даже иной раз, имея деньги, почти не играл в последнее время на более или менее крупные суммы. Думал, проиграться боится, в себе не уверен. Оказалось, совсем просто. Когда ставки повышались, у парня начинали так трястись руки, что игру продолжать он не мог. Наркотики испортили нервы, и Сергей мог играть теперь только по мелочевке. Больной человек, думал Сайкин, посадить такого на иглу можно в любой момент. Ради ампулы морфина он пойдет на все. Что ж, этот подарок ему можно сделать.

Дворецкий, вхожий в круги московских картежников, успел свести с Сергеем знакомство и в два приема выиграл у него, кажется, долларов двести. Но на крупную игру Сергей пока не соглашался, а Семену рекомендовано больше не обыгрывать парня — пока с него хватит.

Дворецкий умел быстро расположить к себе людей своей показной щедростью. Пусть Сергей заглатывает эту наживку и знает, отказа в деньгах, если попросит в долг, ему не будет. Дворецкий рассказывал, что в компании, Сергей завелся и начал без конца названивать каким-то девахам, о чем-то договариваться с одной из них шепотом. Потом засобирался, заспешил.

Семен поднялся вместе с ним, вместе вышли на улицу. Дворецкий вызвался подвезти. Ехать оказалось недалеко, где-то в центре, в районе Солянки. Улицы ночного города почти пустые, Семен, любивший полихачить, ехал быстро. Однако всю дорогу Сергей, пребывавший в крайне возбужденном состоянии, несколько раз спрашивал, нельзя ли ехать быстрее, и просил не останавливаться на светофорах. Да уж, охота пуще неволи. Так выпрыгивать из штанов ради какого-то укола… Странные все-таки люди эти наркоманы.

Дворецкий на всякий случай засек квартиру. Ничего интересного, живет там какая-то медсестра из больницы. Ворует, скорее всего, обезболивающее у пациентов для этого охламона. Своей непредсказуемостью, нервозностью Сергей, видимо, очень раздражает уравновешенного, несколько медлительного Дворецкого, подумалось Сайкину.

* * *

Сайкин поднялся и, чтобы размяться, прошелся взад-вперед по комнате. За окном сеялся мелкий, почти незаметный глазу дождик.

— Эй, Лев Исаакович, прервите ваш летаргический сон, сюда направляется новый хозяин, — громко сказал Сайкин.

Бронштейн разлепил веки и тоже поднялся на ноги, стряхивая сонную одурь. Из окна было хорошо видно, как по тропинке, петлявшей меж сосен, от ворот к дому направляются трое мужчин. Первым, накрывшись черным зонтом, шустро перебирал ногами невысокий дядька с румяным лицом. За ним поспевали два высоких парня в коротких кожаных куртках. Один из парней помахивал черным кейсом.

— Что это ваш протеже такой румяный, смущается меня, что ли? — спросил с ехидцей Сайкин.

— Наверное, не остыл после урока актерского мастерства, который с утра давал своим девочкам, — в тон ему ответил Бронштейн.

Лицо Сайкина светилось добродушием. Он наблюдал, как Меркулов остановился и принял из рук одного из сопровождавших его телохранителей черный кейс. Увидев Бронштейна через окно, он закивал, помахал рукой и ускорил шаг, мужчины в кожанках держали дистанцию.

Меркулов и сопровождавшие его парни скрылись из виду. Слышно, как хлопнула дверь веранды, раздались и тут же смолкли голоса. В наступившей тишине дверь в гостиную открылась, и Меркулов без зонта, держа с видимым усилием тяжелый кейс, резво вбежал в комнату. Не выпуская из левой руки своей неудобной ноши, он поочередно, начав с Сайкина, крепко пожал руки всем присутствующим. Странно, маленькая рука и такая крепкая, заметил Сайкин. Он из вежливости спросил, пригласить ли людей Меркулова в дом, но тот сказал, что его ребятам не вредно подышать воздухом, а то в Москве совсем закисли.

Меркулов, наконец, поставил кейс на пол и широко заулыбался без всякой причины. Он отказался от кофе, не взял предложенную сигарету, а сразу, оставаясь на ногах, пробежал глазами купчую, протянутую Бронштейном. Улыбка сошла с его лица, и он несколько раз перечитал документ, словно стараясь заучить наизусть его содержание. Наконец, Меркулов оторвался от бумаги, положил купчую на журнальный столик.

Дворецкий неспешными шагами вышел в соседнюю комнату и зашелестел там газетой. Меркулов, обмякнув, опустился в кресло и придвинул к себе кейс. В кресле через столик развалился Сайкин, Бронштейн вынужден был довольствоваться жестким стулом. Поерзав, он потер ладони одну о другую, словно его руки замерзли, и дружелюбно посмотрел на Меркулова.

— Как видите, бумаги оформлены быстро и грамотно, — заявил юрист. — Вам осталось только поставить свои подписи. Здесь и здесь. — Толстый палец Бронштейна в золотом старомодном перстне показал, где именно надо поставить подписи. — И владейте.

Он широко и торжественно развел руками, приглашая Меркулова немедленно после подписания бумаг вступить в права собственника. Бронштейн достал перьевую самописку и медленно отвернул колпачок. Золотое перо, только им нужно подписывать серьезные бумаги. Он передал ручку Меркулову и внимательно следил, как на документах появлялись мелкие кудрявые подписи.

— Теперь, перед тем как распишется Виктор Степанович, мы хотели бы увидеть деньги.

Под пристальным взглядом Бронштейна Меркулов поставил себе на колени кейс и расстегнул хромированные замки. Купюры, сложенные в пачки перехвачены резинками. Меркулов двумя руками поднял расстегнутый чемоданчик и через стол передал его Сайкину.

— Деньги не в банковской упаковке, но здесь вся сумма, как говорится, копейка в копейку. Пересчитывал на машинке, лично, поэтому и задержались.

Сайкин вытащил первую пачку и полистал купюры, потом вытащил следующую, бросив деньги на место, захлопнул крышку.

— Я вам верю. Сам не знаю почему, но верю. Вопреки всем законам здравого смысла, верю.

Меркулов глубоко вздохнул.

— Фу, дело сделано, — сказал он. — Я не пью, но сейчас, в такой момент, сделал бы глоток шампанского. Черт побери, чувства владельца недвижимостью трудно передать.

— Ну и не надо их передавать, — мрачно заметил Сайкин.

Чтобы не смотреть на сияющего фарфоровой улыбкой Меркулова, он отправился на кухню и долго шарил по полкам в поисках чистых стаканов. Наконец, нашел три пластиковых стаканчика и сполоснул их под краном, достал из холодильника початую бутылку «русской», несколько завалявшихся шоколадных конфет.

Глава 7

Рейсовый автобус, ходивший от автовокзала в райцентре до конечной остановки в деревне Шадрино, проделал уже большую часть своего трудного пути. Здесь на широкой асфальтированной трассе водитель выжимал из машины почти шестьдесят километров, и старый автобус, хоть и грохотал своими металлическими суставами на всех выбоинах, бежал легко, почти без натуги.

Вскоре предстояло свернуть с шоссе на грунтовку, и тогда начнется самый неприятный участок пути. Сейчас, в летнюю жару, можно легко проехать и по грунтовке. Но вот зарядят дожди, и каждый рейс в Шадрино и обратно превратит в настоящее мучение. Но слякотная осень придет сюда, в Нижнее Поволжье, еще нескоро. Поэтому можно крутить баранку и ни о чем таком не думать.

Водитель, не отрывая взгляда от дороги, покрутил ручку настройки приемника и продолжил громко насвистывать, перевирая хорошо знакомую мелодию. Он слушал местные новости, свистел, и все не решался обогнать идущий впереди самосвал. Самосвал поднимал за собой шлейф пыли и мелкого песка и портил настроение водителю автобуса. Вцепившись в баранку, он перестал свистеть и сосредоточил внимание на дороге. Наконец автобус так сильно тряхнуло, что водитель, жалея технику, решил отстать от самосвала, чтобы не глотать пыль.

Сайкину, сидевшему у окна справа от водителя, было хорошо видно, как расстояние между их автобусом и самосвалом увеличивается, пыль из-под колес грузовика теперь вдалеке относило ветром в сторону, и задышалось легче. По пути от райцентра до деревни Сайкин хотел подремать, но дорога оказалась слишком ухабистой, а школьников, возвращавшихся из города, переполняли впечатления, и они, ни на минуту не закрывая рты, хором гомонили. Поспать не удалось. Встававший над степью яркий день развеял сонливость, и дорога перестала казаться утомительной. Через мутное стекло он смотрел на однообразную плоскую степь, уходящую к небу, желтоватую выжженную солнцем землю, белое сухое жнивье.

Бедность пейзажа, его горизонтальные линии навевали невыразимую словами скуку, какую может испытать человек только в степи. Автобус накручивал километры, ландшафт все не менялся, Сайкин маялся на жестком неудобном сиденье и ждал конца этого, как ему казалось, бесконечного пути. На его коленях лежала спортивная сумка с вещами, взятыми в дорогу, и папка с несколькими рассказами Пашкова. Томясь от вынужденного безделья в самолете и аэропорту, пыльных автобусах, Сайкин пробовал читать, но не мог сосредоточиться, отгородиться от происходящего вокруг и засовывал папку обратно в сумку. Вот и сейчас читать он не мог, строчки прыгали перед глазами, буквы наскакивали друг на друга, дрожали вместе с автобусом, сливаясь и разбегаясь.

Сайкин, злясь, захлопнул папку и снова уставился в окно, но, не найдя там ничего заслуживающего внимания, спросил сидящую рядом женщину, далеко ли еще до Шадрино. Женщина ответила, что скоро будут на месте. Сайкин обратил внимание на ровный коричневый загар женщины, правильные черты стареющего лица, темные не выцветшие глаза с чистыми белками. Он отвел взгляд и подумал, что в молодости женщина была красавицей, и попытался определить, сколько ей лет, но так и не смог. Прядь волос, выбившаяся из-под застиранного платка, была пегая, почти седая, а зубы, открывшиеся в полуулыбке, молодые. Худое точеное лицо совсем не вязалось с ширококостными, по-мужски сильными руками.

Дорога ушла вправо, и Сайкин увидел высоко поднявшееся солнце, начинало припекать. Он щурился в жарких лучах и думал, что сейчас в Москве моросит холодный дождь, предвестник осени. А в эти края осень опоздает надолго, будет короткой и ненастной, быстро сменится пронзительными сухими ветрами, злым колким снегом. Но это произойдет еще нескоро, пока здесь длится чудесное лето. «Кто бы мог подумать, что можно, оторвавшись от всех срочных дел и вырвавшись из московской слякоти, очутиться здесь?» — спрашивал себя Сайкин.

* * *

Еще только вчера такой прогноз событий показался бы фантастикой. Да, еще вчера, до телефонного звонка Ларисы. Пробиваясь сквозь немыслимые помехи, треск, посторонние гудки, ее голос в трубке сперва показался Сайкину совершенно незнакомым. Потом он понял, что Лариса плачет, но тут связь оборвалась, слышны сделались только шумы и помехи, а ее голос пропал.

Грохнув трубкой, Сайкин матерно выругался и вернулся к прерванному разговору с Шамилем Юсуповым. Татарин, от которого Сайкин за годы совместной работы ни разу не слышал бранного слова, болезненно реагировал, когда сослуживцы ругались матерно. В этих случаях он отворачивал голову и морщился. Зная эту особенность Юсупова, разозленный оборвавшимся разговором и недобрым предчувствием Сайкин без нужды, лишь чтобы сделать неприятное финансисту, через слово вворачивал в их дальнейший разговор матерные ругательства и соленые выражения.

Лицо Юсупова морщилось, как резиновая маска, и Сайкин, испытывая скрытое злорадство, вел беседу, посмеиваясь про себя над гримасами подчиненного, подыскивал все новые выражения, наполненные ядовитым соком. Срывая свое раздражение на Юсупове, Сайкин, увлеченный этой игрой, даже забыл о плачущем голосе Ларисы, пока не услышал длинную трель междугородного звонка. Он схватил трубку. На этот раз слышимость оказалась почти нормальной. Он даже разобрал громкие всхлипы Ларисы. Голос казался слабым, уставшим.

Неделю назад Лариса уехала к заболевшему отцу Геннадию Леонидовичу, жившему в деревне где-то на Нижней Волге. Тогда, уезжая, Лариса очень торопилась, сказала только, что с отцом очень плохо. За эту неделю Сайкин почти не вспоминал о Ларисе, так закрутили дела, и не имел представления, в каком состоянии ее отец и что с ним вообще случилось.

И вот теперь — сообщение о том, что Геннадий Леонидович, не приходя в сознание, скончался после перенесенного неделю назад второго по счету обширного инфаркта. Лариса сказала, отец умер позапрошлой ночью, а похороны уже завтра. Последовала долгая нервная пауза. Не понимая, почему такая спешка с похоронами, Сайкин обдумывал услышанное.

Наконец, он спросил, стоит ли так торопиться с погребением. «Здесь стоит такая жара, что покойник не лежит больше полутора суток». Голос Ларисы зазвучал спокойнее, она быстро справилась с чувствами. Сайкин подумал, что в этой глубинке не проводят даже вскрытия, а диагноз «умер от инфаркта», скорее всего, поставил местный полуграмотный фельдшер. Сайкин представил Ларису рядом с телом ее отца, бестолковые хлопоты соседей и спросил, будет ли на похоронах кто из родственников.

Оказалось, приедет только брат Геннадия Леонидовича со своей женой. «Выходит, кроме деревенских, и гроб вынести некому», — подумал Сайкин. Еще он спросил, как у Ларисы с деньгами. Оказалось, все в порядке, деньги она сняла с отцовской сберкнижки. И снова наступила долгая, почти бесконечная, пауза в разговоре. Казалось, Лариса ждала от Сайкина каких-то других, более уместных слов. Но этих слов не было, и Сайкин молчал, тяготясь своим молчанием.

Он задал еще несколько пустяковых, никчемных вопросов, что-то про себя решая, наконец, спросил, в котором часу завтра назначены похороны. Лариса ответила, что в час дня. Тогда Сайкин, проклиная себя за то, что покидает Москву в самое неподходящее время, сказал, что будет на месте к сроку. Он ожидал удивления, слов благодарности, но Лариса не сказала ничего, словно жест Сайкина был само собой разумеющимся, самым естественным в этой ситуации. Слегка уязвленный Сайкин подробно расспросил, как добраться до деревни, и все записал на отрывном календаре.

Потом он вызвал в кабинет Бронштейна и проконсультировал его и Юсупова, как вести дела в отсутствие начальника. Бронштейн неодобрительно поморщился, узнав об отъезде Сайкина, но вопросов не задавал, лишь хмуро спросил, нельзя ли этот вояж отложить на пару недель. Услышав «нет», помрачнел еще больше, но уверил Сайкина, что проследит за всеми делами сам. Отпустив Юсупова и Бронштейна, Сайкин посидел в раздумье за письменным столом и пригласил к себе Семена Дворецкого.

Он раскрыл сейф и выдал Семену деньги. «Сеня, постарайся подружиться с Крыленко-младшим, ну, проиграй ему в карты, что ли, своди в какое-нибудь заведение. Не знаю, в общем, перейди с ним на короткую ногу», — сказал Сайкин, отпуская Семена. Уже на ходу он поговорил с секретаршей, которой пришлось, чтобы сберечь время, проводить Сайкина до машины.

Заехав домой, Сайкин вышел из квартиры со спортивной сумкой, в которую, помимо вещей, сунул папку с рассказами Пашкова, литровую бутылку виски и зачем-то брошюру по технике закаливания организма. Добравшись до аэропорта «Домодедово» на такси, Сайкин с сумкой на плече встал в хвост очереди к кассе. Он был готов переплатить, сколько надо, но билеты на ближайший рейс до Волгограда продавались свободно. Коротая время до начала посадки, он курил у входа в аэровокзал, выстаивал в буфетной очереди, хотя есть совсем не хотелось.

Он жевал безвкусные бутерброды с пресным молодым сыром, через пыльные витрины рассматривал безо всякого интереса площадку перед зданием аэровокзала и слегка, по привычке, волновался перед полетом. Одно время Сайкину приходилось много летать по стране, и всякий раз перед посадкой он испытывал это беспричинное волнение.

Шло время, объявления через громкоговоритель следовали одно за другим, но о рейсе на Волгоград словно забыли. Наконец металлический женский голос сообщил, что по техническим причинам вылет откладывается на два часа. Сайкин, уже уставший от ожидания, понял, что больше ни минуты не сможет провести под крышей аэровокзала.

Выйдя из помещения, он с удовольствием вдохнул отравленный бензиновыми выхлопами воздух и еще раз подумал, что делает непозволительно широкий жест, бросая все важные московские дела именно сейчас и направляясь куда-то к черту на кулички, на похороны, в сущности, совершенно незнакомого человека. Ладно, решил Сайкин, зачтется ему когда-нибудь это доброе дело. И Лариса сумеет оценить его поступок: бросив все дела на свете, он мчится к ней, чтобы быть рядом в трудную минуту. Это чего-то да стоит. Потом он подумал, что сейчас не время для показательно красивых жестов, у Ларисы действительно глубокое горе, и она нуждается в искреннем сочувствии, его сочувствии.

Сайкин постарался найти в себе это чувство искреннего сопереживания горю Ларисы, но в душе ничего похожего на сострадание не было. Появилось лишь раздражение от бессмысленности потери дорогого времени, от долгой задержки с вылетом. Чтобы отвлечься, Сайкин пересек дорогу и направился к лесопосадке невдалеке от здания аэровокзала, надеясь там найти скамейку и посидеть. Но, подойдя ближе к заманчиво смотревшимся издали деревьям, он никакой скамейки не нашел. Вытоптанная между деревьями трава, земля, загаженная грязной бумагой, битым стеклом.

Какие-то люди сидели прямо на этой земле в соседстве с огромными узлами и баулами, пили воду из пластиковых бутылок, жевали. Сайкин долго бродил между кустами и деревьями, то и дело натыкаясь на сидящих на земле людей, и, наконец, утомившись от хождения, остановился рядом с трухлявым пнем, опустил сумку и достал из нее брошюру и сел на нее, вытянув ноги.

Метрах в десяти от него, скрючившись, лежал пьяный. Разбуженный новыми звуками, пьяный перевернулся на спину и сел. Одной рукой он потер серую щетину на подбородке, невидящими белыми глазами посмотрел на Сайкина, огляделся по сторонам и принялся что-то искать в карманах пиджака. «Если у пьяного и были деньги, то, скорее всего, спящего, его давно обчистили», — подумал Сайкин.

Наблюдая за манипуляциями этого человека, Сайкин по своей давней привычке старался угадать, сколько пьяному лет, но быстро бросил это занятие, решив, что мужчине может быть от тридцати до семидесяти. Прекратив копаться в карманах, человек неопределенного возраста, хитро сощурясь, погрозил Сайкину указательным пальцем и начал стаскивать давно потерявший первоначальную форму ботинок, Сайкин брезгливо отвернулся.

Через минуту, когда он повернул голову, пьяный, уже обутый, внимательно считал деньги. Сунув купюры в карман брюк, он снова погрозил Сайкину корявым пальцем, улыбнулся щербатым ртом и поднялся на ноги. Отряхнувшись, он довольно твердой походкой направился к зданию аэропорта. Передвигаясь, пьяный слегка подпрыгивал. На душе у Сайкина стало муторно до тошноты.

Расстегнув «молнию» сумки, он вытащил оттуда бутылку виски, свернул колпачок и сделал из горлышка большой глоток. Пожалев, что не прихватил из буфета бутерброд с безвкусным сыром, он перевел дух и убрал бутылку на место. Ветерок шевелил лоскутья бумаги, солнце садилось в пыльную листву. Посмотрев на часы, Сайкин убедился, что времени до отлета еще предостаточно и вынул из сумки папку с рассказами Пашкова.

Еще нечитанные, выбранные наугад, они, перепечатанные машинисткой на белой мелованной бумаге, выглядели очень аккуратно. Пошелестев страницами, Сайкин решил начать сначала, чувствуя, как виски приятно обжигает желудок, он забегал глазами по строчкам. Читая, он время от времени лез в сумку и прикладывался к бутылке, делая расчетливые небольшие глотки, чтобы быстро не захмелеть. Читал он внимательно, изредка поднимая глаза на проходивших мимо людей, смотрел на них неосмысленным взглядом и снова читал. Речь в рассказе шла о том, как внешне благополучный, еще молодой человек вдруг не находит в себе сил жить дальше.

Фабула рассказа была проста и нефальшива. Пожилая ленинградка, кандидат технических наук каждый год проводит отпуск в небольшом эстонском городке у моря. Ей нравятся сосны, уединение, серые волны Балтики. В Питере она ведет суматошную жизнь в окружении своих студентов и здравствующих друзей. В спокойной Эстонии, у моря, где суматоха будничной жизни исчезает, ей становится не страшно остаться с собой один на один, сознаться самой себе в своем же полном одиночестве. Она любит этот переменчивый край под его высоким небом.

В один из своих приездов на автовокзале, чтобы добраться до места, где снимает комнату, она садится в такси к разговорчивому, веселому мужчине. Каким-то внутренним безошибочным зрением сумевший увидеть в пожилой ленинградке родственную близкую душу эстонец бесплатно катает ее по окрестностям городка, показывает немногочисленные, но от этого еще более дорогие достопримечательности.

Ленинградка, не технарь по призванию, ведет с ним разговоры о живописи, природе, музыке. Мужчина как-то раз на своем такси заезжает за ней, чтобы показать свой дом. Это белый двухэтажный особняк у моря с яблоневым садом, большим подземным гаражом, где стоят новенькие «Жигули». Он знакомит ленинградку с женой, длинноволосой сероглазой женщиной, десятилетними дочками двойняшками, как две капли воды похожими на мать. Его переполняет гордость.

Перед отъездом ленинградки домой он дарит ей альбом с репродукциями местного художника. На картинах плоское море, камни-валуны, пустынные серые пляжи. Через год ока вновь приезжает в этот городок. Ленинградка уже вышла на пенсию и стала так одинока, что научилась общаться с комнатными цветами. Она привезла в подарок своему прошлогоднему знакомому несколько редких стихотворных сборников.

Приезжает по его адресу, но не застает в белом особняке ни счастья, ни улыбок. Два месяца назад таксист, проглотив горсть снотворного, заперся изнутри в своем подземном гараже и заснул в «Жигулях» с включенным двигателем. Никаких причин самоубийства, никакой записки, только вопрос «почему?» в глазах вдовы. Женщина из Ленинграда, пережившая блокаду, похоронившая в войну всех своих близких, навестила могилу веселого таксиста и, может быть, впервые в жизни задумалась о человеческом малодушии. Рассказ назывался «Будь прокляты самоубийцы».

Когда Сайкин дочитал, захотелось теперь же, немедленно позвонить Пашкову из автомата и спросить, что здесь вымысел, что правда. Он спрятал папку и, повесив сумку на плечо, пошел к зданию аэропорта, забыв на земле брошюру по технике закаливания организма. Он шел и думал, почему человека внезапно оставляет воля жить. Звонить Пашкову он, конечно, не стал. Сайкин вдруг понял, что правда в этом рассказе — все, от первого до последнего слова.

Вылет откладывался все по тем же техническим причинам еще дважды, оба раза на час. Не привыкший к ожиданию Сайкин блуждал между коммерческих палаток, снова жевал безвкусные бутерброды и даже попытался вздремнуть на подоконнике. На улице вдруг заморосил холодный дождик, и Сайкин решил, что теперь-то наверняка вылет отменят, уже по погодным условиям.

Но ошибся, самолеты взлетали и приземлялись, будто и не было этого противного мелкого дождя, а люди шли в известном только им одним направлении, легко перетаскивая неподъемную с виду поклажу. Когда, наконец, объявили нужный рейс, Сайкин находился в состоянии прострации. Он в который уж раз отхлебнул из почти опустевшей бутылки и даже закашлялся. Он не сразу нашел свое место у иллюминатора, упал в кресло и заснул, не пристегнув ремни…

* * *

Самолет приземлился в Волгограде ночью, и до раннего утра Сайкин спал на скамейке в полупустом зале ожидания аэропорта, подложив сумку под голову и, чтобы ее не сперли болтающиеся вокруг сомнительные типы, обмотал правую руку заплечным ремнем. Он проснулся, когда стало светать, но зал ожидания в отсутствии первых пассажиров еще пустовал.

За стеклянными витринами угадывалось солнечное утро. Свесив ноги с лавки, Сайкин освободил занемевшую руку от ремня. Открыв сумку, он обнаружил, что литровая бутылка виски совершенно пуста, на ее донышке переливалось несколько капель янтарной жидкости. Когда он прикончил бутылку, здесь, в аэропорту, или еще в самолете, Сайкин не помнил.

Опустив пустую посудину в урну, он спустился на первый этаж и отыскал там туалет. Напившись холодной воды из-под крана, он долго умывался и с удовольствием чистил зубы. Вглядываясь в свое отражение в зеркале, Сайкин видел синеву под глазами, некоторую расплывчатость, одутловатость лица. Помассировав лицо и побрившись безопасной бритвой, он вышел на площадь освеженным.

Водитель такси, пристально оглядевший помятые брюки и пиджак утреннего пассажира, видимо, не рассчитывал на щедрую плату, когда соглашался отвезти Сайкина до автостанции, но в итоге был приятно удивлен клиентом и заулыбался прощаясь. Оттуда, с автобусной станции, предстояло более сотни километров ехать до районного центра, дальше добираться до деревни другим рейсовым автобусом. Сайкин, в который уж раз прикидывая, успеет ли к сроку, убеждался, что даже в случае непредвиденной задержки, успеет. Конечно, за приличные деньги до места его бы довез любой частник, но Сайкин почему-то решил, что этот вариант подойдет лишь в крайнем случае.

Автобусы ходили точно по расписанию, и Сайкин дорогой переживал похмелье в зыбкой дреме. Временами он открывал глаза, убеждался, что машина движется, и снова дремал, и снова просыпался, с трудом соображая, где сейчас находится и куда держит путь.

Вот и сейчас, уже подъезжая к Шадрино, Сайкин испытывал легкие позывы ко сну. Автобус трясло на грунтовке, а за окном все также белело выжженное солнцем жнивье, и плоское поле отпечатывало у горизонта свой край. Автобус с грунтовки снова выехал на асфальт. Пассажиры засобирались, переговариваясь, задвигали узлами и корзинами, ребятня на задних сиденьях заголосила с новой силой. Проехав сельской улицей и сделав крутой разворот на площадке у длинного одноэтажного здания из силикатного кирпича, водитель тормознул, открыл двери и, выключив приемник, выскочил наружу.

Сайкин вышел из автобуса одним из последних, тяжело передвигая затекшие непослушные ноги. Он стоял и смотрел, как быстро рассеиваются в разные стороны его спутники, озираясь, постарался издали прочитать объявление на дверях силикатного здания, и перевешивал с плеча на плечо сумку. Стоя на асфальтовой площадке возле разгоряченного автобуса, он, наконец, почувствовал, какой выдался жаркий день, настоящее пекло. Мгновенно взмокла под пиджаком рубашка, покрылся испариной лоб.

Порывшись в карманах, он не нашел носового платка и вытер лоб ладонью. Уже было сняв пиджак, он решил, что в дом покойного приличнее войти так, как есть.

Сайкин задрал голову и посмотрел в чистое, без облачка небо. Рубашка на спине быстро стала влажной, не чувствуя даже легкого дуновения, он вышел на деревянный мост с обломанными перилами и увидел, что речки под мостом нет, видно, высохла, а по белым камням струится мутный ручей. В этот ручей он с усилием сплюнул прилипший к губе окурок.

Сойдя с моста, он вышел на широкую улицу, где белый песок заменял асфальт, а дома по обе стороны прятались за сплошными некрашеными заборами. Ни лавочек, ни палисадников. Все эти дома с виду были совершенно одинаковы: из силикатного кирпича и торцевыми сторонами выходили на дорогу. Дом, где еще недавно жил Геннадий Леонидович, он определил сразу. У забора стояли две легковушки и автобус-катафалк легкомысленного желтенького цвета.

Чувствуя непривычную слабость в ногах, Сайкин шагал улицей к дому и видел, как навстречу ему ветер, неизвестно когда возникший, поднимает жидкую волнистую стену песка вперемешку с пылью. Дыхнуло в лицо горячим воздухом, и ветер погнал песок дальше. А на улице по-прежнему не видно ни души.

Подойдя к калитке в глухом заборе, он дернул металлическое, отшлифованное до блеска кольцо на себя, шагнул на двор и тут же увидел Ларису. Она стояла, опустив руки, и в упор смотрела на Сайкина, будто сию минуту ждала его появления. Не встречавшийся с Ларисой недели две Сайкин сразу заметил, как изменилась она за это короткое время. Похудела, на лице, потемневшем от загара, новое, прежде незнакомое, выражение озабоченности и тревоги.

Уже не чувствуя ни жары, ни похмельного недомогания, Сайкин сделал несколько шагов ей навстречу, обнял и молча поцеловал сперва в щеку, потом в губы. Он подумал, что не опоздал к сроку, а прибыл в назначенное время, словно жил в соседней деревне. Прибыл, несмотря на все задержки с самолетом и дорожную канитель, и Лариса, конечно же, удивится его обязательности и точности.

Но Лариса отнеслась к его приезду как к простому и естественному событию, не задавала вопросов, только в глазах ее Сайкин увидел благодарность. Он думал, на похороны наверняка соберется полдеревни и здесь не обойдется без перешептываний, вопросов о родстве с покойным, праздного интереса к его персоне, неприятного в этой ситуации. Но оказалось, до него здесь никому нет дела.

Между кирпичным домом, таким же, как и все те деревенские дома, которые он видел только что на улице, и дощатым некрашеным сараем, служившим летней кухней, натянули брезентовый тент, отбрасывающий густую тень. Под этим тентом, закрывавшим от солнца почти полдвора, расставили длинные самодельные столы, лавки. От столов к летней кухне и обратно ходили женщины в темных платках. Два мужика курили около крыльца на самом солнцепеке, будто не замечая палящего солнца. Женщины, глядя на Сайкина без интереса, здоровались и семенили дальше по своим нуждам.

— Я объяснила, что ты мой муж, — сказала Лариса, словно предугадывая его вопрос. — Ну, понимаешь почему, все-таки деревня. Так что придется временно побыть моим мужем, — она улыбнулась такой жалкой улыбкой, что у Сайкина заболело сердце.

Стоя в полушаге от Ларисы, он заметил новые, только что определившиеся морщинки у ее глаз. Сняв сумку с плеча и с облегчением поставив ее на лавку, он попросил воды. Лариса провела его в летнюю кухню и показала на полное эмалированное ведро на табуретке. Первую кружку Сайкин выпил в два глотка, вторую пил медленно, чувствуя, какая вода холодная, видно, только что принесли из колодца. Он поставил кружку на место и перевел дух.

Летняя кухня гудела, заполненная роем мух. Отмахиваясь от них, женщины строгали винегрет и потрошили кур за столом у окна.

Сайкин вышел во двор, за руку поздоровался с мужиками, смолившими у крыльца свои папиросы, представился им по имени-отчеству. Лариса осталась в кухне с женщинами. Узнав от мужиков, что выносить гроб решено минут через двадцать, в час дня, Сайкин снова почувствовал на солнцепеке слабость в ногах, уже решил отойти в тень, как на пороге появился мужчина, показавшийся — чертами лица — знакомым.

Сразу определив, что это и есть брат покойного, Олег Леонидович, Сайкин под грустным взглядом брата покойного поднялся к нему на две ступеньки вверх, протянул руку и представился по имени, но без отчества, добавив, что он муж Ларисы.

Человек хитро прищурился и посмотрел на Сайкина так, будто ему была известна какая-то неприятная тайна. Сайкин подумал, подбирая слова, но, не найдя ничего более подходящего, сказал, не выпуская из своей ладони руку Олега Леонидовича: «Примите мои самые глубокие искренние соболезнования. Какая безвременная смерть». Слова вышли казенные, но Сайкин постарался произнести их с чувством.

Хитрые складки на физиономии Олега Леонидовича разгладились, но совсем не исчезли.

— Что ж вы на свадьбу-то не пригласили? — спросил он, прищурившись.

Сайкин, стараясь угадать, кого именно он должен был пригласить на свою свадьбу, Олега Леонидовича, его покойного брата или их обоих, на минуту задумался.

— Так не играли мы еще свадьбу, расписались только, а торжество отложили, — соврал он.

— Вот и дооткладывались, — многозначительно сказал Олег Леонидович и закивал головой. — Ладно, потом поговорим, еще успеем. Сейчас полагается пройти к телу.

Сайкин вздохнул глубоко, переводя дух перед предстоящей процедурой и изображая нечто вроде скорби. Он заметил, как Лариса от дверей кухни с тревогой наблюдает за ними. От одной мысли, что прямо сейчас придется войти в комнату, где в страшной жаре и духоте лежит покойник, становилось не по себе.

— Да, да, сейчас и пойдем к телу, — сказал Сайкин и закурил. — Пойдем через минуту, подождите.

Стряхивая пепел подальше от стоящих под рукой мужиков, всем нутром чувствуя рядом присутствие Олега Леонидовича, он думал, что отец Ларисы при жизни оставался для него совершенно чужим, почти незнакомым человеком.

Как-то года полтора назад Лариса попросила проводить отца, приехавшего в Москву на встречу бывших фронтовиков-однополчан, на Павелецкий вокзал. Заехав к ней домой, Сайкин помог спустить вниз легкий чемодан, какую-то коробку. Тогда он удивился, как старо выглядел отец еще молодой Ларисы. Геннадий Леонидович из-за деликатности не обременял взрослую дочь своими визитами, а если уж приезжал в гости, надолго не задерживался.

Ведя в этой Богом забытой глубинке скучную жизнь вдовца, он сохранил привязанность к путешествиям, поводом для его отъездов из деревни становились встречи с фронтовиками, друзьями по переписке. Но год от года такие встречи выдавались все реже, а друзей со Второго Белорусского становилось все меньше. Душевные пустоты стала заполнять политика, которой вдруг заинтересовался Геннадий Леонидович, отвлекала, как и раньше, от одиночества работа в колхозе.

Глава 8

Второй и последний раз Сайкин видел покойного, когда неожиданно, без звонка, приехал к Ларисе в будний день прошлой зимой. Дверь открыл Геннадий Леонидович. Сайкин с букетом цветов и коробкой конфет, купленными по дороге, удивился незнакомому человеку, но тут вспомнил, кто стоит перед ним в полутемной прихожей.

Оказалось, Лариса поехала с подругой в какой-то магазин, а ее отец в ожидании телевизионных новостей листал старые газеты. Сайкин, быстро оценив ситуацию, спустился к машине и вытащил из багажника большую бутылку водки, которую всегда держал на непредвиденный случай. Потом они залезли в холодильник, открыли рыбные консервы, Сайкин нарезал колбасы.

Сели на кухне, и Геннадий Леонидович, быстро захмелевший с непривычки, рассказывал о простой своей жизни в деревне, о том, что после смерти жены пришлось продать всех коз и корову, оставив только кур, о том, что последние годы скот в колхозе пускают под нож, потом, сбиваясь с мысли, говорил о политике и политиках.

«Разве для этих жлобов мы на войне мешками кровь проливали?» — спрашивал Геннадий Леонидович, в его глазах горел злой огонь. Сайкин смеялся. Он, подливая водки, пропускал мимо ушей все беспредметные разговоры, на вопросы отвечал уклончиво или отмалчивался. Наконец, пришла Лариса и забрала недопитую бутылку со стола: «Витя, ведь у отца больное сердце, ему нельзя». В тот вечер он помог уложить Геннадия Леонидовича на тахту и уехал с той мыслью, что старый хрен испортил ему вечер.

Докуривая на крыльце сигарету, он вспоминал две беглые встречи с Геннадием Леонидовичем, выхватывал из памяти новые детали, и теперь эти ничего не значащие эпизоды, начинали казаться очень значительными, важными. Олег Леонидович наблюдал за Сайкиным, и в его сощуренных, бесцветных на загорелом лице глазах светилась недобрая насмешка. Сайкин бросил окурок и выразил молчаливую готовность следовать за братом покойного.

Они вошли в дощатую пристройку, служившую зимней кухней, миновали сени, комнату с домотканым половиком, где из предметов мебели стояли только холодильник, обеденный стол и разномастные жесткие стулья. По стенам в простых рамках висели застекленные фотографии незнакомых Сайкину людей, мужчин и женщин.

На одной из фотографий, самой большой. Сайкин узнал юную Ларису. Не задерживаясь в большой комнате, они прошли дальше, и Сайкин больше не обращал внимания на скудную обстановку, издали почувствовав сладковатый трупный запах, он уперся взглядом в сутулую спину Олега Леонидовича, в темный, кое-как сшитый пиджак и загорелую тонкую шею.

Миновали еще совсем маленькую узкую комнату, и Сайкин отметил про себя, что поворачиваться с гробом здесь будет очень неудобно. Сладковатый запах сделался острее, и Сайкин вновь почувствовал слабость в ногах и легкую дурноту. Они свернули в полутемную комнату, посреди которой на письменном столе, покрытом белой простыней, стоял гроб с телом покойного.

Олег Леонидович встал у его изголовья по одну сторону, Сайкин зашел с другой стороны. Он вгляделся в лицо Геннадия Леонидовича, заметив на нем странное сочетание мертвенной бледности и глубокого темного загара, уловил, неприятное сходство черт покойного со здравствующим младшим братом. То же удлиненное лицо с высоким лбом, заметными залысинами, хрящеватый нос, всосанные щеки. «Слава Богу, Лариса внешне ничем не напоминает состоящее из одних углов лицо отца», — подумал Сайкин.

То и дело украдкой поглядывая на Олега Леонидовича, он сплел пальцы рук за спиной и слегка склонил голову, стараясь своим видом выразить унылую скорбь. Брат покойного, приводивший к телу уже многих любопытствующих сельчан, обделенных событиями внешней жизни, как понял Сайкин, уже успел войти в роль и даже находит в этой роли странное, особенное удовольствие.

Олег Леонидович вытянул из кармана безукоризненно белый носовой платок и протер им сухие веки. Сперва выругав себя, что, собираясь на похороны, в спешке забыл такую важную к случаю вещь, как носовой платок, Сайкин, поразмыслив, решил, что его скупая слеза выглядела бы сейчас не то что убедительно, но очень фальшиво. А платок пригодился бы только вытереть выступившую на лбу испарину.

Действительно, в комнате стояла давящая жара, в застоявшемся воздухе витал запах мертвецкой, который Сайкин, стараясь дышать ртом, редко и неглубоко, все равно не мог не ощущать. Окна комнаты, наглухо закрытые двойными рамами без форточек, не пропускали ни глотка свежего воздуха. «Человек с острым обонянием давно бы здесь в обморок грохнулся», — подумал Сайкин. Теперь ему казалось, что он уже во всех деталях изучил восковое, чисто выбритое лицо покойного, и Сайкин, сосредоточил внимание на светлой, явно не новой сорочке покойного и коричневом, не в тон синему костюму, галстуке.

Поднимая глаза на застывшего с платком в опущенной руке Олега Леонидовича, подумал, что они стоят здесь уже достаточно долго, чтобы соблюсти все приличия, пора бы выйти на свежий воздух, умыться и попросить у Ларисы свежий носовой платок. Но брат покойного продолжал с каменным лицом стоять у изголовья гроба, и Сайкин, чтобы вывести его из оцепенения, сначала в голос повздыхал, потом откашлялся в кулак. Олег Леонидович просмотрел на Сайки с той долей уважения, что заслуживает у взыскательного преподавателя студент, выдержавший трудный экзамен.

Брат закивал головой, опустил глаза и мелким старушечьим шагом пошел к двери. Сайкин, вздохнув с наигранной горечью, последовал за ним. Крышка гроба, обитая розовой и черной материей, стояла возле дверного проема. Сайкин пожал плечами. В его голове вдруг закрутилось совершенно неуместное сейчас выражение «почил в бозе», которое мучительно захотелось ввернуть в разговоре с Олегом Леонидовичем.

* * *

В большой комнате брат остановился возле холодильника, раскрыв его, вынул чуть початую бутылку «Пшеничной», откуда-то из пространства, как фокусник, материализовал две объемистые стеклянные стопки с золочеными краями, поставил все это на холодильник, снова открыл его и вынул несколько перьев зеленого лука. Олег Леонидович быстро и точно до золоченых краев наполнил рюмки и сделал хозяйский приглашающий жест.

Сайкин, переведя дух после неприятной процедуры у гроба, с интересом наблюдал за этими манипуляциями, решив, что выпивка сейчас как нельзя кстати.

— Помянем покойного, он прожил достойную жизнь, — скорбно сказал Олег Леонидович, и уголки его тонких губ опустились.

Сайкин, не найдя, что ответить, лишь вздохнул и, подняв рюмку, не чокаясь, осушил ее одним большим глотком. Олег Леонидович, напротив, пил мелкими глотками, отведя в сторону указательный палец, запрокидывая голову назад. Его острый кадык двигался часто и ровно.

Опустив рюмку, он дыхнул на Сайкина таким густым перегаром, что стало ясно: это далеко не первая его порция спиртного за сегодняшний день. Сайкин удивился, как удается этому костлявому мужику выглядеть трезвым после хорошей выпивки в такую-то жару. Зажевав луком водку, Сайкин вытер ладонью влажный лоб, ему показалось, что Олег Леонидович хочет поговорить с ним о чем-то важном, но пока откладывает разговор, выжидая более удобного времени.

Они помолчали, Сайкин разглядывал фотографии на белых стенах, хмурые напряженные лица.

— А это кто? — спросил он, указав пальцем на изображение совсем молодой девушки, показавшейся чем-то знакомой.

— А вы разве не знаете? — вопросом на вопрос ответил Олег Леонидович. — Это Зина. Старшая сестра Ларисы, братова, то есть старшая дочь.

— Не знаю, — честно сказал Сайкин.

— Она встречалась в городе на станции с одним проводником, а он ее обманул, уехал. — Олег Леонидович почесал кончик носа. — Зина все ждала его, сволоту, а он не вернулся. Ей сказали, что его в Москве на другую линию перевели. Вот она поехала в столицу нашей Родины этого долболоба искать, а его уж и след простыл. Больше в деревню она не возвращалась, устроилась в Москве. Только письма писала, жива, мол, здорова. Отец ей хотел деньгами помочь, она не принимала. Да и сама, видно, на заводе неплохо зарабатывала. Потом учиться собралась в институт вечерний. Но вот уж как восемь лет схоронили Зину. А вам разве Лариса не рассказывала?

— Нет, не рассказывала.

Сайкин, поразился, вспомнив рассказ Пашкова «Проводник и женщина с яйцами», и долго смотрел на фотографию Зины, с трудом соображая, могла ли она стать прообразом той героини. Недоумевая, могут ли так тесно переплестись судьбы литературных персонажей, живых знакомых людей и его личная судьба, он сопоставлял даты и события и решил, что подобных совпадений в жизни не бывает, а Пашкова в свое время выслали из Москвы вовсе не в Нижнее Поволжье, а в Нечерноземную зону.

— Скажите, а при жизни Зина не возила яйца, ну, на станцию? — спросил Сайкин на всякий случай.

— Какие яйца? Что-то я не понимаю. — Олег Леонидович вперил в Сайкина свои бесцветные глаза.

— Ну, обычные яйца, куриные. Она ими на станции не торговала?

— Кур у них всегда много было, но яйцами вроде не торговали. В потребкооперацию — это да, было. А на рынок не ездили. В доме достаток всегда, не бедствовали. А чего вы это спрашиваете?

— Да так, что-то вспомнилось из рассказов Ларисы, да, видно, не то вспомнилось, что-то перепутал, — Сайкин, чтобы уйти от этого разговора, решил перевести его в другое русло. — А что это гроб розовый, не нашлось, что ли, другой обивки?

— Не нашлось, — сказал Олег Леонидович, и в голосе его слышались нотки искреннего сожаления. — Только такой цвет и оказался. И на том спасибо, у нас не Москва, выбору нет. А так, конечно, жалко, что гроб розовый. Коммуниста хороним. Не невесту.

Сайкин слушал вполуха, глядел на портрет Зины, на ее веселое лицо, пухлые, не отцовские щеки и думал, что вот уже второй день Пашков, сам, не ведая того, выводит его из душевного равновесия. Он снова вернулся к своим вычислениям и снова решил, что Зина не может быть той женщиной из рассказа. Олег Леонидович наполнил рюмки и, видя взгляд Сайкина, блуждающий по стенам комнаты, заметил:

— Да, чисто жил. Для вдовца, конечно. В порядке и себя содержал и хозяйство какое никакое имею.

Он ласково погладил дверцу холодильника, и Сайкин подумал, что добро, нажитое старшим братом, теперь, после его смерти, перейдет, должно быть, к Олегу Леонидовичу. Казалось, Лариса не захочет взять себе ничего из вещей отца.

— Выпьем светлую его память. — Олег Леонидович задумался. — Нет, заслуженному фронтовику, прошедшему фронт, полагается умирать от ран, а не от инфарктов. Ему так полагается.

Он опрокинул рюмку, показав гостю острый кадык. Сайкин снова рванул одним глотком и зажевал безвкусную водку луком.

— Ладно, пока хватит, — сказал Олег Леонидович, поставит почти опорожненную бутылку в холодильник. — А то дел нам еще делать, не переделать.

* * *

Из окна Сайкин видел, как во двор вошли трое мужиков и один парень в клетчатой рубахе с закатанными рукавами. Остановившись в тени тента, они закурили, а парень подошел к Ларисе, стал говорить ей что-то, показывая рукой то на крыльцо дома, то на дворовые ворота. Лариса кивала и отвечала парню. Тот пошел к воротам, и Сайкин, нагнувшись к окну, видел, как парень открывает засов и распахивает створки ворот, а в открывшемся проеме уже виден автобус, поданный задом.

Мимо Сайкина в комнату, где лежал покойник, прошли две женщины, за ними еще одна. Олег Леонидович, прислонившись к Сайкину горячей костлявой грудью и обдавая крепким перегаром, тоже нагнулся к окну, наблюдая движение во дворе. Он заспешил, поглядывая на часы, зачем-то пошел за женщинами в комнату, вернулся оттуда и сказал многозначительно и зловеще:

— Время выносить гроб, — пошел на улицу распоряжаться.

Когда Сайкин вышел во двор, там уже появилось много новых незнакомых людей, мужчин и женщин. Некоторые из них подходили и здоровались с Сайкиным за руку. Люди во дворе стояли группами по три-четыре человека, переговаривались друг с другом.

Так и не почувствовав облегчения после удушливой атмосферы дома здесь, на свежем воздухе, Сайкин закурил, отойдя с солнечной стороны двора в тень, и слушал, как стоящие близко к нему мужики обсуждали, что полагается выносить вперед: гроб с покойным или крышку. Оставаясь не у дел, вне суеты и окружавших его разговоров, он поискал среди этих людей взглядом Ларису, но нигде ее не нашел, из виду потерялся и Олег Леонидович. Зато перед глазами настойчиво мелькал парень в клетчатой рубахе, как оказалось, водитель катафалка.

Радуясь, что никто сейчас, когда совсем не хотелось шевелить языком, не лезет к нему с разговорами и расспросами, Сайкин заметил, что сумка, оставленная на лавке у столов, мешает женщинам. Он подошел ближе, расстегнув «молнию», покопался в сумке, ища новую пачку сигарет, но натыкался рукой только на ненужные вещи, захваченные в спешке.

Толстый свитер грубой шерсти, занимавший много места, рубашки. Наконец, он нашарил пачку сигарет в твердой упаковке. Он уже засунул обратно свитер, взялся за папку, но тут подошел Олег Леонидович и тронул Сайкина за плечо.

— И здесь не расстаетесь с деловыми бумагами? — спросил он. — Похвально. Но сейчас самое важное там, — кивнул он головой в сторону дома.

— Это не деловые бумаги, — зачем-то начал объяснять Сайкин. — Взял в дорогу рассказы одного знакомого почитать.

— Вот как, очень интересно, художественная литература, значит, — сказал Олег Леонидович, водя светлыми с мутью глазами по застеленному скатертями столу, и обратился к остановившейся рядом женщине: — Надо бы поверх этого целлофаном застелить, чтобы не пачкали.

Женщина раздраженно махнула рукой, ничего не ответила и исчезла в летней кухне.

— Это моя супруга Любовь Ивановна, — сказал Олег Леонидович и тяжело вздохнул.

Сайкину снова показалось, что дядя Ларисы о чем-то хочет с ним заговорить, но сейчас было не время для разговоров. Закрыв «молнию» сумки, Сайкин отнес ее в летнюю кухню и поставил под лавкой у стены. Женщины заканчивали приготовления. На полу стояло эмалированное ведро с винегретом, накрытое от мух марлей, в тазу одна на другой лежали жареные куры.

— Майонеза вот, жалко, нет, — сказала Сайкину какая-то женщина, рукой мешавшая вареный рис с изюмом в большой керамической плошке. Он поднял глаза на ее лицо и увидел, что это Любовь Ивановна.

Рой мух заполнял кухню, и, казалось, он на глазах становился все гуще и гуще, в ушах стояло ровное непрерывное жужжание.

— Вы на него, — Любовь Ивановна показала через окно на стоящего посередине двора мужа, — внимания не обращайте. Выпьет с утра пораньше и лезет ко всем со своими разговорами. У него язва двенадцатиперстной кишки. Капли в рот брать нельзя, а он ее, злодейку, стаканами хлещет, стоит только мне отвернуться.

Неуважение к мужу было заметно не столько в словах женщины, сколько в презрительном тоне, с которым она их медленно выговаривала, не стесняясь незнакомого Сайкина.

* * *

Сегодняшний день показался Сайкину таким бесконечно длинным, а предстоящие события просто бесконечными, что он лишь сплюнул вязкую слюну и обречено пошел к дому, опустив голову. Олега Леонидовича на пороге уже не оказалось. Навстречу Сайкину из дверей дома незнакомый черноволосый мужик в сером костюме и приличном галстуке вынес жидкий синтетический венок на проволочном каркасе с широкой алой лентой. На ленте блеклым золотом было начертано: «От правления АОО „Восход“».

На ленте второго венка тоже были золотые буквы, но Сайкин не мог разобрать, что там написано. Стоя возле самых дверей, он наблюдал, как вынесли еще один венок, такой же проволочный, с лентой; мужчина, держащий легкую ношу перед собой, пошел вслед за другими к автобусу: Сайкин разглядел на ленте, что этот венок от профкома. Следом появилась пузатая женщина в синем одноцветном платье, вынося еще один проволочный венок. «От родных и близких», — прочитал Сайкин и подумал, что венки эти брали на оптовом складе, и сколько еще будет этих венков — неизвестно. Двое мужчин снесли с крыльца крышку гроба и пошагали с ней к автобусу. Боясь опоздать, Сайкин вошел в дом.

У изголовья гроба в окружении женщин стояла Лариса и, не отрываясь, сухими глазами смотрела в лицо отца. С одной стороны гроба у изголовья уже стоял Олег Леонидович с лицом печальным и строгим, и Сайкин встал по другую сторону. Словно его только и дожидались. Гроб тут же по команде Олега Леонидовича подняли с четырех сторон и понесли. Никто больше не проронил ни слова, и стало слышно, как в этой тишине поскрипывают половицы, будто прощаются с хозяином.

Гроб показался Сайкину почти невесомым, перехватив его основание в узком дверном проеме у Олега Леонидовича, оттеснил того плечом в сторону и дальше, уже до самого крыльца, нес его со своей стороны один. На ступеньках идущие спереди мужики замешкались, один из них оступился, гроб слегка покосился, и Сайкин с усилием выровнял его, с другой стороны подхватили и дальше до задней раскрытой двери автобуса несли медленно и осторожно.

Опущенный на металлические крутящиеся валики гроб въехал внутрь автобуса. Сайкин отошел от машины в сторону и смотрел, как через переднюю дверь женщины и мужчины проходят в автобус, а те, кто не поедет на кладбище, занятые приготовлением поминок, подходят к задней двери, смотрят и отходят в сторону. Плакали только две женщины, обе вытирали слезы концами черных платков. Сайкин увидел Ларису, ее под руку держала Любовь Ивановна.

— Думаешь, я настолько пьян, что гроб в руках не могу удержать? — рядом, как из-под земли, появился Олег Леонидович.

— Не полагается вам нести покойного брата. — Сайкин дружелюбно обнял его за плечи. — Говорят, примета плохая.

Тряский автобус, проехав по знакомому Сайкину мосту, прибавил газа на единственной деревенской улице, миновал длинный, похожий на коровник клуб и замедлил ход у заметно покосившегося памятника павшим воинам. Крашенный белой краской солдат в плащ-палатке и каске, с автоматом на груди, выполненный в человеческий рост, стоял на гранитном цоколе, расправив плечи, и выражение его каменного лица было печальным. Проезжая мимо памятника, водитель нажал на клаксон. Сайкин оглянулся насидевшего сзади Олега Леонидовича и подумал, что тот лицом похож на скорбного солдата на пьедестале.

Отвлекаясь на внешние детали, Сайкин избегал взглядом Ларисы, севшей рядом с ним. Он взял ее запястье в свою ладонь. Он понимал, Лариса здесь единственный человек, которому больно по-настоящему. Справиться с этой бедой Лариса должна сама, и нет смысла рвать себе душу, стараясь сопереживать, решил Сайкин.

Автобус притормаживал на ухабах, Сайкин смотрел, как Любовь Ивановна то и дело наклонялась к розовому гробу, поправляла простыню, заменявшую саван. Он отвернулся в окно на голую скучную степь без единого дерева.

— Что-то долго едем, — отметил он вслух.

— Отец просил похоронить его в соседней деревне, рядом с мамой, — голос Ларисы звучал тускло. — Мама родом оттуда, ее и похоронили там. Вот теперь отца на то же кладбище везем.

От того места, где остановился автобус, до погоста гроб несли на плечах, и Сайкин удивился, что идти пришлось через железнодорожные пути, через насыпь. По другую сторону от Сайкина гроб держал председатель колхоза, часто поправлявший пятерней чуб спутанных черных волос. Процессия растянулась, к сельчанам из Шадрино добавились и местные деревенские, людей оказалось неожиданно много.

Пошел совершенно не ко времени, нарушая ритм и некоторую торжественность похорон, тяжелый длинный товарняк. И десятка полтора людей пережидали по ту сторону железнодорожной ветки, когда поезд пройдет и можно будет нагнать ушедших вперед с гробом и венками. Сайкин нес гроб, подлаживаясь шагом под идущих впереди мужчин. Он давно потерял из виду Ларису, оглянулся, увидел, что она идет сзади, а Любовь Ивановна держит ее под руку.

Он шел, чуть пригибая спину, чтобы удобнее было нести невысокому председателю, и чувствовал мучительную незнакомую слабость в ногах. Гроб с каждой минутой тяжелел, сильнее и сильнее давил плечо и кисть уже занемевшей левой руки.

Сайкин смотрел на медленно приближавшиеся пыльные тополя, главные приметы кладбища и, истекая потом, гадал, хватит ли такта и ума у председателя не выступить у могилы с казенной речью. Страдая от своей неожиданной слабости, он думал, что, если уж председатель решил использовать для выступления этот самый неподходящий момент, помешать ему вряд ли удастся, разве что самого столкнуть в могилу.

— Жарковато, — сказал председатель. — Да, с начала лета тут дождей не было. Ни единого.

Видно, ему и в голову не приходило выступать на могиле, и Сайкин посмотрел на председателя с благодарностью. Олег Леонидович, склонившись над гробом, долго разглядывал и, наконец, поцеловав в лоб, отошел в сторону и достал свой белый платок. За ним к изголовью гроба подошла Лариса. Сайкин отвернулся. Задрав голову, он долго, не отрываясь, смотрел, как шевелятся в вышине листья тополей в почти недвижимом воздухе, а какая-то незнакомая птица, часто меняя направление полета, рисовала невидимый узор в светлом выгоревшем небе.

Обратная дорога в Шадрино оказалась не такой муторной, Сайкин даже замечал улыбки на лицах. Люди, казалось, оставили душевную тяжесть у высокого свежего холмика, в который с четырех сторон воткнули проволоку венков. И только Лариса, тяжело и безутешно зарыдавшая у могилы, когда по крышке опущенного гроба ударил первый ком земли, вытирала в автобусе опухшее от слез лицо и все еще находилась в муторном сомнамбулическом состоянии.

Любовь Ивановна, устав от безуспешных попыток выдавить из себя слезы, нашла дело, утешая Ларису одними и теми же бессмысленными словами, которые, как ни странно, действовали. Олег Леонидович оживился, складки его сурового лица смягчились. Подсев к Сайкину в автобусе, он словоохотливо рассказывал о своей работе, как оказалось, последние десять лет он занимает в районе должность заместителя директора техникума по хозяйственной части.

Уклоняясь от его влажного перегарного дыхания, Сайкин думал, что это лишь прелюдия к тому разговору, который Олег Леонидович все собирался начать, но откладывал. Что разговор это важный и для Любви Ивановны, он определил по тому, как женщина, отрываясь от Ларисы, смотрела в их сторону часто и внимательно. Сайкин думал: почему Олег Леонидович, все не решаясь дойти до главного, топчется с разговором на месте. Иногда он оглядывался на Ларису на заднем сиденье и натыкался на тревожные глаза Любви Ивановны.

— Ну, что вы все огородами да огородами, давайте напрямик, по-солдатски, — сказал Сайкин, когда вышли из автобуса, и мужчины, разбившись на группы, перекуривали, ожидая скорого угощения. — Чем могу помочь?

— Напрямик я тоже люблю, — сказал Олег Леонидович, прикуривая предложенную Сайкиным сигарету с фильтром. — Сын у меня, Юрка, от первого брака сын, в Москву перебрался. Вот недавно письмо прислал. Что-то у него в столице нашей Родины не получается, не заладилось что-то. Вроде, так я из письма понял, обратно он вернуться хочет, к нам, то есть вернуться. Только вот жить нам негде. Квартира у нас с супругой двухкомнатная, малогабаритная, не развернуться. Самим, можно сказать, тесно. Она возражает, чтобы Юра с нами жил. Ее понять можно, он ей не родной. Он армию отслужил. Потом год у нас в райцентре водителем на автобусе работал. Не ушел бы с автобуса счастья в Москве искать, может, квартиру бы здесь дали.

— Так что же от меня требуется? — спросил Сайкин.

Прошедшие сутки теперь казались ему некоей бесконечной чередой встреч с чужими людьми, встреч столь утомительных в своей бестолковости, что хотелось застонать в голос.

— Вы, насколько я знаю из рассказа Ларисы, человек самостоятельный, свое дело имеете. — Олег Леонидович пристально смотрел в глаза Сайкина.

— Если это вопрос, то он риторический, — улыбнулся Сайкин, думая о том, как унизительно людям преклонного возраста, таким, как Олег Леонидович, плясать под дудку молодых хищных жен.

— Так вот, очень бы вас попросил, может, вы поможете Юрке, так сказать, освоиться, устроиться в Москве, чтобы ему оттуда не уезжать?

— Всего-то? Вы об этом все не решались меня попросить? — Сайкин, чтобы закончить этот разговор, был готов на все.

— Ну, да. Чтобы вы помогли ему трудоустроиться на приличное место, чтобы он мог квартиру снять в частном секторе. — Олег Леонидович, сказав о главном, заулыбался. — А там, глядишь, и на москвичке женится. Осядет в столице. Он парень видный, красивый. А то у меня в Москве ни друзей, ни родных, одна Лариса, да вот вы теперь.

— Все, больше ни слова, — Сайкин вынул из нагрудного кармана пиджака визитную карточку и протянул ее Олегу Леонидовичу. — Вот, пусть звонит и приходит. Постараюсь помочь. Родственник все-таки.

— Так я могу сказать супруге, что вы обещали посодействовать? — Олег Леонидович внимательно изучил визитку и убрал ее в свой большой потертый бумажник.

— Скажите сыну, чтобы не тянул, приходил побыстрее.

— Конечно, конечно, — забормотал Олег Леонидович и проверил, на месте ли бумажник. — А то ведь некому парню помочь. Подтолкнуть некому. Скажу ему, родственник просил зайти обязательно, он и придет. Он не гордый, придет.

* * *

Отделавшись от назойливого собеседника, Сайкин умылся и, не найдя полотенца на гвозде у рукомойника, пошел поискать его в дом. Найдя, что искал, насухо вытер лицо и, выглянув на двор через окно, увидел, как Лариса рассаживала гостей. Олег Леонидович, жестикулируя, что-то рассказывал жене и крутил перед ее лицом визиткой Сайкина.

Чтобы оказаться подальше от Олега Леонидовича, Сайкин в последний момент, когда уже все расселись, пристроился на другой край стола, между двумя незнакомыми ему мужиками. Он не пропустил ни одной рюмки, но острое желание напиться все не проходило, а само опьянение наступало слишком медленно. Не слушая ни окружающих разговоров, ни поминальных тостов, он безостановочно что-то жевал, удивляясь собственному аппетиту, смотрел, как Лариса металась между столом и летней кухней, время от времени вставал и уходил подальше в огород курить.

Вернувшись за стол после очередного перекура, он заметил, как темно стало под брезентовым тентом, и догадался, что уже наступил поздний вечер. Наполняя рюмку, он думал, что хватит, пора бы уже и остановиться. Сайкин чувствовал острую вину перед Ларисой и не мог понять, откуда вдруг возникло это чувство. Но радость сознания того, что завтра же он уедет отсюда и никогда больше не вернется на место, к которому сейчас испытывал отвращение, — эта радость вытесняла все эмоции.

Последние женщины уводили засидевшихся мужей от опустевшего стола, а Сайкин все сидел напротив батареи пустых бутылок, пока Лариса не помогла ему подняться и дойти до сенного сарая. В его темной глубине стояла железная кровать с панцирной сеткой, в которой глубоко утонул зад Сайкина. «Прости мне минуту слабости, Господи», — подумал он, засыпая.

Глава 9

Высокие сводчатые потолки больницы тонули в полумраке так и не распогодившегося дня. В этом сумеречном свете стены, крашенные белой масляной краской, выглядели серыми, давно немытыми.

Прохаживаясь взад-вперед мимо двери с табличкой «ординаторская» по истоптанному тысячами посетителей и больных стертому кафельному полу, Сайкин часто останавливался и смотрел на наручные часы. Казалось, время остановилось. Больница спала.

Иногда по коридору неслышно, как тени, передвигались мужчины, нарочито медленно направляясь в туалет или курилку, а потом обратно в палаты. От нечего делать, провожая эти бесплотные фигуры взглядом, Сайкин перекладывал из руки в руку увесистый пластиковый пакет с гостинцами, купленными по дороге, и снова принимался ходить взад-вперед.

Стук его каблуков терялся в сводах потолка, в сыром воздухе, незнакомом запахе лекарств и болезней.

Устав от бессмысленного хождения, он отошел от двери и сел на широкий низкий подоконник, поставив рядом пакет с продуктами. За мутными стеклами мелкий дождь оставался почти незаметным. Дверь ординаторской приоткрылась, оттуда выпорхнула молодуха в безукоризненно белом халате и шапочке. Халат не закрывал ее круглые колени. Сайкин живо соскочил с подоконника.

— Прошу прощения, не скажете ли, когда заканчивается совещание?

Приближаясь к женщине, он показал ей одну из своих самых доброжелательных улыбок. Та остановилась и внимательно посмотрела ему в лицо. Ее напряженное и в то же время отсутствующее лицо медленно становилось человеческим, дела, по которым она торопилась, оказались мгновенно забыты.

— Вы имеете в виду пятиминутку?

— Ничего себе пятиминутка, я здесь под дверью битый час околачиваюсь.

Сайкин заулыбался еще шире и, не отрываясь, смотрел в бархатные глаза женщины, стараясь определить, кто перед ним: молодящаяся врач или опытная медсестра. Женщина тоже улыбнулась в ответ.

— Ну, это только так называется «пятиминутка». А вы хотели видеть кого-то из врачей?

— Да, хотел поговорить с Абакумовым Андреем Петровичем, хирургом. Два дня назад он оперировал моего друга. Его доставили к вам после автомобильной аварии, точнее, он попал под машину.

— Как фамилия больного?

— Федоров, звать Сергей Сергеич.

— Как же, хорошо помню.

— Знаете что, пойдемте со мной. Не хочется говорить в коридоре.

Женщина повернулась и зашагала дальше. Сайкин направился за ней, отступив на полшага. Остановившись возле двери без таблички или номера, она открыла дверь своим ключом и сделала приглашающий жест. Сайкин замотал головой, и тогда она вошла в кабинет первой. Комната оказалась узкой и длинной и явно не предназначалась для приема пациентов, скорее, для отдыха медперсонала. Здесь стоял протертый диван неопределенного цвета, через ветхую обивку которого того и гляди, вылезут на свет все пружины, крашеный стол, придвинутый вплотную к окну. На столе полупустая банка с сахарным песком.

— Садитесь, где хотите, — сказала женщина. — Кстати, меня зовут Майя Николаевна Мельникова.

Она протянула для рукопожатия небольшую ладонь. Кисть женской руки оказалась неожиданно крепкой. Любивший энергичные рукопожатия, Сайкин отметил это с удовольствием.

— Виктор Степанович Сайкин.

— Садитесь, — повторила Майя Николаевна.

Она взяла с подоконника электрический чайник, наполнила его почти до краев над раковиной, поставив на стол, включила в розетку. Сайкин долго выбирал, на что бы сесть, и, наконец, поставив пакет на пол, осторожно опустился на лакированный деревянный стул, самый новый из всех предметов здешней обстановки. Стул жалобно замяукал.

Женщина щелкнула выключателем, и под высоким потолком, часто замигав, загудела и, наконец, загорелась ровным светом лампа дневного освещения. В этом мертвенном, безжалостном к женщинам свете на лице Майи Николаевны стали заметны новые морщинки, а под глазами проступила легкая синева. Сайкин подумал, что в этой келье каждый человек становится раза в полтора старше самого себя и лишается всего своего человеческого обаяния. Майя Николаевна села на диван и, наклонившись вперед, замерла в неудобной позе.

— Я анестезиолог, и операцию вашему другу мы делали вместе с Андреем Петровичем, — сказала она. — Вас интересует состояние больного?

— Да, конечно, интересует. Он что, так плох?

— Точнее, чем я, вам смог бы объяснить ситуацию сам Андрей Петрович. Но он избегает общения с близкими больных. Вы еще сможете в этом убедиться.

Майя Николаевна покусала ноготь указательного пальца, встала и подошла к чайнику, собиравшемуся уже закипать.

— Хотите чаю? Он поступил в критическом состоянии, — сказала Майя Николаевна, ладонью отмеряя заварку из жестянки. — Так вот, если шансы вашего друга, когда он поступил к нам, были приблизительно равны нулю, то теперь я их оцениваю как пятьдесят на пятьдесят.

— Маловато.

Майя Николаевна придвинула Сайкину чашку чая, напоминавшего цветом черный кофе.

— Вы бы посмотрели на вашего Федорова тогда. Шок, живот твердый, как доска, сильнейшая тахикардия, значит, скорее всего, разрыв внутренних органов. Операция шла шесть с половиной часов. Перелом двух левых ребер, сотрясение мозга, гематомы. Но все это, можно сказать, мелочи. Главное — разрыв брюшной стенки, разрыв толстой кишки. К счастью, печень и селезенка не лопнули. Сейчас у больного развивается перитонит, ну, воспаление брюшины.

— И ничего нельзя сделать, чтобы избежать этого перитонита?

— Все, что можно было сделать, Абакумов сделал. Здесь уж от него ничего не зависит. Разве что сопровождающий вашего друга мужчина, ведь его привез сюда какой-то знакомый, так вот, он мог бы сразу, непосредственно после аварии влить в горло пострадавшего стакана полтора водки. Лучше с солью. Идеальная дезинфекция. Но вашего друга доставил не врач. А врач бы сумел по учащенному пульсу определить разрыв внутренних органов.

— Да, это был не врач. Лисовский, проектировщик.

Майя Николаевна раздавила в жестянке сигарету, докуренную до фильтра, потом взяла со стола листочек бумаги и написала на нем несколько слов.

— Вот лекарство, которое может вскоре понадобиться. Рецепт нужен? Впрочем, его и с рецептом достать почти невозможно. Но главное зависит сейчас от не лекарств, а от внутренних сил организма. Ваш друг далеко не в лучшей форме, такое впечатление, что он в последнее время плохо питался. Очень слабая сопротивляемость, если бы он больше думал о здоровье, перитонита могло и не быть.

— В последнее время он больше думал о нашем общем деле, чем о регулярном питании, — сказал Сайкин. — Можно на него взглянуть?

— Возьмите с вешалки халат и накиньте его.

Халат хоть и оказался мал, Сайкин все-таки обтянул им плечи.

— Не забудьте свой пакет, чтобы не возвращаться. — Она поднялась из-за стола.

— Там в пакете всякая всячина, фрукты, конфеты, растворимый кофе. Пожалуйста, оставьте себе. Сестра сказала, моему другу пока ничего, кроме минеральной воды, нельзя.

Сайкин беспокоился, что Майя Николаевна откажется от угощения. Он поспешно поднял пакет с пола и протянул его врачу.

— Спасибо. Кофе и вот эту коробочку конфет оставлю нам, остальное отдайте сестре.

* * *

Они шагали по длинному коридору, ординаторской, где все не кончалась затянувшаяся «пятиминутка», и Сайкин заглядывал в распахнутые двери, отмечая, что больных немного, а некоторые застеленные кровати пустуют. В одной из палат старик, прислонившись спиной к железной спинке своего казенного ложа, полусидел с газетой в руках. Его сосед, плечистый мужик, смотрел стоящий на тумбочке переносной телевизор. Навстречу попался согбенный дед, держащийся за палку двумя руками.

— Смотрю, у вас тут полно вакантных мест, — сказал Сайкин на ходу. — Не занять ли мне одно из них, если вы станете моим лечащим врачом, согласен тут поселиться.

— Я не веду больных. Скоро уже, осенью, к зиме, свободных мест не останется. У нас довольно прилично кормят. Что делать, наши больницы давно превратились в богадельни.

— Тогда приду сюда, когда стану старым и бедным. Или просто бедным.

Перед дверью с ярко-красной надписью «Отделение интенсивной терапии» не оказалось неприступной медсестры, отфутболившей Сайкина час назад. Ее место за широким письменным столом перед дверью, заставленным прозрачными склянками, заняло совсем юное курносое создание, старавшееся изо всех сил выглядеть серьезно. Создание прощебетало что-то протестующее, но Майя Николаевна, наклонясь к девочке, зашептала ей на ухо неслышные Сайкину слова и передала, взяв из его рук, пакет с гостинцами. Девочка растерялась, зачем-то хотела встать, но врач усадила ее на прежнее место.

— Только полминуты, — предупредила она. — Ваш друг сейчас без сознания, и температура снова поднялась. Не дай Бог, нас здесь застанет Абакумов.

Она прошла вперед и, держа Сайкина двумя пальцами за рукав пиджака, подвела к кровати у занавешенного окна, отделенной от просторного помещения ширмой. Он не узнал человека, лежащего на кровати. Серые бинты закрывали весь лоб и делали голову неестественно большой. Сайкин видел лишь острый кончик носа, щеки и глубоко утонувшие закрытые веки. В вену левой руки воткнулась игла капельницы.

Сайкин чувствовал уже знакомый, недавно слышанный запах гниющей плоти и подумал, что так живые люди пахнуть не могут. Простыня не покрывала человека и до пояса, и у Сайкина сжалось сердце при виде больших бесформенных пятен крови и лимфы на казенной рубахе с открытым воротом на коротких завязках. Майя Николаевна задрала рубаху, и Сайкину показалось, что огромная кровоточащая рана через весь живот даже не зашита.

Врач не стала опускать рубаху, а тронула Сайкина за руку, и он понял, что пора уходить. Последний раз он посмотрел в незнакомое лицо человека на койке и почувствовал, что в груди не хватает воздуха. С усилием он сделал два глубоких вдоха, повернулся и быстро пошел к выходу. Сайкин не помнил, когда плакал последний раз, и сейчас боялся, что не сдержится. Уже в коридоре он отошел к окну, стянул с плеч халат и присел на подоконник.

Он быстро пришел в себя, но ощущение того, что там, на кровати, в окровавленной рубахе, с огромной раной поперек живота лежит вовсе не Федоров, а какой-то другой посторонний человек, не оставляло его. Майя Николаевна смотрела на Сайкина с беспокойством.

— Не хотите нашатырь вдохнуть?

— Нет, ничего.

Сайкин с натугой улыбнулся. Достав из кармана визитную карточку, он записал на ней домашний телефон и протянул врачу.

— Прошу вас, постарайтесь интересоваться его самочувствием и звоните, если что. Сегодня вечером я заеду и об остальном договорюсь с вашими сестрами. Скажите, вы не приукрашиваете, его шансы действительно пятьдесят на пятьдесят?

— Несколько минут назад такие шансы казались вам слишком маленькими.

— Теперь эти шансы мне кажутся почти идеальными.

В пустом полутемном вестибюле с подпирающими высокий потолок колоннами его шаги звучали неестественно громко. Он вышел из здания, встал, закуривая под козырьком крыльца, вдохнул табачный дым, свежий сырой воздух и наблюдал, как с заднего сиденья только что подъехавших «Жигулей» выбирается женщина в длинном зеленом плаще.

Выйдя из машины, она нагнулась к водителю, сказала ему что-то раздраженно, чего Сайкин не расслышал, и пошла к входу в больничный корпус. Бледное злое лицо, следы прожитых бурно лет плохо скрывала косметика. Сайкин ссутулился, вобрал голову в плечи и повернулся к ней спиной, отступая от двери. Сейчас он меньше всего хотел встретиться лицом к лицу со Светланой, первой женой Федорова.

Возник и исчез аромат цветочных духов, дверь хлопнула. Облегченно вздохнув, Сайкин пустил в небо дымок сигареты и подумал, что ретировался из больницы вовремя. Сайкин знал истеричный, взбалмошный характер Светланы. Он подумал, что такие женщины, имеющие практический ум, умеющие понравиться с первого взгляда и утвердиться в жизни мужчины, сделают дальнейшее существование своего партнера невыносимым. Этой Светлане Федоров посвящал свои стихи. Она же считала, что погубила с Федоровым свою бессмертную душу. Второй супруге Федоров стихов не посвящал, он отдавал ей зарплату, для стилистических реверансов у него не оставалось времени. Вторая жена была счастлива и спокойна.

Познакомившись с Федоровым несколько лет назад на почте, в очереди на заказанные с Москвой телефонные переговоры, Сайкин не предполагал, что этот скромный, но очень дельный мужик станет для него со временем незаменимым человеком. Разговоров с Москвой долго не давали, и они разговорились.

Сайкин, уже благополучно завершивший свои дела, собравшийся уезжать на следующий день, пригласил своего нового знакомого на ужин, чтобы чем-то заполнить предстоящий пустой вечер. Немногословный Федоров, выпивая, становился говорливым. Оказалось, он, бывший инженер строительно-монтажного управления, в поисках денежного места перешел в новую коммерческую структуру, занятую в основном спекуляцией сельскохозяйственной продукцией, и вообще перепродажей всего, что под руку попадет. И вот теперь оказался не на своем месте.

Обещанные легкие деньги оказались фикцией, жизнь проходила в нескончаемых разъездах. Третьеразрядные гостиницы, очереди, поезда и самолеты, бедность, из которой уже не виделось выхода. Федоров переносил испытания стоически, продолжая эксплуатировать собственную добросовестность, но экзальтированная Света редкое пребывание мужа дома превращала в изощренную пытку. Семейная жизнь, не выдержав испытания бедностью, дала трещину. В ту зиму Федорову казалось, что счастье навсегда осталось в прошлом. Его мать, устав ждать помощи от вечно нуждающегося сына, повесила икону и истово молилась.

В тот вечер в ресторане Федоров был особенно печален, соседка по квартире сказала ему, что Светлану не видела уже три дня, и сегодня ночевать она опять не приходила. К моменту встречи с Сайкиным Федоров уже не испытывал никаких иллюзий относительно своего будущего. Он видел, как молодые ребята оттирают его от несытной служебной кормушки мускулистыми торсами, при случае напоминая, что его время прошло. Со вздохом он уступал место.

Наступивший Новый год не принес сюрпризов. Вот и в самом начале этого года Федорову не повезло. Он приехал в этот город, чтобы выхлопотать на местном заводе несколько тонн жома. Дело было беспроигрышное, у начальника Федорова и директора завода состоялся телефонный разговор, все обговорили. Нужно только выехать на место, оформить документы и договориться насчет вагонов. Но и это плевое дело не сладилось. Жом перекупили прямо перед носом Федорова. И он уже предвидел неприятные объяснения с руководством, насмешливые взгляды этих мальчишек в кожаных куртках, мол, этот рохля Федоров даже такой простой вещи сделать не может. Вернулся без жома.

Излив душу Сайкину, он надеялся на сочувствие. Но Сайкин, уже переболевший неудачной любовью и бедностью, никак не отозвался на чужое страдание. Сайкин только что, всучив взятку здешнему чиновнику городской администрации, сумел по его рекомендации продать крупную партию устаревших компьютеров и периферии за баснословные деньги, и упивался своей победой. Но блеск успеха туманили неприятные мысли. С каждым месяцем спекулировать компьютерами становилось все труднее, цены стремительно падали. Государственные чиновники, без которых дела не сделать, все больше наглели.

Федоров все хныкал про личную жизнь, жаловался на безденежье, ставшее, по его мнению, причиной семейных неудач. И это Федоров, с его-то образованием, опытом работы в строительстве, связями в главках, объединениях, даже министерствах. Странно. Сайкин сказал: «Кому бы жаловаться, а тебе просто необходимо стать богатым человеком, чтобы почувствовать уверенность в своих силах. Посвяти этой цели два-три года своей жизни, и тебе станет легче. И плюнь ты на эту бабу, свою жену. С деньгами или без денег ты ей все равно не нужен. Беру тебя к себе на работу». «И что же я буду делать?» — Федоров готов был идти за Сайкиным в любую битву. «Деньги, — улыбнулся Сайкин. — Деньги будешь делать».

«Эх, Виктор Степаныч, на теперешней службе я чувствую себя тягачом, вынужденным перевозить с места на место тележку с мороженым. Дайте мне масштабное дело — и вы не пожалеете», — на глаза Федорова начинали наворачиваться слезы.

Сейчас эту первую полузабытую встречу дешевом ресторанчике, Сайкин подумал, что не ошибся тогда в Федорове. Именно сегодня Федоров нужен ему, как никогда, но его нет, и неизвестно, вернется ли он. Мелкий дождь все сеял, асфальт блестел под стальным небом. Нащупав ключи в кармане брюк, Сайкин неторопливо пошел к машине. Он наблюдал, как из «Жигулей», что привезла сюда Светлану, вышел пожилой дядька с большим дряблым лицом, поднял капот и наклонился, ковыряя двигатель.

Сайкин мог поклясться, что точно где-то видел его раньше. Ах, вспомнил он, ведь это теперешний муж Светланы, отставной капитан торгового флота. Около года назад они случайно встретились в ночном ресторане. Светлана тогда оказалась в компании своего капитана и какого-то ухаря южных кровей. Капитан, как вспомнил Сайкин, пришел в форменном кителе. Тогда Федоров и познакомил его со своей прежней женой, а она представила их новому мужу. В компании друг друга они проскучали до утра.

Пройдя мимо, Сайкин заметил на щеке капитана царапину, но явно не от безопасной бритвы. Да, у птички оказались острые коготки. Какие-то неприятные слухи о непутевой жизни Светланы, мучениях с ней ее нового мужа, доходили до Федорова, и он делился ими с Сайкиным. Капитан списался на берег, но не было в московской гавани ни счастья, ни постоянства. Он не сумел удержать в слабеющих к старости руках штурвал семейного корабля, и, похоже, и с этого судна его уже готовы списать подчистую. Теперь всю свою невостребованную нежность капитан отдавал «Жигулям». Автомобиль и вправду выглядел безукоризненно.

Сайкин сел за руль, включил зажигание. Капитан, снова нырнувший под капот, напомнил ему доброго дедушку, склонившегося над кроваткой спящего чада.

* * *

Добравшись до офиса, Сайкин вошел в кабинет и вызвал Лисовского и Бронштейна. Сухопарый, быстрый в движениях Лисовский вошел без стука, бросился на стул и начал раскочегаривать свою трубку на длинном мундштуке. По кабинету поплыл синий густой дым, и быстро распространился запах подгоревшего навоза.

Бронштейн внес свое грузное тело медленно, с достоинством, и погрузил зад в мягкое кожаное кресло. Он достал носовой платок и начал обмахиваться им, деликатно давая понять Лисовскому, что сорт табака нужно менять, хотя бы из уважения к окружающим. Он то и дело метал выразительные взгляды в сторону архитектора. Сайкин включил кондиционер почти на полную мощность.

— Марк Александрович, пожалуйста, расскажите всю эту историю сначала, — обратился Сайкин к Лисовскому. — Может, вспомнили какие-то новые детали.

Лисовский утонул в синем табачном дыме. Его музыкальные пальцы отстучали по столу несколько мажорных аккордов. Он почти слово в слово повторил рассказ, который Сайкин слышал еще утром. Накануне Лисовский с Федоровым ездили на комбинат. Пробыли там до самого вечера. Лисовский пообещал завезти Федорова домой, его машина до сих пор в ремонте. До обеда Федоров оставался на территории. Часа примерно в два, ближе к обеду, Лисовский зашел в его бытовку, чтобы вместе перекусить. Еще на подходе к бытовке слышал, как Федоров что-то громко говорит, точнее, кричит. Ему отвечали тихо. Проектировщик не прислушивался к словам, думал, что Федоров ругается с прорабом или бригадирами. Обычное дело.

Лисовский подошел к двери, шагнул в предбанник и только здесь, когда голос Федорова стал совсем четким, услышал, как он заорал: «Нам не о чем больше разговаривать. Убирайтесь вон». А дальше матерно. Другой голос, незнакомый, что-то ему ответил, очень тихо ответил, так что за перегородкой в предбаннике слов было не разобрать. Потом тишина. Дверь открылась, и навстречу Лисовскому вышли два мужика. Вышли быстро, так, что первого он и разглядеть не успел. Второй такой загорелый, среднего роста, с лысиной, одет в светло-серую матерчатую куртку. Зыркнул на проектировщика, глаза белые от злости, и прошел мимо, следом за первым.

Рядом с бытовкой никаких машин не было. Если гости и приехали на своей тачке, то на территорию комбината не заезжали. Они, эти два мужика, прошли мимо, и Лисовский лишь отметил про себя, что люди это не здешние, и на комбинате они раньше не появлялись. Зашел к Федорову, тот сидит за столом и накручивает телефон. Долго набирал, но дозвониться не смог. И бросил трубку. Лисовский спросил, что за кипеш?

Федоров сказал, мол, потом расскажет, сейчас не до этого. Лисовский вынул из сумки бутерброды, кофе. Перекусили молча. Федоров был сам не свой, нервничал. Спросил, сможет ли Лисовский управиться на полчаса пораньше, мол, нужно поговорить с Сайкиным, срочное дело. Федоров не знал, что этим вечером Сайкина уже не будет в Москве. Проектировщик освободился раньше, все дела закончили быстро. Смеркалось, закончилась первая смена, за рабочими пришел автобус, этот же автобус привез людей из второй смены. Дорогой он молчали.

Был десятый час вечера, когда они приехали в Москву. Федоров сказал, что Сайкин должен быть дома, велел ехать к нему на квартиру. Когда прибыли, Лисовский остановил машину на противоположной от дома стороне улицы. Перед грузовиком с прицепом. Улица неширокая, всего два ряда. Конечно, нужно было развернуться, доставить Федорова прямо к подъезду, но задним умом все умны. Когда он выходил, Лисовский спросил, ждать его или уезжать. Он ответил, дескать, подожди минут десять, у Виктора Степановича огня нет, может, его и дома не окажется, тогда меня подвезешь.

Он пошел, а проектировщик остался сидеть в машине. Передний обзор закрывал этот прицеп. На улице темно, где-то впереди грузовика горел фонарь, и ни души вокруг. Минут через десять Федоров появляется на противоположной стороне и идет к машине. Лисовский отвернулся, включил зажигание. Услышал только на той, противоположной, стороне идет машина на скорости, а потом какой-то странный звук, похожий на хлопок, будто со стола тяжелая книга упала.

Повернул голову, а Федорова уже нет на прежнем месте, нигде его нет. Оглядываюсь, вижу, по улице уносится светло-бежевая «Волга». Все это произошло за несколько секунд, может, за одну секунду. Лисовского будто какая-то сила вытолкнула из салона. Выскочил, смотрит, Федоров лежит метрах в пятнадцати — двадцати от того места, где только что стоял. Прохожих нет, Федоров без сознания, поднять его сил не хватило, поэтому Лисовский ухватил его за ноги и так проволок до машины. Разложил переднее сиденье, и четверть часа возился, пока уложил. Ощупал его, руки, ноги вроде целы, дышит, значит, жив. По газам и в больницу. Если бы прождал «скорую», может, он бы помереть десять раз успел, пока те приехали.

— Я ведь почти ничего не видел, рассказывать особенно нечего, — добавил Лисовский.

— Больше вас не задерживаю, идите, — вздохнул Сайкин. — А если вспомните что-то новое, дайте знать. А вы. Лев Исаакович, садитесь ближе.

— Слава Создателю, эта вонючка убралась, — сказал Бронштейн, когда Лисовский, попыхивая трубкой, вышел из кабинета. — Будь моя воля, выгнал бы его с работы взашей только за запах, который он вокруг себя распространяет. Я тоже эгоист, но не до такой же степени, чтобы душить окружающих этой смердящей трубкой.

Сайкин подошел к окну, и, выключив кондиционер, вернулся на место.

— Лисовский усматривает связь между тем разговором в бытовке между Федоровым и теми незнакомыми мужиками и дальнейшими печальными событиями. И мне кажется, связь здесь есть. Правда, пока не знаю, какая именно. Федоров в таком состоянии, что едва ли сможет помочь нам. Что скажете?

Бронштейн протер платком сухой лоб и лысину.

— Вы нашли серьезного инвестора, этого Плетнева, который помогает нам тянуть лямку. И теперь, на завершающей стадии, можно сказать, что от банкротства мы почти ушли. Уверен, случайности в тот роковой день не произошло. Ваш отъезд, скандал Федорова с этими незнакомыми нам людьми — это звенья одной цепи. Кто-то очень хочет заполучить комбинат, хочет, чтобы наши финансы расстроились, и мы продали наше детище. Уверен, что в ближайшее время на сей счет появится несколько предложений. Возможно, придется поднять руки вверх. Вам нужна охрана. Наши оппоненты могут заявиться в больницу и закончить начатое дело.

— Хорошо, сделайте так, чтобы от Федорова не отходила охрана, пусть дежурят у входа в реанимацию, я договорюсь с лечащим врачом. Сам я давно отказался от охраны. Кого надо грохнуть, того все равно грохнут. С охраной или без нее.

— Перед отъездом я просил вас похлопотать насчет квартиры для человека, в котором заинтересован. Недавно я подыскал этому человеку домработницу из очень приличной семьи. Она обслуживала нашего общего знакомого книгоиздателя Крыленко и в дополнительных рекомендациях не нуждается. Она уже получает вознаграждение, так сказать, зарплату, но пока сидит дома, поскольку подходящей удобной квартиры для ее будущего хозяина пока нет. Получается, эта трудолюбивая женщина задаром ест мой хлеб.

— Есть подходящая квартира почти в центре, дом начала пятидесятых, тогда еще не разучились строить. Пятый этаж, лифт, паркет, телефон, все как надо. Я вот набросал планчик. Требуется лишь косметический ремонт. Дня три-четыре. Покупку оформим за пару дней. На все про все — неделя. Вариант идеальный, кроме того, я полностью уложился в отпущенную сумму.

— Что ж, неплохо, неплохо, — промурлыкал Сайкин, изучая чертеж. — В вас действительно пропадает талантливый маклер. Какой, говорите, район? Так, так… Прекрасно, за такие-то деньги. А вы говорите, дураков не осталось.

— Точно, не осталось, зато алкаши еще остались.

К Сайкину возвращалось доброе расположение духа. Он нажал кнопку переговорного устройства и попросил секретаря принести кофейник погорячее и бутербродов. Секретарь сказала, что в приемной Сайкина дожидается какой-то молодой человек по личному делу. Сайкин велел поторопиться с закуской, а молодому человеку подождать.

* * *

Сайкин вышел из-за письменного стола и, разминая ноги, прошелся по комнате. За окном все накрапывал дождь, асфальт блестел, как рыбья чешуя. Черные от влаги обрезанные ветви тополей напоминали скрюченные подагрой старческие пальцы. Сайкин подумал, что молодой человек, ожидавший в приемной, скорее всего, сын Олега Леонидовича, дяди Ларисы, этого назойливого субъекта, и вот еще одного нахлебника придется посадить на шею. Наверное, парень уже развращен первыми легкими деньгами и пришел сюда, чтобы получать еще более легкие деньги. Может быть, он беден и ненавидит себя за это, потому что изо дня в день наблюдает, как просто достаются эти деньги многим его сверстникам, недоумкам и недоучкам, присосавшимся к коммерции. Он повернулся спиной к Бронштейну и смотрел, как по переулку проезжают машины и спешат редкие прохожие.

Лариса обещала позвонить, как только вернется из деревни, может быть, сегодня. Все равно времени для встречи с ней не будет. Дел опять невпроворот, нужно ехать на комбинат, разговаривать с людьми. Он закурил, еще немного побродил по комнате и уселся в кресло.

Без стука в кабинет вошла секретарь Сайкина Надежда Ивановна и поставила на столик фарфоровое блюдо с бутербродами и высокий кофейник. Бронштейн замолчал, ожидая, пока она выйдет. Но Надежда Ивановна скоро вернулась с подносом, заставленным посудой. В своей черной юбке, белой блузке и немодных очках она напоминала заслуженную учительницу с большим педагогическим стажем, посетители испытывали к ней почтение, и Сайкин это знал.

Он дорожил своей немолодой секретаршей и доверял ей. Сейчас, наблюдая за тем, как она расставляет чашечки и наливает в них кофе, Сайкин с сожалением отметил, как нерасчетливы и суетливы стали движения Надежды Ивановны, она заметно пополнела, а прическа выглядела небрежной. Он подумал, что секретарша начинает сыпаться, как старый автомобиль. Он помнил Надежду Ивановну еще относительно молодой, очень ухоженной женщиной. Сейчас у нее, наверное, климакс.

— Да, это уже отработанный пар, — сказал Бронштейн, когда Надежда Ивановна, наконец, вышла, словно прочитал мысли Сайкина.

— Лев Исаакович, оформляйте покупку квартиры на нашу контору, и поскорее. Я распоряжусь, чтобы прислали маляров, плиточников, кого скажете, подобрали хорошие материалы. Полагаюсь на ваш тонкий вкус, посоветуйте мастерам, как лучше сделать ремонт. Закончим с этим вопросом поскорее.

Сайкин подошел к письменному столу, достал из ящика коробку гаванских сигар, которые сам не курил, а держал для угощения, раскрыл ее и подвинул Бронштейну.

— Ну, а как обстоят дела славного издательства «Прометей-Европа», может, можно порадоваться их неудачам?

Он подмигнул Бронштейну с игривым видом. Но Бронштейн, неторопливо освобождавший сигару от целлофана, долго медлил с ответом, словно испытывая его терпение.

— Налоговая проверка идет в издательстве уже второй день, обычная налоговая проверка. В инспекции специалисты грамотные, дошлые, что-нибудь обязательно наковыряют, особенно если им помочь и подсказать, что именно нужно искать. Могу поручиться, что о результате проверки будет немедленно проинформирована прокуратура. Правда, гонорар работникам инспекции, по всей видимости, придется увеличить.

— Об этом я подумаю.

Сайкин зачерпнул из ящика горсть сигар и протянул Бронштейну, тем самым, закругляя разговор. Он проводил юриста до двери, обнял за плечи и еще раз поблагодарил за работу.

Постояв у окна, Сайкин занял место в кресле, соединился через переговорное устройство с секретарем и велел убрать со стола, а потом вызвать к нему Семена Дворецкого. Сайкин совершенно забыл об ожидавшем его в приемной молодом человеке и вспомнил о нем, когда спросила Надежда Ивановна, впускать ли. Он ответил, чтобы парень ждал. Затем он коротко поговорил с Дворецким. Даже не предложив ему стул, отпер сейф, выдал Семену упаковку ампул морфина и одноразовые китайские шприцы.

— Говорят, иглы у них толстоваты, — сказал Сайкин. — Но этот Сергей Крыленко и не такими кололся, переживет. В общем, пора сажать его на иглу. Пусть кольнется у тебя на квартире раз-другой. Ты его силком не держи, захочет, пусть уходит на все четыре. Надо будет, сам обратно прибежит, просить станет еще укол. Хочет остаться, пусть побудет твоим гостем. У меня этой отравы больше нет, но смогу достать, если потребуется. Главное, не говори ему «нет». Делай все аккуратно. Ну, ты все сам знаешь.

Семен рассовал ампулы и шприцы по карманам и ушел, не задав ни одного вопроса. Сев за стол, Сайкин нарисовал на листке бумаги несколько волнистых линий. Они пересекались и заканчивались у самого края бумаги. Сайкин походил по кабинету и, включив телевизор, думал о своем, машинально тыча пальцем в пульт переключения программ.

Передавали концерт самодеятельных исполнителей. Ведущая попросила зрителей строго не судить молодых вокалистов и объявила выступление какого-то Нагопетянца из Северодвинска. Рассеянно глядя на экран и слушая песню, Сайкин отметил у выступающего сразу несколько дефектов речи, что само по себе явление редкое. Певец улыбался, как манекен, приглаживал черные вьющиеся волосы и поворачивался из стороны в сторону, будто рассматривал в зеркале свой светлый двубортный пиджак.

«Интересно, — подумал Сайкин, — сколько этот Нагопетянц из Северодвинска заплатил за этот балаган?» Он выключил телевизор и вызвал из приемной молодого посетителя.

— Здравствуй, Юрий Олегович, таким я тебя и представлял, — сказал Сайкин первое, что пришло в голову. — Хорошо, что долго не искал ко мне дорогу.

Мысли Сайкина были далеко отсюда. Он, изобразив заинтересованность, поговорил с парнем о том, о сем несколько минут. «Ладно, — подумал Сайкин. — Этот хотя бы не симулирует интеллект». Он встал и вытащил из стола ключи от представительского «Мерседеса». Покрутив их на пальце, протянул Юре.

— Завтра твой первый рабочий день. Прокатишь меня на этом тарантасе в область, на домостроительный комбинат.

Глава 10

Пашков, войдя в квартиру, щелкнул выключателем и тут вспомнил, что лампочку неизвестно кто вывинтил еще неделю назад. Нашарив под вешалкой шлепанцы, он снял плащ и по длинному коридору мимо наглухо закрытых соседских дверей прошел на кухню. Стоматолог Зинаида Феоктистовна, схоронившая мужа год назад и по сей день с удовольствием вдовствующая, пережаривала лук на свином сале.

При появлении Пашкова она отвернулась от плиты и широко улыбнулась, как улыбалась щедрым клиентам. Пашков подумал, что такая показная доброжелательность соседки не к добру, скорее всего, сейчас она о чем-то попросит или ни к селу, ни к городу начнет вспоминать добродетели покойного мужа. Пашков, чтобы не видеть эту искательную улыбку, отвернулся к окну. «Сейчас начнет бухтеть», — с раздражением подумал он и вежливо, спросив разрешения, закурил.

Пепельницей ему служила пятнистая морская раковина, которую он купил на южном базарчике, чтобы слушать зимой, как шумит море. Соседка глубоко, в голос, вздохнула, такие вздохи обычно предшествовали рассказу о новом эпизоде из жизни покойного мужа Вадима. Этот бывший спортсмен одно время пытался заняться коммерцией, держал палатку и уже тогда крепко выпивал. Не найдя общего языка с местными властями, он много болтал кому ни попадя о ворах и взяточниках, засевших наверху, поэтому Пашков не удивился, когда в один прекрасный день палатка вдруг сгорела со всем товаром, а мертвецки пьяного Вадима привели домой незнакомые люди.

Оставшись не у дел, Вадим грозился вывести на чистую воду все начальство вплоть до префекта и даже писал письма в прокуратуру, которые, правда, никуда не посылал. Горечь от неудавшейся карьеры бизнесмена выливалась на жену, и Зинаиде Феоктистовне даже пришлось вставлять зубы у знакомого протезиста. Но часы буйства и похмельного раздражения проходили, и Вадим снова садился за разоблачительные письма, сожженные вдовой после его кончины.

Пашков иногда задумывался, почему домашние деспоты после своей смерти часто становятся в рассказах своих близких, чью жизнь они превращали в ад, праведниками, и даже написал рассказ, где прообразом главного героя стал Вадим. Рассказ назывался «Рубка дров по понедельникам». У Вадима, в прошлом мастера спорта по академической гребле, правого загребного, было странное увлечение, один раз в неделю и зимой и летом он ездил в какую-то подмосковную деревню к приятелю, такому же бывшему спортсмену, где они за символическую плату пилили и кололи местным жителям дрова.

Вадим, отлученный от большого спорта за свои темные дела, боялся потерять форму, особенно силу рук. Он надеялся, что о нем когда-нибудь вспомнят и позовут обратно. Но время шло, и надежды развеялись, спорт больше в нем не нуждался. С опозданием поняв, что его сильные руки никому, кроме него самого, не нужны, Вадим посвятил себя коммерции и начал пропускать святые дни рубки дров, отсиживаясь в своей палатке.

Когда торговая точка сгорела и Вадим взялся за бутылку серьезно, сил едва хватало, чтобы раздобыть денег на выпивку и устроить очередную встряску жене, которую он ревновал люто.

Хотя тень Вадима и стала фетишем для Зинаиды Феоктистовны, это обстоятельство не помешало ей завести сожителя, который по четвергам крался, как бестелесное привидение, утренним коридором в носках к входной двери и от смущения даже не здоровался при встрече с Пашковым. В последнее время, глядя на соседку, Пашков заметил, что она расцветала на глазах: новая прическа, новая одежда, человеческие краски на лице. Будь жив Вадим, такая перемена дорого бы обошлась Зинаиде Феоктистовне. Покойник не терпел макияжа.

Ближе к смерти Вадим стал рассеянным, а глаза его часто без причины увлажнялись. «Я из тех людей, у которых ничего не получается, за что бы они ни взялись. Ничего никогда не получается. Это как проклятие. Объясните, почему так?» — спрашивал он писателя. «Если бы я это знал», — отвечал Пашков. «Вот и вы не знаете. Никто, наверное, этого не знает». Слезы текли по щекам Вадима, как березовый сок. «Значит, значит, значит… жизнь так же бессмысленна, как смерть?» — хмельные слезы закипали на небритой физиономии Вадима, а горло сжимали спазмы, и оно становилось слишком узким для слов. «Если бы я знал, — отвечал Пашков. — Я знаю только, что нам не суждено умереть героями. И в этом есть своя прелесть».

Вадим умер средь бела дня в своей комнате, захлебнувшись во сне рвотой. Зинаида Феоктистовна говорила соседям, что у мужа случился обширный инфаркт. Пашков знал правду, он был первым, кто услышал истошный крик соседки, заставшей холодное тело супруга и рухнувшей в обморок. Соседи, не поверившие в байки об инфаркте, недовольно перешептывались — они хотели правды.

Но Пашков ответил: «Откуда я что знаю». Пашков подумал, засни Вадим в туалете, а не на кровати, и жив бы остался. Спустя год после смерти вдова и сама стала верить в инфаркт Вадима. В знак благодарности за верность тайны смерти она отнесла Пашкову почти новый пиджак Вадима. Этот пиджак был сильно велик писателю, болтался на нем, как на вешалке. И Пашков, повесив обнову в шкаф, ни разу не надел пиджак.

Еще Зинаида Феоктистовна отдала Пашкову стопку порнографических журналов, хранившихся у мужа. Она считала, что это интересно всем мужчинам. Когда по средам к ней на ночь стал приходить любовник, Зинаида Феоктистовна попросила журналы обратно. Соседка любила повторять, что она человек либеральный, широких взглядов.

Часто, чтобы завязать разговор с Пашковым, не отличавшимся словоохотливостью, Зинаида Феоктистовна спрашивала, почему он не носит Вадимов пиджак. Пашков, которому до смерти надоел этот дурацкий неучтивый вопрос, многозначительно отвечал, что случай еще не подоспел для такого дела. Как-то раз он ответил, что готов вернуть пиджак обратно, но Зинаида Феоктистовна с негодованием отвергла это предложение, почему-то заявив, что это, мол, было бы глумлением над памятью мужа, и даже всплакнула.

Сейчас, когда она пережаривала репчатый лук на свином сале, Пашков вспомнил: сегодня среда и, значит, у соседки будет гость, поэтому она старается.

— Борщ готовите? — спросил он, стараясь, чтобы голос не выдал зверского аппетита, нагулянного на бульваре.

— Точно, борщ. — Зинаида Феоктистовна выключила газ и села на табурет рядом с Пашковым. — Все собиралась спросить, кто этот интересный мужчина, который несколько раз к вам заходил?

— Кого вы имеете в виду? — не понял Пашков, занятый созерцанием морской раковины-пепельницы. Он так ни разу и не послушал живший в ракушке шум моря. — Понимаю, вас заинтересовал Виктор Степанович.

— Еще бы. Роскошный мужик. Познакомите?

— Кажется, вы уже познакомились.

— Разве это знакомство: здрасьте-здрасьте. Он похож на кинорежиссера или писателя. В нем страстная творческая личность видна. Не понимаю, что этого человека связывает с вами?

— Дела разные связывают, — буркнул Пашков. Ему мучительно хотелось сказать о Сайкине какую-нибудь гадость, но на ум, как назло, ничего не приходило.

— Ну, так познакомите?

— Не могу вам отказать. Но, боюсь, вы будете разочарованы. Виктор Степанович обременен большой семьей. И человек он приземленный, утилитарный, совсем не страстный, как вы думаете. Интересную женщину он даже оценить не сможет. Вообще для него всего дороже семья, дети. И профессия его совсем не романтическая. Он как-то связан со строительством. Прораб, кажется.

— Все вы врете, — надулась Зинаида Феоктистовна.

— Честно говоря, вы угадали. Мой знакомый действительно писатель. Пишет рассказы юмористические, на злобу дня. Только его не печатают, говорят, таланта нет. А он очень страдает от такого отношения. Говорит, все брошу и уеду. Или удавлюсь.

— Наверное, вы опять все врете. Ой, совсем забыла, заболталась с вами, простите, там, в вашей комнате брат Вячеслав Дмитриевич дожидается. Я ему дверь открыла, а к вам он своим ключом отпирал.

— Лучше бы вы сделали вид, что никого нет дома.

Пашков поднялся и направился в свою комнату. В последнее время он тяготился обществом брата. «Странно, — думал Пашков, — возле подъезда не стояло такси брата. Обычно он на машине. Сломалась, что ли, его карета?» Пашков толкнул дверь в свою комнату. Пахло застоявшимся табачным дымом и пылью.

* * *

Вячеслав Дмитриевич дремал в единственном кресле возле письменного стола. Чайное блюдце было полно папиросными окурками. Над письменным столом висела большая картина, написанная маслом, купленная у соседа по подъезду, художника-пьяницы.

Рыжий кот, стоящий на задних лапах, в передних держал серебряную рыбку. На одной из этих лап красовались часы без циферблата, но со стрелками. В верхнем углу картины распускал сияние полумесяц. Стараясь ступать бесшумно, Пашков подошел к окну и, с трудом дотянувшись, распахнул форточку. Брат, склонив голову набок, посапывал в кресле. Кот на картине по-прежнему держал в лапах серебряную рыбку и вызывающе глядел на Пашкова голубыми глазами.

Пашков подумал, что брат слишком устает на работе, не жалеет себя и вот даже в кресле задремал средь бела дня. Бесшумно он вышел из комнаты, прихватив блюдце с окурками. Растрескавшийся паркет тихо поскрипывал. На кухне он выбросил окурки в ведро, поставил чайник на огонь. Зинаида Феоктистовна молча чистила картошку. Пашков решил, что соседка нарочно сразу не сказала о приходе брата, только сделала вид, что забыла. Она недолюбливала Вячеслава Дмитриевича, считала его грубым мужланом и сквернословом, переубеждать ее совершенно бессмысленно.

— Заснул он в моем кресле, — сказал Пашков. — Очень устает на работе, такая нагрузка.

— Никто его не неволит, работал бы меньше, раз так устает, — сказала соседка. — Тут на службу опаздывала, пришлось такси взять. Так этот хам содрал с меня чуть ли не весь дневной заработок. Таксистам только бы проституток по клиентам развозить и богатое жулье обслуживать.

— У него семья, двое детей. Приходится много работать, чтобы всех прокормить…

Пашков поместил на поднос чайник и отправился обратно в свою комнату. В комнате он поставил поднос на колченогий журнальный столик, отодвинув в сторону вазочку с пластмассовыми экзотическими цветами. На столике лежала желтая папка со старыми рассказами, которую брат взял прошлый раз почитать и сегодня не забыл принести обратно. Пашков, усевшись на стул, решил, что брата пора бы будить, и развязал тесемки папки. Он перебрал машинописные страницы, прикидывая, какие вещи можно предложить Сайкину для публикации. Пожалуй, раздумывал Пашков, можно попробовать вот этот рассказ.

Он выудил из папки страницы, сжатые толстой конторской скрепкой, и пробежал глазами первые строчки. Рассказ назывался «Богатые люди на метро не ездят».

Его главный персонаж, киноактер преклонного возраста, страдает оттого, что его, в прошлом довольно известного человека, начинают забывать. Он давно не получает приглашений на фестивали и презентации с шампанским. Одна-две второстепенные роли, которые он, пользуясь старыми связями, с унижением выпрашивает себе на студии, на время успокаивают и наполняют жизнь смыслом. Но съемки заканчиваются, и актер снова ждет телефонных звонков и новых предложений, хорошо понимая всю ничтожность своих шансов. Он обивает пороги знакомых артистов, режиссеров, молодых зубастых продюсеров и видит, что и им приходится нелегко. Мало ролей, заработки мизерные, одно, другое…

Как-то артисту посчастливилось дать пространное интервью газете, где он, подводя итоги творческой карьеры, жаловался, что не смог реализовать себя и на треть, хотя удачных ролей сыграно немало. В заключение беседы с корреспондентом он утверждал, что имеет свою аудиторию, которая его понимает, он дорожит своей аудиторией.

Еще он добавил, что отнюдь не за каждую роль берется, а тщательно отбирает сценарии, сторонится коммерческой халтуры, а вкус у него очень требовательный. Он скупил десятки номеров газеты со своим интервью и как бы невзначай раздавал эти номера знакомым. Люди его круга, знавшие, что почем, лишь посмеивались над наивной хвастливостью старшего коллеги.

Актер, слушая по телевизору выступления молодых кинематографистов и преуспевших продюсеров, распинавшихся о своих новых постановках, бледнел от злости, считая их за бездарей, папиных сынков. «Везде одна мафия, — кричал он в лицо жене, — мафия скупила кино на корню». Жена соглашалась, сквозь долгое супружество она сумела пронести любовь к этому человеку.

В журналах он вычитал, в какой прекрасной спортивной форме держат себя западные актеры его возраста, как следят они за своим здоровьем. После этого чтения актер, раздевшись до пояса и пристально разглядывая в большом зеркале свою рыхлую фигуру с отвисшей грудью и дряблыми руками, твердо решил заниматься гимнастикой, но скоро бросил это тяжелое занятие. «Сколько прекрасных, выдающихся ролей остались несыгранными», — повторял он и видел, что жена страдает.

Отдушину своей энергии и амбициям он нашел в периферийных клубах и домах культуры, где стал выступать перед своими немногочисленными сверстниками, помнившими его еще молодым и ходившими на эти вечера, как на свидание с собственной юностью. Выходя на эстраду, он читал стихи, перемежая чтение киношными сплетнями и наполовину выдуманными и приукрашенными историями из своей жизни. «Какой успех, какой сегодня успех, — говорил он директорам клубов и рабочим сцены. — Когда-нибудь я умру на сцене. Как Карузо».

Потом через весь город, уже спящий, он тащился на метро к себе домой, испытывая ни с чем не сравнимую радость мнимого успеха. Он очень уставал после таких концертов, но усталость проходила, когда он говорил себе, что живет для людей и не вправе самостоятельно распоряжаться своей судьбой. Актер искренне удивлялся, когда видел жалость в глазах жены. Он считал себя человеком духовно богатым.

Легкое тщеславное опьянение после своих выступлений, сознание того, что сегодня снова удалось поймать сотню-другую человеческих душ, он именовал творческим удовлетворением. Иногда, просыпаясь в пасмурное, непогожее утро, ощущая ревматические боли в спине, он вдруг становился честен перед самим собой. «Боже мой, — говорил вслух актер, — неужели я доживу до того времени, когда меня будут вывозить на сцену в инвалидной коляске? Тело почти умрет, а бес тщеславия не успокоится и будет терзать меня. Лучше, как Карузо, в одну минуту». Актер боялся самого себя.

* * *

Просмотрев рассказ до конца, Пашков захлопнул папку и решил сейчас же вычеркнуть из него пару абзацев, но, подумав, все оставил, как есть. Вячеслав Дмитриевич зашевелил головой и шумно засопел. Лица спящих людей иногда бывают очень неприятны, отметил Пашков. Он насыпал в чашки кофейный порошок, налил кипятка и, зная способность брата к мгновенному переходу от сна к бодрствованию, потеребил его за плечо.

Вячеслав Дмитриевич поднял голову и, открыв глаза, потянулся.

— А, пришел, — сказал он вместо приветствия и широко раскрыл пасть для глубокого зевка. — По бабам, небось, с утра ходил?

— Ты, как всегда, очень любезен. — Пашков положил в свою чашку сахар. — Я ходил на массаж, если тебя это интересует.

— К бабе ходил, старый развратник. — Вячеслав Дмитриевич в голос зевнул, вынул из кармана пачку папирос и закурил. — И как только женщины могут иметь дело с таким грязным стариком, как ты. Не понимаю. Сколько ты им платишь?

— Женщины отдаются мне из любви к искусству. — Пашков размешивал сахар и улыбался. Его давно не шокировала своеобразная любовь брата к шуткам с перчиком. — А ты, похоже, совсем помешался на сексуальной почве. Это первый признак импотенции. Самое время обратиться к врачам. Может быть, что-то еще удастся сделать для тебя.

— За меня можешь не волноваться, с этим делом все в порядке. — Вячеслав Дмитриевич пил кофе без сахара.

Пашков прощал брату его нарочито циничную манеру разговора, он знал брата другим человеком. Женитьба после службы в армии и рабфака и рождение первого ребенка заставили Вячеслава Дмитриевича оставить физтех на четвертом курсе, сесть за баранку рейсового автобуса, а позднее грузовика. Супруга подолгу болела, и, чтобы прокормить семью, приходилось перерабатывать, дорожить любой халтурой. Несмотря на стесненные условия, Вячеслав Дмитриевич находил возможность материально помогать старшему брату, не ставшему для него опорой в жизни.

Он работал в такси, хотя с деньгами стало легче, но жена все болела, подолгу лежала в клиниках, и семья так окончательно и не выбралась из нужды. В последние три года Вячеслав Дмитриевич вел и вовсе аскетическую жизнь, запрещая себе все удовольствия, откладывал каждый грош, и эта копеечная жизнь человеку с широкой натурой давалась непросто.

Сейчас брата обтягивал со всех сторон пиджак, купленный еще лет пятнадцать назад, перелицованный, стершийся в локтях и на спине почти до дыр, ботинки из толстой грубой кожи потеряли форму и растрескались. В своей рабочей одежде Вячеслав Дмитриевич напоминал вокзального оборванца, махнувшего на себя рукой. Но впечатление было обманчиво. Пашков знал брата как человека волевого и целеустремленного. Поставив перед собой цель, он шел к ней пусть медленно, но неуклонно, не сворачивая, шаг за шагом, не считаясь с внешними обстоятельствами.

Так и три года назад, поставив задачу любыми средствами вырваться из России и переехать с семьей в Соединенные Штаты, он посвятил этому жизнь свою и своей семьи. Вячеславу Дмитриевичу, отказывающему себе в самом необходимом, из обновок купившему за эти годы лишь несколько пар носков и нижнее белье, удалось скопить внушительную сумму в валюте.

Трехкомнатная квартира брата, давно не знавшая ремонта, выглядела пустой и бесприютной. Мебель, хрусталь, посуда уже были проданы, ждали своего часа чешский кухонный гарнитур и цветной телевизор. «Кое-как перебьемся первое время, пока я не найду работу, — говорил он жене. — Денег хватит». «Там лечение дорогое, доктора, лекарства, я буду вам обузой», — отвечала жена, перебирая в уме длинный перечень своих недугов. «Ничего, мать, все обойдется». Вячеслав Дмитриевич не испытывал никаких иллюзий насчет жизни за океаном, понимая, что их семейству легкой судьбы там не выпадет.

И в Штатах его ждет тяжелая работа за кусок яблочного пирога. На статус беженцев, гарантированное пособие, особо рассчитывать нечего. «Перекантуемся первые лет пять, а там, может, гражданство получим», — успокаивал он жену, но она оставалась безутешна. «Кому ты там нужен? Что ты сможешь им предложить?» — спросила она мужа в сердцах.

Вячеслав Дмитриевич показал жене широкие ладони в россыпи мозолей, похлопал себя по широким сильным предплечьям: «Вот это я им и предложу. Одним таксистом в Нью-Йорке больше, одним меньше, какая разница. Я столько лет за баранкой, первоклассный механик. В крайнем случае, пойду мыть посуду или таскать мешки». Он намотал на ладони попавшийся на глаза кусок двухжильного провода и разорвал его пополам, как гнилую нитку.

«Я предложу им свои руки, — говорил Вячеслав Дмитриевич. — В ближайшие годы в дряхлого пердуна еще не превращусь, а там дети на ноги встанут». А жена смотрела на десятилетнего Дениса и уже не знала, что возразить. Младший ребенок, любимец семьи, отставал в развитии, врачи говорили, такое с поздними детьми часто бывает. Десятилетнему Денису на вид давали лет семь, он еще не умел читать. Мальчик начал поздно разговаривать, а нормальные волосы сменили на его голове легкий, почти невидимый пушок только к четырем годам.

Вячеслав Дмитриевич обзавелся приглашениями на себя и старших совершеннолетних детей, чтобы избежать осложнений с разрешением на въезд в США, скользких вопросов в американском посольстве, оформил развод с женой, после которого она поменяла фамилию на девичью. Но, несмотря на все хитрости, в разрешении на въезд в страну Алевтине Романовне в посольстве почему-то отказали.

Вячеслав Дмитриевич мечтал приземлиться в аэропорту имени Кеннеди всей семьей, в одном самолете, но теперь приходилось менять планы на ходу. Или оставлять Алевтину Романовну с Денисом здесь, а самому со старшими лететь, или выждать некоторое время, возможно, во второй раз жене в визе не откажут. После долгих раздумий бессонными ночами они решили, что он со старшими детьми полетит вперед и устроится, а там станет ждать жену. Алевтине Романовне предстояло продать квартиру и остатки мебели.

Шесть соток под Сергиевым Посадом и щитовой домик в две комнаты уже нашли покупателя. Алевтина Романовна плакала и просила не продавать квартиру, говорила, может, дети не приживутся на чужой земле, запросятся обратно. «Пойми ты, я ведь все делаю ради детей, только для них. Неужели мне самому хочется ехать подыхать черт знает куда? Не сто лет жить осталось. Все ради них. Мы с тобой не жили по-человечески, пусть они поживут. Они молодые, у них там хорошая жизнь будет», — Вячеслав Дмитриевич загибал пальцы, перечисляя все новые аргументы в пользу отъезда, пальцев не хватало, аргументы казались бесспорными, но жену почему-то не убеждали.

«Квартира — это их обратный билет, — твердила жена, смирившись, что самой суждено лечь в чужой земле. — Если мы продадим квартиру, им некуда будет вернуться». — «Если мы не продадим квартиру, нечем будет платить за твои лекарства». Споры с женой доводили его до исступления.

В виски вступала тупая боль, сердце выскакивало из груди. «Ты кондовая славянка, кондовая тупая славянка» — орал он и видел, как жена съеживается от его слов, как от ударов. Он просил прощения, но спустя время снова затевал разговор о продаже квартиры. «Нашим детям не нужен обратный билет, пусть знают, что этого билета у них нет. Так им будет легче жить», — говорил он, начиная новый разговор, заканчивавшийся ничем.

Жена обижалась, возражала, потом подолгу отмалчивалась, но оставалась непреклонна в своем решении не продавать квартиру. Видя бесплодность своих усилий, Вячеслав Дмитриевич уступил, он больше не мог смотреть, как жена хватается за сердце и глотает воздух широко раскрытым ртом. Он сдался. «Просто теперь там придется работать вдвое больше», — сказал он. Он был готов работать столько, сколько потребуется.

До конца года оставалось несколько месяцев, а там заканчивался срок действия виз, но Вячеслав Дмитриевич все оттягивал отъезд, тянул резину, неизвестно чего выжидая. Нерешительность проявилась в тот момент, когда нужно действовать. Весной за его такси, выкупленное у парка по остаточной стоимости, давали хорошую цену, но Вячеслав Дмитриевич чего-то выжидал, может, позднее можно будет взять больше. В середине лета на Ленинградском шоссе его такси стукнула сзади «Тойота», в общем-то, пустяковый ремонт для хорошего мастера. Но рядовое происшествие почему-то подействовало так сильно, так вывело из себя, что он выволок из «Тойоты» сидевшего за рулем парня и под вопли молодой пассажирки, выскочившей из машины с выпученными глазами, видно, жены, отделал водителя своими огромными кулаками до полусмерти.

Потом вытащил из кармана избитого парня бумажник, прикинул сумму ущерба и, не торопясь, на глазах собравшихся прохожих отсчитал деньги. Он бросил бумажник на капот «Тойоты», чувствуя молчаливое одобрение собравшихся зевак, сел за руль такси и уехал. Успокоившись в пути, он очень удивился этому взрыву ярости.

Приступы раздражения стали случаться с ним то и дело без уважительной причины, и Вячеслав Дмитриевич, не признававший лекарств, по настоянию жены начал принимать успокоительное. Его мучили головные боли. Алевтина Романовна объясняла плохое самочувствие мужа сильным переутомлением. «Тебе нужно меньше работать, ты очень устаешь. Выспись хотя бы две ночи подряд», — говорила она и глядела жалобно в его потемневшее лицо. Под этим взглядом кровь начинала стучать в висках Вячеслава Дмитриевича, сами собой сжимались кулаки и раздражение подступало к горлу как тошнота. «Что я буду там с ней делать, с ней, такой больной?» — спрашивал он.

Вячеслав Дмитриевич купил билеты на первое декабря. Решительный шаг сделан, и ему сразу стало легче. Раздражение проходило, он иногда разговаривал с женой спокойно. К счастью, самочувствие Алевтины Романовны улучшилось, она плакала реже, не слонялась тенью по опустевшей квартире, не смотрела в экран телевизора пустыми глазами. Она помогала убираться на платной стоянке автомашин, где работал старший сын Герман, сновала по магазинам, вдруг стала следить за своей внешностью и даже похорошела.

«Мужик у нее, что ли, завелся? — спрашивал себя Вячеслав Дмитриевич с радостной надеждой, довольный тем, что у жены появился вкус к жизни, — хоть бы действительно мужик завелся». Он радовался, что замкнутость жены исчезла, она стала словоохотлива. Как и все обиженные жизнью люди, Алевтина Романовна много рассуждала о социальной справедливости.

Теперь, когда все главные вопросы с отъездом оказались решены, эти монологи жены больше не вызывали в Вячеславе Дмитриевиче скрытого протеста, переходящего во взрывное раздражение. Хороший покупатель на такси нашелся, но, перед тем как ударить по рукам и выложить деньги, он настаивал на ремонте машины за счет продавца. Теперь, выполняя уговор, Вячеслав Дмитриевич целыми днями копался в гараже, там же, в гараже, брался за выгодную халтуру. Занятый своими делами, он не заглядывал к старшему брату уже давно и не предупредил о сегодняшнем визите.

* * *

Сейчас, прикончив в три глотка чашку кофе, он посидел молча и чиркнул спичкой, прикуривая папиросу. Пашков спросил, не хочет ли брат еще кофе, но тот покачал головой, продолжая молча курить. Густой табачный дым слоился и туманил нарисованного кота с рыбкой в лапах. Заметив, что брат занят своими, как видно, тяжелыми неприятными мыслями, Пашков решил не задавать вопросов, а наполнил свою чашку и бездумно глядел, как брат поглаживает запястье левой руки. На запястье синел наколотый якорь, обрамленный цепью. За многие годы, прошедшие после службы на Северном флоте, наколка заметно потускнела, сделалась нечеткой.

Сегодня, уходя из дома, Вячеслав Дмитриевич видел, как дочь сосредоточенно сортировала свои вещи, отбирая те, что не стыдно взять с собой в Америку. Вещей набралось немало, и Ирина, разложив платья на своем диванчике, сперва пожаловалась, что надеть ей совершенно нечего, а потом попросила у отца денег на туфли, предложенные на продажу подругой. Вячеслав Дмитриевич замечал, дочь одевается не хуже многих сверстниц.

После окончания училища Ирина работала на швейной фабрике, следила за модой и без конца обновляла свой гардероб. Вот с обувью проблема, он вытащил кошелек и дал дочери денег. Ира поцеловала отца в щеку и сказала, что он пупсик. Вячеслава Дмитриевича удивляло отношение дочери к их отъезду. Ира с восторгом восприняла это трудное решение отца, радовалась так искренне и открыто, что Вячеслав Дмитриевич думал, лучше бы дочь скрывала свои чувства. «Ведь мы насовсем уезжаем, — сказал он Ирине. — Может быть, ты этого не понимаешь? Насовсем». «Очень даже понимаю», — ответила она со смехом.

К продаже земли и садового домика, в постройку которого он, кажется, всю душу вложил, с которым в свое время связал столько ожиданий, дочь отнеслась настолько безразлично, что отца это больно задело. «Я тебя понимаю, папа, — сказала она, ерничая, делая нарочно серьезное лицо. — Березки, сладкий дым отечества и все такое. Но ты не огорчайся, со временем купишь себе клок земли в Америке, соток шесть, удобришь, заведешь поросят и почувствуешь себя снова русским дачником. А я тебе ружье подарю, ворон гонять». «Это все-таки родина, дочка», — проглотив комок в горле, он хотел сказать о родине что-нибудь хорошее, но нужных слов не нашел.

«Все-таки у Ирки рыбья кровь, не моя, — подумал он со злостью. — Неужели ей здесь совсем ничего не дорого? Ведь что-то она должна любить, к чему-то должна испытывать привязанность. А может, и хорошо, что этот разрыв не станет для нее болезненным?» — спрашивал он самого себя, потому что больше спросить было некого.

«Ну, скажи, ты понимаешь, что мы уезжаем насовсем?» — допытывался он у Ирины. «Понимаю. — Она подошла к отцу совсем близко, обняла за плечи и посмотрела в глаза. — Папа, я все понимаю. Может, я должна сейчас плакать, но мне весело. Прости. Но мы ведь вместе уезжаем, все вместе, одной семьей. Поэтому мне не страшно и не грустно, мне весело. Мы всегда будем вместе. Пап, так в Америку хочется». Вячеславу Дмитриевичу стало легче. Все-таки она хорошая девочка, решил он.

Пашков, тяготившийся затянувшимся молчанием брата, спросил, не хочет ли тот перекусить, получив утвердительный ответ, достал из картонного ящика консервированную ветчину и банку соленых огурцов. Этот ящик консервов неделю назад притащил Семен Дворецкий. Вчера Семен звонил узнать, нужны ли еще продукты, Пашков отказываться не стал. Оставив брата наедине с его молчанием, Пашков отправился на кухню, принес холодные вареные яйца, помидоры и хлеб. Пока он отсутствовал, Вячеслав Дмитриевич раскрутил ключом консервы, порезал ветчину толстыми ломтями.

— Хорошо ты, смотрю, жить стал, — жуя, заметил Вячеслав Дмитриевич. Рот Пашкова оказался занят, и он лишь промычал в ответ что-то невнятное. — К тебе в гости стало выгодно ходить, — продолжил свою мысль брат. — Раньше вкуснее бутерброда с маргарином у тебя ничего не находилось.

— Раньше я отдавал предпочтение духовной пище, — сказал Пашков. — Теперь предпочитаю полноценный рацион. Ты знаешь. Слава, на днях я переезжаю из этой комнаты.

Вячеслав Дмитриевич от неожиданности чуть не расплескал кофе.

— Да, Слава, переезжаю. Заканчиваются мои коммунальные странствия.

— Ну, ты даешь, — только и сказал Вячеслав Дмитриевич.

— И эта комната за мной останется, — продолжал Пашков. — Надоест жить одному на новом месте, переберусь обратно в коммуналку.

Вячеслав Дмитриевич вдруг длинно матерно выругался, ссутулился в кресле и положил тяжелые кисти рук на журнальный столик. Он погладил на запястье якорь, обвитый цепью.

— А что случилось? — Пашков смотрел, как брат тер ладонью наколку и на глазах наливался злобой.

— Случилось то, что должно было случиться. — Вячеслав Дмитриевич пригладил седеющие волосы. — В Америку мы не едем. Остаемся здесь.

Пашков решил не задавать лишних вопросов. Брат пришел о чем-то поговорить, пусть все расскажет сам, торопить его не следует.

— Хорошо, хоть такси не успел продать, — сказал Вячеслав Дмитриевич. — А то бы пришлось по миру идти, хотя все равно мы теперь нищие. С дачей я поторопился, не надо было за те деньги продавать. Я ведь каждую горсть земли на участке вот этими руками просеял.

Он повернул к Пашкову ладони тыльной стороной. Снова вздохнул и начал свой рассказ.

Сын Вячеслава Дмитриевича Герман работает на автостоянке, охраняет машины. На одну смену собирается три-четыре таких охранника, все молодые охламоны. Платят им хорошо, а вся работа — ворота открывать и на стуле сидеть, чай пить. Несколько дней назад Герман только заступил на ночное дежурство, приезжает хозяин стоянки некто Матецкий Рудольф Евгеньевич. Приехал так, без всякого дела, побродил по территории. Потом к ребятам примотался, как дела, как жизнь. Он сроду после семи вечера на стоянке не задерживался, а тут в десятом часу приперся.

У этого Матецкого еще две стоянки в городе, человек он не бедный, но, говорят, жаден. Он постоял, потоптался и уже собрался уезжать. Тут к воротам подъезжают две фирменные тачки, почти новые, третья «БМВ» и трехсотый «Мерседес». Выходят из них два водилы, подходят к Матецкому, начинают разговор. О чем говорили, Герман не слышал, стоял в стороне. Матецкий пожимает плечами, дескать, мне все равно.

Потом подзывает Германа, говорит, мол, люди хотят оставить здесь свои тачки на одну ночь. Утром заберут, а заплатят хорошо. Герман отвечает, что ему все равно, стоянка Матецкого, ему и решать. Матецкий, нет, он отвечает только за те машины, хозяева которых паркуются здесь, так сказать, официально, вносят абонентную плату. А это вроде халтуры, на ответственность охранников. Заплатят прилично, так что пусть решают. Ключи от машин хозяева оставят, а утром заберут тачки. Странно… Ключи оставят, где такое видано? Лопоухий Гера согласился, обрадовался. И что самое главное, хозяев этих тачек даже в лицо не разглядел. Будьте спокойны, говорит, покараулю, у нас угонов не бывает.

Хозяева машин дают ему ключи от «Мерседеса» и БМВ и сматывают удочки. Матецкий еще полчаса крутился на стоянке, ходил взад-вперед, рассказал анекдот и уехал на своих белых «Жигулях». Утром, чуть только рассвело, явились два добрых молодца, дали Герману денег, забрали у него ключи и были таковы. Через час приходят еще два парня и спрашивают: где наши машины? Тут же, как по команде, приезжает Матецкий, начинает орать как сумасшедший.

Геру пальцем не тронули. Заявили только, что ценят машины в восемьдесят пять тысяч долларов, а за моральный ущерб, как с бедного, не возьмут ни копейки. Матецкий сказал, что лично он за пропажу машин не отвечает, Герман сам подписался их стеречь, хотел денег подмолотить и вот нарвался и все такое.

Вечером вся компания вместе с Матецким завалилась на квартиру Вячеслава Дмитриевича. Долго толковали на кухне. Но что он мог ответить непрошеным гостям? Парня подставили, это ясно. А отцу выставили счет, хотя тот и половины этой суммы не наскребет. Гости ответили, что помогут найти деньги. Они разговаривали очень вежливо. Сказали, что у Вячеслава Дмитриевича приличная квартира, она пойдет в уплату части долга. Через три-четыре дня они все оформят, совершеннолетним членам семьи надо только подписать бумаги, и только.

Семье придется переехать в коммуналку, такая есть на примете, сразу за кольцевой дорогой. Две небольшие комнаты на первом этаже, хорошо, говорят, еще такой вариант есть, могло быть и хуже. В счет недостающих денег они заберут такси, оставшуюся сумму придется внести наличными. Они точно знали, сколько сбережений у Вячеслава Дмитриевича. Разговаривали так, будто все давно решено, а отца семейства просто ставят в известность об этом решении.

— Они говорят, это очень хорошие комнаты, — повторил Вячеслав Дмитриевич и потер виски кончиками пальцев.

Пашков заметил, что глаза брата полны слез.

— Жена валялась у меня в ногах и просила, чтобы я не бил Германа. Если бы не она, не знаю, что бы я с ним сделал. На всякий случай отогнал такси в парк, но что это изменит? Придется, наверное, отдать машину.

Пашков не предполагал, что брат умеет плакать.

— Они шутки шутить не будут, — твердо сказал Вячеслав Дмитриевич. — Знаю я эту сучью породу. Мне младшего жалко. И дочку тоже жалко. Через день они придут с бумагами, вот так. Мы-то свое пожили. А вот детям все придется на пустом месте начинать. В жизни всегда так, хочешь как лучше, а получается наоборот.

Пашков сидел, сцепив пальцы рук до боли в суставах, и молчал. Он кашлянул, поднялся, вышел в коридор к телефону и накрутил номер Сайкина. Когда он назвался, сразу же соединили. Сбивчивая речь Пашкова на другом конце провода встретила гробовое молчание.

Это молчание, казалось, длилось бесконечно долго. Наконец Сайкин сказал несколько слов и повесил трубку.

— Собирайся, поехали, — сказал Пашков, вернувшись в комнату.

— Это еще куда?

Глава 11

Машина без номеров медленно двигалась вдоль самой кромки тротуара. Через опущенные стекла сидящим в салоне людям отчетливо слышалось шуршание песка под покрышками. Дорога изгибалась вправо, дальше спускалась вниз и отсюда, с небольшой высоты, хорошо просматривалась территория автомобильной стоянки.

За забором из крашеных металлических прутьев автомобили выстроились двойными рядами, бампер к бамперу, но многие места парковки к часу пополудни уже пустовали. Между машинами по асфальту белой краской были проведены разделительные линии. После дождя, смывшего грязь и песок, эти разделительные линии смотрелись яркими, будто только что нарисованными. Асфальт под выглянувшим из-за туч солнцем отливал небесной голубизной, и треугольная территория автостоянки напоминала сейчас отколовшийся кусок неба. Ветер стих, солнце припекало, и от асфальта поднимался легкий, едва заметный пар.

Кроме автомашин, на площадке помещался снятый с колес строительный вагончик, у самых ворот кособочилась палатка, обшитая крашеным листовым железом. В дальнем углу помещался бокс, где выполняли покраску и мелкий ремонт автомобилей. Примыкающая к стоянке территория, без жилых домов, заваленная мусором, напоминала свалку.

Семен Дворецкий остановил машину и сделал несколько кругообразных движений плечами. Вторая машина, следовавшая сзади, тоже остановилась, но никто из пассажиров не вышел наружу. До ворот стоянки оставалось метров сто пятьдесят, но Семен решил не подъезжать ближе. Никто не произнес ни слова, молчала магнитола.

По улице с движением в два ряда изредка проезжали в обе стороны машины, но ни одна из них не свернула к воротам стоянки. Солнце не собиралось прятаться в тучи, и Семен вынул из нагрудного кармана куртки темные очки. Но разглядывать вокруг было нечего, только из палатки вышел человек в черном рабочем комбинезоне на бретельках, постоял, запрокинув голову к небу, почертил полукруги носком башмака и снова скрылся в палатке, громко хлопнув металлической дверью.

— Кто это? — спросил Семен.

— Да так, механик, когда сторожа обедают, он стоит на воротах.

Герман Пашков сидел на переднем кресле рядом с Дворецким и изо всех сил старался казаться спокойным. Он не вынимал рук из карманов ветровки, чтобы Семен не заметил дрожи пальцев, старался меньше говорить, чтобы, к стыду, не сорвался голос. От волнения ступни ног вспотели так сильно, что, казалось, промокли туфли.

— Возьми вот бинокль, может, через окно увидишь своих знакомых.

Семен потянулся, открыл бардачок, и Герман увидел длинный большой бинокль.

— Нет, не надо бинокля, я и так все хорошо вижу. — Герман поправил перекладинку очков на переносице.

— Может, они внутри своего сортира будут до вечера сидеть, — подал голос с заднего сиденья человек, которого Дворецкий называл Петей.

Надетый на Пете спортивный костюм потрескивал под мышками, когда он потягивался. Герман оглянулся на него и решил, что Петя весит не меньше ста двадцати килограммов, но толстым при его высоком росте не кажется. Рядом с Петей на сиденье лежал в черном пластиковом пакете армейский автомат со срезанным прикладом. Пригладив вьющиеся русые волосы, Петя остановил взгляд на строительном вагончике и так замер.

— Вы что, их убьете? — вдруг спросил Герман петушиным фальцетом.

— Еще чего, — Петя не отрывал взгляда от вагончика. — Хотя кто знает, может, убьем. Если они об этом очень попросят.

— Телефон у них в будке или в вагончике? — спросил Дворецкий, пуская табачный дым в открытое окно.

— В вагончике, в вагончике телефон, — сказал Герман, радуясь, что голос больше не срывается, — туда из пятиэтажного дома через улицу протянута воздушка. Вон кабель идет.

— Понятно, надо было бы на чердак слазить, да провод обрезать, ладно, теперь поздно, — сказал Семен.

Конец кабеля действительно терялся где-то на чердаке пятиэтажки за деревьями.

— Да что они, тихий час себе объявили, спят там на раскладушках? Посмотри и постарайся ничего не перепутать, — обратился он к Герману. — Какие машины принадлежат хозяину этой забегаловки? Не перепутай.

— Вот эти, что стоят между палаткой и вагончиком, рядом со смотровой ямой.

— Считаем: «восьмерка», «шестерка», «Мерседес», «Опель», правильно? — Семен посмотрел на Германа. — Возьми, говорят тебе, бинокль, ничего не видишь в своих очках.

— Все правильно, только вот насчет «Опеля» я точно не уверен. — Герман морщил лоб. — Три дня назад его здесь не было. А вообще на этом месте стоят машины Рудольфа Евгеньевича. Только его машины, ничьи больше. Он покупает подержанные, ремонтирует, перекрашивает, а потом находит на них покупателя.

— Ясно, тачки скорее краденые, как думаешь?

— Не знаю. Побоялся бы он с крадеными связываться.

— Значит, насчет «Опеля» ты не уверен? — еще раз спросил Семен. — Ну да ладно, неважно. Неважно все это. Обеденное время закончилось, хотел бы я знать, где твой бывший хозяин, почему задерживается.

Из вагончика вышли два парня и остановились возле опрокинутой бочки, заменявшей скамейку. Один из парней достал из кармана затертой до дыр джинсовой куртки сигареты и протянул другому, устроившемуся на бочке. В воздухе поплыл синий дымок.

— Это кто? — спросил Семен.

— В куртке Анатолий, а тот, в розовой рубашке, кажется, Павел.

— Да я не спрашиваю, как их зовут, чудак-человек.

— А, понял. Это охранники стоянки. Где-то должен быть третий, не видно, — Герман старался говорить уверенно, хотя никто не обращал внимания на его интонацию. — А вот этот, в полосатой рубашке, здоровый, Семен Аркадьевич.

Герман показал пальцем на высокого пузатого человека в трикотажной безрукавке, хлопнувшего дверью металлической будки. Человек подошел к курившим парням и начал им что-то говорить. Парни переглядывались и улыбались, на их загорелых лицах светились белые зубы. Парень в куртке на минуту исчез в вагончике и вернулся с газетой в руках. Он курил, тыкал пальцем в газету и смеялся.

— Грамотный, видать, — заметил с заднего сиденья Петя.

Семен через окно бросил окурок на тротуар и посмотрел на часы.

— День сегодня такой хороший, теплый, солнышко, — Семен потянулся. — Наверное, никому не хочется умирать в такой день.

Герман уставился на него широко раскрытыми глазами.

— Не беспокойся, — улыбнулся Семен. — Просто я шутить не умею.

— Вот он, — выкрикнул Герман, провожая взглядом белые «Жигули», проехавшие мимо их машины и теперь медленно заворачивающие к стоянке. — Рудольф приехал.

* * *

Машина развернулась на пятачке возле вагончика, и из нее выбрался мужчина в белой сорочке с закатанными по локоть рукавами. Парень, сидевший на бочке, встал и раздавил башмаком окурок. Все трое повернулись в сторону хозяина, чего-то ожидая. Из металлической будки выбрался, почесывая плешь, механик.

Рудольф Евгеньевич пожал руки всем по очереди, начиная с плешивого механика. Роскошная черная шевелюра хозяина колыхалась и блестела на солнце. Одной рукой он приглаживал непокорные вьющиеся волосы, на пальце другой крутил ключи с брелоком на длинной цепочке. Сделав отрицательный жест, Рудольф Евгеньевич отстранил от себя пачку сигарет, протянутую одним из парней, и поднял руки вверх, словно призывая Бога в свидетели. Все смеялись.

— Он курить недавно бросил, — сказал Герман, но ему никто не ответил.

Дворецкий полез в бардачок и вытащил оттуда пару тонких водительских перчаток в дырочку. Он натянул перчатки и пошевелил вытянутыми пальцами.

— Нет, в таких перчатках только с любимой девушкой кататься, — он расстегнул кнопочки на запястьях и аккуратно стянул перчатки с рук. — Слишком тонкие.

Свернув перчатки трубочкой, он положил их на прежнее место. Семен засунул руку под сиденье и вытащил оттуда пистолет, протер его тряпкой и сунул за пояс под куртку, предварительно поставив на предохранитель.

— Значит, насчет «Опеля» ты не уверен? — еще раз спросил он у Германа, испугавшегося при виде оружия. — Не робей, ты же в Америку скоро едешь, там у каждого ствол есть, а то и два, — он повернулся к Пете. — Пошли.

Тот ничего не ответил, распахнул дверцу, взял завернутый в черный пластиковый пакет автомат и, помахивая им, пошел к задней машине. Оттуда вылезали два незнакомых Герману парня в спортивных костюмах.

— Пересядь на мое место, сиди тихо и не вылезай, чтобы ни случилось, — сказал Дворецкий. — Когда все кончится, подашь машину к воротам. Понял? Больше ничего не делай. Ну, можешь радио включить, чтобы не было скучно.

Семен вылез из машины и тихо притворил дверь, оставив ключи в замке зажигания. Парни в спортивных костюмах подошли к Семену, и он сказал им несколько слов, показывая пальцем на автостоянку. Потом он махнул рукой, давая знак задней машине трогаться.

Герман повернул голову и увидел, как «Жигули», резко взяв с места, рванулись вперед, промчавшись по прямой, повернули к воротам стоянки. На повороте визгнули покрышки, секунда — и машина уже въехала в открытые настежь ворота, едва не протаранив белые «Жигули» Рудольфа Евгеньевича.

Люди, стоящие на площадке, разом обернулись и, не двигаясь, смотрели, как задняя дверца подъехавшей машины открылась и из нее неожиданно резво для своей плотной комплекции выскочил Петя, сбрасывая с автомата себе под ноги пластиковый мешок.

— Не двигаться! — коротко рявкнул он и больше не сказал ни слова. Петя без малейшего видимого усилия, будто автомат ничего не весил, держал его одной рукой, другая рука уперлась в крышу автомобиля. Люди под дулом автомата стояли тесно, плотной группой, достаточно было одной очереди, чтобы положить всех наповал.

Преимущество Петиной позиции было еще и в том, что в поле его периферического зрения попадала палатка и строительный вагончик. Люди стояли, не произнося ни единого слова и, как следует, не понимая, что же происходит. Петино появление, этот автомат — все это было так неожиданно, что они еще не успели испугаться.

Рудольф Евгеньевич Матецкий, человек отнюдь не робкого десятка, ясного практического ума, оценил ситуацию скорее других. В голове хозяина стоянки и мысли не мелькнуло, что этот бугай с автоматом намерен изрешетить его пулями. В машине Матецкого, в бардачке, лежал пистолет «ТТ» с полной обоймой, в вагончике, за вешалкой, стоял армейский карабин, но, взвесив все шансы за пару секунд, он решил, что воспользоваться оружием, скорее всего не удастся. Рудольф Евгеньевич умел договориться с кем угодно, он знал цену себе, знал цену людям.

Сейчас он видел, как плешивого механика прошиб крупный пот, и это обстоятельство его даже слегка позабавило. «Тебе-то чего бояться, сучий рот», — подумал Матецкий, стараясь быстро уразуметь, что от него может потребовать этот верзила с автоматом, но разумного объяснения в голову не приходило. Еще Матецкий подумал, что охрана, которой он щедро платит, даром ест его хлеб, если любой встречный поперечный может вот так запросто с автоматом наперевес войти на его территорию и трясти оружием у него перед носом.

«Скорее всего, этот ублюдок хочет угнать машину», — подумал Матецкий, но сразу же отверг эту абсурдную мысль. Таким способом машины не угоняют. Нет, подчиненные не увидят его страха, этого удовольствия он им не доставит, решил Рудольф Евгеньевич.

— Что вам, собственно, угодно? — спросил Матецкий нарочито спокойным голосом.

— Угодно, — отозвался Петя, как эхо.

«Главное не ронять достоинства, — подумал Матецкий. — Достойное поведение остужает самые горячие головы». Рудольф Евгеньевич откашлялся в кулак, ему мучительно захотелось объяснить этому дегенерату в спортивном костюме, что он платит решительно всем, кому нужно и должно платить человеку его положения, и поэтому он вправе рассчитывать на собственную безопасность.

Но Рудольф Евгеньевич удержал себя от этого объяснения, которое могло быть расценено подчиненными как проявление трусости, и смолчал. Да, любые его слова расценят, как слабость, как унизительную слабость. И он молчал, машинально поглаживая волнистые темные волосы. Кажется, и эти ротозеи охранники начинали приходить в себя после первого испуга. Только плешивый механик стоял столбом, потея, с полуоткрытым ртом и вылезшими из орбит глазами. Матецкий выругал про себя механика последними словами.

И тут он заметил, что через ворота автостоянки вошли и направились прямиком к нему трое незнакомых людей. Первым вышагивал черноусый мужик в короткой куртке и темных очках, за ним следовали два парня в спортивных костюмах.

«Сейчас начнется», — подумал Матецкий, но не смог продолжить свою мысль. Он увидел в руках парней в спортивных костюмах обрезки металлических труб.

Рудольф Евгеньевич взглянул в лицо усатого мужика и понял, что настоящие неприятности только начинаются. Этот мужик в куртке шел медленно, на ходу он снял темные очки, сложил и убрал их во внутренний карман. «Ничего еще не потеряно, договориться можно с кем угодно, — убеждал себя Рудольф Евгеньевич, стараясь побороть нахлынувшее волнение. — В своем районе бояться некого. Главное, сохранять достоинство».

Мужчина в куртке подошел почти вплотную к Матецкому и, скаля безупречно белые зубы, весело спросил:

— Рудольф Евгеньевич, я не ошибаюсь?

— Он самый, — ответил Матецкий, чувствуя, что правая коленка начинает предательски дрожать.

— Говорят, у вас тут большая неприятность произошла, — неторопливо продолжал усатый. — Две фирменные машины угнали. Такая неприятность, — Мужчина покачал головой, и улыбка на его лице сменилась горестной гримасой. — Говорят, во всем мальчик виноват, сторож. Германом, кажется, зовут. Недосмотрел, значит, прозевал. Да, вот уж эта молодежь.

— Ну, я бы не сказал, что виноват один только Герман, хотя и его вина здесь, безусловно, есть, — сказал Матецкий, начиная что-то соображать.

«Значит, вот оно в чем дело, ну, тогда проще, проще договориться будет. Это многое меняет. Тут и волноваться не стоит», — говорил себе Матецкий.

— Собственно, может статься, машины и найдутся, не иголки ведь, — он постарался дружески улыбнуться.

— Но вы предъявляете имущественные претензии своему сторожу, — сказал усатый. — А может, я ошибаюсь?

— Претензии предъявляю не я, а хозяева машин, это, во-первых, — Матецкий натужно улыбался. — Во-вторых, претензии можно будет снять. Ну, и меня понять можно. Я был расстроен, вышел из себя, вспылил.

В душе Рудольфа Евгеньевича крепла надежда, что дело можно закончить миром.

— Можно снять претензии, все претензии. В конце концов, Герман молодой еще человек, всякое бывает, какой с него спрос.

— Это, конечно, с него спрос невелик, — покладисто согласился усатый мужик и съездил Рудольфу Евгеньевичу в ухо.

Удар оказался не очень сильным, и Матецкий устоял на ногах, однако ему показалось, что в голове что-то лопнуло и левое ухо перестало слышать. Но слух моментально вернулся, до Матецкого донеслась трель телефонного звонка из вагончика. «Телефон, вот мое спасение», — тупо подумал Матецкий и тут получил второй удар в то же ухо, — и снова устоял на ногах. Рудольф Евгеньевич потрогал ухо и увидел на пальцах кровь.

— Я так не люблю вымогателей, меня от них просто тошнит.

С этими словами усатый мужик вытащил из-за пояса пистолет и с силой ткнул Матецкого дулом в рыхлый живот. Рудольф Евгеньевич вскрикнул от боли и согнулся пополам. Семен поднял согнутую руку до уровня плеча и ударил локтем по затылку Матецкого.

В ту же секунду охранник в джинсовой куртке бросился к двери вагончика, но даже не успел дотянуться до ручки. Он получил обрезком металлической трубы вдоль спины и растянулся на асфальте, потеряв сознание от нестерпимой боли.

Заместитель Матецкого, Семен Аркадьевич Бережной, задом пятился к металлической будке, чувствуя, что приходит и его черед. Он плохо соображал, что же происходит, он видел только лицо своего хозяина, окровавленное лицо стоящего на коленях человека, на это страшное уже нечеловеческое лицо сыпались все новые удары. К Бережному подошел парень в спортивной куртке и о чем-то его спросил, но Семен Аркадьевич от волнения вдруг перестал понимать значение слов.

— Ты понял? — переспросил парень в спортивной одежде.

Бережной замотал головой и зачем-то показал парню полированные железяками мозолистые ладони. Парень сдернул с запястья Бережного золотые швейцарские часы, грохнул их об асфальт и растоптал каблуком ботинка. Семен Аркадьевич посмотрел на жалкие останки часов и получил такой сокрушительный удар в зубы, что свет в его глазах мгновенно погас, а рот наполнился кровью и какими-то острыми осколками.

Он сделал шаг вперед, потом обратно и через секунду ощутил щекой шероховатость асфальта.

* * *

Герман наблюдал за происходящим через лобовое стекло машины. Сперва, пересев в водительское кресло, он смотрел внимательно, испытывая все возрастающее возбуждение. Потом вдруг начались легкие приступы тошноты.

Достав бутылку газированной воды из спортивной сумки с заднего сиденья, он выпил ее содержимое в несколько больших глотков и выбросил пустую посудину через окно на газон. Теперь Герману казалось, что события на стоянке разворачиваются долго, бесконечно долго, будто перед ним крутят замедленное кино.

Вот из будки выволокли за волосы третьего охранника стоянки. «Вот, — сказал себе Герман, — оказалось, что в будке отсиживался этот третий». Охранника волокли по асфальту, и он истошно кричал. Вот он попытался встать на ноги и получил в лицо ботинком. Потом его оставили, но охранник все-таки поднялся и даже попытался лягнуть парня в спортивном костюме в пах. После этого охранник больше не вставал.

Разлетелось окно вагончика, и на улицу вылетел телефонный аппарат на обрезанном коротком шнуре.

Германа начинала бить крупная дрожь. Он отвернулся в сторону и стал наблюдать, как толстый шмель заблудился в желтых листьях боярышника, он лезет куда-то вверх, скользит, срывается и снова лезет, расправляя крылышки. Герман чувствовал, будто кто-то тонкими сильными пальцами сжимает его желудок, делает больно, а потом ослабляет хватку. «Боже мой, когда же все это кончится? — спрашивал себя Герман. — Всему должен быть конец. Но когда же кончится это?»

Герман потерял из виду шмеля и повернулся к стоянке. Он увидел Рудольфа Евгеньевича на коленях перед Семеном. Сзади стоял Петя и держал Матецкого за волосы. Эта голова моталась из стороны в сторону. Пуговицы белой окровавленной сорочки, вылезшей из брюк, отлетели, на плече лежал полу оторванный воротник, желтела исцарапанная грудь.

Семен отвел руку в сторону и ударил Рудольфа Евгеньевича кулаком в лицо. Голова качнулась, будто Петя сзади дернул ее за волосы. Семен отвел руку назад и снова ударил. Герман перестал узнавать лицо хозяина стоянки, потерявшее все человеческие черты. Внутри все дрожало от ужаса. Герман хотел вылезти из машины и крикнуть им, чтобы немедленно, сейчас же прекратили все это, но не мог пошевелить и пальцем.

«Боже мой, надо отсюда уезжать. Немедленно уезжать. Немедленно», — надрывался внутри его чей-то голос. Теперь Герман видел, как Семен бил Рудольфа Евгеньевича по окровавленным щекам. Когда Матецкий открыл глаза, Семен разжал ему челюсти и вставил глубоко в рот дуло пистолета. Герман подумал, что вот сейчас он станет свидетелем убийства. Испытывая приступы тошноты, он глубоко задышал, казалось, еще минута — и обморок.

Но выстрела не последовало. Семен убрал пистолет за брючный ремень. А в это время двое парней в спортивных костюмах крушили обрезками металлических труб стекла автомобилей Матецкого, срывали капоты, долбили двигатели, стояки и, утомившись, резали в куски обивку салонов и резину. Они передохнули полминуты и начали курочить белые «Жигули» Матецкого.

Герман чувствовал, как кровь толчками пульсирует в висках. Он наклонил голову к рулю и сжал виски ладонями. «Ну вот, наверное, все уже кончилось», — подумал он и снова поднял голову. Плешивый механик, опустив руки, неподвижно стоял возле вагончика и смотрел на покалеченные машины. Герману показалось, он плакал. Рудольф Евгеньевич, стоя на коленях, медленно шевелил разбитыми в кровь губами. Петя, держа его за волосы двумя руками, чему-то улыбался. Герман видел, как Семен расстегнул брюки и помочился в это заплаканное окровавленное лицо.

Тяжело дыша, Герман толкнул дверцу, и вся тяжесть его желудка выплеснулась рвотой на бордюрный камень. Перед глазами расцвели яркие круги. Он немного пришел в себя, вытер мокрый рот ладонью и сквозь эти круги разглядел Семена и Петю, уже стоявших возле ворот стоянки и махавших ему руками.

Парни в спортивных костюмах уже уехали. Герман сглотнул плотный комок, задышал, нащупал пальцами ключи в зажигании и тронул машину.

— Жалеешь их? — спросил Семен, заняв водительское место. — Напрасно. Ни тебя, ни отца твоего они бы не пожалели. Я ведь не садист. Мне эта грязная работа тоже не в кайф. Просто с такими иначе нельзя. Они бы от твоей семьи не отмотались, пока до капли не выдоили. А вообще, Гера, меньше болтай, про Америку и всякое такое.

…На следующий день Вячеслав Дмитриевич позвонил старшему брату.

— Герман рассказал мне, что люди твоего Сайкина вытворяли там, на стоянке, — сказал он. — После этого парень просто заболел. Не знаю, как тебе, а мне страшно. Послушай, если еще не поздно, брось все к чертовой матери, порви с этим Сайкиным навсегда. В конце концов, подари ему всю свою макулатуру, все, что там написал. И порви с ним. Этот Сайкин куда страшнее, чем я думал. Да, у Германа был нервный срыв, истерика.

— Парень просто слишком впечатлительный, — сказал Пашков. — У него тонкая нервная организация.

— Дурак ты, — ответил брат.

Глава 12

Телефон звонил долго и требовательно. Владимир Петрович Крыленко выпростал руку из-под теплого ворсистого пледа и ощупью нашел аппарат. Не поднимаясь с дивана, он поднес к уху трубку и услышал на том конце провода милый голосок своего секретаря Агнессы Георгиевны. Она попросила прощения за беспокойство и пожелала доброго утра, а потом замолчала. Это молчание длилось долго.

Наконец, Агнесса Георгиевна все тем же нарочито молодым, по-утреннему бодрым голосом осведомилась, не будет ли у Владимира Петровича к ней каких-нибудь поручений. Крыленко в полутьме своего домашнего кабинета таращил глаза, прижимая к уху холодную трубку, и не мог сообразить, ночь на дворе или уже утро. Сперва, услышав голос секретаря, он хотел нагрубить ей, даже сказать что-то оскорбительное, но вовремя сдержался, вспомнив, что сам просил Агнессу Георгиевну позвонить ему домой ровно в шесть, чтобы разбудить его.

Крыленко сел на диване, поблагодарил секретаря за звонок и попытался сказать любезность, но нужные слова не нашлись, он только ответил, что поручений пока не будет, и положил трубку.

Влюбленный взгляд, неуместные заигрывания Агнессы Георгиевны, слишком яркая косметика, откровенные, совершенно неделовые платья и костюмы в последнее время раздражали Крыленко до дрожи бешенства в пальцах. И каждый раз он сдерживался, чтобы не сделать замечание, одергивал себя, но рано или поздно, он знал это наверняка, остановить себя не сможет, наорет, покроет матом эту особу и с обязательным громким скандалом выпрет ее с работы.

Но рассудительный внутренний и уравновешенный голос шептал, лучше не делать скандала, а избавиться от Агнессы по-тихому, самому через знакомых подыскать ей хорошее денежное место, тихую бумажную работу. Все бы ничего с этой чертовой бабой, и можно за старательность, аккуратность в работе простить ей многие грешки, но уже не раз Владимира Петровича ставили в известность люди, пользующиеся уважением и доверием Крыленко, о странном поведении Агнессы Георгиевны.

Секретарь недвусмысленно давала понять не только сослуживцам, и без того хорошо осведомленным, но и деловым партнерам, людям сугубо посторонним, что имеет на Крыленко большое влияние и часто именно ее мнение становится решающим при решении того или иного вопроса. Она, выхлебав бутылку шампанского на презентации выставки, имела наглость самодовольно заявить одному зарубежному фирмачу, что они с Володей люди далеко, ой как далеко не чужие друг другу, а скорее наоборот, и пьяно захихикала. В разговорах с деловыми клиентами она позволяла себе многозначительные намеки в его адрес, томно поводила глазами. Эти дурацкие намеки, неуместная игра взглядов, заигрывания наедине с Крыленко… Бог свидетель, он терпел долго, теперь Агнесса пусть винит и ругает только себя.

Лишь единожды или дважды он напомнил секретарю, что ходит она на работу, в присутственное место, а не в кабак, поэтому не нужно злоупотреблять косметикой, носить облегающие юбки и открытые блузки. Похоже, она ничего не поняла, не захотела понять, а может только строит из себя непроходимую дуру: «Тебе не нравится, котик? Я ведь для тебя старалась, и, в конце концов, издательство — не монастырь». Поговори с ней после этого.

Крыленко как бы в шутку напомнил секретарю о ее возрасте, мол, ее ляжки слишком жидкие, чтобы принародно ими трясти. Но это тупое создание опять не захотело ничего понимать. Женщине за сорок, она не в лучшей форме даже для своих лет, а мнит из себя… Да, так кем она себя мнит? В голове вертелись только самые грязные ругательства.

Позже, обдумав ситуацию спокойно, без налета эмоций, Крыленко догадался, Агнесса имеет на него свои далеко идущие виды. Она втерлась к нему в доверие, размышлял Владимир Петрович, знала его в минуты слабости и душевной открытости. Агнессе хорошо известно, что с супругой Ириной Андреевной они давно стали совершенно чужими друг другу людьми и, может, только Сергей сближает их иногда.

Он слишком много болтал, а она молча делала выводы и строила свои грязные замыслы. Какая душевная человеческая нечистоплотность, бабий самичий эгоизм, вздыхал Крыленко. Ничего, о него, как об острый камень, она обломает свои крашеные ноготки. Четкое осознание своего положения, отрезвление, пришло слишком поздно, но все-таки оно пришло.

Прежде Крыленко видел в Агнессе Георгиевне товарища, на которого, когда на своем горбу слишком тяжело нести всю тяжесть житейских забот, можно переложить хоть часть этой ноши, найти успокоение в разговоре, теплом взгляде. Но нет, она оказалась хитрой первобытной самкой, использующей минуты его душевной слабости против него же. Видно, решила вовсе вытеснить Ирину Андреевну, несмотря на все ее причуды и странные привязанности, тонкого душевного человека, из его жизни, заменив эту святую женщину собой. Вытеснит из его жизни и Сергея, отправит в психушку.

«Нет, — говорил себе Владимир Петрович, сжимая кулаки до боли в суставах, — ничего у этой сучки не выйдет».

Иногда, обретая душевное равновесие, он спрашивал себя, не слишком ли стал мнителен, ведь, если рассуждать здраво, Агнесса не дает сколько-нибудь значительного повода для подобных умозаключений. В конце концов, она работает в «Прометее» почти семь лет на разных должностях, имеет редакторский опыт, литературный вкус, деловое чутье и на своем скромном месте делает все, чтобы издательство процветало.

А если и позволяет себе вольности, то лишь потому, что остается женщиной по натуре, одиноким, слабым существом, видящим в своем начальнике не просто бизнесмена, но еще и мужчину. Все домыслы — лишь от расшатанных нервов. Агнесса не раз доказывала свою преданность и докажет еще многократно, убеждал себя Крыленко и ему становилось легче, душу отпускало.

Но снова он видел ее смелые наряды, затуманенный взгляд, слышал от нее шуточки и сплетни о сослуживцах, и стремление избавиться от Агнессы крепло, сменяясь злобной решительностью. Для начала Владимир Петрович прекратил с Агнессой Георгиевной половые отношения, старался оставаться с ней наедине лишь в тех случаях, когда иначе нельзя, стал избегать личных разговоров, а в общении сделался сух и деловит. Он старался теперь не засиживаться допоздна в служебном кабинете, а если засиживался, запирал входную дверь изнутри, чтобы не нагрянула секретарша.

Выбрав момент, она все же приблизилась к нему на опасное расстояние и прошептала: «Что не в порядке, дорогой? Твоя Агнессочка чем-то провинилась?» Но Владимир Петрович сделал вид, будто набирает номер телефона и глубоко задумался о предстоящем разговоре. Он морщил лоб, смотрел в стол и не замечал присутствия секретаря. Но Агнесса все не уходила, и он, сделав над собой усилие, улыбнулся и ответил неопределенно, мол, потом поговорим, сейчас не до объяснений.

Чтобы Агнесса не почувствовала неладное прежде времени и не поняла, что все паскудные планы разоблачены и расстроены, он подарил ей безделушку, серебряные часики в кулоне. Владимир Петрович и прежде дарил ей подарки, так, не слишком дорогие. Но в этот раз пожалел о своем мягкосердечии и неумении разрубить узел обременительных отношений одним махом. Агнесса только что не визжала от восторга. Крыленко стал свидетелем того, как секретарь показывала часики своей знакомой из бухгалтерии. Крыленко сжал кулаки в карманах, но прошел мимо них по коридору, сделав вид, будто ничего не заметил.

Он был в ярости, эта безмозглая баба наверняка показала часики всем издательским вплоть до курьера, многозначительно объяснив, от кого подарок, и приплела какую-нибудь вымышленную мелодраматическую историю. Она это умела, язык подвешен.

Сегодня в утренний час после звонка Агнессы Георгиевны вся эта история вновь возникла и завертелась в голове. «Хорошо бы уволить ее сейчас, сегодня же, уволить без всяких объяснений», — размышлял Владимир Петрович. Он спустил с дивана ноги и поводил ладонями по глянцевым безволосым ляжкам. Просто положить на стол Агнессы уведомление об увольнении, сухое и лаконичное, и дать указание бухгалтерии рассчитать ее в течение получаса. «Не выйдет, — думал Крыленко, — никак не выйдет, сегодня в своем офисе он не хозяин».

Придется подождать. Не ко времени будет сейчас этот скандал. Зловредная Агнесса слишком осведомленный человек, многое знает, значит, может много вреда наделать, если захочет. А она своей возможности насолить мне не упустит. Крыленко вздохнул тяжело, со свистом, вдруг вырвавшимся из груди, и сунул босые ноги в шлепанцы. До каких пор будут продолжаться его мучения? Как долго будет жизнь испытывать его на прочность, спросил себя Крыленко. Он дотянулся до тумбочки, достал сигареты и, щелкнув зажигалкой, затянулся ароматным дымком. А сколько раз давал себе слово не курить по утрам.

К черту все прежние привычки. Накануне он смог заснуть лишь глубокой ночью, приняв сразу две таблетки снотворного, словно провалился в черную яму, теперь голова казалась чужой, тяжелой. Одурь отпускала медленно, мысли путались. Владимир Петрович перебирал события прошедших дней и спрашивал себя, не дурной ли это сон.

* * *

Несколько дней назад городская налоговая инспекция нагрянула в издательство с проверкой. Ее сотрудники, люди молодые, приятные, отменно любезные, объяснили, что проверка носит обычный плановый характер, сейчас интересуются финансовым положением многих организаций и фирм, простая формальность, соблюсти которую тем не менее, нужно, в общем, плевое дело и беспокоиться не стоит.

Владимир Петрович и не беспокоился. Бумаги он держал в образцовом порядке и этих проверяльщиков никогда не опасался. Но инспектора оказались не промах. Они ходили по отделам, рылись в отчетах и ведомостях, что-то сверяли, подсчитывали, вдруг потребовали регистрационные документы фирмы. Проверка завершилась так же внезапно, как и началась, о ее результатах никто не поставил Крыленко в известность. Пошуровав в офисе «Прометея» в течение трех дней, инспектора исчезли. Владимир Петрович и не заметил отсутствия инспекторов, подумал, те закончили свою работу и дело с концом. Но не тут-то было.

Два дня новой рабочей недели прошли спокойно, никто не требовал документов, не стоял над душой. Неприятные мысли приходили в голову, лишь когда встречался взглядом с Агнессой Георгиевной. А в среду начался этот кошмар.

Как стало известно Владимиру Петровичу позднее из отрывочных данных, разговоров оперативных работников, слов старшего следователя Ефремова, налоговая инспекция направила свое заключение, весьма нелестное, о деятельности издательства «Прометей-Европа» в городскую прокуратуру, санкционировавшую проведение обыска. Во второй половине дня, уже под вечер, войдя в кабинет Крыленко без стука, два мужчины в штатском предъявили ему удостоверения оперативных работников ГУВД, ордер на обыск и заставили расписаться. Владимиру Петровичу показалось, что его зло разыгрывают.

Потом он увидел бледное, вдруг постаревшее лицо Тимофеева, своего коммерческого директора, вошедшего в его кабинет расхлябанной неэнергичной походкой, будто ноги стали поролоновыми, и понял, все происходит наяву, а не в дурном сне, никто из этих серьезных мужиков разыгрывать его не собирается. Крыленко чувствовал, как от волнения дрожит, вибрирует его голос, он старался не заискивать, говорить спокойно, не задавать глупых вопросов, но себя контролировал плохо.

Зачем-то спросил, подобострастно заглядывая в глаза оперу, в чем его обвиняют. Мужик ответил, ни в чем не обвиняют, сел на стул и уставился в окно. Тогда Владимир Петрович поинтересовался: возбуждено ли против него уголовное дело? Должен ведь понимать, что на этот вопрос рядовой исполнитель ответа не знает. А спросил все-таки. Он и еще что-то спрашивал, бессмысленно глупое, а в это время молодые парни в штатском вносили в его кабинет объемистые папки с документами, сортировали их на его письменном столе. А он ходил взад-вперед по комнате, как по тюремной камере, заложив зачем-то руки за спину, натыкаясь взглядом на тупую физиономию Тимофеева, бледную, будто его взяли с поличным на квартирной краже.

Оперативники перекрыли выход, приказав вплоть до особого распоряжения всем сотрудникам оставаться на рабочих местах. Постепенно в кабинете Крыленко выросла целая гора деловых бумаг, сложенных на его письменном столе и столе для посетителей. Все печати и штампы собрали отдельно, на журнальном столе и начали составлять протокол изъятия. Двое оперативников, сдвинув кресла и обосновавшись в них как дома, быстро пронумеровывали страницы документов, и отложенные пачки сносили вниз, к машине.

Крыленко удивляло, что никто не задал ему ни единого вопроса по существу, не объяснил причину всего происходящего. Дикое это действо происходило почти при полной тишине, и, может, оттого гнетущее впечатление многократно усиливалось. Крыленко плохо соображал, он совершенно перестал ориентироваться во времени, спросил, может ли он сейчас позвонить жене, и получил утвердительный ответ. Но тут он вспомнил, что жены нет в Москве, она на Кавказе, и вообще звонить ей совершенно незачем. Он еще походил по комнате и велел мешавшемуся под ногами Тимофееву ждать в приемной.

В это время щуплый парень в кофте домашней вязки, в очках бесцеремонно вываливал на пол из ящиков содержимое его стола. Среди прочего оперативники обнаружили шведский журнал «Сперма», с видимым интересом полистали его и бросили на пол. С опозданием — и это Владимир Петрович расценил как промашку оперативников — от него потребовали выложить на стол содержимое карманов. Предательски дрожащими пальцами он выудил бумажник, мятую пачку сигарет, зажигалку.

Агнесса Георгиевна выбрала минуту унизительного личного обыска, чтобы заглянуть в его кабинет со своим любимым вопросом, не будет ли каких распоряжений, и стала свидетелем того, как ее начальник, покрывшись красными пятнами, выворачивает карманы брюк перед каким-то молокососом.

Секретарь опустила глаза и ретировалась, словно ошиблась дверью. Крыленко чуть не запустил ей вслед чернильным прибором. До туалета, куда Владимир Петрович пошел по малой нужде, его сопровождал молодой оперативник. Крыленко, сгорая от стыда, шагал по коридору и через раскрытые двери комнат видел своих сотрудников на рабочих местах.

Второй раз оперативник решил не сопровождать его в туалет, поленился, только вышел в коридор и смотрел ему в спину. У Крыленко в эту минуту было одно желание, сделаться невидимым. Вернувшись из отхожего места и застав в своем кабинете полный развал и хаос, он решил заявить всем им, их протокольным мордам, что сейчас не тридцать седьмой год, потребовать прекратить произвол, но не посмел и рта раскрыть.

Обыск закончили только к полуночи, всех работников «Прометея» за исключением Крыленко отпустили по домам. А Владимира Петровича посадили на заднее сиденье казенной «Волги» между двумя операми и повезли к нему на квартиру. Своим ключом он отпер дверь, впустив провожатых.

Старший из них, и по годам, и, как понял Крыленко, по званию и по должности, потребовал от него сдать, если имеется, оружие. Владимир Петрович, взобравшись на стул, вытащил из верхней полки спрятанный за книгами подальше от Сергея газовый пистолет и коробку патронов к нему. Оперативники ушли часа через два, забрав кое-какие документы, личные записи и злополучный незарегистрированный пистолет.

Владимир Петрович устал и изнервничался так, что заснул, не раздеваясь, только скинув пиджак и стащив ботинки, на жестком не застеленном диване. Проснулся он поздно, с тяжелой головой и поначалу испугался, что проспал. Потом вспомнил — спешить-то особенно некуда, деятельность его фирмы приостановлена, банковский счет заморожен. Владимир Петрович за своими бедами не заметил, что Сергей вот уже вторую ночь не возвращается домой и не звонит ему. Крыленко отыскал записную книжку сына и сделал несколько телефонных звонков, оказалось, никто из приятелей Сергея за последние дни его не видел, и в институте сын не появлялся. Забеспокоившись всерьез, Крыленко заметался по квартире, прикидывая, где искать Сергея, но постепенно мысли об обыске, крупных неприятностях заставили на время забыть об исчезновении Сергея.

* * *

В десять утра он собрал всех сотрудников в холе и выступил с пространным обращением к ним. Он объяснил происшедшее вчера плохой работой налоговой службы, предоставившей прокуратуре искаженную информацию о работе издательства. Он рассказал, что обыск провели и у него на квартире. Покритиковав неэтичные и непрофессиональные действия оперативников, взявших на ответственное хранение не только деловые бумаги, но и его личные записи, он прозрачно намекнул, что приостановка деятельности издательства на руку только его конкурентам.

Весьма вероятно, что расправа с «Прометеем» произошла именно по их наущению. Так или иначе, заключил Крыленко, в ближайшее время вопрос решится в их пользу. Владимир Петрович говорил резко и решительно, с искрой внутреннего убеждения и, судя по доброжелательной реакции людей на его выступление, сумел их успокоить. Но в его душе не было ни покоя, ни внутренней уверенности в благополучном исходе дела.

Перед началом собрания проинструктировал коммерческого директора Тимофеева, что тот должен сказать, выступая следом. С Тимофеева после вчерашнего обыска слетели вся его спесь и самоуверенность. После бессонной ночи он выглядел подавленным, но, к удовольствию Крыленко, выйдя на середину холла и начав говорить, сумел взять себя в руки, докладывал складно и даже пытался острить.

Тимофеев заявил, что как раз накануне обыска им и генеральным директором, уважаемым Владимиром Петровичем, подписан приказ о повышении ставок и должностных окладов всем сотрудникам «Прометея», средства на эти цели пусть не без труда, но найдены. Люди оживились. Крыленко стоял в стороне, наблюдая за реакцией на это сообщение. Ни о каком приказе о повышении окладов еще пару часов назад он и не думал, такого приказа, конечно же, еще не существовало. Но в случае, если все неприятности закончатся, приказ можно подготовить и деньги можно найти — лишь бы пронесло.

Безусловно, некоторых его подчиненных станет тягать следователь, ничего особенного они не знают, но быть до конца искренними в казенном кабинете совершенно необязательно. В общем, эту сладкую кость людям нужно бросить. «Теперь вопрос о повышении нашего жалованья, как это ни странно, даже дико звучит, полностью зависит от городской милиции», — говорил Тимофеев, стараясь улыбаться, и всем своим видом давал понять, что вчерашний обыск, арест банковского счета — явление очень неприятное, даже крайне досадное, но временное, проходящее.

Агнесса Георгиевна сидела на жестком стуле, поджав крашеные губы, с лицом отсутствующим. Приказ о повышении должностных окладов никак не мог пройти мимо нее, и уж кто-кто, а она-то хорошо понимала, что рассказ Тимофеева о прибавке — ложь чистой воды. Но эмоции не отражались на грустном лице Агнессы Георгиевны, и Крыленко в этот момент испытал к ней какое-то теплое чувство, похожее на благодарность.

«Молодец все-таки баба, — думал он. — Вот что значит моя выучка». Но Агнесса Георгиевна, словно подслушав его мысли и решив разочаровать Крыленко, зашепталась с сидящей рядом подругой, а на лице той обозначилась кривая недобрая усмешка. Крыленко насторожился. «Все-таки, она еще та сука, — подумал он. — И когда я только научусь разбираться в людях? Такой бабе нельзя десятку в долг дать, не то, что доверить дела фирмы».

Разошедшийся не в меру Тимофеев закончил выступление на ноте высокого пафоса. Возвысив голос, он заявил, что из-за произвола милиции пострадает более всего не сам коллектив издательства, привыкший переносить трудности стоически, а читатели, многомиллионная аудитория, воспринимающая выход в свет любой новинки «Прометея» как большое событие. Загнул, конечно. «Без вины оказались виноваты наши благодарные читатели», — сказал Тимофеев и порывисто высморкался.

Крыленко ценил и эксплуатировал артистические таланты коммерческого директора, его способность перевоплощаться. С сотрудниками, стоящими на ступеньку-другую ниже на служебной лестнице, Тимофеев был на короткой ноге, не задирал нос и слыл за своего парня, в обществе иностранцев разыгрывал роль мецената с купеческими замашками, с людьми солидными, влиятельными старался проявить исполнительность, поскольку подозревал, что люди высокого полета с подозрением относятся к чужим талантам.

Крыленко знал Тимофеева уже много лет и наедине с ним не уставал повторять коммерческому директору, что тот в молодые годы напрасно зарыл свой актерский талант в землю, не пошел учиться на артиста, а вот теперь разменивает этот талант по мелочам. Впрочем, иногда Тимофеев был способен на искренность.

Коммерческий директор собирал разные диковинки, имеющие отношение к русской истории. Его четырех комнатная квартира на Ленинском была превращена в некое подобие музея. Много лет назад, будучи по делам в тогдашнем Свердловске, Крыленко привез Тимофееву, работавшему тогда корреспондентом газеты, кирпич из фундамента дома, где расстреляли царскую семью. Знаменитый дом разрушали, самосвалами куда-то вывозили его обломки, и Крыленко, побродив вокруг развалин, просто подобрал темный от времени кирпич в пятнах раствора и положил в дорожную сумку…

Человек, проверявший багаж в свердловском аэропорту, против ожиданий, не выразил никаких эмоций, увидев кирпич в багаже пассажира. «Так, это зубная щетка, это белье, а это, да, это кирпич», — сказал проверяющий, будто кирпичи ежедневно попадались ему в сумках и чемоданах. Этот эпизод в аэропорту Крыленко любил пересказывать знакомым. А кирпич стал гвоздем коллекции Тимофеева, заняв почетное место на стеллажах рядом с наконечниками скифских копий и осколками древней амфоры, напоминавшими черепки деревенской крынки. С тех пор журналист стал преданным другом Крыленко.

Владимир Петрович подозревал, что многие раритеты Тимофеева не что иное, как грубая подделка, мистификация людей, старающихся завоевать расположение Тимофеева через его увлечение. Хлебосольный хозяин, любивший гостей лишь потому, что любой человек, попадающий в его дом, становился посетителем частного музея и должен был из вежливости выслушивать многословные и сумбурные рассказы хозяина о черепках и старинных монетах.

Тимофеев в свободной манере, импровизируя, пересказывал главы книг Соловьева и Ключевского, доводя себя чуть ли не до экстаза, а слушателей до исступления. Подвыпив, он брал в руки какой-нибудь свой экспонат и рассказывал историю того, как попала к нему эта вещь. Лики святых с занимавших всю стену большой комнаты икон смотрели на Тимофеева с укоризной. «О, если бы камни могли говорить, если бы они только могли говорить», — орал Тимофеев гостям, потрясая в воздухе кирпичом. Гости следили за резкими порывистыми движениями хозяина с опаской и недоверием, отодвигаясь на креслах и стульях от греха подальше. В такие минуты Крыленко выходил перекурить на кухню, его душили дикие приступы смеха.

В свое время, когда потребовался человек на должность коммерческого директора, Крыленко тщательно выбирал, присматривался. Требовался человек внешне респектабельный, но поверхностный, не способный глубоко вникать в суть происходящих дел, не слишком любопытный. Этим требованиям почти идеально отвечал Тимофеев, расценивший предложение директора за неожиданное счастье.

Самым ценным качеством коммерческого директора стала способность, приобретенная за годы работы в газете, врать непринужденно и очень убедительно — и Крыленко не жалел о своем выборе. Слушая на собрании выступление Тимофеева, Владимир Петрович думал, что в разговоре со следователем, а в неизбежности такого разговора или допроса он не сомневался, коммерческий директор наговорит семь бочек, но не даст в руки милиции ни грамма полезной информации.

Следом за Тимофеевым выступал заместитель директора Станислав Евгеньевич Стригайлов, не сказавший ничего нового, лишь прожевавший на свой лад некоторые тезисы Крыленко, Стригайлов говорил громким глухим басом, казалось, его голос доносится из глубокого подземелья, а сам заместитель в черной тройке выглядел так, будто собрался на похороны. Стригайлов, имевший большую лысину, брился наголо и носил бороду, оттого его лицо казалось перевернутым. Сколько раз Крыленко повторял ему, что издательство «Прометей» не китобойная шхуна, чтобы иметь здесь внешность романтического шкипера. Суровое, нарочито мужественное лицо Стригайлова становилось еще более суровым после таких слов начальника, бриться он отказывался.

В конце концов, Крыленко смирился и перестал делать замечания. Владимир Петрович слушал Стригайлова, думая, что и этот человек окажется для следствия бесполезным. Если как следует покопаться в его большой голове, так не найдешь ничего, кроме лирики поэтов конца девятнадцатого века. Стригайлов, знаток и ценитель поэзии, не раз предлагал Крыленко издать всевозможные антологии стихов. Аргументы в пользу коммерческой нецелесообразности таких изданий для узкого круга избранных интеллектуалов на Стригайлова не действовали, и он, выждав время, предлагал какую-нибудь новую глупость.

Стригайлова, несмотря на свою несговорчивость и туповатое упрямство, держали на работе за то, что Станислав Евгеньевич прекрасно исполнял свои прямые обязанности, занимаясь тем, чем должен заниматься человек на его месте. Завершая собрание, Станислав Евгеньевич призвал сотрудников расходиться по рабочим местам и засесть за дела. «Несмотря ни на что, наша работа не замрет ни на час, — заключил он высокопарно под усмешки и шепот редакторов. — Лично я готов работать бесплатно, если обстоятельства того требуют. Это моя личная позиция».

Сотрудники разбрелись по кабинетам, но работа не шла, слишком много накопилось эмоций, эти эмоции требовали выхода. Люди ходили из кабинета в кабинет, пересказывали друг другу одни и те же всем знакомые события, толкуя их так и эдак, пили чай, обсуждали известие о прибавке окладов. После обеда страсти несколько улеглись, и даже Агнесса Георгиевна, обегавшая все кабинеты и обсудившая с подругами новости, заняла свое место в приемной.

* * *

Крыленко попусту пронервничал первую половину дня, но звонок из милиции раздался лишь под вечер. Любезный голос, мужчина назвался старшим следователем Максимом Викторовичем Ефремовым и попросил зайти в городское управление внутренних дел, предварительно получив пропуск в соседнем здании на первом этаже.

«А где это находится?» — спросил Крыленко вдруг от волнения, как тогда при обыске, потерявший способность соображать. Следователь назвал знакомый всей стране адрес. На следующий день Владимир Петрович провел более трех часов в кабинете старшего следователя. Ефремов ровным голосом, не выдавая своего интереса, задавал Крыленко вопросы о деятельности издательства, курил, пил крепкий чай.

Владимир Петрович, ожидавший чего угодно, был удивлен, что протокол не велся, следователь лишь делал пометки в своем толстом блокноте простым карандашом и взял ручку, лишь когда отмечал Крыленко пропуск. За толстыми двойными рамами кабинета исчезали все городские звуки, оттого, может, голоса в кабинете звучали непривычно громко. Крыленко быстро справился с волнением, старался отвечать немногословно и четко, чтобы произвести впечатление скромного учтивого человека.

Следователь, начав по порядку, спросил, когда было зарегистрировано акционерное общество «Прометей-Европа», каков профиль его деятельности, какого рода литературу выпускает издательство. Крыленко ерзал на стуле, простые эти вопросы, казалось, имеют второе дно, они исполнены скрытого зловещего смысла. Владимир Петрович оказался подавлен аскетической суровостью кабинета, длинными мрачными коридорами следственного управления, хмурой физиономией следователя. «Неужели меня пригласили сюда только затем, чтобы задать эти банальные вопросы?» — думал он.

Под дешевым, видавшим виды пиджаком следователь носил шерстяную жилетку невыразительного болотного цвета, на руке блестели сусальным золотом древние часы «Победа». Разглядывая эти дешевые второсортные вещи, Крыленко проклинал свой яркий двубортный пиджак с блестящими пуговицами, шелковый галстук и ботинки из крокодиловой кожи. «Наверное, для этого следователя все, кто носит дорогие пиджаки и ботинки — уже воры, — думал он. — И угораздило же меня так вырядиться».

Золотые часы он прикрыл манжетом рубашки, ссутулился, говорил слегка заискивающе, но не подобострастно. Следователь иногда позевывал, приглаживая редеющие седые на висках волосы ладонью, и даже в присутствии Крыленко ответил на звонок жены и сказал, что сегодня, скорее всего, задержится.

«Наверное, к бабе поедет, а жене набрешет, что брал особо опасного преступника, грудь под ствол подставлял, — думал Крыленко. — У этих милиционеров всегда наготове алиби перед женами. Может быть, именно за это они и ценят свою работу, любят ее». Владимир Петрович, несколько успокоенный безобидными вопросами, миролюбивым разговором без протокола слегка расслабился и даже, спросив разрешения, закурил. Даже показалось, что следователю совсем не хочется задавать эти вопросы и получать банальные ответы. Выбрав паузу в разговоре, Крыленко спросил следователя, почему уголовное дело против издательства возбуждено, а обвинение так и не предъявлено.

«Обвинение вам будет предъявлено в установленные законом сроки. — Ефремов сладко зевнул в кулак и, пригладив волосы, уточнил: — То есть в течение десяти дней. Правда, сроки предъявления обвинений, как правило, переносятся. Из-за нашей загруженности, ну, в общем, так получается. Мы имеем на это право». «Так долго ждать», — вырвалось у Крыленко.

Он начал объяснять следователю, что издательство из-за ареста банковского счета, приостановки своей деятельности несет большие убытки. Зачем-то даже сказал, вспомнив собрание сотрудников и выступление на нем Тимофеева, что сейчас более всего страдают читатели, с нетерпением ожидающие книжных новинок. Сказал и пожалел о своих глупых словах. «Подождут, — усмехнулся Ефремов. — Вам сейчас не об этом думать надо». И настроение Крыленко совсем испортилось, больше он вопросов не задавал.

Глядя в скучающее лицо следователя, Владимир Петрович думал, что при всем старании милиции вряд ли удастся проследить направление финансового потока его фирмы. «Замыливать деньги мы научились, — думал директор. — Никаких концов не найдешь, сколько ни ищи. Кроме того, часть средств находится в наличном обороте, значит, вообще искать бесполезно, нечего искать». Успокаивая себя, Владимир Петрович одновременно перебирал в памяти знакомых, у которых можно поискать защиты, если уж следователь окажется слишком настырным. Такая услуга дорого обойдется, без крайней нужды лучше покровительства не просить, но кто знает, как далеко может зайти дело.

Следователь посмотрел на директора ясными глазами и взялся за дело с другого конца, спросив, почему издательство занимается внешнеторговыми операциями, в частности, вывозит за рубеж стальные трубы, металлолом. Снова заволновавшись, Владимир Петрович не смог сосредоточиться на ответе, и оттого его объяснения звучали путано и, как самому ему показалось, малоубедительно.

«Поймите, это обычная коммерческая деятельность, — говорил Крыленко. — Сейчас ситуация такова, что только одним издательским делом не проживешь. Лицензии на вывоз за границу этих материалов имеются, так что, все в рамках закона». Следователь, казалось, слушал невнимательно, рассеянно кивал головой, но речь Владимира Петровича не обрывал.

Неожиданно он попросил у Крыленко пропуск и старомодной перьевой ручкой отметил в нем время и расписался. Крыленко вернулся в издательство с тяжелым сердцем. Следующую встречу Ефремов назначил на завтрашнее утро. Владимир Петрович прикидывал, как лучше подготовиться к этой новой беседе, возможно, будет протокол и от него потребуют официальных показаний.

На работе он узнал, что завтра к следователю вызывают его главного бухгалтера и коммерческого директора. «Ладно, бухгалтер знает что говорить, Зоя Петровна женщина осторожная, каждое слово взвешивает, — размышлял Крыленко. — А от Тимофеева следователь не получит ничего, кроме, конечно, головной боли».

Глава 13

Сегодняшним ранним утром, сидя в одних трусах на диване, Владимир Петрович еще и еще раз проигрывал в памяти события прошедших дней. Нелегко дается эта нервотрепка.

Крыленко после тяжелого искусственного сна чувствовал себя разбитым, не отдохнувшим. Он накинул цветастый халат из шелка, раздавил в пепельнице недокуренную сигарету и на непослушных ногах поплелся в ванную. В зеркале он увидел глубокие тени под глазами, лицо сероватого, неестественного цвета, морщинистую шею, он опустил глаза — так неприятно было смотреть на себя — и полез под холодный душ. «С такой внешностью хоть гроб заказывай», — думал Крыленко, регулируя вентиль, делая воду то теплее, то холоднее, такой контрастный душ бодрил, рождал силы.

Два дня назад в приличном скромном ресторане, вдалеке от любопытных глаз, он встретился и провел вечер в обществе Аркадия Климовича Расторгуева, знакомого полковника ФСБ, вхожего в следственную часть городского УВД. Крыленко многого ожидал от этого разговора, но в своих ожиданиях обманулся.

Расторгуев, багровея от выпитого, говорил о чем угодно, но только не о деле, быстро напился и только к исходу вечера неопределенно пообещал навести справки о деле Крыленко по своим каналам. Жена полковника уехала к родне в отпуск, и вот уже вторую неделю Расторгуев не ночевал дома, оставаясь у любовницы. «Оно к лучшему, — говорил Расторгуев. — Мою хату наверняка слушают, по телефону говорить нельзя. А у Ирочки я обретаю хоть какое-то спокойствие. Туда, думаю, тебе можно звонить». На салфетке он накарябал телефон дамы и наказал Крыленко связаться с ним сегодня, пораньше.

Там, в ресторане, на вопросы Владимира Петровича Расторгуев отвечал казарменными шуточками, слушал его до обидного невнимательно. «Ты хочешь знать, сколько стоит уголовное дело закрыть? — говорил он, разливая водку под самый обрез рюмок. — Я вот и представления не имею, что они хотят тебе пришить. Много здесь странностей. Возбудила дело прокуратура, занимается им ГУВД, ходатайствовала о возбуждении налоговая инспекция. Вот я и не понимаю, кто больше всех заинтересован, чтобы такое дело вообще существовало. Пока не предъявлено обвинение, может, и рыпаться не нужно. А может, наоборот, лучше все в самом начале остановить».

Расторгуев имел обыкновение, напиваясь, становиться молчаливым. К концу вечера на вопросы Крыленко он отвечал односложно и оживлялся, лишь разливая спиртное. Крыленко, не привыкший к обильным возлияниям, чувствовал себя отвратительно, дважды в течение вечера он выходил в туалет и, склонившись там над унитазом, совал в рот пальцы.

«Может быть, вы сумеете затребовать дело к себе?» — спросил Крыленко, прощаясь. «Может быть, сможем, — Расторгуев, багровый, с красными глазами, был страшен. — Но это не в твоих интересах. Так не делается: забрать дело к себе, а потом вынести постановление о закрытии. Не смеши меня. Мы дела не закрываем. Пусть пока все идет своим чередом. Спи спокойно».

Принимая душ и вытираясь мягким ворсистым полотенцем, Крыленко думал, что сегодня утром Расторгуев, всегда неумеренно пьющий в отсутствие жены, наверняка ничего не соображает с похмелья, и хорошо, если вспомнит, кто говорит с ним по телефону. Владимир Петрович, тем же вечером переписавший телефон с ресторанной салфетки в записную книжку, набрал номер телефона, зачем-то вычисляя, в каком районе города находится квартира этой дамочки. Вопреки ожиданиям в трубке вместо сонного женского голоса зазвучал басок Расторгуева, бодрый и деловой.

— Узнал кое-что, — сказал он, не поздоровавшись. — Все несколько серьезнее, чем можно было ожидать. У прокуратуры есть основания полагать, что ваша контора пользовалась подложными документами на безлицензионный вывоз за границу стали и металла. Ты понял? Это контрабандой пахнет — серьезное дело. Ты хоть понимаешь, что будет, если докажут твою вину? По-моему, не понимаешь.

— Подложными документами мы не пользовались. Уверяю тебя, документы в порядке.

— Тогда я вообще не понимаю, чего от тебя хотят, — голос Расторгуева зазвучал мягче. — Если документы в порядке, другой разговор будет. Позвони сюда завтра утром, — не попрощавшись, он положил трубку.

«Вот же солдафон, даже говорить по-человечески разучился, — думал Крыленко, роясь в холодильнике. — Только бы водку жрать и подарочки принимать». Владимир Петрович жарил яичницу и злился. Он так надеялся на помощь Расторгуева, видно, напрасно. Голова полковника забита всякой дрянью, и в ней нет места чужой беде. Пока Владимир Петрович заваривал чайник, яичница подгорела, и он разозлился еще больше.

Перекусив, Крыленко побродил по пустой квартире, в который раз обдумывая, вызывать ли супругу в Москву. Нет, лучше не надо, по крайней мере, до тех пор, пока не найдется Сергей. Сын не приходил ночевать и не звонил уже шестой день. Владимир Петрович уже обзвонил всех приятелей сына, а у сволочной медсестры, лишь благодаря его сопротивлению не ставшей законной женой Сергея, дважды побывал дома и убедился, что у этой бабенки младшего не было и, скорее всего, уже давно.

На всякий случай он обзвонил городские морги и приемный покой института Склифосовского. Человека с приметами Сергея туда не поступало, ответили Владимиру Петровичу, но легче не стало. «Скорее всего, — думал Крыленко, — парень опять влез в какую-нибудь скверную историю, из которой его придется вытаскивать за уши».

Вчера по дороге домой Крыленко неожиданно поменял маршрут и поехал в наркологический диспансер, где дежурил врач Илья Егорович, наблюдавший сына частным образом. По привычке запустив лапу в седеющую бороду, врач, спустившийся вниз по его звонку, лишь строил пустые догадки и повторяют банальные слова утешения. Илья Егорович очень торопился и только попросил дать ему знать, как только Сергей появится.

«Будем надеяться на лучшее, — сказал он. — Если Сергей все же сорвался и дело далеко зашло на этот раз, придется провести одну процедуру. Наркоманам очищают кровь при помощи одной установки, извлекают вредные вещества. Может, мне удастся договориться, чтобы этот аппарат доставили вам на дом. Обойдется недешево, так что будьте готовы. Позже Сергея придется госпитализировать и лечить уже в стационаре. Как правило, если наркоманы исчезают из дома, их исчезновение связано с болезнью». На этом разговор был окончен. «Мог бы разговаривать полюбезнее, — думал Крыленко, садясь в машину. — А этот Илья только и знает: будьте готовы выложить деньги».

* * *

После ухода домработницы Люды все вопросы быта приходилось решать самому Владимиру Петровичу. Через знакомых он пытался найти добросовестную и чистоплотную женщину, которой можно было бы поручить дом. Безуспешно. Хотел даже позвонить по первому же газетному объявлению, но природная недоверчивость взяла свое, и он раздумал, отложив поиски домработницы до лучших спокойных времен.

Агнесса Георгиевна, конечно, знавшая его трудности, в выходные приглашала Крыленко обедать, но он расценил такое предложение как скрытую сексуальную провокацию. Перебиваясь главным образом консервами, он говорил себе, что все болезни не от плохой пищи, а от нервов. Плохое утешение.

Несколько дней назад поздним вечером домработница Люда, теперь уже бывшая, вдруг появилась на пороге его квартиры. Крыленко заулыбался и распахнул дверь, показалось, Люда передумала уходить и теперь вот пришла обратно с повинной просить прощения. Но эта кляча заявила, что забыла здесь кое-какие тряпки, и теперь заберет их.

«Что, валютой теперь получаешь?» — желчно спросил Крыленко. «Валютой, а то как же», — ответила Люда, выбирая из бельевого шкафа свои шмотки. «Как бы она и женины вещи не прихватила», — думал Крыленко, внимательно наблюдая за бывшей домработницей. Люда нарядилась в яркую безвкусную кофту и не в тон ей плиссированную юбку. «С такой пестротой одеваются только туземцы, темные туземцы», — думал Крыленко.

«Этот, так сказать, наряд ты за валюту купила?» — спросил он ядовито. «За валюту, сейчас такое носят», — сказала Люда, не замечая сарказма. Крыленко хотел попросить ее еще раз подумать, стоит ли уходить. Желудок после холостяцкого ужина побаливал, застарелый гастрит напоминал о себе. Но он переборол желание, решив не унижаться перед этой деревенской козой.

Он проводил Люду до двери и зачем-то сказал, само вырвалось: «Будет плохо на новом месте, приходи обратно». Люда восприняла его слова как приглашение к душевному разговору, даже остановилась в прихожей, опустив на пол сумку с вещами. «Вы, наверное, обижаетесь на меня, Владимир Петрович?» — она подняла на него свои беспутные глаза. Крыленко, не ответив, только пожал плечами. Он уже жалел, что остановил Люду в дверях, говорить с ней, такой упрямой, все равно без толку.

«И напрасно вы обижаетесь, — Люда, казалось, вины за собой не чувствовала. — У меня мать в деревне старая, нужно ей помогать. Брат старший болеет, а лекарства дорогие. Всё деньги. Жизнь, сами знаете, какая. Я работать туда иду, где платят больше. Так что, вы сердца не держите». Люда снова взялась за сумку. «А чем занимается твой новый, если можно так выразиться, работодатель?» — почему-то Крыленко постеснялся слова «хозяин». «Может быть, вы его даже знаете, — сказала Люда и снова поставила сумку на пол. — Писатель он. Везет мне на писателей».

«Интересно, — подумал Крыленко. — Очень интересно. Этот писатель, наверное, очень преуспевает, если к нему от меня домработницы перебегают. Впрочем, в представлении Люды — все писатели, кто водит пером по бумаге». «А фамилия его, может, и вправду знаю?» — спросил Крыленко безразличным голосом. «Пашков его фамилия, Алексей Дмитриевич Пашков», — сказала Люда и уставилась на Крыленко, ожидая его реакции.

«Фамилия вроде бы знакомая. Где-то я эту фамилию слышал, точно слышал», — подумал Крыленко. Люда, наконец, ушла, и из окна Крыленко наблюдал, как она села в «Жигули» кофейного цвета рядом с водителем. Машина укатила, а Владимир Петрович все смотрел в темный пустой двор и ждал, вдруг именно сейчас появится Сергеи и своей развинченной походочкой направится к подъезду. Закапал дождь, двор пересекла пожилая женщина без зонта, остановилась возле песочницы и повернула обратно. «Нет, Сергей не придет и в эту ночь», — решил Крыленко.

Он отошел от окна и, чтобы отвлечь себя от тревожных мыслей о сыне, пошел в кабинет и раскрыл секретер. Здесь, в длинных деревянных коробках хранилась картотека, начатая Владимиром Петровичем много лет назад, и с тех пор регулярно пополнявшаяся. Крыленко не любил компьютеры, ему доставляло удовольствие по старинке возиться со своими карточками, содержащими информацию обо всех мало-мальски известных и вовсе не известных современных авторах.

Он нашел фамилию Пашкова и еще до того, как извлек из стопки нужную карточку, пожелтевшую от времени, с фиолетовыми чернильными строчками, отчетливо вспомнил и этого человека, и связанные с ним события собственной жизни.

«Почему-то я думал, что ты уже умер, — сказал он вслух, засовывая карточку на место. — Не ожидал от тебя такой прыти. Переманил мою домработницу, надо же. Интересно, что ты сейчас из себя представляешь, господин Пашков, чем занимаешься? Как о писателе о тебе давно забыли, да и не знали тебя никогда толком. Твоя единственная книжка — библиотечный раритет. Вот уж, неисповедимы пути Господни».

Крыленко долго сидел в кресле, пораженный своим открытием, потом копался в книжных стеллажах. Первый и единственный сборник рассказов Пашкова он нашел далеко за полночь, раскрыл книжку посередине и прочитал на выбор несколько страниц. Ощущение, что прозу Пашкова он читал совсем недавно, буквально на днях, возникло вдруг и больше не отпускало. Владимир Петрович отложил книжку в сторону и закрыл глаза.

«Ты очень нервничал за последние дни, переутомился, вот и мерещится всякая чепуха, — сказал он себе. — Ты гордишься своей профессиональной памятью — и напрасно. На этот раз память тебя подводит». Он принял снотворного, зная, что без него все равно не уснет, лег на жесткий диван и долго ворочался. Вспоминались разные не связанные друг с другом события молодости.

«Как трудно я начинал, — думал Крыленко. — Но в итоге кое-чего добился, что уж лукавить перед собой, многого добился… Да, того добился, что человек, которого ты в свое время изничтожил, увел у тебя домработницу. Именно твою домработницу. Почему-то у критика Цимлянского домработницу не увели. И у Соколова не увели. Понадобилась этому ничтожеству, этому бумагомарателю Пашкову именно моя Люда. Почему именно она? И откуда он, черт побери, взялся?» Понимая, что заснуть уже не удастся, он зажег свет и закурил.

Владимир Петрович выпил чашку чая и совершенно не почувствовал его вкуса. «Такова уж подлая логика жизни, — думал он. — Неприятности, мелкие и крупные, приходят одновременно. Уголовное дело никто закрывать не собирается, завтра нужно снова идти к следователю, отвечать на неизвестно какие вопросы и ждать от него новых провокаций. Весь мир действует против меня, начиная от домработницы, заканчивая следователем Ефремовым и секретаршей Агнессой Георгиевной, — все против меня». Сложив грязную посуду в раковину, он надел скромный костюм, повязал однотонный галстук: после разговора со следователем Владимир Петрович решил пока не носить вызывающе модных вещей, одеваться строго, без претензий.

Эта перемена его облика, конечно, не ускользнула от острых глаз Агнессы Георгиевны. Крыленко помнил, как криво она усмехнулась, когда увидела его в этом скромном облачении. Змея, настоящая змея. Теперь, в трудную для себя минуту, он ждал от Агнессы Георгиевны какого-то особенно подлого, гнусного поступка и глубоко верил всем своим нехорошим предчувствиям. Крыленко положил в кейс папку с рукописью Сайкина, книжку прозы Пашкова и захлопнул крышку.

* * *

Сегодняшним утром душу Крыленко наполняла мрачная решимость. «Я достаточно отступал и суетился в последние дни, это напоминает малодушие, трусость, — думал он. — Хватит дрожать перед собственной секретаршей, хватит думать об этом ничтожестве Пашкове как о закоренелом хитроумном злодее. В свое время я крепко прищемил ему хвост, и вот спустя много лет из мелкого мстительного чувства он старается гадить мне на голову. Не выйдет». Он по привычке выглянул в окно, с ночи не прекращался мелкий холодный дождь.

Войдя в собственную приемную, Крыленко увидел Виктора Степановича Сайкина. Вальяжно развалившись в кресле перед секретарским столом, он о чем-то болтал с Агнессой Георгиевной.

Лицо Агнессы порозовело, глаза весело блестели, разговор увлек ее настолько, что она не сразу заметила появления своего начальника, а, заметив, не сразу смогла расстаться с блаженной улыбкой. Сайкин без лишней торопливости поднялся навстречу Крыленко, шагнул вперед и протянул для пожатия руку. Владимиру Петровичу ничего не осталось, как протянуть свою. Это рукопожатие — крепкое и приятное — в планы Крыленко не входило. С самого начала предстоящего разговора он решил держаться отстранение, соблюдая дистанцию. Владимир Петрович неторопливо покопался в карманах и отпер дверь кабинета собственным ключом.

— Надеюсь, вы не будете возражать, если любезная Агнесса Георгиевна, пока мы будем разговаривать о скучных вещах, угостит нас кофе? Лично я предпочитаю по утрам черный, с сахаром. А вы?

Крыленко не сразу понял, что вопрос Сайкина адресован именно ему. Поняв же, пробормотал что-то нечленораздельное себе под нос и, наконец, справился с капризным замком. «Ну и хам этот Сайкин, — думал Крыленко. — Распоряжается в моем офисе как у себя дома». Владимир Петрович хотел было отменить кофе, но сдержался, решив, что поставить Сайкина на место еще представится возможность. Повесив плащ на вешалку за дверью, он переобулся в мягкие замшевые туфли.

— Не привыкли к ранним посетителям? — спросил Сайкин, усевшись в кресле через стол от Крыленко. — Я пришел раньше уговоренного времени минут на пятнадцать.

Слова Сайкина не встретили ответа. Владимир Петрович, устроившись в рабочем кресле, зашнуровывал туфли. Покончив с этим занятием, он вытащил из кейса папку с рассказами и положил ее на стол перед собой.

Утренняя решимость действовать только окрепла. Владимир Петрович раскрыл папку в первом попавшемся месте, полистал сброшюрованные страницы. Под взглядом Сайкина он почувствовал себя не совсем уверенно. Владимир Петрович, чтобы собраться с мыслями, повертел папку в руках, закурил и подумал, не предложить ли сигарету утреннему посетителю, но, оказалось, Сайкин уже вовсю дымил.

«Наглец, — подумал Крыленко. — Зачем только я согласился читать эти писания? Вот и слушай после этого рекомендации людей, доверяй им». Крыленко откашлялся, собираясь начать тягостный разговор, но тут вошла Агнесса Георгиевна с подносом. Она аккуратно поставила большие чашки кофе перед мужчинами, а перед Сайкиным — и вазочку с печеньем. «Ишь как старается, проклятая подстилка, — думал Крыленко. — Мне кофе подать ее не дозовешься, а Сайкину за минуту сварила».

Чтобы не показать своего раздражения, Крыленко развернул бумажную обертку и положил в чашку кусок сахара. Он застучал ложечкой, размешивая сахар, стараясь полностью сосредоточиться на этом занятии, чтобы не видеть слащавую физиономию Агнессы Георгиевны.

А она все стояла перед ним и почему-то не уходила, видно, хотела что-то сказать, но Владимир Петрович махнул рукой в сторону двери и сказал, что вызовет секретаршу, если в ней возникнет надобность. Агнесса удалилась походкой профессиональной манекенщицы. Крыленко крикнул ей вслед, чтобы полчаса никого сюда не пускала, и раздавил окурок в цветной пепельнице из прессованного стекла.

Сайкин, положив ногу на ногу, пускал в потолок колечки дыма.

— Я с вниманием отнесся к предложенным вами рассказам, — начал Крыленко. — Видите, я делал карандашные пометки на этих страницах, составил ряд замечаний, которые при дальнейшей работе над рукописью следовало бы учесть. Признаться, поначалу я высоко оценил уровень этой прозы и даже ждал встречи с вами, чтобы сказать много добрых слой. Хороший литературный язык не принесен в жертву закрученному сюжету. В современной литературе удачный сюжет редко когда стилистически оформлен. Впрочем, вы здесь не для того, чтобы выслушивать мои размышления.

— Отчего же, очень интересно послушать, — сказал Сайкин, но Крыленко не обращал уже на него никакого внимания, занятый своими мыслями.

— Я уже говорил вам при нашей первой встрече, что мы не занимаемся сомнительными с коммерческой точки зрения проектами. — Крыленко говорил ровным бесстрастным голосом. — Скорее всего, «Прометей» не принял бы этой рукописи, мы не можем рисковать. Но мое имя, моя рекомендация, положительная оценка этой прозы помогли бы вам начать литературную карьеру. Вы не догадываетесь, почему я говорю об этих перспективах в сослагательном наклонении?

— Пока не догадываюсь.

Сайкин покачал головой из стороны в сторону. Казалось, слова Владимира Петровича его нисколько не интересуют, и слушает он издателя только из вежливости. Это безразличие сбивало Крыленко, не привыкшего говорить в пустоту, с нужной мысли.

— Не надо лукавить, — сказал Крыленко. — Вы все прекрасно понимаете. Вот вы пришли ко мне, человеку с огромным опытом и обширными знаниями в области литературы, принесли это, — он снова ткнул пальцем в раскрытую папку, — и смеете утверждать, что именно вы и есть автор? Неужели вы думаете, что я не уличил вас во лжи? Автор этих рассказов мне известен. И это отнюдь не вы.

Владимир Петрович гадал, какое впечатление произведет на Сайкина разоблачение. Самозванец попытается все отрицать? Изобразит деланное возмущение, гнев? Будет возражать, спорить? Но по лицу Сайкина не пробежало и легкой тени. Он лишь улыбнулся, сделал глоток кофе и промолчал. Крыленко, задетый равнодушием, подумал, что в самообладании этому молодчику не откажешь.

— Если бы передо мной находился какой-нибудь заштатный плагиатор, литературный воришка, я просто бы вышвырнул его вон из своего кабинета. — Крыленко щелкнул зажигалкой, равнодушие Сайкина продолжало действовать ему на нервы. — Но вы человек серьезный, занимаетесь солидным бизнесом. Сложилось впечатление, что вы далеки, очень далеки от всяких грязных махинаций. Вы хотите сказать какие-то слова в свое оправдание?

— Нет, мне нечего сказать. — Сайкин криво усмехнулся.

— В таком случае разговор закончен. — Владимир Петрович с силой захлопнул папку, издавшую звук пощечины, и отодвинул ее от себя. — Заберите это. Советую вернуть рассказы их автору. Надеюсь, наша встреча и этот разговор станут для вас горьким уроком. Со своей стороны могу пообещать, что этот разговор останется между нами. Все, больше вас не смею задерживать.

Владимир Петрович остался доволен собой, он высказал этому самоуверенному болвану все, что хотел. Поставит его на место, уличил во лжи, если называть вещи своими именами, поймал вора за руку. Сейчас он хотел видеть Сайкина уничтоженного, поверженного, сгорающего от стыда. Но тот сидел совершенно безразличный, вертел в руках чайную ложечку, пустым взглядом смотрел то на Владимира Петровича, то в окно. Крыленко привстал из-за стола, давая понять, что посетителю пора уходить. Но Сайкин продолжал сидеть, как ни в чем не бывало. Крыленко кашлянул в кулак и уверенным голосом сказал:

— Прощайте. И запомните мой совет: не лезьте туда, куда вам путь заказан.

— Любезный Владимир Петрович, — голос Сайкина источал мед, — так уж получилось, что бизнесом, то есть делом, нам придется заниматься сообща с вами. Да вы сядьте, разговор наш пока не закончен. Я сообщу вам кое-что, а дальше, оценив ситуацию, вы сделаете выбор, выгнать меня или сменить гнев на милость. Сядьте, вам говорят.

От неожиданности Владимир Петрович опустился в кресло и широко раскрытыми глазами уставился на посетителя. «Э, да у него с головой не все в порядке, — подумал Крыленко. — Может, приступ буйной шизофрении. Бывают такие случаи».

— Вы сказали, что эти рассказы не мной написаны. — Сайкин показал пальцем на папку. — Вы совершенно правы. На все сто. Не я их написал. Но это ничего не меняет. Небезызвестный вам Алексей Дмитриевич Пашков, в судьбе которого вы приняли в свое время живое участие, передал мне свое авторское право. И сейчас перед вами — законный владелец этих строк.

— Позвольте, как это, передал вам свои права? — Владимир Петрович был обескуражен, но вида не подал. «Понятно теперь, на какие деньги этот Пашков переманил мою домработницу. Свел ее, понимаешь, как телку со двора, — думал Крыленко. — Вот ведь мелкая человеческая мстительность». Владимир Петрович чувствовал, как зло билось его сердце. Из верхнего ящика стола он вынул мятные таблетки, сунул одну под язык.

— Ну да ладно, теперь вы в курсе дела. Итак, перед вами сидит автор, благодарный автор, который учтет все ваши замечания. Значит, рассказы вам понравились? Я польщен таким лестным отзывом. Надеюсь, наше сотрудничество будет плодотворным.

— Напрасно надеетесь. — Крыленко пришел в себя после неожиданного натиска. «Этим богатым теперь мало просто денег, им нужно литературное имя, популярность, черт знает, что им нужно», — думал он со злостью. — Ничего не получится. Мы с начинающими авторами дела не имеем. Ваше имя пустой звук. Совсем пустой. Для читающей массы вы никто. Ноль без палочки.

— Популярность — дело наживное, — возразил гость.

— Я же говорю вам: ничего не выйдет. — Крыленко говорил громко, почти срываясь на крик. — И дело даже не в именах. Издательское дело — это коммерция. Такая же, как ваше строительство. Поймите вы, наконец, эта проза сейчас никому не нужна, ее трудно продать. Людей интересует литература иного свойства.

Крыленко помассировал кончиками пальцев виски. «Только не надо волноваться, — сказал себе Владимир Петрович. — С такими наглыми типами нужно разговаривать спокойно». Он вытер платком сухой лоб, этим жестом давая понять, как нелегко дается этот разговор ему, хозяину кабинета.

— В пору своей молодости я познакомился с человеком, уступившим вам по сходной цене свои авторские права. Это был подающий надежды, даже способный человек. Неплохо начинал. Но уже тогда, во времена своей молодости, этот человек был глубоко ущербен. И все его герои ущербные, в чем-то даже порочные, подстать автору.

— Что-то не заметил этого. — Сайкин покачал головой.

— В то время я покритиковал его, правда, довольно мягко, упрекал себя потом за эту мягкость, но уж такой я человек. Пашков воспринял критику в штыки, бегал по инстанциям, стараясь доказать мою предвзятость. Но я был объективен, писал по убеждению, а не из меркантильных соображений. Своим поведением Пашков снискал себе славу коридорного склочника, морально опустившегося человека, окончательно убедил меня в своей беспринципности. Так-то. Но вот прошли годы, как видите, жизнь все расставила по местам. Не буду греха таить, сейчас мне приятно оттого, что тогда, много лет назад, я не ошибся в оценке Пашкова.

— Та давняя история с Алексеем Дмитриевичем видится мне в ином свете. Вы сыграли в судьбе этого человека не самую лучшую роль. Теперь, как вы изволили выразиться, жизнь все расставляет по местам.

— Не понимаю, что вы хотите от меня, — раздражение снова накатило на Крыленко. — Я был терпелив и объяснил причины отказа. Одно лишь то, что в этой истории замешан нечистоплотный беллетрист Пашков, решает дело не в вашу пользу. Все, вопрос исчерпан, и повлиять на мое решение вы не сможете.

Крыленко попытался подняться из-за стола, чтобы проводить Сайкина до дверей, но тот остановил Владимира Петровича.

— Минуточку, — сказал он. — Вы плохо меня знаете, но, поверьте, я во всем иду до конца. Если я не уверен, что смогу убедить человека в своей правоте, то вообще не начинаю разговор. Вы, чего доброго, решили, я пришел подаяния просить. Чушь какая. Сейчас в вашем деле наступили трудные времена, нужно ходить в милицию и доказывать, что вы честный. Но легче доказать обратное.

— Что вы имеете в виду? — спросил Крыленко, мертвея лицом.

— То, что могу утопить вас, пустить на дно глубокое, но вместо этого протягиваю руку помощи. — Сайкин, прищурившись, смотрел на Крыленко. — Я знаю много людей, которые как честные граждане готовы помочь следствию. Среди них есть и ваши сотрудники, порядочные, между прочим, люди.

— Это шантаж? — Голос Крыленко сорвался на фальцет. «Знаю я, кто эти люди, — думал он. — Первой Агнесса побежит стучать. Этот сукин сын Сайкин, видно, давно ее закадрил. Иначе чего она перед ним так стелилась?»

— Я не позволю себя шантажировать, — Владимир Петрович почувствовал, как сердце сжимается в болезненный комок. — Убирайтесь отсюда.

— Уберусь, когда закончим разговор, — Сайкин достал из-под стола кейс, положил его перед собой на стол, щелкнул замками. — Видите, я пришел не пустой. Вот договор, который нам с вами придется заключить.

Он помахал перед Крыленко сколотыми между собой машинописными страницами.

— Давайте-ка сразу замахнемся на собрание моих сочинений. Скромное восьми томное собрание. Все повести и рассказы подобраны, прочитаны и мною одобрены. Это избавит вас от лишних трудов. Согласно договору все расходы по изданию, рекламе, реализации моих произведений вы берете на себя. Гонорар, а это будет авторское вознаграждение Пашкову, можно обговорить отдельно, потом. Сейчас нужно решить вопрос в принципе.

Он поднялся и положил перед Владимиром Петровичем машинописные листки. Крыленко смотрел на бумаги, но строчки двоились, прыгали перед глазами, буквы, четко пропечатанные, казались неразборчивыми.

— Стоит вам только поставить здесь свою подпись, и все неприятности сразу кончатся, — убаюкивал Сайкин. — Дело-то серьезное. Под крышей «Прометея», вы занимаетесь вывозом за рубеж черных и цветных металлов, труб…

— Да этим только ленивый не занимается, — заорал Владимир Петрович, покрываясь багровыми пятнами. — Это обычный бартер — и только.

— Может, занимаются этим и все, да не всех ловят. А козлом отпущения быть обидно, ох как обидно. За других потеть не хочется, а? Сейчас милиция проверяет регистрационные документы. И выяснится… Вы уже знаете что? Конечно, знаете. Документы на безлицензионный вывоз за рубеж цветных и черных металлов — подложные.

В ответ Крыленко схватил лежащие перед ним листки договора, разорвал их пополам, скомкал и швырнул в корзину.

— Вот где место вашему договору!

— Не беда. У меня еще экземпляр имеется.

— Это примитивный, грубый шантаж, — Владимир Петрович до боли стиснул зубы.

— Я предложил вам выбор. Следствие, возможно, судебная тяжба, неизбежная в любом случае огласка и подмоченная репутация… Или все остается, как было. Тут и выбирать нечего, все и так ясно. Но вы почему-то упорствуете.

Крыленко не ответил. Положив локти на стол, он потер пальцами виски и на минуту закрыл глаза. «У этого Сайкина шизофрения, — мелькнула мысль. — Впрочем, люди с этим недугом часто становятся известными, даже историческими личностями». Он вспомнил, прислушавшись к сердцу, что капли закончились, а новый пузырек дома.

— Послушайте, так это с вашей подачи сделали обыск, документы изъяли, арестовали банковский счет? — спросил он.

— Не преувеличивайте мои заслуги, — скромно ответил Сайкин.

— И все мои мучения, все бессонные ночи, нервы, все только из-за того, чтобы издать книжки Пашкова? — Крыленко показалось, что левая половина груди онемела, а сердце вообще перестало биться. — Боже мой, какой кошмар, — прошептал он и, открыв ящик стола, принялся искать лекарство.

Но склянки, конечно, не было. Он хотел позвать Агнессу Георгиевну и попросить что-нибудь от сердца, но подумал, что, если увидит эту шлюху сейчас, точно случится приступ. Владимир Петрович расслабил узел галстука, давившего шею, он глубоко задышал.

— Для чего вам все это? — спросил он Сайкина. — Ну, издавать эти книжки под своим именем, играть в эти недостойные игры? Не понимаю. Хоть убейте, не понимаю, чего вам не хватает. Чего вы добьетесь, если станете известным писателем? Все равно интеллигенция не примет вас в свой элитарный круг. От вас пахнет деньгами, как навозом от крестьянина.

— Меньше всего я думаю об элитарных кругах, — сказал Сайкин. — Вы переоцениваете так называемую интеллигенцию. Запах денег в отличие от запаха навоза ей всегда нравился. А сейчас мода на большие деньги.

— Все равно для нашей интеллектуальной элиты вы останетесь ничтожеством с вирусом звездной болезни. — В глазах Крыленко горело бешенство. — Это в случае удачи вашей авантюры. А вообще ваше место — на скамье подсудимых.

Сайкин раздавил окурок в пепельнице.

— Так мы договорились?

— Нет — вот мое окончательное решение, — Крыленко встал из-за стола. — Нет и еще раз нет. А теперь убирайтесь. Пусть я лучше вылечу в трубу или сяду за решетку, но не пойду у вас, шантажиста, на поводу.

Сайкин захлопнул кейс и поднялся.

— Как хотите, — улыбнулся он. — Интересно было на вас посмотреть. Давно не видел самоубийцу.

— Убирайтесь, — повторил Крыленко, волнение сменялось давящей усталостью.

Сайкин чмокнул губами и уже взялся за ручку двери, но раздумал и повернулся к нависшему над столом Крыленко.

— Вам, может быть, интересно, где сейчас находится ваш сын?

— Что ты сказал? Где Сережа?

Самообладание окончательно изменило Владимиру Петровичу. Ему стало так страшно, как не было еще никогда.

— Мы еще не подписали договор. — Сайкин приподнял кейс и похлопал по его крышке свободной рукой.

Глава 14

Ночью сильно похолодало, и с утра вперемешку с дождем вдруг посыпал мокрый снег. Сайкин через окно рабочего кабинета смотрел на мокрый асфальт. Улица, обычно оживленная в утренние часы, пустовала, одинокие прохожие спешили по своим делам, спеша укрыться от непогоды, ускоряли шаг.

Внизу возле представительского «Мерседеса» топтался Юра. Племянник Ларисы, получивший эту работу благодаря счастливому для него стечению обстоятельств, оказался человеком на своем месте. Парень аккуратный, вежливый, больше помалкивает, а не болтает попусту. Сайкин видел, как Юра снял с машины дворники и заторопился под крышу, в офис.

За короткое время работы у Сайкина Юра превратился в щеголеватого парня и напоминал преуспевающего коммерсанта. Сегодня на представительской машине он привез из дома в офис Сайкина Ивана Трофимовича Плетнева. Этому незапланированному визиту предшествовал телефонный разговор накануне.

Позвонив, Плетнев только сказал, что есть повод срочно встретиться. Его напряженный голос не понравился Сайкину. «Насколько срочно?» — спросил Сайкин. «Чем скорее, тем лучше. — Плетнев задышал в телефонную трубку. — Для вас лучше. Для вас и для меня». Сайкин насторожился. Отложив все срочные дела, он ждал Плетнева, с раннего утра послав за ним машину. «На этого человека, как я понял, нужно произвести особо выгодное впечатление?» — спросил Юра, отправляясь на другой конец города. «Ни на лимузин, ни на твой новый пиджак этот мужик внимания не обратит, — ответил Сайкин. — Он тертый перетертый. А сейчас занят важным делом: решает, что делать со своими деньгами».

Снег все падал и таял на еще теплой земле. Уродливые, с обрезанными ветвями тополя, мокрые автомобили, редкие пешеходы, дома со знакомыми серыми фасадами. Скоро зима. Повернувшись спиной к окну, он присел на подоконник.

Плетнев в мешковатом плохо глаженом костюме сидел, расставив ноги, в глубоком кресле за журнальным столиком. На его широком немодном галстуке в сером свете дня отчетливо угадывались жирные пятна. На плечи пиджака налетела перхоть. Отпив принесенный секретарем кофе, он почесал затылок и, не торопясь начать тяжелый разговор, заткнул рот сигаретой.

Отойдя от окна, Сайкин опустился в кресло рядом с Плетневым, по опыту зная, что доверительный неофициальный разговор лучше начинать в креслах, а не за столом. Вытянув ноги, он потянулся к сигаретнице, но она оказалась пустой, и Сайкин подумал, что старая его секретарша давно заслужила пенсию, а не высокий оклад, если забывает элементарные вещи.

Сайкин очень торопился, но показывать свое нетерпение при Плетневе не хотелось. Он отыскал в кармане пачку сигарет и прикурил от большой настольной зажигалки, врезанной в гладкий кусок малахита. Плетнев откашлялся, собираясь начать, и Сайкин понял, наводящие вопросы, вертевшиеся на языке, уже не потребуются.

— Я знаю, у вас неприятности. — Плетнев глядел в сторону. — Собственно, неприятности — не то слово. У вас большая беда.

— Да, к сожалению, все мы смертны, — Сайкин глубоко затянулся. — Смерть — это всегда беда. А когда умирают самые лучшие, самые верные люди — беда вдвойне. Федоров был именно таким человеком. Это настоящая потеря, боюсь, невосполнимая.

— Что говорить, толковый был мужик, очень толковый. — Плетнев выглядел печальным. — Дети остались?

— Нет, детей у него не было. — Сайкин стряхнул пепел. — Не завел он ни ребенка, ни собаки…

— Надеюсь, умереть ему не помогли?

— Что вы имеете в виду? — Сайкин в упор посмотрел на Плетнева. — А, в больнице… Нет, я нанял людей, его охраняли день и ночь. Ему облегчили мучения. Насколько это возможно.

— Я был лучшего мнения о столичных врачах. — Плетнев нахмурился.

— Врачи всего лишь люди, а не волшебники, — ответил Сайкин. — Они сделали все, что могли. Могут, правда, не все. У него был разрыв передней стенки живота, толстой кишки, возник гнойный перитонит.

— Понимаю, — кивнул головой Плетнев. — Как говорится, примите мои соболезнования.

Он прокашлялся, и Сайкин решил, что этот немолодой уже серьезный человек пришел сюда с утра вовсе не соболезнования выражать и не разыгрывать из себя скорбящую Божью матерь.

— Эта смерть должна нас чему-то научить, — Плетнев раздавил окурок в пепельнице. — Меня, во всяком случае, уже научила. Не хочется выглядеть перед вами трусом… Но вы должны меня правильно понять. Мой старший сын учится в Америке. Мечтаю и дочь послать учиться за границу. Если не я, кто поможет им встать на ноги? В общем, в этой жизни у меня есть кое-какие обязательства. И я хочу их выполнить.

— Что конкретно вы хотите сказать, без околичностей? — Сайкин уже понял, куда клонит Плетнев.

— Просто мне не хочется в одно прекрасное утро проснуться с отрезанными яйцами. Совсем не хочется. Я вложил кое-какие деньги в ваше предприятие. Пусть не очень большие, но это деньги. Просить их обратно было бы мальчишеством. Сочтемся. Но от дальнейшего финансирования строительства отказываюсь. Как говорится, выхожу из игры.

— Почему, не понимаю? — Сайкин тянул время, прикидывая, как строить разговор дальше. — Решительно не понимаю, почему в такой момент, когда дело уже к концу, вы все бросаете.

— Я уже объяснил, почему, — большой мужицкой пятерней Плетнев почесал затылок. — У меня есть дети, и я хочу дожить до того времени, когда они встанут на ноги. А в компании с вами, чувствуется, я до этого времени не доживу.

— Вас что, припугнули? — спросил Сайкин.

Только сейчас он обратил внимание, каким усталым выглядит Плетнев. Синяки под глазами, серая, словно немытая, кожа лица. Видно, ночь-другую не сомкнул глаз.

— Припугнули? — Плетнев обнажил в ухмылке желтоватые, порченные табаком зубы. — Я всегда прислушиваюсь к собеседнику, если его аргументы убедительны. Самым убедительным аргументом для меня стала смерть Федорова. Если бы он выжил, скорее всего, я бы поколебался, подумал и остался с вами. Но смерть есть смерть. Пока был жив Федоров, я колебался. Три дня назад все сомнения кончились.

— Так вас все-таки припугнули? — еще раз спросил Сайкин.

— Не припугнули, а просто кое-что объяснили на пальцах. — Плетнев тяжело вздохнул, взял со стола чашку и сделал маленький глоток уже холодного кофе. — Сперва, еще до происшествия с Федоровым, мне позвонил какой-то гнусавый мужик и сказал, что я ввязался не в свое дело и лучше дать задний ход. Пока не поздно. Я ответил, что не привык разговаривать с незнакомыми людьми, и положил трубку. Позже были и другие звонки похожего содержания. Меня это не особенно волновало. Я не до конца верил в реальность опасности. И вообще, когда занимаешься серьезным делом, без недоброжелателей, без всякой грязи не обойтись. У себя на родине я тоже этого нахлебался. Но в Москве этой грязи слишком много.

— Так чего вы испугались? — спросил Сайкин нетерпеливо.

* * *

Плетнев, закурив сигарету, рассказал Сайкину о событиях последних дней. Телефонные переговоры с анонимами он вести отказался. Тогда позвонил человек, отрекомендовался Вадимом Анатольевичем Петрушиным, сказал, дело важное и срочное, предложил встретиться. Плетнев согласился: почему бы и нет. Позвонил Сайкину, посоветоваться, но, как назло, вы отбыли на похороны то ли родственника, то ли знакомого. В общем, не оказалось вас в городе, и Плетнев пошел по адресу. Это оказался частный ресторан. «Пингвин» называется.

На встречу пришел довольно молодой мужик, с усиками, напомаженные волосы, маникюр, как у бабы. Он говорит, что с самого начала затея с комбинатом обречена на неудачу. Он сказал, что Сайкину давали дышать до поры до времени, пока вы были нужны. Ему не мешали, давали работать. Но вот Сайкин стал выдыхаться, финансовые ресурсы почти на нуле. Наступил момент забрать у него почти достроенный комбинат, обо всем договориться по-хорошему. Тем более что выбора у Сайкина не было.

Но вот неожиданно появился Плетнев со своими деньгами, и Сайкин получили возможность довести дело до конца. Конечно, все это Петрушин не говорил напрямик, он не столь прямолинеен. Противники Сайкина рассчитывали на то, что дело до конца он не доведет, разорится. В строительстве деньги уходят как в песок, это всем известно. Плетнев взялся финансировать проект на завершающей стадии. Поэтому Плетневу предложили выйти из дела, так сказать, живым и здоровым. Он ответил уклончиво, ни «да» ни «нет» не сказал.

Еще этот Петрушин сказал, что дело Сайкина все равно проигрышное, комбинат не удастся удержать. А если Сайкин станет сильно брыкаться, значит, умрете. Но хочется решить дело к обоюдному удовлетворению. Кроме того, некоторым специалистам команды Сайкина решено предложить на выгодных условиях и дальше работать на своих местах. Фамилий Петрушин не называл. Тогда Плетнев сказал своему собеседнику, что он слишком откровенен, ну, и самоуверен тоже. Петрушин только усмехнулся, доел мороженое и ответил, что надеется за свою откровенность получить молчание Плетнева. Он молчал до сегодняшнего дня.

— Но до конца я ему не поверил, не поверил, что они способны на такие штучки, — добавил Плетнев. — Ну, с Федоровым… Посидели еще некоторое время, и я спросил, что произойдет, если о нашем разговоре узнает Сайкин? Он ответил, Сайкин тогда огорчится до крайности. В общем, страшной тайны из нашего разговора он не делал. В конце он сказал, что они промеж себя все решили и пойдут до конца, а мне посоветовал съездить отдохнуть в Сочи. Через пару дней, когда Федоров уже попал в переделку, Петрушин позвонил мне на квартиру и спросил, знаю ли я об одном дорожно-транспортном происшествии. Отвечаю, что не знаю, о каком происшествии и речь идет. Тогда он говорит, что Федоров умирает в больнице. Помолчал и спрашивает: верите, что мы готовы идти до конца? Он спрашивает, принял ли я решение. Ответил, дескать, думаю. Он пожелал мне всего доброго и, главное, прекрасного здоровья.

Сайкин молча кивнул.

— Думаю, что этот Петрушин вообще не фигура в этой игре. — Плетнев старался не смотреть на Сайкина. — Поет с чужого голоса. Но, может статься, за Петрушиным люди серьезные. Так или иначе, не хочу становиться у них на дороге. Меня могут раздавить просто в назидание кому-то непослушному. Не желаю.

— Разве можно так малодушничать? Опомнитесь. Это большое дело, может, главное дело моей жизни. Грош нам цена, если мы отступимся. Вам еще кулак не показали, а вы уже в кусты. Нельзя так, впрочем, уговаривать не стану. Вами должен управлять расчет, а не эмоции. Если вы считаете, что становится слишком опасно, можете уходить. Вообще-то, — Сайкин глубоко вздохнул, — вообще-то, я рассчитывал на вас. Очень рассчитывал. Эх, Иван Трофимович, мать вашу, мать вашу так.

— Да поймите же, для вас это дело жизни, — пальцы Плетнева щелкнули, — а для меня просто капиталовложение, которое сейчас кажется рискованным. Сами говорите, к чему лишние эмоции. Если у вас не наладится, если вам не дадут ходу, ну, я хочу сказать, проект с комбинатом лопнет… Ну, тогда найдите меня. Вместе что-нибудь обязательно придумаем. А на меня зла не держите. Я уже не молод, обременен детьми. Не сердитесь.

— Да не сержусь я. — Сайкин потер лоб ладонью. — Просто человек сделан из слишком нежного теста.

— Вы, наверное, правы, — согласился Плетнев и вздохнул, понимая, что самая неприятная часть разговора позади. — А что, в вашей конторе много антисемитов работает?

— С чего вы это вдруг решили?

— Да зашел в туалет на вашем этаже, а там над унитазом по стене крупно так написано: «Неужели и сюда пришел обрезанный?»

— Ладно, скажу, чтобы закрасили. — Сайкин поднялся с кресла и по привычке прошелся по кабинету. — Мне ведь на кладбище сейчас ехать. Что-то в последнее время часто приходится бывать на похоронах, а я эти церемонии органически не переношу. Тут присутствовал на похоронах одного, можно сказать, родственника. Еще одной такой процедуры мне не выдержать, сильно выбивает из колеи. Кстати, не желаете присоединиться?

— Ни в коем случае, — Плетнев протестующе затряс перед собой ладонями. — Я слишком суеверен. Избавьте. Некоторым старикам доставляет удовольствие хоронить своих сверстников. Им кажется, они перехитрили смерть. Но я не из этой породы.

— Голова разболелась. — Сайкин потер лоб кулаком. — Давайте по сто пятьдесят коньяку за помин души? И скажу Юре, чтобы отвез вас домой.

* * *

Сайкин спустился вниз, понимая, что на похороны он опоздал безбожно. Снег с дождем сменился изморосью, небо слегка очистилось, и на улице посветлело. Под козырьком подъезда Семен Дворецкий крутил на пальце ключи от своих «Жигулей».

Десять минут назад, когда они прощались с Плетневым, Сайкин проводил его через приемную в коридор и пожал руку. Плетнев медленно, тяжело спустился по лестнице. Задержавшись на минуту, Сайкин посмотрел на его широкую спину. «Да, к сожалению, даже этот мужик сделан из слишком нежного теста», — еще раз подумал он.

— Что сегодня с погодой? — спросил Семен у самого себя и крутанул ключи на указательном пальце. — Могилу вырыли с вечера, я узнавал, а к утру она уже водой полна.

— Погоду заказать не удалось. — Сайкин спустился вниз по ступенькам.

— Заедем на рынок за цветами.

— Ваши цветы на заднем сиденье. — Семен обошел «Жигули» и открыл дверцу. — Как просили, красные гвоздики.

— Плетнев пожелал, чтобы от его имени возложили белые хризантемы, демонстрирует высокий вкус, — Сайкин сел на переднее сиденье рядом с водителем и хлопнул дверцей. — Все забываю спросить, с нашим общим знакомым Сергеем Крыленко ты обращаешься вежливо? Мне с Крыленко-старшим еще предстоит иметь дело. Не хочу, чтобы он обижался на меня за плохое обращение с сыном.

— На вас обижаться не за что, — Семен резко взял с места. Понимая, что Сайкин не в духе, он старался не раздражать его своей замкнутостью. — Не мы сделали парня наркоманом. Парня с раннего детства приучили к вседозволенности, развратили деньгами.

Сайкин слушал Семена в пол-уха и следил за движением дворников по лобовому стеклу. «Семен, как и большинство сограждан, считает, что люди, развращенные деньгами, хуже людей, развращенных бедностью. В наших головах засело, как заноза: большие деньги связаны с большим злом», — он посмотрел на часы. Уже опоздали.

Похоронами занимается вездесущий Бронштейн, значит, все будет сделано как надо. Сейчас, наверное, Лев Исаакович готовится произнести на могиле короткую, внешне прочувствованную речь. Он это умеет. Бронштейн недолюбливал Федорова, хотя за глаза льстил покойнику. Чувствовал в Федорове самостоятельного, думающего человека и недолюбливал. Бронштейн любит думать за других, не переваривает самодеятельности. Ему по душе добросовестные исполнители, а не чужое творчество. Но речь на могиле он скажет отменную, в этом можно не сомневаться.

— Крыленко-старший сперепугу даже решил, что я похитил его чадо, — сказал Сайкин. — Надо же до такого додуматься. Впрочем, человеку с расстроенными нервами это простительно. А нервы за последнее время ему крепко помотали.

Сайкин опустил стекло, чтобы вытягивался табачный дым.

— Сейчас его Сергей лежит дома под капельницей и потихоньку приходит в себя. Насколько я знаю, сутки ему фильтровали кровь на дому, есть такая хитрая установка для очистки крови. В Москве их по пальцам сосчитать. Вызвать ее на дом — больше тысячи зеленых. Когда Сергей очухается, Крыленко-старший отправит его на лечение в Германию. Так что все бы ничего, но Владимир Петрович жалуется, что на теле сына синяки. Я ведь предупреждал тебя: парня пальцем не трогать.

— Виноват, Виктор Степанович, простите, ради Бога, — сказал Семен напряженным голосом. — Один раз всего и не сдержался. За ту неделю, что этот герой проторчал на моей квартире, он меня окончательно доконал. У этих наркоманов какое-то свое особое время, как будто будильник в сердце вмонтирован. Все строго по минутам. Укол, потом сидит балдеет. Потом заснет. Проснется, бродит по квартире, как тень отца Гамлета. Будит меня среди ночи: уколи, подыхаю. Если в течение пяти часов после сна ему не ширнуться, начнется ломка, суставы болят, спазмы желудка. Он говорит, в такие минуты ему кажется, что под кожей ползают черви и жрут его мясо. Пять часов после сна — и обязательно укол. А сам колоться не может. Однажды попробовал, но руки так дрожат, что шприц не держат. Вены иглой расковыряют, я еле ему кровь остановят.

Сайкин выкинул окурок на дорогу и плотно закрыл стекло. Изморось все сеялась и сеялась. «Почему Федорову так не везло? — думал он. — Если бывают люди невезучие, то он первый среди них. Большую часть жизни занимался не своим делом, жил с чужой ему по натуре женщиной, имел много врагов и мало друзей. Сегодня обещали солнце — и вот какая слякоть. И напоследок не повезло».

— В общем, еще тот хмырь, — Дворецкий вел машину плавно, без рывков, сидел расслабленно, не наклоняясь к баранке. — Чтобы он не вколол себе больше нормы и не помер, ампулы я держал в домашнем сейфе, запирал его, когда уходил из квартиры. А Сережа этот у меня прижился, чувствует себя как дома, да и куда он денется от чистого морфина? Так вот, однажды задержался по делам в центре, возвращаюсь чуть позже обычного, тороплюсь…

Семен откашлялся, открыл стекло и сплюнул.

— Возвращаюсь, а он перебил мне половину кухонной посуды. А главное — облевал всю квартиру, обе комнаты. Разделся, лежит голый на полу в своей блевотине. Скорчился, посинел весь и дергается, будто у него предсмертные конвульсии. Я отпер сейф, скорее достал что нужно, сделал ему внутривенно, в центряк, полдозы. Когда он отошел от тряски, ожил, я помог ему дойти до ванной, и вымыл под душем. Потом вколол еще полдозы и заставил ужинать. Когда он пожрал, я дал ему ведро с тряпкой и сказал, чтобы убрал за собой. Но его уже повело, ему все по хрену стало. И я дал ему пощечину. Он отлетел в другой угол комнаты, ударился о батарею и отрубился. А я до ночи ползал в этом говне с тряпкой.

— Ничего себе пощечина, — сказал Сайкин. — Хорошо, он у тебя в окно не вылетел. И то ладно.

— Погорячился, — кивнул Семен. — У меня иногда руки быстрее работают, чем голова. Я не виноват, просто я так устроен. Да и квартира мне не даром досталась, чтобы в ней каждый гад пакостил. До сих пор кислый запах в комнатах стоит, не выветривается.

* * *

Семен припарковал машину возле рынка. Сайкин вылез из машины и, торопясь, зашагал к крытому рынку. Холодная изморось все сыпалась с неба, и он пожалел, что оставил на работе кепку. Цветы продавали и на улице, но, окинув взглядом жидкий ряд замерзших торговцев, он не увидел белых хризантем и вошел в помещение.

Немолодая женщина в не стираном фартуке протянула Сайкину букетик желтых мелких роз. Он посмотрел на толстые красные от холода пальцы женщины и отрицательно помотал головой. Поднявшись вверх по ступенькам, Сайкин вошел в павильон рынка и свернул в цветочный ряд. Покупателей почти не было, товар выбирали две-три женщины. Не глядя в лица продавцов, он прошел ряд до конца и свернул налево. Его толкнула зазевавшаяся худая женщина. Сайкин извинился.

За поворотом цветочный ряд продолжался, и, наконец, увидев белые некрупные хризантемы, он подошел к продавцу, вытащил из пластмассового кувшина с высоким горлом шесть цветов и спросил, сколько с него причитается.

— Вы четное число взяли, — сказал мужчина, — добавьте еще цветочек.

— Мне нужно шесть штук, — сказал Сайкин и расплатился.

Продавец, отсчитав сдачу, спросил, не завернуть ли цветы. Сайкин сказал, заворачивать не надо, сунул бумажник в карман и повернул к выходу. Там, где заканчивался цветочный ряд, стояла Лариса с незнакомым Сайкину мужчиной. Продавец протягивал мужчине букет в целлофане и повязанный сверху розовой ленточкой.

Лариса приняла цветы, расплылась в улыбке и поцеловала мужчину в щеку. Повертев букет в руках, она снова посмотрела на мужчину и снова поцеловала его уже в другую щеку.

Сайкин стоял не двигаясь. Сморгнув, он переложил хризантемы в левую руку и сделал шаг вперед. Мужчина повернулся к нему спиной. Круглый затылок, вьющиеся с проседью волосы, длинный бежевый плащ. Сайкин переступил с ноги на ногу и пошел вдоль цветочного ряда в сторону Ларисы.

Она обратила внимание на Сайкина, лишь когда он остановился в двух шагах. Улыбка завяла, превратившись в гримасу досады, за долю секунды лицо стало бледным и напряженным. Мужчина, мгновенно уловив эту перемену, обернулся через плечо к Сайкину. Лариса склонила голову набок и, как показалось Сайкину, посмотрела на него так, будто просила не делать поспешных глупостей. Сайкин смерил взглядом спутника Ларисы с ног до головы и только отметил, что мужчина, пожалуй, старше его лет на пять.

— Здравствуй, Виктор, — сказала Лариса каким-то не своим голосом. — Что-то давно тебя не видно.

— Давно не видно, — зачем-то повторил Сайкин ее последние слова.

Ему хотелось исчезнуть, провалиться сквозь землю, но он продолжал молча, онемев всем телом, стоять, глядя в эти глаза Ларисы, такие родные и такие незнакомые. Мужчина перевел взгляд с Ларисы на Сайкина и обратно на Ларису, повесил спортивную сумку, которую держал в руке, на плечо. «Молния» оказалась расстегнутой, и Сайкин увидел свертки с провизией и бутылку вина. Мужчина убрал в сумку кошелек.

— Познакомься, Виктор, это Михаил.

Свободной рукой Лариса показала на мужчину. Она хотела сказать еще что-то, но остановилась. Сайкин, задумавшись на мгновение, пожал вялую лапку Миши.

— У тебя цветов четное число, — сказала Лариса. — Твоя дама…

— Это не для дамы, — сказал Сайкин. — У меня товарищ умер.

— Надо же, — Лариса мотнула головой. — Миша, подожди меня у выхода, мне нужно пару слов сказать Виктору Степановичу.

Мужчина кивнул и ушел.

— Мне просто не нравится, когда люди, я говорю о Мише, попадают в дурацкое положение. Вести здесь, на рынке, серьезные беседы не хочу. Мы не виделись почти два месяца. За это время ты позвонил три или четыре раза: как дела? Вот и все наши отношения.

— А с ним все по-другому?

— По-другому.

Сайкин видел, что Лариса хотела сдержать себя, но не могла.

— Просто потому, что я для него не женщина на одну ночь. Для него наши отношения — серьезная вещь. Тебе не вредно будет знать, что мы собираемся пожениться, — Лариса закашлялась и замолчала.

— Ясно, — сказал Сайкин. Он не мог сразу поверить в услышанное. Для этого требовалось время. — Только жених у тебя какой-то…

— Какой?

Лариса слегка разрумянилась. Ее румянец прежде нравился Сайкину, но сейчас это была краска злости.

— Да какой-то не первой свежести, он посмотрел в потолок. — Сильно потрепанный бурями жизни.

— Ах, ну что ты о нем знаешь? — зрачки Ларисы сузились. — Потрепанный. Да он год назад похоронил жену.

— Что-то мне не верится, — усмехнулся Сайкин. — Скорее всего, он продал жену в публичный дом.

— Ты всегда был хамом, хамом и остался.

Лариса повернулась, чтобы уйти, но Сайкин потянул ее за рукав плаща.

— Подожди, ты это серьезно насчет вашей свадьбы?

— Серьезно, — она остановилась в пол-оборота к нему и посмотрела Сайкину в глаза. — Насчет свадьбы все очень серьезно.

— Ладно, будьте счастливы, — сказал он. — Я пришлю тебе свадебный подарок.

— Надеюсь, это будет не ящик динамита.

Она повела рукой, освобождая рукав плаща из пальцев Сайкина, и быстро зашагала к выходу. Сайкин потоптался на месте, перекладывая цветы из руки в руку, ловя на себе любопытные взгляды торговцев. Делать нечего, Сайкин пошел к выходу вслед за Ларисой.

На улице среди пешеходов, рыночной сутолоки он заметил Мишину спину в бежевом плаще, ремень спортивной сумки на плече, рядом с ним шагала Лариса. Секунда-другая, и они исчезли за киоском. «Неужели все кончится так бездарно? — спросил себя Сайкин. — Неужели это и есть развязка долгих отношений? Нет, такого быть не может».

Когда он залез в машину, Семен слушал новости.

— Что-то долго вы, Виктор Степанович, — заметил он. — Боюсь, совсем опоздаем.

Сайкин не ответил, он положил хризантемы на колени и провел ладонью по влажным волосам. Семен, мгновенно уловивший перемену настроения, не раскрывал рта до самого кладбища.

* * *

От площадки, где остановилась их машина, до ворот — рукой подать. На стоянке мокли под дождем несколько легковых машин и два автобуса. Группа людей стояла на остановке.

С кладбища, зачехлив инструменты, возвращались музыканты в одинаковых черных дождевиках, двое мужчин в мокрых насквозь плащах вели под руки старуху в черном. Казалось, старуха вот-вот повиснет бесчувственная у них на руках. Бронштейн в мокрой тяжелой шляпе ждал их у самых ворот, подошел к машине. Лев Исаакович не ворчал и не жаловался, значит, устал серьезно.

— Где жена Федорова? — спросил Сайкин.

— Уехала только что, я ее первую на машине отправил, — Бронштейн вытер платком влажное лицо. — Те, кто желает на поминки, поедут вот на этом.

Он указал пальцем на большой желтый автобус с открытыми дверями. В салоне уже сидели люди.

— Как только все соберутся, автобус уйдет, — сказал Бронштейн. — Вы, Виктор Степанович, поедете на поминки?

— Нет, ехать туда мне незачем, — Сайкин наморщил лоб. — Что мне сказать его жене? Что предприятие, в которое ее муж душу вложил, я вынужден продать неизвестно кому? Это ей прикажете сказать? Нет, не поеду. Помянем между собой. А ты, Лев Исаакович, езжай обязательно. Теперь пойдем, покажешь могилу.

Обратно к машине Сайкин вернулся минут через сорок в заляпанных свежей глиной ботинках и мокром плаще. Прежде не доводилось посещать это кладбище, и он был подавлен его огромными размерами, бесконечным числом однотипных надгробий, бетонных цоколей, убогой функциональностью. Желтый автобус уже ушел, асфальтовая площадка перед воротами заметно опустела.

«Сейчас все больше молодых хоронят», — сказал Сайкину красномордый детина могильщик, клубящийся перегаром. Этого верзилу Бронштейн не отпускал до последнего, боясь, что у начальника появятся замечания. Эти слова теперь вертелись в голове, не давая покоя, рождая новые грустные и страшные вопросы.

Сайкин уже взялся за ручку дверцы, собираясь сесть в машину, когда женский голос окликнул его. Он обернулся. Через асфальтовую площадку к нему быстро шла женщина с бледным перекошенным от злости лицом. «Ну что за день такой? — подумал он, направляясь навстречу женщине. — Сейчас состоится очередное объяснение. Интересно, что этой шалаве от меня нужно?»

Сайкин сразу узнал бывшую жену Федорова Светлану. Теперешний ее муж, экс-капитан торгового флота, топтался в стороне возле своих ухоженных «Жигулей», облаченный по торжественному случаю в форменный китель и фуражку. Светлана, подойдя к Сайкину вплотную, остановилась, глубоко дыша, пар вырывался из ее ротика, как дым из пасти дракона. Сайкин отметил, что ее бледное лицо без косметики выглядит помолодевшим и почти свежим.

— Ну что, добились своего? — спросила Светлана, слегка отдышавшись. — Вогнали в гроб молодого мужика? Не без ваших стараний он здесь оказался.

Она показала пальцем на кладбищенскую ограду.

— Светлана Лазаревна, вы прекрасно знаете обстоятельства смерти вашего бывшего мужа.

Сайкин смахнул со щек капли влаги.

— Уж знаю, — передразнила его Светлана. — Без вас здесь не обошлось. И место для могилы нашли самое подходящее. Лучше было его в навозной куче зарыть, чем здесь. Пожалели денег купить место на приличном кладбище, сэкономили на покойнике. Бросили гроб в яму с водой и зарыли.

— Это обычное городское кладбище, — глаза Сайкина сузились.

— Кладбище за городской чертой, — голос Светланы готов был сорваться. — Здесь хоронят бедняков, нищих, беспородных. Неужели он заслужил только яму в этом поганом месте?

— Мы не гангстера хоронили, не финансового магната, а инженера, — сказал Сайкин глухим и тихим голосом. — Показуха и дешевый снобизм здесь не нужны.

— Значит, гангстерам место на Ваганьково и Новодевичьем, а талантливым инженерам в этой выгребной яме? — прозрачный пар вылетал изо рта Светланы.

«Да, в эту стервозу можно влюбиться, если не знать ее близко», — подумал Сайкин. Он размахнулся и открытой ладонью с силой ударил ее по щеке. Светлана пошатнулась, взмахнула руками, но устояла на ногах. За мгновение щека побагровела, из глаз брызнули слезы.

— Что не успел при жизни твой бывший муж, делаю я, — сказал Сайкин.

Он с усилием сдержался и не ударил второй раз.

Быстрой, но неуверенной походкой к ним приближался капитан торгового флота. На его большом дряблом лице горели глаза. Но между Сайкиным и капитаном уже выросла фигура Семена Дворецкого.

— Спокойно, морячок, — сказал Семен. — Не суетись. А то придется еще одни похороны заказывать.

Светлана прижала носовой платок, к багровой щеке и, ссутулившись, пошла к своему моряку.

— Кто вам дал право бить женщину? — крикнул тот, но, оценив ситуацию, не сдвинулся с места ни на шаг.

— Это право я унаследовал от ее первого мужа.

Сайкин сплюнул под ноги и пошел к машине.

Глава 15

— В этом году будет ранняя зима, — заметил Сайкин и отошел от окна, еще раз взглянув, как тускло светятся на улице фонари. Мокрый снег повалил к вечеру крупными хлопьями. Город утонул в черной слякоти.

— Ранней зимы уж столько лет не было и сейчас не будет, — ответил Анатолий Константинович Еремин и стряхнул пепел гаванской сигары.

Огромная хрустальная люстра, под которой он сидел в кресле, отражалась в его совершенно лысой блестящей голове, создавая вокруг нее свечение, напоминавшее Сайкину нимб святого.

— Вот хочу тебе, Витя, пожаловаться, — сказал Еремин, посидев минуту молча. — Недавно один хмырь продал мне эту пачкотню за большие деньги.

Он показал пальцем на стену, где в золоченой резной раме висела картина, написанная маслом: массивная серебряная чаша, напомнившая Сайкину Священный Грааль, налитая до краев красной жидкостью, рядом с чашей на столе лежали три вяленые рыбины и лимон.

— Точнее говоря, этот тип должен мне деньги и вот рассчитался этой картиной. Говорит, первая половина семнадцатого века, голландская школа, работа неизвестного автора. По манере письма можно, говорит, определить, что автор полотна один из учеников Франса Халса. Я, старый дурак, развесил уши. Думаю, такая картина облагородит мою берлогу. А этот приятель меня агитирует: тонкое письмо, особая отчетливость деталей, приглушенные тона, характерные… Я головой киваю, дескать, вижу сам, что тона характерные. Возьму картину, наверняка Мария Павловна возражать не станет.

Еремин сунул в рот дымящийся сигарный окурок. Сайкин, слушавший рассказ и продолжавший расхаживать по комнате, внутренне улыбался, представив монументальную фигуру Марии Павловны, застывшую в благоговейном трепете у голландского полотна. Мария Павловна прекрасно варила борщ, пекла мясные зразы, но сердце ее почему-то оставалось закрытым для изящного искусства.

Несколько лет назад, придя в квартиру Еремина вдовствующей домработницей, она в самом скором времени стала здесь хозяйкой. Еремин предложил ей руку и сердце. Но Мария Павловна, сожительствовавшая с Ереминым с их первой встречи, на роль законной жены не согласилась. Ей казалось, что своим поздним замужеством она предаст память покойного супруга, офицера, в глазах взрослых дочерей, превративших память об отце в фетиш. Тень покойного подполковника в отставке незримо лежала между Ереминым и Марией Павловной.

Женщина металась между любимым человеком и своими взрослыми дочерьми с их жизненной неустроенностью и бытовыми проблемами. Вот и сегодня, как обычно, она не осталась ночевать у Еремина, а поехала к себе на другой конец города, чтобы преподать дочерям очередной ежедневный урок высокой нравственности. Приготовленные Марией Павловной мясные зразы остывали в фарфоровом блюде на столике под хрустальной люстрой.

— Но Мария Павловна увидела картину и только расстроилась. Серебряная чаша ей понравилась, это, говорит, хорошо нарисовано. А вот рыба здесь — ни к селу, ни к городу. Такую картину только в пивной вешать, говорит, там ей самое место. Чтобы окончательно с этой картиной вопрос прояснить, пригласил на ужин одного искусствоведа… Он тоже у меня как-то беспроцентную ссуду брал. Пришел, посмотрел картину, даже с гвоздя се снял, чтобы осмотреть подрамник и холст с другой стороны. И что ты думаешь? Умыл меня без мыла. Говорит, это, безусловно, не Голландия и не семнадцатый век. Современная стилизация под голландскую школу, хотя очень недурная. Короче говоря, подделка, грош ей цена.

Еремин пустил дым в потолок и положил ногу на ногу. Сайкин увидел истончившуюся щиколотку. По белой коже ноги раскиданы крупные серые пятна — следы перенесенного в лагере строгого режима фурункулеза с годами не исчезали, оставаясь отчетливыми. Врач объяснял это плохим обменом веществ. Еремин потер ладонью икроножную мышцу и поправил на задранной ноге турецкий шлепанец с острым мыском. Его лысина светилась, как магический шар, лицо раскраснелось.

— И дальше что было, история чем закончилась? — спросил Сайкин без всякого интереса.

Он знал, что Еремин доверху набит занимательными историями, а рассказ о картине не показался сколько-нибудь интересным.

— Висит картина и о собственной дурости. Не получился из меня друг искусства. А у того типа, что всучил мне эту подделку, мои ребята за долги забрали машину. Как деньги отдавать — нету, а сам на новой машине ездит. Потом выяснилось, что она ворованная, но это уже не имело значения, ее успели продать, а там разобрали на запчасти. Еще легко отделался, я об него руки пачкать не захотел.

Еремин докурил сигару до пластикового мундштука и раздавил тлеющий огонек в пепельнице. Вот зековская привычка до последнего сосать. Трудно избавиться от таких привычек, видно, и умирать с ними придется.

Тема старости и неизбежной смерти, как обычно поздней осенью, становилась неотвязной в разговорах Еремина с окружающими. В это время года у него обострялась язвенная болезнь, напоминавшая о бренности всего земного и придававшая речам Еремина печально философское направление. Сайкин хорошо знал эту особенность хозяина квартиры и не удивлялся его излишней меланхолии. Застарелую язву Еремин лечил своеобразным коктейлем из столетника, меда и коньяка. Он говорил, что столетник с медом рубцуют язву, а коньяк притупляет боль.

— Так-то, Витя, мы несем за своими плечами груз прошлого, сбросить который не в силах, как бы того не хотели.

Еремин плавно поднял стакан и вылил в себя остатки коньяка и, замерев, прислушался к организму. Потом просунул под халат ладонь и слегка похлопал себя по животу.

— Да, скоро надо ждать прободения язвы, — бесстрастно заметил он.

В эту минуту Еремин чувствовал себя прекрасно, но сознание того, что боль в желудке может появиться в любую минуту, наполняло душу тревожным ожиданием. Рука Еремина сама собой, словно не зависела от своего хозяина, тянулась к бутылке. Стакан Сайкина оставался почти полон, и он налил коньяка себе.

Еремин раскрыл деревянную коробку и достал новую сигару.

Сайкин опустился в низкое кресло с мягкими подлокотниками и вытянул ноги на ворсистом ковре. В темноте за окнами медленно скользили крупные снежинки, словно клочки ваты, подвешенные на нитках. Город засыпал и напоминал о себе стихающим автомобильным гулом. Еремин держал стакан над столом и продолжал прислушиваться к своему желудку.

Сайкин оказался информированным о последнем крупном деле, которое удалось провернуть Еремину, сорвав солидный куш. Это была спекуляция огромной партией импортного масла с просроченным сроком годности. Только одна такая авантюра обеспечивала безбедную старость. Но Еремин сейчас не выглядел преуспевающим дельцом. Сайкин посмотрел на Еремина внимательно. Лицо румяное, но какое-то уставшее, морщины, мешки под глазами, резко обозначившиеся от света двадцати рожковой люстры. И еще эти сумеречные мысли… «Да, похоже, спекуляция маслом полностью лишает человека жизнерадостности», — подумал Сайкин.

За окном все падал тяжелый снег. Сайкин подумал, что сейчас грязь на улице непролазная, и пожалел, что отпустил водителя Юру. Еремин, страдавший ко всем своим болезням еще и маниакальной осторожностью, настаивал, чтобы немногочисленные гости, бывавшие у него на квартире, приезжали сюда не на собственных машинах, а пользовались общественным транспортом или такси. Еремин из непонятных другим людям соображений поддерживал в соседях по дому мысль, что живет он скромно и гости его — люди скромного достатка.

Когда история с домостроительным комбинатом только начала раскручиваться, Сайкин предложил Еремину войти в дело. Анатолий Константинович, естественно, отказался: «Пока ты это дело построишь, пока комбинат выйдет на проектную мощность, пока начнет давать первую прибыль, пока окупится, — Еремин загибал толстые пальцы с поврежденными суставами. — Нет, окупаемости я уже не дождусь, дуба дам. Возраст мне не позволяет ввязываться в такую долгую историю. Кроме того, я столько лет поневоле отдал строительному делу, что от этой отрасли родного народного хозяйства меня кровью тошнит. Поддержу любой твой проект при одном условии: он не будет иметь отношения к строительству. Почему бы тебе не заняться производством фасовкой олифы в мелкую тару?»

* * *

Сейчас Сайкин был доволен тем, что в свое время Еремин отказался участвовать в проекте, иначе винил бы себя в том, что впутал пожилого человека в рискованную затею.

— Давай выпьем за Федорова, светлая ему память, — Еремин поднял стакан. — Везет тебе, Витя, на хороших людей. Есть у тебя талант, как говорили раньше, подбирать и расставлять кадры. Скажи мне честно, Витя, только сперва хорошо подумай: может, стоит отказаться от твоей затеи с этим комбинатом? Взять отступного и уйти с дороги?

— Перед тем как прийти к тебе, Анатолий Константинович, я подумал. — Сайкин помолчал, а про себя отметил, что добрый коньяк почему-то не забирает.

— Ну да, твои дома из железобетона станут тебе вечным памятником, — усмехнулся Еремин. — Это все тщеславие, и только. Тебе решать, стоит ли этот бетон на крови замешивать.

— Все уже решено. — Сайкин сжал губы. — Кровь эту не я пролил первым, поэтому себя мне упрекнуть не в чем. Если не поможешь мне ты, найду другого человека.

Посидели несколько минут молча. Еремин с отсутствующим видом пускал дым, помахивал завязками халата, смотрел в темную глубину не занавешенного окна. Сайкин остановил взгляд на массивных часах, стоящих на большом с плоским экраном телевизоре. Их циферблат держал над своей детской кудрявой головой упитанный купидон. Самого купидона посадили на плечи две грудастые нимфы. Крылья купидона были сложены, колчан от стрел пуст.

Вся скульптурная группа покоилась на толстой подставке из полированного гранита. «Видимо, запас любовного яда он истратил на обольщение нимф, — думал Сайкин. — Скорее всего, прежний хозяин часов прикупил их на блошином рынке, по случаю, а потом избавился от похотливых нимф, зная пристрастие Еремина к антиквариату, втридорога перепродал ему как музейную ценность».

Самоуверенный холеный амур, свесив пухлые ножки с плеч нимф, казалось, подмигнул Сайкину одним глазом. Под его прекрасным челом зрели нехорошие мысли. Чтобы остановить подмигивания амура, Сайкин сам сморгнул пару раз и перевел взгляд на застекленный красного дерева буфет.

«Хоть здесь тебя, Анатолий Константинович, не обманули, — подумал он, разглядывая резные, тонкой работы детали. — Вещь стоящая». Вид буфета портили четыре массивных под бронзу подсвечника без свечей, парами стоявшие на его крышке по углам и аляповатая китайская ваза посередине. В старинном благородстве фарфоровой посуды за стеклом буфета заставляли усомниться ее слишком яркие современные краски.

— Помнишь, как мы с тобой познакомились? — спросил Еремин.

Сайкин почесал переносицу. Еще бы не помнить. Их свел один общий знакомый. Тогда Еремин вернулся после очередной отсидки. Золото, валюту конфисковали. Осталась лишь заначка на черный день, денег только на жизнь, не больше. И он был готов на все, готов на самое безнадежно мокрое дело. Но мир за то время, которое Еремин провел в колонии строгого режима во Владимирской области, неузнаваемо изменился. Сайкин первый, кто внятно объяснил Еремину, что состояние на гоп-стопе не заработаешь. Объяснил: теперь большие деньги зарабатывают честным путем, почти честным.

Сайкин уже тогда говорил, что появился смысл вкладывать деньги не только в спекуляцию, но и в недвижимость. Опережал события, может быть, слишком опережал их. Сайкин знал, что делать, когда началась обвальная инфляция. За гроши купил брокерские места на биржах, сдал их в аренду и греб деньги. Люди теряли сбережения всей жизни.

Товарищи Еремина по прошлой жизни жрали баланду в тюрьмах, кормили вшей, умирали от туберкулеза, а он надевал по праздникам шелковый галстук, ботинки из крокодила, золотые запонки и смеялся над ними: какие они дураки. Он перестал жить по воровскому закону и вздохнул полной грудью. Если бы не Сайкин, может, всю жизнь Еремин оставался бы узколобым уголовником. Если бы не ты, Виктор, может, он умер бы где-нибудь на помойке. Или в больнице, всеми забытый. А может, сел в очередной раз, заскучал по весне и с вышки получил бы пулю при попытке к бегству. Все могло быть.

Еремин бросил спекуляцию еще и потому, что жизнь кочевая надоела, да и доходы сделались пожиже. Теперь ему принадлежит фабрика детского трикотажа, льноперерабатывающий завод, фабрика по пошиву лицензионных джинсов, большой склад в Москве. У него восемь квартир в городе, четыре особняка в Подмосковье. И никаких запросов. Молодежь, ребята, которые у меня на подхвате Еремина, имеют все: иномарки, самых лучших женщин.

— Когда ты начинал свою волынку с домостроительным комбинатом, я сказал тебе: не связывайся, поверь опытному человеку, — Еремин взял следующий пирожок. — Ты уперся, ввязался в эту историю. Вот что я скажу: тебя заедает тщеславие. Тебя интересует нечто большее, чем просто деньги.

— Тщеславие — это кожа души, — ответил Сайкин. — Это Нищие написал. По-моему, если человек тщеславен, он здоров.

— Ты читал Ницше? — Еремин посмотрел на Сайкина внимательно. Сайкин неопределенно хмыкнул.

— Мне попадались в газетах интервью с тобой, — продолжал Еремин. — В них ты предстаешь чуть ли не благодетелем человечества. Не будь самонадеянным молодым петушком, а то найдутся охотники выдернуть твой цветастый хвост. Перестань лезть на глаза людям и суетиться, большие дела делают в тишине. Газетная шумиха — это дешевка.

— Газетные материалы нужны для того, чтобы заинтересованные лица знали: дела мои не так уж плохи.

Сайкин заметно помрачнел.

— Если человек слишком часто распинается в газетах или по телевизору, значит, дела его обстоят неважно, — Еремин повертел указательным пальцем у виска. — Или здесь что-то не на месте. Что поделаешь, сейчас время тщеславных людей, вроде тебя. Они чувствуют себя больными, если хоть раз в неделю не появятся на экране или не увидят свою физиономию пропечатанной в газете. Наверное, мне этого уже никогда не понять.

Сайкин поднялся на ноги и, подойдя к окну, приоткрыл форточку. Под действием коньяка ноги сделались мягкими, а походка неуверенной. Снег все падал, облеплял деревья, но уже не таял на земле. Ночные фонари казались Сайкину падшими ангелами, огромными светляками, неведомым временным маршрутом прилетевшими сюда из прошедшей весны.

* * *

— Сейчас ты хочешь продать мне свой склад и магазин, — сказал Еремин. Отдаешь прибыльные места, чтобы… Впрочем, это твой выбор. Мне больно видеть, как ты разоряешься.

— А тебе не кажется, что ты обратился ко мне слишком поздно, когда шансов выиграть генеральное сражение осталось не так уж много? — Еремин, прищурившись, смотрел на Сайкина. — Почему ты не пришел раньше, Витя?

— Понимаешь, то, что Федоров попал под колеса, могло быть просто случайностью, — Сайкин отвернулся от окна и присел на подоконник. — Мне хотелось так думать. Хотелось думать, что все образуется и мне дадут работать дальше. Я не видел перед собой реального противника. Поначалу, еще до происшествия с Федоровым, я наметил круг лиц, которые могут вырвать комбинат из моих зубов. Мне поступали солидные предложения о продаже предприятия. Список моих потенциальных противников пополняются — в итоге он стал слишком велик. Догадки можно было строить до бесконечности.

Сайкин слышал порывы ветра на улице.

— Но случай с Федоровым подтолкнул меня, заставил действовать. Интуиция и здравый смысл подсказывали мне, что в деле замешан кто-то из моих работников. Я начал искать, где ближе, хотя бы затем, чтобы освободиться от этой подозрительности. Нанял людей со стороны, чтобы они слушали те телефонные переговоры, что происходят на работе. Установить «жучки» в домашних телефонах всех моих сотрудников дело технически трудное и больно дорогое, поэтому пришлось ограничиться стенами офиса. Эта мера безопасности особых результатов не дала, да и иллюзий я не питал. Какой здравомыслящий человек станет вести подобные переговоры на рабочем месте? Ежедневно мне на стол ложилась стенограмма телефонных разговоров. Но результат был равен нулю.

— Так-таки и нулю? — подал голос Еремин из кресла. — Во времена моей молодости мы в похожих ситуациях действовали по-иному. Действовали проще и, надо сказать, эффективнее. «Жучков» и подобной хитрой техники тогда и в помине не было. Все решали в основном кулаки. Мы просто брали человека, который, по нашим сведениям, ссучился или виноват в чем-то. Так вот, брали человека и вышибали весь ливер, все дерьмо, которым он набит.

— Что же мне, инквизиторские пытки устраивать прикажешь? — Сайкин приставил ребро ладони к горлу и поводил им взад-вперед. — Поджаривать на медленном огне, резать на куски тупой ножовкой или все-таки действовать как-то иначе? Я же сказал, круг лиц, заинтересованных в комбинате, слишком велик. Нельзя же изувечить всех, чтобы узнать правду.

— Круг лиц, может быть, и велик, — Еремин погладил сияющую, будто натертую бархоткой, лысину, — но ведь есть тот единственный человек, которого подозреваешь наверняка. Разве не так?

— Я не мог ошибаться. — Сайкин почесал переносицу. — Представь, что бы произошло, ошибись я.

— Теперь я вижу, что происходит, когда человек медлит и слишком долго раздумывает, — сказал Еремин. — Хотя и попусту винить себя не нужно.

— Себя винить мне не в чем. — Сайкин оторвался от подоконника и, проделав круг по комнате, упал в кресло и начал свой рассказ.

* * *

В тот чертов день, когда Федоров попал под машину, к нему на комбинат приезжали два незнакомых мужика. По рассказам Лисовского, их разговор проходил на повышенных тонах. Скорее всего, Федорову предложили работать на новых хозяев. Интересно другое.

Сразу после этого разговора Федоров пытается дозвониться Сайкину. Он не знает, что в первой половине дня из конторы тот уехал в аэропорт и вылетел на похороны отца Ларисы. О том, что Сайкин улетает и будет отсутствовать три-четыре дня, он предупредил своего секретаря, а также Семена Дворецкого. Наконец, об отъезде знали юрист Бронштейн Лев Исаакович и Шамиль Юсупов, спец по финансовой части. Шамиль присутствовал при телефонном разговоре, когда Сайкин пообещал срочно вылететь на похороны.

Из офиса Сайкин выехал в первой половине дня. Примерно в это же время к Федорову на комбинат приезжают два незнакомых человека и о чем-то с ним беседуют. В девять часов вечера он попадает под машину возле дома Сайкина, на совершенно пустой улице. С телефоном на комбинате проблемы, если линия перегружена, то дозвониться до Москвы довольно сложно. Федоров, как потом рассказали, пытался связаться с офисом, но линия оставалась занятой. А мобильного у него не было. Позже, под вечер, когда линия освободилась, оказался занят телефон Сайкина. Курьер Игорь открыл кабинет начальника, чтобы посмотреть телевизор, и до самого вечера болтал по телефону с подружками и собутыльниками.

Когда Сайкин вернулся в Москву из отъезда, дел скопилось выше крыши. Просмотреть стенограммы телефонных разговоров не сразу и время выбрал. Потом все-таки просмотрел, но не нашел сперва ничего интересного, устал с дороги. Взял папку домой, почитать на сон грядущий. Оказывается, смог Федоров в тот свой последний день до Москвы дозвониться, смог-таки. В начале седьмого вечера он дозвонился в финансовый отдел.

Подошел Юсупов и сказал, что шефа сейчас на месте нет. Если разговор к Сайкину срочный, говорит, лучше всего заехать вечером прямо с комбината к нему домой. Дома, мол, вечером Сайкин обязательно будет. Юсупов, знавший, что в Москве начальника нет, советует Федорову вечером заехать к нему домой. Конечно, все это могло быть чистым недоразумением. Конец рабочего дня, устал человек, вылетело из головы, что Сайкин уехал из города.

Шамиль человек не выдающихся способностей, но памятливый, аккуратный в мелочах. Странная забывчивость для него. Сайкин нанял опытных людей, чтобы не прозевать ни один шаг Юсупова вне стен офиса. Уже за первую неделю слежки Сайкин узнал о Юсупове если не все, то очень многое.

Довольно замкнутый, скуповатый в кругу сослуживцев, на работе, он оказался полной противоположностью себе во внеслужебное время. Одна юная любовница обходится ему в кругленькую сумму. Эдакая знойная блондинка во вкусе южан. Нужно быть состоятельным человеком, чтобы обслуживать запросы этой содержанки. Юсупов снимает ей двухкомнатную квартиру в центре. Страсть к прекрасному полу не мешает ему оставаться примерным семьянином, но его личная жизнь меня мало интересовала. Сайкин старался выявить лиц, с которыми общается Шамиль.

Сперва представлялось, какая-то фирма, перекупила его, чтобы иметь информацию из первых рук. Это могла быть частная лавочка, возможно, весьма солидная, собравшаяся прибрать к рукам комбинат и сделать деньги. Может, перепродать его еще не совсем готовым, может, достроить и перепродать, а может, сделать то, что не успел Сайкин: наладить поточное строительство жилья и продавать на коммерческой основе уже готовые объекты. Вариантов множество. Главное узнать, кто стоит за спиной Юсупова.

Конечно, тот же Еремин бы на месте Сайкина кастрировал Шамиля на глазах его любовницы садовыми ножницами. По совету Шекспира не стал сдерживать порывы, идущие от души. И все бы испортил. Неизвестно было, кто стоит за Юсуповым, каким будет их следующий шаг, как далеко они вообще готовы пойти.

Примитивной жестокостью можно было все испортить. Сайкин не мог рисковать даже в малости. Человек иногда умирает от боли или от испуга прежде, чем успевает что-то сказать, или в самое неподходящее время пускает себе пулю в башку. Наконец, никуда не денешь массу случайностей, которые не укладываются ни в одну теорию, ни в один расчет. Собственно, после того как Шамиль попал на мушку, задача Сайкина облегчалась хотя бы потому, что стала яснее, отчетливее.

Но оказалось, что никакая контора, ни липовая, ни реально существующая, к этому делу отношения не имеет. То есть они не сидели в одном офисе, не работали на одну фирму, словом, не были объединены по производственному принципу. Всех этих лиц установили довольно быстро. Им и в голову не приходило, что на хвосте сидят.

Встречались они совершенно открыто, правда, места для встреч время от времени менялись. С технической точки зрения это затрудняло работу нанятых Сайкиным людей. При встречах они долго не засиживались, не пьянствовали. Поэтому прослушать их разговоры даже в неполном объеме было трудно. Как правило, они выслушивали информацию Шамиля, обмениваются репликами и не переходили, как на профсоюзных собраниях, к долгим прениям.

В день похорон Федорова особенно не хотелось получать от Плетнева по морде. Ему-то хорошо известно, что значит прекращение инвестиций. В общем, Сайкин был зол на него, очень зол. После разговора с Плетневым вызвал в кабинет Шамиля. Так, по пустяковому вопросу. И как бы между делом намекнул, что Плетнев и впредь будет продолжать финансирование проекта. Все было сыграно очень натурально.

Шамиль принял игру за правду, он даже не потрудился проверить слова Сайкина. Да, такой прыти Сайкин от него не ожидал. Оказалось, зарезать человека проще, чем проверить бумаги. Плетнева убили на следующий день. Два раза ударили в спину длинным шилом, точно в сердце. Это произошло во второй половине дня, когда он возвращался из молочного магазина. Попытались инсценировать ограбление, сняли часы «Полет», вытащили бумажник с какой-то мелочью.

Бронштейн, который знает половину московской милиции, съездил на место и навел справки. Следствие ведет тамошнее отделение милиции. Но шансы на успех, как объяснили Бронштейну в неофициальной беседе, самые минимальные. Поначалу в милиции сомневались, заводить ли вообще дело. Плетнев оставался в Москве чужаком, человеком без обширных знакомств и связей.

Выяснилось, что и после смерти о нем похлопотать некому. Где родственники? Масса идиотских формальностей. Часы и бумажник, правда, без денег, нашел дворник на помойке через двор. Он слышал об убийстве, поэтому принес свои находки в отделение. В бумажнике оказалось несколько визитных карточек, в том числе и Сайкина.

Через пару дней в кабинет Сайкина явился ободранный говнюк, некто Пухов, и представился посредником какой-то мифической фирмы. Он так дергался лицом, что сперва Сайкин решил, что Пухов его передразнивает. Оказалось, нервный тик. Что-то с лицевым нервом. К тому же Пухов заикался и от него воняло так, будто он ночевал по подвалам и питался отбросами.

Этот Пухов доверительно сообщил, что его клиенты крайне заинтересованы в покупке комбината. Сайкин держался за подлокотники кресла, чтобы не умереть от смеха, такие он строил рожи, но с серьезным видом спросил, на какую сумму в случае своего согласия я могу рассчитывать. Оказывается, смехотворные деньги. Ясно, это уже вызов, открытый вызов. Сайкин, улыбаясь, обещал подумать, и проводил господина посредника Пухова до дверей, назначив встречу на следующий вторник.

Вечером Сайкин собирал совещание с участием всех главных специалистов и заявил, что дела слишком плохи, чтобы окончательно не прогореть, комбинат, по всей видимости, придется продать. Продать за гроши, поскольку солидных покупателей трудно быстро подыскать. Общее молчание. Все трут лбы и чешут затылки: неужели нет другого выхода? Подчиненные смотрят на Сайкина так, будто он продал Родину. Все очень печальны, так положено в финальном акте драмы. Особенно убивается Юсупов: как же так, столько денег, столько сил. Сайкин выглядит нерешительным, он подавлен и испуган.

* * *

Сайкин, чувствуя себя так, будто у него поднялась температура, вынул из внутреннего кармана пиджака несколько квадратных листков одинакового формата и по очереди разложил их на столе перед Ереминым.

— Вот, как говориться, все действующие лица этой истории.

Еремин, пошарив в карманах халата, вынул и протер подолом очки в золотой оправе. Глядя в окно, Сайкин думал, что в прежние времена со своими врагами Еремин расправлялся быстро и безжалостно.

В памяти засел случай, когда два трейлера с питьевым спиртом, закупленным Ереминым в Польше, дочиста обчистили по дороге в Москву. Машины, миновав границу, проехали Брест и на ночь встали возле мотеля на шоссе. Свободных мест там не оказалось, и водители с напарниками остались ночевать в кабинах грузовиков. Под утро их выволокли оттуда, избили до потери сознания и спокойно перегрузили содержимое трейлеров в подошедшие грузовики.

Люди Еремина выехали на место в этот же день. От главаря группировки, контролировавшей этот участок дороги, потребовали возместить все издержки, включая моральные. Этот хмырь быстро сообразил, что не тем перешел дорогу, и, подумав, согласился на все условия Еремина. Он вернул весь спирт и заплатил отступного.

Люди Еремина вежливо с ним распрощались и заявили, что инцидент исчерпан. Через неделю местный босс и два его ближайших помощника были убиты в одном из частных домов на городской окраине. Следствию потребовалось немало времени, чтобы опознать трупы по отдельным фрагментам тел. Орудия убийства, два топора с длинными ручками и кувалду, оставили на месте преступления. На частный дом, где кровью оказались залиты даже потолки, местные жители показывали пальцами издали, суеверно не подходили к нему ближе, чем на две сотни метров, животный ужас наполнял душу.

Преступление было совершено с такой невиданной показной жестокостью, что дрогнул видавший виды преступный мир, а грабежи трейлеров надолго прекратились. Сайкин помнил, что милиция тогда оказалась не особенно настойчивой и не усердствовала в поисках. Следствие пошло в другом направлении и скоро остановилось.

— Интересная подобралась компания, хотя уж больно разношерстная, — сказал Еремин, изучая карточки и прочитав надписи на их обратной стороне. Он поправил дужку золотых очков. — Грищенко Петр Максимович, год рождения, женат, двое детей, адрес, телефон. Учредитель фирмы «Аякс-трейдинг». Это, разумеется, одна вывеска. По жизни занят перепродажей металлов иностранным фирмам, поддерживает связи с директорами заводов производителей. Работает в одиночку, скрытен, недоверчив, так, номера, машины.

Еремин держал карточку далеко от глаз, видно, очки слабоваты.

— Да, этого молодого человека я немного знаю. Серьезный господин, из новой популяции крутых. Имидж крутого ему льстит, он по природе чистоплюй. Ведь хорошим рентабельным делом занят. Видно, почувствовал, что стало слишком жарко, решил освоить новое поле деятельности. А может, пытается совместить две сферы деятельности. Кто поймет этих молодых? Чего им не хватает? Зачем лезть в чужое дело?

Он отодвинул от себя карточки.

— Читай ты, а то к вечеру глаза не видят.

Сайкин взял бумажные квадратики и перетасовал их, как карты.

— Аронов Яков Григорьевич, — прочитал Сайкин, хотя помнил все написанное наизусть. — Содержит собственный автосервис. Предприятие небольшое, покраска, кузовные работы, мелкий ремонт. Но дело, судя по всему, на мази: наш Яков Григорьевич на днях приобрел «шевроле каприз». Анкета самая обычная. Сорок два годика от роду, дважды был женат, в настоящее время холост, бездетен. Образование высшее техническое. Натура широкая, общителен, денег на женщин не жалеет. Первый разряд по боксу, увлекается охотой.

Сайкин отложил карточку в сторону.

— Так, следующий. Витебский Альберт Юрьевич. Сорок пять годиков, в прошлом работник советской торговли. Две судимости, обе разбой. Одно время выпивал, а выпивши, черт его путал, выходил людей щипать. Сейчас не берет в рот ни капли. Женат, растит сына шести лет. Завел свою торговлишку: коммерческий магазин, так, ширпотреб, спиртное, обычный ассортимент. Кроме того, держит двенадцать палаток, совладелец кафе «Пингвин». Образование незаконченное высшее. Единственная страсть преферанс, компания своя, узкая.

Сайкин отложил карточки, поднялся и заходил по комнате, заложив руки за спину.

— Каждая группа объединяется по какому-то принципу, — сказал он. — Я долго думал, что общего у этих совершенно разных людей? Не мог понять, хоть тресни, не мог этого понять. Между ними нет ничего общего, разве что возраст — они почти ровесники, разница в возрасте год другой. Оказалось, все куда проще, чем я думал. Эти люди познакомились на студенческой скамье. Все они учились на одном курсе, в одном вузе. Можно сказать, студенческое братство.

Сайкин присел на подоконник, через форточку ветер внес в комнату горсть снежинок. Другой вопрос, кто в этой группе ключевая фигура, кто заводила, мозг всей команды? Думал сперва, Грищенко, опытный, волевой, все задатки лидера. Но из тех сведений, что дошли до меня, как раз Грищенко проявляет наибольшую осмотрительность в делах, не действует с кондачка, не любит риск. Ему бы и в голову не пришло избавиться от Плетнева.

Он снова взял в руки карточки и откашлялся.

— Но вот он, наш главный герой. Лазарев Виталий Станиславович. Это не только мозг всей компании, но и их мешок с деньгами. Самый удачливый. Генеральный директор компании «Русский Север» со стопроцентным иностранным капиталом, ежедневный оборот около ста тысяч долларов. Фирма закупает сырую нефть, арендует мощности на нефтеперерабатывающих заводах, производит бензин и солярку. Затем экспортирует готовые продукты. Когда цены на горючее на внутреннем рынке стали расти, вдвое уменьшил долю экспорта и продолжает его сокращать. Теперь большую часть солярки сбывает внутри страны. Лазарев управляет этой лавочкой. Прекрасный семьянин, двое детей.

— Это все?

— Нет. Вот, наконец, последний экземпляр, чудом затесавшийся в эту компанию в силу семейных обстоятельств.

Сайкин положил последнюю бумажку на столик к остальным.

— Это некий Климов Александр Александрович, волею случая свояк Лазарева, точнее, родной брат его жены. Учился на художника, но образование не завершил. Дважды разведен, мечтает разбогатеть. Живет в основном на случайные заработки и подачки Лазарева. Не работает, скрытый алкоголик. Из страстей и увлечений — одна собака, ирландский сеттер. Считает себя личностью творческой, пытается писать маслом. В прошлом фарцовщик, мелкий перекупщик, матрешечник с Арбата. На всех своих начинаниях прогорал. Живет в однокомнатной квартире, половые связи — случайные. В убийстве Плетнева скорее всего не замешан, кишка тонка.

— Значит, исполнитель убийства Плетнева тебе неизвестен? — Еремин почесал затылок. — Здесь лучше бы начинать как раз с него или с них. Ну да ладно, исполнитель — это всего лишь наемник, платный статист. Таких сейчас за пятачок пучок.

— Если нужна дополнительная информация…

— И этого пока достаточно. — Еремин потянул свой стакан навстречу. — Позвоню тебе завтра, скажу, когда встретимся в следующий раз. Понимаю, время поджимает, но здесь дело серьезное. Если все закончится плохо, сделай на моем надгробии такую эпитафию: «Здесь покоится прах Анатолия Константиновича Еремина, человека, никогда не платившего налогов». Если я и платил, то только налог на дружбу. Нет, потомки этого не поймут.

Еремин погладил блестящую лысину.

— А теперь, если понравился, забирай коньяк и проваливай. Я буду выпрашивать индульгенцию у Господа Бога.

Глава 16

Пашков, не спрашивая, щелкнул замком, дергая дверь на себя. На пороге, вытирая ноги о резиновый коврик, стоял Сайкин.

— С кем это вы так оживленно беседовали? — спросил он. — Ваша полемика слышна даже за дверью.

— Сам с собой, — потупятся Пашков. — Таковы мои привычки.

Он чувствовал, что смущен, и злился на себя.

— Теперь я понимаю, почему соседи по коммуналке не имели ничего против вашего переезда на новую квартиру.

Сайкин поставил на пол спортивную сумку, расстегнул пальто и полез в стенной шкаф за вешалкой.

— Вы неприятный сосед. Слишком говорливы.

— У вас тоже манеры не из приятных, — сказал Пашков, только сейчас обратив внимание, что от Сайкина исходит стойкий свежий запах спиртного, а в руке он держит бутылку коньяка. — Заявляетесь к ночи, без предупреждения. Еще и подслушиваете под дверью.

— Я не подслушивал. — Сайкин освободился от пальто и снял обувь. — Надо дверь обить, а пока — полемизируйте потише. Слушайте, а вы и в своих книгах спорите сами с собой?

— У меня нет более серьезных оппонентов, чем я сам.

Пашков наблюдал, как Сайкин извлекает из кармана газету. Бросилось в глаза, что гость выглядит уставшим, а белки глаз красные, то ли с перепоя, то ли с недосыпа. Пашков провел гостя в комнату, а, вернувшись на кухню, поставил на плиту чайник, порезал колбасу и хлеб, открыл банку соленых помидоров. Когда с подносом, заставленным закуской, он вернулся в комнату, Сайкин, сидя в его кресле, читал газету. Пашкову пришлось довольствоваться стулом.

— Вот дочитываю интервью с самим собой. — Сайкин показал пальцем на газетную страницу. — Гладко написано. Белов начирикал. Знаете такого?

— Уж знаю, — отмахнулся Пашков.

— Хорошо пишет. — Сайкин одобрительно кивнул. — Оставлю вам, читайте.

— Не оставляйте, — отказался Пашков. — По мне, заборы лучше этих газет.

— Смотря на чей вкус, — дочитав, Сайкин бросил свернутую трубочкой газету на стол. — Идея материала такова: современный предприниматель должен оставаться гражданином своей страны, решать многие социальные задачи, до которых у государства пока не доходят руки. «Мы задолжали нашим старикам, общество виновато перед ними», — процитировал себя Сайкин. — Пришлось ради такого дела немного пожертвовать на благотворительность, хотя с финансами очень тяжело.

— Для чего вы все это делаете?

— Пусть думают, что я богатый. — Сайкин взял бутылку со стола. — Раз жертвую на благотворительность, значит, богатый. И еще, по некоторым соображениям, прежде всего ради личной безопасности, мне нужно сейчас быть на виду. Нужно мелькать в газетах и изрекать прописные истины, выдавая их за душевные откровения. Чем заметнее чья-то фигура, тем труднее от нее избавиться без шума.

— И дорого вы платите своему заштатному биографу? — Пашков наливался желчью.

— Не очень дорого, свой гонорар он отрабатывает с лихвой, — Сайкин наполнил рюмки. — А благотворительные деньги ко мне скоро вернутся, ну, за вычетом незначительной суммы.

— Вы действительно циничный человек или только стараетесь выглядеть таким в моих глазах?

— Сегодня у нас что, вечер вопросов и ответов? — спросил Сайкин и высоко поднял рюмку, — давайте лучше предадимся удовольствиям. — Кстати, не видел вашу новую квартиру после ремонта. С новосельем вас, Алексей Дмитриевич. Не вешайте носа, не все так плохо, как кажется.

— Да, все гораздо хуже, — продолжил Пашков и, осушив рюмку, полез вилкой за соленым помидором.

После долгого воздержания от спиртного, коньяк показался ему слишком злым. Сайкин тоже закусил помидором, похвалил соленье, сделал себе бутерброд с колбасой, съев его, сделал следующий. Он ел быстро и жадно, будто не сидел за столом, по крайней мере, сутки. Утолив первый голод, он снова наполнил рюмки и предложил тот же тост за новый дом и новое счастье в новых стенах.

Пашков подумал, что человек с таким усталым лицом может произносить веселые тосты, лишь совершая душевное насилие над собой.

Сайкин съел все бутерброды, попросил нарезать еще и сделать кофе. Пашков удалился на кухню, а когда вернулся через десять минут, Сайкин дремал в кресле, откинув голову на спинку. Услышав шаги Пашкова, открыл глаза.

— Не высыпаюсь. — Сайкин моргал глазами. — Засыпаю только под утро, а уже вставать надо.

Пашков подумал, что расстройство сна часто наблюдается у людей с нечистой совестью.

— По-моему, вы слишком много пьете последнее время, — сказал Пашков.

— Ровно столько, чтобы не сойти с ума.

Сайкин потянулся к бутылке. Он предложил тост за творческое долголетие и церемонно чокнулся с Пашковым.

— К сожалению, творческого долголетия гарантировать не могу, — ответил Пашков, поднялся и ушел в кухню за чайником и чашками.

Сайкин осоловело смотрел в окно…

* * *

Весь день он промотался по городу и области, а под вечер приехал на цементный завод. Директор завода, недавно вступивший в должность молодой мужик, видя, как люди разбегаются с предприятия в поисках денежной и перспективной работы, начал строить своими силами многоквартирный дом для наиболее нуждающихся.

На одном из московских домостроительных комбинатов на средства своего предприятия купил железобетонные конструкции, сформировал бригады монтажников и приступил к делу. Когда строительство шло к концу, а на объекте остались лишь отделочные работы, местные власти оттяпали у завода половину новых квартир для своих очередников.

Директор, помимо воли обманувший своих рабочих, писал жалобы во все инстанции, ждал судебного заседания, впрочем, уже потеряв надежду найти правду. Чтобы коллектив окончательно не развалился, нужно было начинать новый дом, но заводская касса оказалась пуста, денег едва хватало на зарплату и о приобретении железобетона для новой многоэтажки и речи не могло быть. Сайкин посадил директора завода в свою машину, отвез на домостроительный комбинат показывать свое хозяйство.

— Как видишь, у меня все готово к пуску, — сказал он, когда сидели за кофе в бытовке, заменявшей столовую.

Увидев Сайкина, повар не вышел из своего закутка, гостей обслуживала разносчица.

— При самом неблагоприятном стечении обстоятельств комбинат заработает через два месяца. Но у меня, как и у тебя, финансы того… поют романсы. А цемент нужен позарез, для начала хотя бы пятнадцать вагонов. Поэтому давай так: сейчас вы мне отгружаете цемент, через два месяца рассчитываюсь железобетоном. А там помогу с монтажом и отделкой. Сочтемся.

Директор завода почесал затылок. С тех пор как он занял свое кресло, его обманывали постоянно.

— Соглашайтесь, — сказал Сайкин. — С вашей цементной душегубки последние рабочие разбегутся. Соглашайтесь и стройте свое жилье.

Здесь же, в столовой, они ударили по рукам. От обеда директор отказался. Сайкин поискал глазами повара, решив, что пока он здесь, очередное строгое внушение не будет лишним, но повар бесследно исчез, а времени на его поиски не оставалось.

Сайкин отвез директора до дому и вернулся в свой офис, когда рабочий день давно закончился и все сотрудники разошлись. Оставшись один, набрал номер Ларисы и сообщил, что хочет заехать буквально на три минуты по срочному делу, оставил на антресолях деловые бумаги. Дав отбой, он бросил пистолет в спортивную сумку и обвел кабинет долгим взглядом. Глаза его оставались грустными.

…Остановившись перед дверью Ларисы, Сайкин сделал два долгих звонка, но дверь долго не открывали. Явственно слышались голоса, мужской и женский, потом они оборвались, наступила тишина. В ожидании Сайкин разглядывал на ладони ключ, подумывая, не открыть ли дверь самому.

Замок щелкнул, дверь приоткрылась на длину цепочки, захлопнулась и, наконец, распахнулась настежь. В полумраке тесной прихожей стояла Лариса, но даже в этом полумраке не пропадал румянец щек, а это значило крайнюю степень раздражения хозяйки. Сайкин поздоровался и, получив холодный ответ, вошел в квартиру. Отсюда, из прихожей, он увидел Мишу, сидевшего на стуле точно под массивной бронзовой люстрой.

Оторвавшись от телевизора, он кивнул Сайкину и повернулся обратно к экрану. Лариса, опустив руки, стояла и ждала каких-то слов. Сайкин молча сосредоточил все внимание на люстре, под которой, закинув ногу на ногу, развалился Миша. Так прошла минута. «Если бы гипноз действительно существовал, люстра бы уже упала», — подумал Сайкин с сожалением.

— Не ожидала, что ты явишься так внезапно и так… поздно, — сказала Лариса.

«Если она и раздражена, то не моим появлением, — решил Сайкин. — Как видно, разногласия в новой семье уже назрели. Пора цветов с рынка и объяснений в любви подошла к концу. Это уже не брызги праздничного шампанского, а будничная газировка».

Со скучающим лицом он переминался с ноги на ногу до тех пор, пока Лариса не пригласила его раздеться и пройти в кухню. Миша запыхтел и закряхтел под люстрой, выражая свой протест этими нечленораздельными звуками. Усевшись на табурет, Сайкин закурил и, пуская дым в сторону открытой форточки, сказал только, что заехал забрать с антресолей старую деловую переписку.

— Для этого нужно было приходить, и так поздно?

Лариса поставила перед Сайкиным чашку чая. Было слышно, как Миша, чувствуя что-то неладное, мечется по комнате, шаркая тапочками. «Видимо, так реагируют на угрозу своей счастливой семейной жизни самцы вроде этого», — думал Сайкин, раздражаясь старушечьим шарканьем тапок. Он встал с табуретки, закрыл кухонную дверь и снова занял свое место. Во дворе пьяные голоса завели какую-то песню, но быстро оборвали.

— Твою бумагу я давно сняла с антресолей.

Лариса исчезла в спальне и вернулась, держа в руках тонкую конторскую папку. Сайкин уже точно не помнил, что за бумаги лежат в ней. Он развязал тесемки, достал несколько сколотых друг с другом платежек, черновые записи, несколько газетных вырезок и, сделав скучное лицо, сосредоточенно прочитал пару ничего не значащих абзацев.

— Хорошо, что сберегла мои бумаги. Сейчас они могут очень пригодиться.

— Я заглядывала в эту макулатуру, выбросить хотела. Потом думаю, ладно, пусть лежит.

— Такие вещи не выбрасывают.

Сайкин с серьезным лицом похлопал ладонью по папке. Лариса поставила на стол коробочку с конфетами. Сделав пару глотков, Сайкин отодвинул в сторону чашку чая, отдававшего распаренным березовым веником или кипяченой половой тряпкой — не разобрать. «Наверное, Миша заваривал», — подумал Сайкин, прислушиваясь, пьяная песня за окном грянула с новой силой.

— Ладно, время вечернее, Мише спать пора, — сказал он. — Поэтому не смею задерживать. Хотел, собственно, сказать, что уезжаю, может, надолго. К вашей свадьбе не успею, а подарок сделать обещал.

Он вытащил из кармана толстый запечатанный конверт и положил на стол.

— Вот, раскроешь в день свадьбы.

Он отодвинул конверт подальше от себя. Вместо ответа Лариса открыла кухонную дверь и скрылась в комнате, где двигал своими шлепанцами Миша. Сайкин слышал, как она сказала ему: «Прошу тебя, выйди на улицу и погуляй минут тридцать у дома». В эту минуту он ждал крикливого продолжения ссоры, начатой до его прихода, ждал возражений и ругани. «Интересно, на какие причудливые проявления ревности он способен? — думал Сайкин, постукивая пальцами по столу. — Сейчас, если Миша все-таки уйдет, она выскажет все накопившиеся претензии и обиды. И все-таки пусть лучше Миша проваливает».

Сайкин видел, как Миша, что-то буркнув в ответ, мелькнул в дверном проеме с зажатой в руке кепкой. С минуту он копался в прихожей, надевая ботинки и куртку, входная дверь хлопнула, и все звуки исчезли. «Ясно, кто в этом доме хозяин», — подумал Сайкин. Вдруг ему стало жалко Мишу.

— Он все понимает, — сказала вернувшаяся в кухню Лариса. — Он хороший человек и все понимает. Я не хочу, чтобы ты сюда больше приходил. Прошу, больше не появляйся, — она подвинула табуретку и села. — Не хочу, чтобы его унижали в собственном доме. Поэтому твой визит — последний.

От волнения ее щеки снова слегка покраснели. Сайкин чайной ложечкой помешивал остывший невкусный чай.

— Объясни, пожалуйста, — сказал Сайкин, — откуда вообще появился этот Миша и встал поперек моей жизни?

— Я не должна тебе ничего объяснять. — Лариса поставила локти на стол и, положив подбородок на сведенные кисти рук, в упор посмотрела на Сайкина. — Неужели ты сам за все время, пока мы были вместе, не смог ничего понять?

— Что я должен был понимать? — Сайкин крутил ложечкой в чашке.

— Понять хотя бы то, что я имею право на счастье, — сказала Лариса. — Пусть не на счастье, хотя бы на душевное спокойствие.

Сайкин отложил ложечку в сторону. «Ну вот, начинается, — думал он. — Интересно, с этим Мишей она обрела душевное спокойствие?» За окном уже знакомые голоса затянули новую песню, Сайкин прислушался: это была старая лирическая песня, знакомая чуть ли не с детства. «Приехал, вот теперь выслушивай, — думал он. — Не надо было вызывать ее на этот тягомотный разговор».

— Ты приезжал, когда хотел, был здесь ровно столько, сколько нужно тебе, — говорила Лариса. — Потом исчезал, пропадал где-то, жил своей собственной жизнью. В эту свою жизнь ты меня не пускал. И моей жизнью никогда не интересовался. Иногда я вообще не понимала, зачем тебе нужна, что нас связывает.

Последний куплет песни на улице завершился громким непристойным выкриком, раздался смех. Когда этот смех стих, забренчала гитара.

— Миша или кто-нибудь другой должен был появиться в моей жизни, и он появился, — Лариса сняла локти со стола и потерла лоб. — До сих пор не могу понять, какое место я занимала в твоей жизни, — румянец, делавший Ларису такой привлекательной не сходил с ее лица. — Кем я была для тебя? Женщиной для свободных вечеров? Подругой? Ты так боялся уделить мне лишний час, лишнюю минуту своего драгоценного времени, вернее, ты боялся оказаться втянутым в мою жизнь. Почему? Не понимаю. Ты не делился со мной ничем. По существу, я так и оставалась для тебя посторонним человеком.

— А Миша, он с тобой делится, так сказать, душевным богатством? — не выдержал Сайкин и тут же пожалел о своих словах.

— Твоя худая ирония здесь абсолютно неуместна, — Лариса готова была всерьез рассердиться. — Он другой человек. Может быть, у него и нет особенных душевных богатств, но зато с лихвой человеческих качеств, которых тебе недостает. Он просто добрый хороший человек. Это очень много.

— Очень много, — повторил Сайкин. — В том, что он хороший человек, ты хочешь убедить меня или себя?

— Эх, Витя, ты все испортил сам. — Лариса скрестила руки на груди. — Все могло быть по-другому. Ты так и не научился разбираться в людях, не понял, чем на свете нужно дорожить. Хочешь облагодетельствовать человечество, строишь какой-то комбинат, печатаешь в газетах всякое хвастовство: «Комбинат — та площадка, оттолкнувшись от которой, мы пойдем дальше. Кто это „мы“? Куда это „дальше“? Ты не можешь сделать счастливыми близких тебе людей. А обещаешь счастья чуть ли не всему человечеству».

— Ладно, тебя счастливой сделает Миша.

Сайкину хотелось закончить разговор, но он продолжал цепляться к словам Ларисы.

— Счастливой, может, и не сделает, но с ним я обрела хоть какой-то покой, — Лариса прищурилась. — Тебе этого не понять. Если человека природа обделила какими-то качествами, их трудно приобрести. Черствый хлеб мягким не станет.

В воздухе висел мокрый снег. Помахивая сумкой, Сайкин подошел к машине и полез в карман за ключами. В кустах у подъезда ясно слышался треск ломающихся веток. Тусклый фонарь, залепленный снегом, выхватывал из темноты лишь мокрый кусок асфальтовой площадки. Пьяная песня, заглушенная мокрым снегом, ушла куда-то в соседние дворы.

Шум в кустах послышался снова. Бросив сумку на заднее сиденье, Сайкин обернулся к подъезду и прислушался. Через минуту ему стало смешно. В дохлом свете фонаря можно было разглядеть, как из кустов спиной вперед на полусогнутых ногах выбрался Миша, рукой придерживая клетчатую приметную кепку. Залепленный с ног до головы снегом, Миша невидящими глазами озирался по сторонам, стараясь сообразить, в какой стороне находится подъезд.

Он несколько раз повернулся вокруг своей оси, правильно определил направление, но тронулся с места не сразу. С минуту он раскачивал тело взад-вперед, стараясь придать телу некоторое ускорение, как бегун во время разминки. Наконец, наклонился вперед, поочередно отрывая подошвы от асфальта, резко тронулся с места.

Выпад оказался слишком стремительным, Миша с трудом устоял на ногах и остановился, удерживая равновесие. Он сделал шаг вперед, шаг расчетливый и осторожный. Поставил ногу на носок, будто ступал по липкому полу, осторожно переместил на нее тяжесть тела, но почему-то шагнул назад и остановился.

«Надо же, какой ханыга», — подумал Сайкин. Ему хотелось помочь Мише добраться до квартиры, но видеть слезы Ларисы уже не осталось сил. Он сел в машину и, повернул ключ в замке зажигания, тихо тронул с места. Разворачиваясь, он краем глаза заметил, что Миша еще продолжает бороться с силой земного притяжения, а ему навстречу в одном халате из подъезда спешит Лариса.

* * *

Бронштейн стоял у бровки тротуара прямо под уличным фонарем. За его спиной светилась вывеска забегаловки «Сверчок», открытой круглые сутки. Здесь горячими сосисками перекусывали водители грузовиков, мелкие торговцы, вечно терлись какие-то темные личности, пьяницы и проститутки с рынка.

Мокрая шляпа Бронштейна обвисла полями, его внушительная фигура в мокром пальто выглядела жалкой. Сайкин вылез из машины и извинился за опоздание. Бронштейн так озяб, что, воздержавшись от упреков, лишь что-то пробормотал. У входа в кафе «Сверчок» он стряхнул с плеч и шляпы налипший снег и открыл перед Сайкиным дверь. Внутри было тепло и очень влажно. У стойки напротив буфетчика в замызганном фартуке терлись две немолодые женщины, мусоля пальцами стаканы с крепленым вином.

Несколько уставших за день трудяг жевали бутерброды и сосиски за пластиковыми одноногими столами. Женщины посмотрели на вошедших с безнадежностью неизлечимо больных. Видно, для них прошедший день выдался неудачным, потерянным. Лопасти вентиляторов медленно перемешивали под потолком кухонные запахи, винные пары и табачный дым.

За последние дни Сайкину и Бронштейну выпало столько дел, что обмениваться сейчас лишними словами не хотелось. Эти дни просто нужно было пережить. Они выбрали столик в углу, самый уединенный. Отодвинув пустые стаканчики и бумажные тарелки в сторону, Бронштейн поставил локти на стол.

— Что будете есть, Лев Исаакович, правда, выбор тут скудный?

Сайкин заметил глубокие тени под глазами Бронштейна, на осунувшемся похудевшем лице резко пролегли носогубные складки.

— Может, дежурное блюдо?

— Давайте дежурное, — Бронштейн снял мокрую шляпу и повесил ее на крючок под столешницей. — Уже неделя, как вместе со сном я потерял и аппетит. Вкус пищи теперь для меня понятие отвлеченное.

Он постарался усмехнуться, медленно начиная оттаивать после улицы. Сайкин, возвратясь с двойными порциями сосисок, снова удалился и принес четырехзвездочный азербайджанский коньяк и стаканчики.

— Цены здесь, — буркнул он, раскручивая козырек пробки и разливая коньяк. — Вот уж не думал, что сила духа оставит вас в самое неподходящее время. Звезды на нашей стороне.

— Что вы имеете в виду? — Бронштейн взял стаканчик и молча осушил его одним глотком. — Какая гадость. — Он полез в карман за платком и вытер губы. — Так вы говорите, звезды на нашей стороне? Я слишком суеверен, чтобы не придавать этому значение.

— На нашей, на нашей, — успокоил Сайкин, отхлебнув из стаканчика. — Об этом мне доверительно сообщила одна мудрая гадалка.

— Наверное, с Киевского вокзала, — Бронштейн поморщился. — На этом вокзале самые мудрые гадалки в Москве. Они не каждому доверяют свои звездные секреты. Наверняка не обошлось без чьей-то протекции.

— Когда вы пытаетесь острить, то начинаете мне даже нравиться.

К сожалению, в мире прекрасного пола у меня нет столь обширных связей, как у вас.

Бронштейн, слегка польщенный, улыбался. Коньяк вернул его лицу человеческие краски. Он даже пытался, по примеру Сайкина, есть свою порцию сосисок.

— Так-то, гадалки и женщины, — сказал Сайкин, словно самому себе и наполнил стаканчики. — Сохраняйте присутствие духа. Лев Исаакович, твердость нам понадобится. Сейчас нельзя выбрасывать на ринг белое полотенце.

Он отсалютовал стаканчиком Бронштейну.

— За твердость духа! — юрист поднял свой стаканчик. Он снова вытер губы платком.

Сайкин осмотрелся по сторонам.

— По моим сведениям, ключевая фигура в игре против нас некто Лазарев Валерий Станиславович. Сферу своих интересов он начинает расширять, готов взяться за жилищное строительство, выступив частным инвестором и захапав в будущем львиную долю прибыли. Говорят, Лазарев человек решительный и настойчивый, своего добивается. Видимо, мы показались ему легкой добычей.

— А Юсупов?

— Он пока что лишь платный информатор, но в дальнейшем планирует участвовать в прибылях. Лазарев может быть связан с гебешниками, значит, следствие могут вести и они. Большое осложнение. Словом, с голым стволом к Лазареву лучше не подступаться. Не того масштаба фигура. Значит, нужно испачкать его так, чтобы не смог отмыться. Но возможностей для выбора у нас слишком мало. Ты меня слушаешь?

— Конечно, — Бронштейн потер ладонью плохо бритый подбородок.

— У этого Лазарева есть одна серьезная слабость — это женщины. Хотя, по отзывам, он прекрасный семьянин, но хорошенькой женщины мимо не пропустит. А у вас, Лев Исаакович, в мире прекрасного пола обширные знакомства. Словом, мне нужна надежная девица для деликатного дела. Я не случайно сказал, что звезды благоволят нам. Несколько дней назад он проводил супругу в круиз по Средиземному морю, поэтому сейчас пока живет один. Надо быть последним дураком, чтобы не использовать это обстоятельство. А теперь скажите, есть ли у вас на примете особа, желательно профессиональная путана, готовая выполнить мое поручение?

— Собственно, о чем идет речь? — Бронштейн прочистил горло и перешел на полушепот.

— Для профессионалки дело простое, — Сайкин наклонился к Бронштейну. — Под каким-то более или менее убедительным предлогом войти в квартиру этого одинокого джентльмена и выпить с ним стакан вина или чашку кофе. Всего-то. Обольщение, постель, ничего такого не потребуется. Единственная трудность — подыскать удобный предлог, чтобы войти в квартиру. Опытная девушка, думаю, эту проблему решит.

— А если не решит? — Бронштейн сосредоточенно высморкался.

— Что ж, придется перестроить планы на ходу, действовать более примитивно, а значит, с лишним риском, — Сайкин разлил остатки коньяку по стаканчикам. — После того как кончим дело, получите двухнедельный отпуск, съездите с женой куда-нибудь в теплые страны, к морям-океанам. Передадите этим морям большой привет от Виктора Сайкина. Ах, какой это будет чудесный отдых.

— Вашими бы устами… — Бронштейна почему-то не обрадовала перспектива отдыха у моря. — Все может пойти по-другому. И отдыхать придется отнюдь не в солнечных краях. И без жены. И очень долго.

— Будьте мужчиной. Знаете, чем отличается мужчина от женщины?

— В общих чертах представляю.

— В тяжкие минуты женщины, в отличие от мужчин, умеют собрать в кулак волю и действовать, а не ронять слезы в коньяк, — Сайкин сделал глоток из стаканчика. — Так есть у вас на примете подходящая девушка?

Сайкин видел, что Бронштейн замялся, и, чтобы его чем-то ободрить, снова похлопал по мокрой спине.

— Варианты, конечно, есть, но, по большому счету, женщины не слишком надежные, — Бронштейн кашлянул в платок. — Болтливы, слишком меркантильны.

— Гонорар будет достаточно велик, чтобы изменить натуру и сделаться молчаливой, — направил разговор Сайкин.

— Помните нашего общего знакомого Олега Меркулова, которому мы продали загородный особняк? — спросил Бронштейн. — Потом он еще сетовал, что дом не стоит таких денег? Директор фирмы «Вика», услуги состоятельным господам, и все такое.

— Помню-помню, — кивнул Сайкин. — Только насчет дома он загнул, и три загородных особняка не стоят таких денег. Интересный экземпляр. Он еще предложил посмотреть в деле одну из его девочек. А она вам активно не понравилась.

— Сначала не понравилась, позднее я изменил мнение, — криво усмехнулся Бронштейн.

— Ну, вы даете, Лев Исаакович, вы даете.

— Как-то вечером, когда старику Бронштейну стало особенно грустно, мы встретились у меня, — Бронштейн почесал краснеющий нос. — Она излишне прямолинейна, но, как оказалось, отнюдь не вульгарна. Юность всегда слишком прямолинейна. В этом ее прелесть, которую способны оценить опытные мужчины. Теперь мы встречаемся.

— Значит, вы вносите свои трудовые копейки в казну жирующего Меркулова? — улыбнулся Сайкин.

— С Меркуловым Лилия порвет не сегодня-завтра, — Бронштейн сладко улыбнулся. — Зачем ей нужен этот козел? Я настаиваю, чтобы она бросила свое занятие, буду выплачивать ей пансион. К сожалению, она слишком любит мишуру жизни, все эти развлечения, компании, говорит, что пока еще не созрела для того, чтобы посвятить себя одному человеку.

— Слушайте, дедуля, а эта девочка нас не заложит со всеми потрохами?

— Можете иронизировать сколько угодно, Виктор Степанович, я на вашу иронию давно не реагирую, — Бронштейн надул губы. — Но за своих женщин, как бы молоды они не были, я всегда отвечал как за самого себя. В отличие от мужчин, они меня еще не подводили.

— Не обижайтесь, мне ваша Лиля глубоко симпатична. Заочно, — поправился Сайкин.

— Так-то, тем более что наши отношения не построены на голой корысти, — Бронштейн с достоинством повел подбородком. — Так, небольшие презенты на память. Но это не в счет, потому что я дарю их от чистого сердца.

— Хорошо иметь такое большое любвеобильное сердце, как у вас, — кивнул Сайкин. — Вот адрес этого Лазарева и его телефон на всякий случай, — Сайкин вытащил кусочек бумаги. — Возле подъезда завтра с раннего утра будут стоять синие «Жигули», пятерка. Там будут двое парней. Они подстрахуют ее, если что-то пойдет наперекосяк.

— Уже завтра? — Бронштейн оторопело уставился на Сайкина.

— Вот именно, завтра, в субботу, — Сайкин стал серьезным. — Да, счетчик включен, время пошло. Итак, завтра утром часов в десять. Сегодня Лазарев приглашен на конференцию, потом состоится банкет. Вернется, скорее всего, поздно, компания на банкете мужская, поэтому гостью женского пола он вряд ли приведет. Более точный прогноз дать не могу. Кое-что здесь должен решить случай, кое-что ваша милая. Вот ей аванс, для вдохновения.

Сайкин передал Бронштейну перегнутый пополам конверт.

— Не пересчитывайте, на нас смотрит буфетчик. Лиля останется довольна. Если наш сценарий не пройдет, решим проблему по-другому. Если ей под удобным предлогом удастся войти в квартиру, выпить с Лазаревым чашку кофе, пусть плеснет ему вот это.

Сайкин вынул из кармана плаща пузырек с бесцветной жидкостью.

— Это не яд среднеазиатской гюрзы. Всего лишь клофелин. Ни запаха, ни вкуса. Уверен, что этим снадобьем вы свою Лилю не шокируете. Гипотензивное средство, снижает давление. При передозировке наступает амнезия. Клиент лишается памяти на несколько часов. Очухается, где был, что делал — не помнит. Но вот от сильной передозировки может остановиться сердце, а Лазарев нам нужен живой. Многие проститутки отправляли своих клиентов на тот свет только потому, что не умели пользоваться клофелином. Им хотелось, чтобы человек вырубился наверняка, а потом мужиков выносили с ложа любви вперед ногами. Перед уходом пусть откроет настежь окно. Когда организму холодно, сердце быстрее справляется с отравой.

— Вам бы на кафедре мединститута токсикологию преподавать. — Бронштейн высморкался с таким смаком, что женщины у стойки оглянулись.

— Ваша Лиля знает этот предмет куда лучше моего.

— Значит, от этого наступает только потеря памяти? — Бронштейн смотрел настороженно.

— Вашу Лилю Лазарев не узнает, даже если она снова придет к нему через неделю, — Сайкин поднял стаканчик. — Если все пройдет, как я сказал, пусть наберет номер телефона, записанного на обратной стороне бумажки. Минут через пятнадцать — двадцать в дверь позвонят. Пусть открывает и немедленно сматывается. Надеюсь, ценные вещи из квартиры не пропадут.

Глава 17

Со среды Яков Григорьевич Аронов пребывал в беспокойстве. Третью ночь подряд он подолгу не мог заснуть, хотя за день выматывался так, что сил едва хватало дойти до кровати. Утром был раздражен и, чтобы не выдавать скверного настроения, старался в общении с подчиненными больше молчать и меньше хмуриться. Видимых причин для беспокойства вроде и не было, и Яков Григорьевич после длительного и скандального развода с женой, мелочного дележа имущества с трудом обрел некоторый душевный покой и теперь не узнавал себя. В конце концов, он объяснил себе состояние внутренней душевной тревоги сильным переутомлением.

С наступлением слякотной поздней осени на принадлежащую Аронову загородную станцию технического обслуживания клиенты повалили валом. Наплыв желающих отремонтировать машину в это время года — дело обычное, но такого столпотворения Яков Григорьевич, всю сознательную жизнь проработавший в государственном, а позднее собственном автосервисе, припомнить не мог.

Трижды только за два последних месяца он повышал плату за кузовные работы и покраску автомобилей, но клиентов меньше не становилось, кажется, людям нравится расставаться здесь с большими деньгами. Все, словно сговорившись, просили только об одном: сделайте поскорее.

Годы работы в автосервисе сделали из Аронова тонкого психолога, научив определять финансовое положение клиента не только по модели импортного лимузина, но и по манере поведения человека, крою костюма, десяткам других деталей, остающихся почти незаметными для других, менее искушенных работников станции. Заламывая немыслимые цены, он редко читал в глазах посетителей удивление, и уж совсем редко клиенты разворачивались и уходили.

«В Москве цены еще выше, езжайте туда, потом вернетесь», — говорил вслед таким жлобам Яков Григорьевич, стягивая и бросая в верхний ящик стола бухгалтерские нарукавники, придававшие артистичному Аронову, по мнению его юной любовницы Марины, неотразимую солидность.

На территории автосервиса заканчивали строительство пятнадцати отдельных боксов для ремонта машин.

Аронов, планировавший нанять еще несколько слесарей и жестянщиков как только будут готовы эти помещения, потирал руки и подсчитывал будущие барыши. Все меньше автовладельцев, особенно хозяев престижных иномарок, парковали машины на всю зиму вплоть до весны, водители жаловались на дороговизну бензина, но на дорогах становилось все теснее и теснее.

«Теперь нам безработица не грозит, не то, что раньше», — повторяют Аронов, обходя новые боксы, где осталось сделать мягкую кровлю, или изучая помятые автомобили во дворе станции. Он возвращался в свой кабинет, где его ждал очередной потерпевший автомобилист, и, приглядываясь к посетителю, неторопливо надевал нарукавники, доставал стопку квитанций.

Закончив с клиентом, Яков Григорьевич, не упускавший возможности лишний раз побывать на свежем воздухе, снова выходил во двор и грозной тенью нависал над жестянщиками и слесарями. «Купят себе дорогие тачки, купят права, а машину водить им лень учиться», — ворчал он, кутаясь в старое латаное пальтецо. Рабочие поддакивали или цокали языками, Аронов был известен крутым нравом, не терпел возражений, а своим местом на автосервисе дорожили все.

На своей московской квартире Аронов не появлялся со вторника и ночевал здесь же, на станции, в комнате через стенку от конторы. Марина, навестившая его здесь, оставалась с пятницы на субботу и уехала утром, хотя Яков Григорьевич настойчиво просил ее остаться хотя бы на полдня. Общество рабочих начинало его тяготить. «Не люблю я этот сарай, спишь как на вокзале, помыться даже негде», — ответила Марина, отличавшаяся от прежних женщин Аронова не только молодостью, но и грубоватой прямотой характера. «Здесь так холодно, что задница к стулу примерзает».

Марина сделала себе яичницу из трех яиц, открыла консервированную ветчину и с аппетитом завтракала. «Ты на себя посмотри, — Марина подняла глаза от сковородки. — Весь синий от холода, кожа пупыристая. Позавтракав и выпив, чтобы согреться, кофе с коньяком, Марина заметно повеселела, заблестев глазами, стала просить Аронова, чтобы он надел бухгалтерские нарукавники.

„Я просто тащусь, когда ты в этих нарукавниках, — Марина села на колени Аронова и лезла целоваться. — Ты такой из себя счетовод. Такой серьезный мужчина. Тебе нужны широкие подтяжки“. В эту счастливую минуту, когда Марина баловалась, Яков Григорьевич чувствовал, как тяжелая беспричинная тревога уходит, а на душе становится легко. Аронову хотелось сказать Марине что-нибудь ласковое. Он, глядя в окно на двор автосервиса, покрытый утренним снегом, подумал, что, наверное, Марина его последняя, самая глубокая, самая искренняя любовь.

„Приезжай сегодня вечером в Москву, буду тебя ждать, плов сделаю, — сказала Марина. — Ты хочешь плов?“ Яков Григорьевич, которого вдруг охватило желание, ответил, что раньше воскресенья приехать не сможет, вот вернется из командировки в Тольятти заместитель Андрей Васильевич — и он сразу же в Москву. „Разворуют тут все без меня, — мотнул головой Аронов. — Половины стройматериалов не будет, если уеду“.

Аронов смотрел на занесенный снегом двор, и ему стало невыразимо грустно: большая, может, лучшая часть жизнь позади, а он все неволен собой распоряжаться. Он почесал затылок, бережно держа Марину за талию другой рукой, и вдруг сказал: „Хватит сидеть в масляной яме и смотреть оттуда, как жизнь проходит. Слишком мало нам осталось, пора становиться богатым“. — „А разве ты не богат?“ — Марина удивилась. „Не особенно“.

Последний развод с женой отучил Аронова от откровенности с женщинами, тем более женщинами близкими. Душевная открытость слишком дорого обошлась ему при расставании, бывшая супруга оказалась слишком искушенной в его делах, меркантильной, склонной к шантажу бабой. „Скорее я беден, чем богат“, — сказал Аронов. „Ври больше“, — Марина поднялась с его колен и с расстроенным видом принялась кидать в сумочку косметику со стола, но обижаться подолгу она не умела.

„А что ты мне подаришь, когда станешь богатым?“ — она подняла на Аронова свои прекрасные, такие яркие глаза, что ему захотелось вслух декламировать самые нежные стихи. „А что бы ты хотела?“ — в эту минуту он был готов на все. „Сама не знаю, что-нибудь этакое, — Марина оставила косметику и на секунду задумалась. — Я мечтаю о „корвете“, красном-красном, как мой маникюр, даже еще ярче“.

„Ого, у тебя губа не дура“, — сразу расстроился Аронов. „А ты думал, я всю жизнь стану ездить на этой несмазанной телеге?“ — красным ноготком Марина показала через окно на двор. „Эти „Жигули“ я подарил тебе только пять месяцев назад“, — Аронов начинал кипятиться, но взял себя в руки. „На твоей чертовой телеге только геморрой зарабатывать“, — Марина побросала оставшуюся косметику в сумочку.

Нужно было уступать, и Аронов пообещал Марине красный „корвет“, дал ключи от своей квартиры и попросил заехать и полить цветы.

Марина уехала, и Аронов, чтобы отвлечься, включил телевизор. Передавали концерт популярного певца. Аронов хорошо знал этого молодящегося мужика, своего давнего клиента.

Певец, как и сам Аронов, имел юную любовницу и теперь концертами зарабатывал ей на бриллианты. Яков Григорьевич в раздражении выключил телевизор — у всех одинаковые проблемы. Он пил кофе и вспоминал свою первую чистую и бескорыстную любовь. Уходя на армейскую службу, он подарил ей серебряное колечко, на память. Единственный его подарок… После службы на родину он уже не вернулся. Аронов допил кофе, посмотрел на часы и спустился в контору.

* * *

На стуле возле двери кабинета Аронова ждал парень в вытертой до белизны кожанке. Этот малый вместе со своим приятелем, по виду таким же нищим охламоном, три дня назад заявился к нему сюда и сообщил, что у них есть на продажу белая „восьмерка“, совершенно новая. Аронов не стал ничего спрашивать, только заявил, что машину, пожалуй, можно посмотреть.

Ясное дело, ворованная, такие нищие придурки за машину много не спросят. Аронов время от времени брал угнанные машины только в отличном состоянии, своими руками перебивал номера, перекрашивал, через знакомых покупал документы. Возня с такими автомобилями, помимо приличного приработка, приносила и удовольствие.

Парень поднялся навстречу Аронову, застыл, чуть наклонившись вперед, словно ожидая, когда хозяин мастерской протянет ему руку. Аронов, хорошо усвоивший, что добрый жест в нужное время многое значит, а не стоит ни копейки, протянул навстречу руку и пожал узкую ладонь.

Улыбаясь во весь рот, он потрепал парня по плечу свободной левой рукой.

— Ну что, Сергей, новую кожанку ты себе уже присмотрел? — спросил Аронов первое, что пришло в голову. Он полез в карман за ключом от кабинета. — Что это у тебя рука влажная? С перепоя?

Не дожидаясь ответа, он повернул ключ, открыл перед посетителем дверь и пропустят его вперед. Парень вошел в комнату и осмотрелся по сторонам. „Эти молокососы почему-то считают, что в кожаных куртках они становятся мужественными мужчинами“, — беззлобно подумал Аронов, глядя на худую спину посетителя.

— Приоденешься и поедешь в Сочи, в теплые края, да? — Аронов плотно закрыл за собой дверь и щелкнул примитивным врезным замком. — Или отправишься куда-нибудь подальше?

Сергей пожал плечами, ничего не ответил и опустился на стул с гнутой деревянной спинкой. Нарочито нищенская обстановка кабинета неизменно приводила Аронова в хорошее настроение, показушная бедность интерьера служила неисчерпаемым колодцем самых удачных шуток в общении с состоятельными клиентами, удобной декорацией в трудных разговорах с упрямыми кредиторами.

Аронов прошелся по кабинету от стены к стене, спросил Сергея, не хочет ли тот чая, придвинул ему пачку сигарет и стеклянную пепельницу с отколотым углом, потом открыл дверцу бельевого шкафа, где хранил старые бросовые документы, и начал бесцельно рыться в бумагах, насвистывая под нос фокстрот.

По опыту Аронов знал, что такая дурашливая легкомысленная манера общения с просителями еще до начала делового разговора уже исподволь готовит людей к уступкам, ломает ту решимость, с которой люди переступают порог его кабинета. Стоя к Сергею в пол-оборота, перебирай одной рукой пожелтевшие бумажонки на полке шкафа, Аронов краем глаза наблюдал за молодым человеком. Парень сидел свободно, привалившись спиной к спинке стула, скрестив на груди руки, к сигаретам не прикоснулся. Хотя парень и старался выглядеть спокойным, что-то выдавало в нем внутреннее напряжение.

„Пусть подергается, потерзается“, — думал Аронов. Он достал с верхней полки скоросшиватель, первый попавшийся под руку, раскрыл его, зашелестел страницами, продолжая фальшиво насвистывать старую мелодию.

Парень запустил пятерню в длинные, давно не мытые патлы, закрывавшие воротник куртки, и с видимым удовольствием начал скоблить затылок ногтями. Аронов захлопнул скоросшиватель, поставил его на место, закрыл дверцы шкафа и запер его на ключ, возникло острое желание сейчас же испортить этому юнцу его прекрасное настроение. Аронов не любил нечистоплотных людей. Парень вытащил пятерню из волос и осмотрел кончики ногтей.

— Ты знаешь, я объездил многие страны Европы, в Америке был пару раз, — сказал Аронов, отходя от шкафа. — Вот смотрю я на тамошних парней и девчат и вижу — наши почти такие же. Внимательнее пригляделся, вижу, что-то не то, есть неуловимое отличие.

Аронов прошелся по скрипучим половицам, наблюдая, как Сергей кончиком горелой спички чистит свои длинные ногти.

— Ну, приглядываюсь, в чем же разница? Оказывается, все проще простого. В Европе очень редко встретишь молодого человека с немытой головой или в грязных джинсах. Разве что какого-нибудь ханыгу опустившегося. Про исподнее уж и не говорю, там его каждый день меняют. У нас наоборот. Поэтому у нас в общественном транспорте ездить одно мучение.

— Это вы в порядке критики? — парень бросил чистить ногти, положил спичку в стеклянную пепельницу. — Понимаю. Только вот помыться негде было. Кантовались, где придется, с места на место ездили. Но в следующий раз помоюсь обязательно. А что это у вас в комнате запах такой тяжелый? Как будто покойник под полом смердит.

Аронов недоверчиво повел носом, но тяжелого запаха не почувствовал. Пахло ветхими бумагами, сыростью, насквозь пропитавшей деревянную постройку конторы.

— Тут вчера мышей морили, — соврал Аронов, понимая, что настроения парню не испортил, скорее наоборот.

— Люблю справедливую критику, — сказал Сергей, обнажая в кривой усмешке порченные табаком мелкие зубы. — После критики хочется стать лучше. Иногда. А иногда наоборот.

Он пригладил волосы и внимательно посмотрел на Аронова.

В эту самую минуту Яков Григорьевич вдруг почувствовал неосознанную, совершенно беспричинную опасность, исходящую от этого молодца с грязными патлами в вытертой старой кожанке. Аронов, всегда доверявший своей интуиции, даже задумался, откуда появилось это внезапное ощущение, но постарался задавить в себе это странное чувство, подумав, что здесь, в своих стенах, просто смешно опасаться какого-то дешевого гастролера. Обойдя письменный стол, он сел в свое рабочее кресло и потянулся к пачке с сигаретами.

— Включи, пожалуйста, свет, а то что-то темно, — попросят он парня.

Пока тот ходил к выключателю, открыл верхний ящик стола и быстро сунул в карман брюк выкидной нож. Пятнадцатисантиметровое лезвие, заточенное с обеих сторон, острое, как бритва, выскакивало из рукоятки, стоило нажать хромированную кнопочку. „Не Бог весть какое оружие, — подумал Аронов, — но иногда помогает. Среди этих молодых оболтусов попадаются совершенно неуправляемые типы, настоящие психопаты“. Сергей щелкнул выключателем, и под потолком загорелась пыльная шести рожковая люстра — такие вышли из моды лет двадцать назад.

Тут Аронов вспомнил о газовом пистолете, лежащем в том же верхнем ящике в дальнем углу под газетой, но время, чтобы вытащить его и сунуть за пояс брюк, было упущено: Сергей возвращаются к своему стулу. „Это называется старость, — подумал Аронов, прикуривая сигарету. — Беспричинные страхи, болезненная мнительность. Этот бесполезный нож, этот газовый пистолет, которым я сроду не пользовался. Смешно. Лучше уж принести сверху дробовик и держать под рукой, чтобы сохранять уверенность в себе. А еще лучше — успокоительное“.

Сергей заскрипел стулом, укладывая ногу на ногу, вытащил из кармана пачку дешевых сигарет и пустил в Аронова струю тошнотворного дыма.

— Вот теперь, когда ты закурил, здесь действительно тяжело пахнет, — сказал Аронов, принюхиваясь. — То ли конюшней, то ли свинарником. Эти папироски, небось, из навоза делают.

— Говорят, человек ко всему привыкает, — Сергей разглядывал кончик своей сигареты. — Даже к такому табаку — и то привыкает. Бедность. Этот период своей жизни, если он у вас был когда-то, вы, наверное, давно забыли. А мне еще много нужно работать, чтобы выбраться из нужды.

Сергей криво усмехнулся.

„Какая порочная ухмылочка“, — подумал Аронов. — Разводит тут вонь своими сигаретами. И теперь его разглагольствования выслушивать приходится». Он посмотрел на двор через мутные, давно не знавшие тряпки стекла. Невесомые снежинки, казалось, навсегда застыли в воздухе и уже не опустятся на землю.

Аронов задумался. «Восьмерка» была в прекрасном состоянии, совсем новая, пробег меньше двадцати тысяч, на такую игрушку покупатели найдутся. Придется, правда, повозиться с номерами, документами, но это мелочи. Парни запросили за машину более чем умеренную цену, но Аронов рассчитывал, что и эту цену можно снизить едва ли не вдвое. Сразу видно, ребята деньгами не избалованы, впереди праздники, а они хотят погулять.

— Ты чего озираешься? — спросил Аронов, улыбаясь. — Хочешь залезть сюда, когда стемнеет? Это легко сделать. Замок паршивый, его гвоздем открыть можно. Но не советую, по-дружески не советую. Здесь нечего взять, кроме истлевшей макулатуры. Деньги я в конторе не держу, — Аронов широко улыбался. — Ладно, это я так, шучу.

Аронов смотрел на двор. В субботу первых клиентов можно ждать только к полудню, не раньше. Рабочие достраивать новые боксы сегодня не придут, к одиннадцати явятся механики, у них есть срочные заказы. Примерно в это время обещал позвонить Валерий Станиславович Лазарев, дело с домостроительным комбинатом, сулившее огромный, невиданный барыш, подходило, как бы не сглазить, к концу.

По словам Лазарева, теперь комбинат можно взять голыми руками, заплатив чисто символическую плату, или убрать с дороги тех, кто на ней еще остался. Ни тот, ни другой вариант не сулили значительного риска. Аронов расстегнул пуговицы вязаной кофты и круговыми движениями погладил слегка округлившийся живот.

— Старость не радость, — сказал он вслух, отвечая на собственные мысли. — Живешь вот, живешь, — начал он, но не закончил.

Внимание отвлек Терентьев, старик из ближнего поселка, убиравший территорию автосервиса, который в потрепанной солдатской шапке с опущенными ушами и черной, прожженной на спине латаной телогрейке медленно прошел под окном, держа на плече лопату, как ружье. Эту широкую лопату для уборки снега дед именовал движком. По штату Терентьев числился дворником, но брался за любую самую грязную работу, которую только предлагали.

В стороне от деда лениво трусила, поджав хвост, пятнистая дворняга. Собаку хорошо подкармливали денежные, нескупые механики, но она почему-то оставалась худой, а к людям относилась недоверчиво. Тут Аронов вспомнил, что накануне хотел сказать деду, чтобы тот вымыл полы в конторе, уборщица по неизвестной причине не являлась на работу четвертый день.

Он поднялся с кресла, подошел к окну и громко постучал по стеклу костяшками пальцев, но дед не оглянулся на звук и, сопровождаемый худой собакой, скрылся за углом. Терентьев недослышал на левое ухо. Аронов, слегка раздраженный, вернулся к креслу, сел и потушил сигарету в пепельнице.

— Вот человек, — сказал он, показывая пальцем на окно. — Себе и старухе на гроб давно заработал. Пенсия хорошая, много ли старику надо? А он здесь каждый день как штык. Говорит, не могу без работы. Как не выйду первый день на службу, считайте, помер ваш дворник. Такие вот люди. Теперь таких нет, вывелись. Все только и хотят чужими руками жар загребать, только это и умеют.

Аронов посмотрел на Сергея, но парень оставался совершенно равнодушным к его словам и не проявлял нетерпения перец началом делового разговора, только пускал дым, глядя в пространство.

— Да, таких людей уже нет, — повторил Аронов, уязвленный невниманием.

Он привык к тому, что его слушают, когда он раскрывает рот. Посмотрев в окно, он прикурил новую сигарету.

— Между прочим, мой дворник Герой Советского Союза, — соврал Аронов и тут же задумался, зачем он соврал.

Дед Терентьев действительно участвовал в войне, но еще в самом ее начале был ранен, а затем комиссован. Из боевых наград дед имел только медаль за оборону Москвы.

— Да, Герой Советского Союза. — Аронов смежил веки и покачал головой. — Звезду получал в Сталинграде из рук самого Жукова. Я фотографию эту сам видел, говорю деду, надо бы карточку в музей, он не хочет. Говорит, память. Старик отбил семнадцать фашистских атак с одним станковым пулеметом. Вся рота полегла, он один остался, контуженный. Жуков, рассказывают, плакал, такое там было. Предлагал деду в Москву, в генштаб, тот отказался. Дошел до Берлина. Вся грудь в орденах, вешать некуда. Четыре ранения. Тяжелых.

— У вас все такие заслуженные? — спросил Сергей.

— Все такими быть не могут, — свел брови Аронов. — Будь моя воля, я бы деду звание Героя Труда присвоил, — сказал он, сворачивая со скользкой дорожки вранья. — Сколько таких незаметных людей отдали жизнь стране… И что получили?

Аронов нахмурился и тяжело вздохнул.

— Теперь вот у меня трудится. Здесь его не обижают.

Сергей усмехнулся, Яков Григорьевич посмотрел на парня, прикидывая, поверил ли тот рассказу о героическом дворнике. Самому Аронову этот рассказ показался очень неубедительным, обычно Яков Григорьевич врал более вдохновенно. Артистичный и лживый по натуре, готовый врать по поводу и без повода, из одной любви к художественному слову, Аронов стал замечать: чем патетичнее становятся его рассказы, тем меньшее доверие они вызывают у слушателей. «Проще надо это делать, — подумал он. — Без лишних эмоций, жизненно».

* * *

Мысли Аронова оборвала телефонная трель. Перед тем как поднять трубку, он скосил глаза на циферблат часов и подумал, Лазарев так рано не позвонит, скорее всего, кто-то из клиентов. Откашлявшись в кулак, он поднял трубку. Так и есть, звонила давняя знакомая Якова Григорьевича, жена одной важной шишки из района. Только за последний год она превратила в груду металлолома две дорогие незастрахованные иномарки, сама не получив при этом ни единой царапины.

Дама питала страсть к большим американским лимузинам с множеством хромированных деталей. Она заказывала машины только белого цвета. «Вкус у этой бабенки, как у японского гангстера», — думал Аронов, слушая голос в трубке. Сейчас она просила всего-навсего выправить крыло «форда» своей подруги и спрашивала, когда можно подъехать. «В вашем распоряжении в любое время», — ответил Аронов бархатным голосом. «Я доверяю только вам», — сказала трубка. Договорившись, что дама вместе с подругой подъедут часа через полтора-два, Яков Григорьевич наговорил собеседнице массу любезностей и на том закончил разговор.

«Если бы комплименты можно было включить в счета, я давно ходил бы в золотой нужник», — подумал он и поглядел в окно. Эти взгляды во двор давно сделались привычкой.

Сидя в конторе, Аронов машинально отмечал и контролировал все события, происходящие там. Вот старик Терентьев, сопровождаемый худой собакой, зачем-то поплелся к трансформаторной будке и скрылся за ее металлической дверью, вот два вахтера у раздвижных решетчатых ворот с «кирпичом» посередине, прикуривая, завели разговор с каким-то молодым человеком в длинном, не по сезону легком плаще.

— Что это там, на вахте, делает твой друг? — спросил Аронов.

— Ждет, когда мы все обкашляем. — Сергей тоже посмотрел в окно.

— Так зови его сюда, что он там с охранниками околачивается, мерзнет.

— Финансовые вопросы решаю я один, — сказал Сергей. — Он занимается техническими.

— Ясно, — буркнул Аронов и положил на стол широкую белую ладонь, пора начинать разговор, прелюдия кончилась. Яков Григорьевич сделался серьезным. — Вот что я тебе скажу, — Аронов провел ладонью по лбу, словно вспотел. — Тачку вы пригнали неплохую, ничего сказать не могу. Я ее посмотрел, покопался. Но вот что вопрос: где вы ее взяли?

— Угнали, — ответил Сергей коротко и просто.

— Вот я и хочу знать, где, у кого, — поморщился Аронов. — Может, вы водилу замочили и теперь вас и тачку эту вся милиция страны ищет с фонарями. Мне ведь лишние приключения не нужны, я с законом ссориться не хочу.

— Понятно. — Сергей почесал за ухом, но не заволновался.

Такая реакция парня немного успокоила Аронова. «Скорей всего, у первого же фраера на улице увели», — подумал он.

— В общем так. — Сергей сморщил лоб, словно вспоминая обстоятельства кражи. — К сестре Виталика, — он показал пальцем за окно, туда, где курил с вахтерами у ворот его приятель, — к ней, в общем, один мужик похаживает. Иногда ночевать остается. Однажды он проснулся, а машины под окном нет. Расстроился, конечно, но не очень сильно. Он не из бедных, да и машина застрахована. Ничего, на такую телегу он за два месяца заработает.

— А сестра как же?

— А что сестра? — Сергей усмехнулся. — Этот дядя ей не муж. А, вы в другом смысле… Она не в курсе нашего дела. Посоветую ей найти другого мужика, пока этот на метро ездит.

— Может, я и специалист, но что-то непохоже, чтобы вы с приятелем часто занимались такой работой.

— Не часто, — согласился Сергей. — Только когда деньги очень нужны. Зря стараемся не баловаться.

— А сейчас вам, выходит, деньги очень нужны? — в голове Аронова вертелось еще десятка полтора вопросов, но он решил задать их позже.

— Нужны, — подтвердил Сергей.

Аронов постучал кончиками пальцев по толстому настольному стеклу. Из-под стекла ему улыбнулась фарфоровой пастью раздетая до пояса блондинка с прошлогоднего календаря. Последние три дня Аронов уже не задумывался, почему именно к нему пригнали ребята ворованную «восьмерку». Кто-то рекомендовал обратиться с этим щекотливым делом именно сюда? Но от кого эти приятели могли получить его адрес?

О том, что Аронов иногда, от случая к случаю, занимался ворованными машинами, знали немногие, а те, кто знал, люди надежные, болтать первым встречным о таких вещах не в их интересах. Аронов встал из-за стола, прошел в дальний угол комнаты, где стоял высокий трехногий столик, и плеснул себе в стакан из графина мутноватой воды. Аронов гордился своим отличным желудком.

Вода пахла головастиками, но Яков Григорьевич даже не поморщился. Повертев в пальцах тяжелую стеклянную пробку, он заткнул ею графин и подумал, что уборщица все же сволочь и надо бы ее рассчитать. Чтобы заглушить тухлый вкус во рту, он зажал в губах сигарету, щелкнул зажигалкой, хотя курить совсем не хотелось.

Аронов снова плюхнулся в кресло и, задумавшись, полистал перекидной календарь. «Может, ребята, стырив машину, дальше действовали наобум, предлагали ее тем, кто, по их мнению, способен дать за нее хотя бы треть ее цены? Может, так оно и было?» — прикидывал Яков Григорьевич, листая календарь. Все может быть, он хлопнул ладонью по столу.

— Слушай, если финансовые вопросы решаешь ты один, то прикинь вот что, — Аронов выставил перед собой ладонь с растопыренными пальцами. — Я вас не знаю, значит, иду на большой риск, заключая эту сделку.

Он загнул большой палец.

— Мне придется хорошо повозиться с этой «восьмеркой»: покрас, номера, бумаги. Это тоже риск, и, наконец, это мой собственный труд, который я ценю недешево. Тачка должна иметь товарный вид. Новые бамперы, молдинги, спойлеры. Иначе клиент не заинтересуется. Видишь ли, я привык доводить машины до ума вот этими руками.

Аронов повернул ладони тыльной стороной к Сергею, демонстрируя отчетливые желтоватые мозоли. Сергей посмотрел на руки стеклянными глазами и кивнул головой, словно принимая в расчет этот аргумент. Аронов вздохнул и подумал, что такие молодые прохвосты меньше всего уважают чужие мозоли. Он убрал ладони и загнул еще один палец.

— Моя девочка жалуется, что у меня слишком грубые руки, когда я глажу ее по спине, — улыбнулся Аронов. — Мне предстоит найти покупателя на эту тачку, покупателя с деньгами, чтобы и я мог немного заработать. Видишь, у меня слишком много доводов в пользу того, чтобы не брать вашу «восьмерку». Столько аргументов, что и на ногах пальцев не хватит.

Он положил ладони на подлокотники кресла, будто устал и разговор этот дается ему с трудом.

Когда Сергей с приятелем переступили порог его конторы и предложили машину, Аронов не сказал ни «да» ни «нет», велел только загнать машину во двор, и поинтересовался насчет цены. Он походил вокруг «восьмерки», повздыхал и неопределенно ответил, что подумать, в принципе, можно. «Подумайте, — сказал тот, второй парень, имя которого тут же выпало у Аронова из головы, так поглотили его собственные расчеты. — Можем оставить вам машину дня на три, а вы пока подумайте».

Этот второй парень, темноволосый, коротко стриженный, очень вежливый, попросил разрешения оставить в машине большую спортивную сумку. «Нам ехать далеко, не хочется ее с собой тащить», — парень потупился, будто провинился перед Яковом Григорьевичем. «Чудак», — Аронов улыбнулся.

После ухода парней, загнав машину в бокс, он расстегнул «молнию» сумки. Стираное белье, рубашки с метками прачечной на воротничках, поношенные джинсы большого размера, бутылка лимонного ликера, книжка «Три мушкетера» ростовского издательства, блок болгарских сигарет, мятый свитер из акрилика с масляным пятном на груди.

Аронов подумал, что все эти вещи принадлежат разным людям и попали в одну сумку по какому-то странному недоразумению. Он внимательно осмотрел слон машины, но так и не нашел ничего интересного. В бардачке лежали мужские солнцезащитные очки, пустая разовая зажигалка, под водительским сиденьем он нашел монтировку и пачку мятных таблеток.

— Значит, не берете? — Сергей откинул на затылок прядь волос. Аронов не заметил в его голосе ни ноты удивления или сожаления.

— Я не сказал, что не беру, — Яков Григорьевич наклонился вперед, понимая, что разговор вступает в решающую стадию. — Я просто предлагаю тебе подумать о цене. Вы просите тысячу долларов. Это дорого. Это очень большие деньги.

Аронов постучал пальцами по стеклу, словно напоминал блондинке с фарфоровой пастью о своем существовании. Он радовался, нашлись-таки убедительные слова. Зазвонил телефон, но когда Яков Григорьевич поднес трубку к уху, он услышал лишь частые гудки отбоя. Чертыхнувшись, он бросил трубку.

— Так вот, вы просите тысячу, — продолжал Яков Григорьевич. — Нужно сбросить, тогда можно будет договориться.

— Мы просили тысячу сто, — поправил Сергей.

— Тем более, цена нереальная, — чувствуя легкий приступ вдохновения, Аронов заговорил тверже. — Пойми, сколько мне с той тачкой мучиться, пока она от меня уйдет. Давай так: семьсот — и по рукам?

— Не нашим не вашим — девятьсот. — Сергей подался вперед, выдавая признаки заинтересованности. — Хочу сестре Виталика хорошие конфеты купить.

— Ладно, ради сестры восемьсот — это потолок.

Слегка волнуясь, Аронов поднялся из-за стола. Он подумал, что сейчас без труда может вырвать еще сотню долларов, но в последний момент решил больше не торговаться. Сейчас на примете оказался хороший покупатель, если повозиться с машиной пару-тройку дней, она будет продана уже в конце следующей недели. Яков Григорьевич протянул Сергею руку через стол, парень поднялся на ноги и скрепил сделку рукопожатием.

— Может, рублями по курсу возьмешь? — осведомился он из вежливости.

Сейчас ему хотелось быть учтивым и предупредительным. Когда Сергей отказался, Аронов велел ему ждать на улице, на крыльце. Сейчас в конторе никого из людей, кроме него, не было, и Яков Григорьевич решил, что осторожность не будет лишней.

* * *

Заперев кабинет, он взошел на второй этаж, закрылся на щеколду в своей комнате, встал на табурет и раскрыл стеклянную дверцу старинных настенных часов с маятником, бронзовыми гирями и циферблатом. Стоя на табурете, он вытащил из часов, лишенных механизма, пачку валюты и, отсчитав пятнадцать сотенных купюр, сунул их в брючных карман, где лежал автоматический нож. Пересчитав оставшиеся деньги, он убрал их на место и закрыл стеклянную дверцу.

Поставив табурет под стол, он подошел к окну и выглянул во двор. У крыльца топтался Сергей, дворник Терентьев, только что произведенный Ароновым в Герои Советского Союза, расчищал своим движком от снега дорожку к трансформаторной будке. Широкая алюминиевая лопата, соприкасаясь с асфальтом, издавала невообразимый шум, но глуховатого дворника это обстоятельство, похоже, не беспокоило.

Аронов подумал, надо бы сказать дворнику насчет полов в конторе. У ворот вахты приятель Сергея болтал с охранниками. Аронов вспомнил имя этого черноволосого парня: Виталий. «Интересно, о чем так долго этот Виталий может трепаться с этими бездельниками?» — с раздражением подумал Аронов.

Ему захотелось придумать какое-то дело для вахтеров, чтобы они попусту не мололи языками с кем попало. «Полы мыть они не станут, больно избалованы», — решил Аронов, запер комнату и спустился вниз. Проходя мимо двери своего кабинета, он услышал телефонный звонок и посмотрел на часы: одиннадцать. Наверное, Лазарев звонит, решил Яков Григорьевич и, не останавливаясь, проследовал во двор.

«Интересно, — думал Аронов на ходу, — как бы повел себя Лазарев, узнай он о моих делах с ворованными машинами? Пинка в зад я бы получил наверняка, тут и думать нечего. Мужик он башковитый, но чужих ошибок не прощает». Выйдя на крыльцо, Яков Григорьевич поежился, подумал, хорошо бы накинуть рабочее пальтецо, но возвращаться не стал.

— Не мерзнешь в кожанке-то? — весело спросил он Сергея.

— Не, привык.

Парень разрумянился на воздухе. Аронов, привычно оглядевшись по сторонам, заметил, как охранники при его появлении медленно, перебирая ногами, поползли в свою кирпичную будку у ворот. Аронов вытащил деньги и протянул Сергею, тот пересчитал, расстегнул куртку и сунул их во внутренний карман.

— Ну, прощевай, — сказал Яков Григорьевич. — Будет еще оказия, заходи, поболтаем. Беру только новые «Жигули», насчет иномарок лучше советоваться заранее, не лениться.

— Сумку надо забрать, которую в машине оставляли, — сказал Сергей.

— Да, сумка, — вспомнил Аронов.

Он увидел, что через двор от ворот к ним приближается Виталий. Легкий плащ был явно велик парню.

— Пошли, — сказал Яков Григорьевич.

Чувствуя морозец, заспешил к новому крайнему боксу, единственному с заколоченной кровлей. Найдя в связке короткий ключ от висячего замка, он открыл настежь одну створку металлических ворот, пропуская вперед Сергея. Сумка, как и раньше, стояла на заднем сиденье, парень потянул ручку и открыл незапертую дверцу.

— На двигателях «восьмерок» и «девяток» номера перебивать — одно удовольствие.

Аронов оглянулся на голос, в проеме ворот стоял Виталий.

— Если есть затруднения насчет номеров, могу помочь. Дешево возьму. Да, «восьмерки» — это не «Волги». Простейший напильник — основное орудие производства. «Жигули» как будто специально придуманы для угонщиков. — Виталий улыбался и зачем-то расстегивал свой широкий плащ.

— Ничего, сам справлюсь как-нибудь, — сказал Аронов.

* * *

Неожиданно он понял, что находится в опасности, а все события сегодняшнего утра, все разговоры — лишь уловка, хитрый трюк, позволивший заманить его сюда, в эту каменную западню. Яков Григорьевич шагнул навстречу Виталию, зажав в кармане рукоятку выкидного ножа.

Аронов хорошо понимал, что в этой еще не до конца ясной ситуации нужно оставаться хладнокровным, действовать быстро. Ясно, что эти подонки решили вытащить из него деньги и уехать на «восьмерке» в поисках нового дурака.

Яков Григорьевич усилием воли растянул занемевшие губы, изображая некое подобие улыбки. Он сделал шаг к Виталию и еще один шаг. Пальцы намертво сжали рукоятку ножа в кармане брюк. Оставалось сделать еще один шаг, выхватить нож из кармана, одновременно нажав на хромированную кнопку, и резко полоснуть лезвием по глазам этого засранца.

Виталий расстегнул последнюю нижнюю пуговицу, распахнул плащ и выхватил прижатый левым локтем к телу длинный предмет. Аронов, опытный охотник, прекрасно разбиравшийся в оружии, за долю секунды смог определить, что в руках у Виталия обрез армейского карабина Симонова, калибра семь шестьдесят два.

Один из знакомых Аронова, имевший такую штучку, перед охотой на крупную дичь стачивал опасной бритвой острие пуль. Попадая в цель, такая тупоголовая пуля не просто проникала в плоть, легко рвала мощные мышцы лосей, но и дробила толстые кости, как молоток бисквитное печенье. Аронов, застыв на месте, смотрел гипнотическим взглядом, как ствол карабина медленно поднимается от пола. Яков Григорьевич чуть не сделают инстинктивный шаг назад, но удержался, переборов себя, шагнул вперед, выхватил нож из кармана, целя в глаза Виталия.

Полусогнутая рука, описав в воздухе короткую дугу, замерла и опустилась. Аронов уставился на нож, снова и снова нажимая на хромированную кнопку. Лезвие не выскакивало. Между этим лезвием и рукояткой с внутренней стороны набилась табачная пыль и мелкие хлебные крошки. Нож заклинило.

Аронов опустил руки. Нужно было что-то сказать, важное, спасительное, но слов не было, все они вдруг исчезли. Яков Григорьевич почувствовал, как защекотало щеки, и понял, что слезы сами собой помимо воли бегут из глаз. Аронов разжал кулак, и нож, упав на цементный пол, отскочил от него и полетел в смотровую яму. Мир раскололся перед глазами, как разбитое в мелкие осколки зеркало. Яков Григорьевич ощутил себя бестелесной тряпичной куклой, которую неведомая сила подняла и бросила куда-то в угол на холодный, в пятнах мазута пол.

Он лежал на боку, и темный мир плыл перед глазами. Стало совсем тихо. Слышна лишь лопата дворника Терентьева, скребущая по асфальту. Боли еще не было, но он чувствовал хлюпающий звук в разорванной груди и кислый запах горелого пороха. Аронову хотелось сказать вслух, что он еще жив и, может быть, его удастся спасти.

Он мог бы пообещать своим убийцам огромные деньги, такие деньги, о существовании которых они и не подозревают, он выполнил бы любое желание этих…

Перед глазами качалась серая муть, Аронов чувствовал, как чьи-то жесткие пальцы отстегивают с его шеи золотую цепь. Он хотел посмотреть, кто снимает эту цепь, подарок его Мариночки, но вместо этого заплакал еще горше. Слезы лились и лились, но боль все не приходила.

Яков Григорьевич чувствовал, как слабеет мысль, перед глазами мутной рекой плывут образы людей, знакомых и незнакомых. Хрипы вырывались из груди, он захлебывался, давился густой кровью, слышал слова, но уже не мог понять их смысла. Двое молодых ребят, ухватив его за щиколотки ног, волокли к багажнику машины. Двигатель работал, значит, ключи уже нашли в его кармане.

Сейчас он должен сказать им хоть что-то. Ему хотелось сказать многое, но он не мог сказать ничего. Он перестал понимать себя.

Глава 18

Субботним утром длинные коридоры пансионата «Березовая роща» пустовали. Постояльцы, в основном состоятельные коммерсанты, снимавшие люксы в левом крыле здания, уплатив за полгода, а то и за год вперед, наезжали сюда по пятницам к вечеру. Просыпались поздно, выныривая из-под одеял не раньше полудня.

Легкие на ногу отправлялись в бассейн, смывали остатки недельной усталости и ночных посиделок в русской или финской бане — на выбор, — обедали на последнем этаже в двухъярусном, весьма приличном ресторане с умеренными ценами. Чтобы не баловать официанток чаевыми, администрация завела порядок, при котором гости расплачивались за питание с дежурной по ресторану в день отъезда.

Хорошо усвоивший этот порядок, Петр Максимович Грищенко сегодня, как обычно, вышел из номера, не взяв с собой кошелька. Подтянутый, в спортивном приталенном пиджаке, не в тон пиджаку зеленоватых брюках, замшевых мокасинах, мягких, как домашние тапочки, он выглядел значительно моложе своих лет не только потому, что одевался у одного из лучших модельеров Москвы, но и потому, что вот уже почти четыре года, с тех пор как перенес микроинфаркт, исповедовал здоровый образ жизни. Он, в прошлом заядлый курильщик, теперь не прикасался к табаку, брал в руки рюмку крайне редко, когда невозможно было отказаться от угощения по соображениям делового этикета.

В последние два года поездки на выходные в «Березовую рощу» с женой и младшей дочерью Танечкой или без них стали любимой привычкой Грищенко, бежавшего сюда от городской муторной суеты в поисках комфортного, спокойного отдыха. Верный раз и навсегда установленной привычке подниматься с постели в выходные ровно в восемь утра, Петр Максимович ни разу за два года не пропустил в «Березовой роще» завтрака, хотя иногда в ночь с пятницы на субботу засиживался в своей компании за картами.

Сегодняшняя суббота не сулила Грищенко, привыкшему планировать не только рабочие, но и выходные дни, не любившему экспромтов, никаких сюрпризов, приятных или неприятных.

Завтрак, партия в большой теннис на крытом корте с всегдашним партнером, бывшим торгпредом в одной из азиатских стран, ныне бизнесменом Суворовым, затем бассейн, небольшая прогулка на воздухе и плотный обед. После обеда сюда, в пансионат, должен приехать Валерий Станиславович Лазарев. Предполагалось обсудить планы на следующую неделю, обещавшую быть напряженной. Домостроительный комбинат, чтобы там ни случилось, переходит в их руки, хлопот предвидится выше крыши.

Неслышно ступая мягкими мокасинами по ворсистой ковровой дорожке, Грищенко расслабленной походкой шел к лифту, чтобы со своего пятого этажа подняться в столовую. Он миновал небольшой холл, обставленный, чтобы помещение не пустовало, мягкой мебелью. За два года своих наездов в пансионат Грищенко ни разу не видел, чтобы кто-то из его обитателей присел здесь отдохнуть или поговорить.

От холла к лифту Грищенко прошел, ускорив шаги: показалось, что замок одного из номеров открывают изнутри, натощак встречаться со знакомыми — а на пятом этаже Петр Максимович знал всех хозяев люксов, как знают друг друга соседи в дачных поселках, — вести с ними общие разговоры, обмениваться любезностями, интересоваться самочувствием что-то не было настроения.

Сегодня, как никогда, хотелось побыть одному, подумать. Мысль — слишком тонкая материя, ее мог оборвать любой встречный — поперечный. Грищенко благодарил случай: жена, решив вместе с дочерью пойти на конкурс бальных танцев, осталась в городе. Слава Богу, Суворов- человек немногословный, осторожный в словах и оценках, не злоупотребляет вниманием Грищенко, да и большой теннис тем хорош, что не оставляет соперникам времени для лишних слов.

Вызвав лифт, Петр Максимович отработанным движением еще раз проверил, не забыл ли застегнуть «молнию» брюк, поправил воротник рубашки и, когда двери открылись, шагнул в кабину, нажал кнопку верхнего этажа. В полумраке лифта он посмотрел на себя в квадратное зеркало, прикрепленное к одной из стенок, решил, что вымоет голову в душевой, когда закончит теннисный поединок с Суворовым, и тут вдруг вспомнил, что жена просила непременно купить в буфете два самых лучших набора шоколадных конфет, нужных ей для подарка в школе аэробики. Петр Максимович потрогал ладонями карманы пиджака, наперед зная, что кошелька с собой не взял, оставив его с пятницы в рабочем деловом костюме, который сейчас висел в стенном шкафу.

Решив, что конфеты можно купить и в обед, чтобы сейчас попусту не возвращаться, Грищенко вышел из лифта и остановился в нерешительности. Зная нравы отдыхающих, он подумал, что к обеду в буфете появится очередь, а все приличные конфеты наверняка разберут. Чертыхнувшись про себя, Петр Максимович повернулся к лифту и нажал кнопку, но кабину уже вызвали снизу.

Небольшая задержка с завтраком почему-то сейчас казалась особенно нежелательной, возвращаться в номер за деньгами не хотелось. Можно соврать жене, что хороших конфет в этот раз в буфете не оказалось, но обманывать по мелочам, тем более близкого человека, было не в правилах Грищенко, да и просто непорядочно. Двери открылись, и наружу вышла незнакомая миниатюрная блондинка в сопровождении субъекта в спортивном костюме. «Что за манера одеваться в ресторан как на стадион», — подумал Грищенко, нажимая кнопку своего этажа.

Нашарив в кармане ключ от номера, прикрепленный стальным кольцом к казенному деревянному брелку, напоминающему пробку от шампанского с выжженной на основании двузначной цифрой, он спустился вниз и отправился по коридору к своему номеру, успокаивая себя: купив конфеты сейчас, а не в обед, он сэкономит целый вагон времени.

Подняв глаза от ковровой дорожки, шагах в десяти впереди себя он увидел знакомую фигуру художника Василия Сухого, развинченной походкой бредущего навстречу. Для столь раннего часа Сухой был одет эксцентрично. Черный смокинг, белая сорочка, лаковые туфли, алый галстук-бабочка. В одной руке он держал полупустую бутылку с темной жидкостью, другую руку, раскрыв ладонь, протянул далеко вперед, заранее готовясь к рукопожатию.

Близко посаженые глаза художника, казалось, вот-вот вылезут из орбит, на лице отпечаталась кривая улыбка сатира. Петр Максимович знал эту особенность Сухого таращить глаза, когда тот был не в себе. И теперь художника заметно качало из стороны в сторону. Грищенко сморгнул, ему захотелось перекреститься, как при появлении злого духа. Каждая встреча с Сухим кончалась для него хоть мелкой, но неприятностью.

Месяц назад Сухой, заглянув в номер Грищенко под вечер, сумел изощренным способом напоить непьющего Петра Максимовича какой-то гадостью, да так напоить, что в понедельник пришлось не выйти на работу, а скверное самочувствие не проходило еще несколько дней. В позапрошлую субботу он усадил Грищенко играть в карты на деньги, но сам же Сухой к утру начисто продулся и расплатился своей большой картиной без рамы, которую оценил в полторы тысячи долларов.

При этом Сухой настоял, чтобы Петр Максимович забрал картину непременно, и помог донести ее до номера. На следующий день Грищенко пытался всучить полотно горничной Маше. Девушка долго рассматривала творение Сухого, но забрать его, смущаясь, отказывалась, мол, муж с этой картиной и на порог не пустит, и ушла сердитая.

Рассмотрев картину обстоятельно, Петр Максимович понял причину смущения горничной. На первом плане нарисован огромный мужской член на четырех колесах среди обломков стен и битого кирпича, перспективу украшали стоящие у горизонта башенки. Картина называлась «Эта крепость взята». Плюнув, Петр Максимович, чтобы не увидела дочь, задвинул полотно под двуспальную кровать, где оно и лежало по сей день.

С кислой гримасой, должной выразить радость встречи, Грищенко пожал горячую ладонь Сухого. Художник, приговаривая, что зверь бежит прямо на ловца, пытался раскрыть объятия, но передумал — мешала бутылка — и только похлопал Петра Максимовича по плечу. Проживать в этом крыле пансионата Сухому было не по карману, хотя для человека свободной творческой профессии он прилично зарабатывал.

Художник снимал однокомнатный номер в непрестижном корпусе «Б» на первом этаже. Сухой никогда не занавешивал шторы на окнах, и теплыми вечерами прогуливавшиеся у корпуса отдыхающие становились свидетелями непристойных сцен в его комнате. Администрация как-то пыталась выселить художника из пансионата, но у того имелись кое-какие связи. Скандал закончился безоговорочной победой Сухого. Объектом домогательств художника стали горничные, они иногда ходили но начальству жаловаться, но смирились и они.

* * *

«Наверное, загулял у кого-то на нашем этаже, — подумал Петр Максимович, — вот теперь, бедолага, к себе добирается». Наконец Сухой, обдав Грищенко свежим перегаром, отступил на шаг назад и внимательно посмотрел в его глаза.

— Ты красиво стареешь, — заявил Сухой, — я обязан тебя писать.

Его близко посаженые глаза сошлись на переносье, отчего лицо приобрело совершенно дебильное нечеловеческое выражение. Грищенко чуть не рассмеялся.

— Ты все шутишь, — сказал он.

— Шучу? — удивился Сухой, — Насколько я помню, чувство юмора у меня исчезло после развода с четвертой женой. Она тогда забрала мою любимую картину «Циклон после наводнения» и продала на Запад за умопомрачительные деньги. Это была такая меркантильная сука, такая сука, шизофреничка. Я по ней до сих пор скучаю, — глаза Сухого разбежались в разные стороны, потом снова сошлись на переносице. — Определенно я должен тебя писать.

— Пока не стоит, — сказал Грищенко. — Пощади из уважения к моим благородным сединам.

Он мягко заулыбался. Он не мог припомнить ни одного приличного портрета кисти Сухого. Художник рисовал диковатых чертей, огромные человеческие морды, всегда почему-то зеленые, напоминающие унылых инфузорий с длинными носами. Однажды Сухой подарил его жене выполненное маслом изображение дохлого зеленого динозавра на лесной опушке. Полотно называлось «Дыхание поверженной Вселенной». Дочка сказала, что динозавра ей жалко, а Грищенко ответил, что зверь просто спит, а не умер.

Собственно, странная симпатия между женой Грищенко и Сухим возникла сразу же, с момента их первой встречи на выставке одного известного пейзажиста. Тогда, по своему обыкновению, Сухой был пьян, правда, не мертвецки, но комплименты дамам подыскивал с трудом. Потом время от времени они виделись здесь, в «Березовой роще», и Сухой зазывал их в свою однокомнатную конуру и демонстрировал очередное полотно, выполненное в любимых зеленых тонах.

«А почему ваши персонажи зеленого цвета?» — игриво спрашивала Сухого супруга Грищенко Анастасия Николаевна. «Зеленый цвет — это цвет душевного спокойствия», — говорил Сухой. Тогда Грищенко хотел объяснить любовь к зелени по-своему, съязвить насчет зеленых чертей, с которыми Сухому, несомненно, не раз приходилось встречаться лицом к лицу. Но он сдержался.

«А еще зеленый — это цвет денег, которые я люблю, — добавил Сухой. — Неважно, что именно рисует художник, какой цвет любит, важно, какую цену дают за его мазню». «Не старайтесь казаться более циничным, чем вы есть на самом деле», — ответила Анастасия Николаевна и посмотрела на Сухого долгим странным взглядом. Так на Грищенко она смотрела очень давно, в пору влюбленности.

Позже, подумав, Петр Максимович решил, что странный заинтересованный взгляд жены вызван не ее чувствами, а игрой света и шампанским. Когда он сказал жене какую-то колкость в отношении Сухого, она ласково потрепала Петра Максимовича по щеке: «Ты просто не любишь чужих талантов, — сказала она. — Творческое начало — это то, чего тебе самому не дано. Смирись и научись уважать таланты других людей». «Какие таланты? — округлил глаза Грищенко, переходя на крик. — Чертей этих зеленых рисовать? Это талант?»

Петр Максимович мучился вопросом, предлагал ли Сухой его жене позировать обнаженной, но, остыв, решил, что Анастасия Николаевна слишком умна и осмотрительна для подобных авантюр, она вряд ли рискнет начать любовную интрижку да еще с таким пьяницей и болтуном. Однако помимо воли стал ревниво следить за женой в присутствии Сухого.

— Так ты отказываешься позировать для портрета? — снова спросил Сухой.

— Ну что ты привязался, ей-Богу, — Грищенко подавил раздражение и посмотрел на часы. — Завтрак уже начался.

— Если откажешься позировать, застрелюсь, — Сухой погрозил желтым от табака указательным пальцем. — На моих похоронах ты будешь чувствовать себя убийцей.

Грищенко подумал, что на похоронах Сухого наверняка испытал бы только положительные эмоции. Сейчас он с удовольствием отметил, что зеленоватым цветом лица Сухой все больше напоминает героев своих картин. «Если и дальше так пойдет по части выпивки, похорон твоих ждать недолго, — подумал Петр Максимович. — Да, теперь уж ждать недолго». Кривая улыбка Сухого действовала ему на нервы. «Откуда у него этот смокинг?» — подумал Грищенко и заметил на лацкане большое жирное пятно.

— Откуда у тебя этот смокинг? — сказал он вслух.

— С убитого снял, — Сухой усмехнулся и снова похлопал Грищенко по плечу своей красной, как клешня вареного рака, грубоватой ладонью.

Одно время Сухой носил усы и бороду, но несколько месяцев назад взял в привычку чисто бриться. Без бороды он выглядел моложе, но его лицо стало каким-то незначительным. «Вам шла борода, зря вы ее сняли», — заметила Анастасия Николаевна, впервые увидев голое лицо Сухого. «Не хочу уподобляться богемной вшивоте, — ответил тогда Сухой. — Настоящих слуг искусства выделяет из толпы не только растительность на лице, но и некая субстанция, именуемая талантом. Когда я захочу внешнего самовыражения, придумаю что-нибудь менее банальное, чем борода».

В конце осени Сухой пожаловался, что без бороды с непривычки мерзнет. Сейчас щеки художника покрывала пегая четырехдневная щетина.

— Этот смокинг в обмен на картину «Ау, зову живущих» взял у Федоскина. — Сухой сменил легкомысленный тон на серьезный. — И ведь как по мне шит, Федоскин купил его на Елисейских полях, отдал кучу денег. Теперь вот выменял мне на картину. Плакал, когда отдавал. За новым смокингом придется снова в Париж ехать. Но от картины не смог оторваться. Увидел, говорит, я хочу только ее, не уйду, говорит, пока не согласишься продать. Бери любые деньги. Я ему говорю: деньги — навоз. Отдай смокинг. И тут он заплакал. Смокинг ему, правда, очень подходил, но и картина — будь здоров.

Сухой вытер лоб ладонью.

— Так-то. Искусство требует жертв. Ушел он от меня сегодня ночью в одних трусах, но с картиной.

Грищенко представил себе известного банкира Льва Антоновича Федоскина, крадущегося темными коридорами и лестницами пансионата в нижнем белье с картиной под мышкой, и ему стало смешно.

— Я подумал, такую картину я еще нарисую, а вот смокинг от Диора мне век не видать, — продолжал Сухой. — Как думаешь?

— Черт его знает, — Грищенко почесал затылок, ему очень хотелось сказать Сухому какую-нибудь гадость. — Картина, как ни крути, произведение искусства, дыхание мастера. Выдохнул и нет его. А смокинг что? Тряпка, приличная, правда, но все равно тряпка.

— А, брось ты, — отмахнулся Сухой. — Завидуешь, так и скажи.

— Что сделано, то сделано, чего обсуждать, — ответил Грищенко и подумал, что художнику, конечно, известна подлинная цена собственных произведений. Сделка со смокингом, безусловно, коммерческая удача Сухого, если вся эта история не выдумана от начала до конца.

— Ладно, — Петр Максимович откашлялся в кулак. — Мне идти надо, опаздываю к завтраку, заходи позже, поболтаем.

— Подожди, у меня разговор к тебе, — Сухой загородил дорогу. — Только о тебе подумал, смотрю, ты идешь. На ловца бежишь.

Неожиданно Сухой быстро шагнул назад, приложился к бутылке, запрокинув лицо вверх, и сделал большой глоток.

— Для бодрости, — пояснил он и снова приблизился на шаг.

* * *

Грищенко подумал, что вот сейчас Сухой попросит у него денег в долг. Чтобы отвязаться от художника, Петр Максимович был готов выделить ему некоторую сумму. Сухой неизменно возвращал деньги в срок. Это было единственное достоинство художника, известное Грищенко.

— Ты там был? — Спросил Сухой напряженным голосом.

Петр Максимович не сразу понял, о чем идет речь, а, догадавшись, чуть не застонал, как от острой зубной боли. Дальнейший разговор обещал затянуться, значит, он не успеет на завтрак и в буфет, скомкает себе все утро. Грищенко сделал вялую попытку вырваться, но понял, что обречен. Раскинув руки в стороны, Сухой стоял на дороге, как изваяние, и в упор таращился на него близко сидящими глазами, горящими, как угольки.

Петр Максимович заметил, что в противоположном конце коридора появилась женщина, ведущая за руку ребенка. Экстравагантный вечерний наряд Сухого, бутылка, которую он теперь угрожающе держал за горлышко, должны были произвести на соседей по коридору странное, невыгодное впечатление. Грищенко решил: будет лучше отвести Сухого в тот самый холл на полдороге к его номеру, что вечно пустовал, и продолжить беседу там. О том, чтобы пригласить художника к себе в номер, и речи быть не могло. Сухого потом не выставишь, чего доброго он и спать там завалится в своем смокинге.

Женщина с ребенком приближалась, и Петр Максимович, наконец, узнав ее, издали раскланялся и, подхватив Сухого под руку, повел ей навстречу, усадил в ближайшее кресло в холле, сам приземлился на точно такое же кресло через журнальный столик. Проходя мимо, женщина посмотрела на Грищенко с удивлением. Он попытался улыбнуться.

Это была домашняя воспитательница младшей дочери биржевого спекулянта Сидельникова, хорошего знакомого Петра Максимовича. Женщина безвылазно жила здесь с ребенком и, видимо, скучала. Вот вчера вечером стучалась в номер Грищенко, просила спичек. Подумав минуту, Петр Максимович решил отказаться от ее общества. Не было настроения.

— Так ты там был?

Сухой поставил бутылку на журнальный столик и наклонился вперед, сведя глаза на переносице.

— Собственно, ходить-то я не хотел, но супруга просила составить ей компанию, не мог отказать.

Петр Максимович постарался расслабиться в кресле и снова посмотрел на часы. Завтрак заканчивался. Если попытаться уйти сейчас, Сухой увяжется следом, будет только хуже. Грищенко в расстройстве потер затылок; начинала побаливать голова. Сухой спрашивал о новой выставке своего заклятого врага, первого конкурента на валютном рынке Виктора Постникова, выставке, нашумевшей в Москве.

Сам Сухой, не подававший Постникову руки, естественно, не мог сходить на эту выставку и потому расспрашивал всех знакомых, бывавших там, о вернисаже, названном «Арт-потоп». Вести Сухому приходили неутешительные, выставка действительно имела шумный успех, работы Постникова быстро росли в цене, становясь предметом вожделения богатых коллекционеров.

Сейчас Грищенко жалел, что, поддавшись уговорам Анастасии Николаевны, пошел на открытие экспозиции, начавшееся почему-то ровно в полночь. После трудного дня уставший Грищенко думал о том, как бы побыстрее смотаться оттуда и лечь в кровать. А из экспонатов ему запомнился открытый гроб, в котором задом наперед лежало соломенное чучело с красным пятном на матерчатом лбу. Аналогия проста до пошлости. Грищенко зевал, но именно этот экспонат пользовался успехом.

— Вернисаж как вернисаж, — неопределенно пояснил Грищенко и посмотрел на слюнявое горлышко бутылки. Ему неожиданно захотелось выпить.

— Рассказывай, — потребовал Сухой.

— Да ничего я не запомнил, — признался Грищенко. — Меня провели в какой-то подвал, который все называли музеем. Я должен был там чем-то восторгаться, бурно выражать эмоции. Так у них принято. В смысле принято выражать эмоции бурно. Собралось множество всяких «звезд» и «звездочек», ну, вся эта богемная шобла съехалась. Все хлопали себя по ляжкам, что-то орали, ржали. В общем, все вели себя сообразно своей испорченности и популярности. Честно, я ничего не понял на этой выставке. Но это неважно, там никто ничего не понял. Когда все уже порядочно напились, я сделал пожертвование, и мы с супругой по-тихому улизнули. Никто нашего ухода не заметил, не до того им уже было.

— И много ты пожертвовал? — Сухой выглядел обиженным.

— Мелочь какую-то, уж не помню, — соврал Грищенко, на выставке бизнесмены вроде него сорили деньгами, дать мало показалось неудобным.

— А что за «звезды» там были? — не отставал Сухой.

Петр Максимович назвал несколько имен и услышал, как Сухой заскрипел зубами.

— Да что это за страна, где процветают такие бездари? — Сухой задумчиво отхлебнул из бутылки.

Проклиная себя за мягкосердечие и уступчивость, Грищенко смотрел на часы и думал, почему так: он, всегда ухватистый и решительный в деловых вопросах, остается в быту таким рохлей? Нужно идти к завтраку, купить конфеты жене для подарка, а он вместо этого сидит с этим идиотом Сухим и ведет бессмысленный тягучий разговор.

— Сука он все-таки, — сказал Сухой. — Висельник поганый.

— Кто? — не понял Петр Максимович.

— Постников, конечно, кто же еще. — Сухой тяжело вздохнул. — Талант, Петя, это такая материя…

Подыскивая определение таланта, он описал в воздухе рукой замысловатую траекторию, чуть было не свалил со стола бутылку ликера «Кофейные зерна».

— Талант — это оттуда, — Сухой показал пальцем вверх. — Это от Бога. А Постников просто ремесленник. Техникой владеет с грехом пополам, а таланта Бог не дал. А Анастасии Николаевне его выставка понравилась?

— Не знаю, спросишь у нее сам в следующую субботу, — Грищенко следил за секундной стрелкой часов. — Об искусстве тебе лучше с ней разговаривать. Кстати, говорят, свой триптих «Последнее воскрешение» Постников подарил Третьяковке.

Петр Максимович и тут же пожалел о своих словах. Они давали повод для продолжения почти выдохшегося разговора.

— Да кому нужна его пачкотня? — встрепенулся Сухой. — Я бы эту мазню в нужник деревенский не повесил. Это же курам на смех. Он же дерьмом собачьим пишет, а не красками. В Третьяковке его мазню бросят в запасник мышам на съедение.

Сухой приложился к бутылке.

— Оно, конечно, так, — согласился Грищенко. — В Третьяковке русских классиков выставлять негде.

Теперь разговор необходимо быстро закончить и уходить, решил он. Сухой, несомненно, являлся самой колоритной фигурой пансионата «Березовая роща», но Грищенко, общавшийся с художником только из-за пристрастия Анастасии Николаевны к авангардной живописи, всегда тяготился его обществом. Сухому бы отдыхать в домах творчества, в компании людей искусства, думал иногда Грищенко, там бы он нашел себе подходящую аудиторию, мог вещать и пророчествовать сколько угодно, высказывать самые парадоксальные суждения и находил бы себе немало благодарных слушателей.

Но Сухой почему-то не любил дома творчества, по возможности сторонился художников, объясняя это тем, что в компании себе подобных теряет индивидуальность. Кроме того, завистливая богема ревностно относится к его успехам и не может скрыть ликования в моменты провалов. «Стадо, собранное по принципу наличия творческих способностей — все равно стадо, — резюмировал Сухой. — Родственных по духу людей я быстрее найду среди коммерсантов».

Эти рассуждения Сухого Петр Максимович считал лживой болтовней. Лучше здесь в «Березовой роще», в компании состоятельных людей, некоторые из которых добились славы меценатов, продавать одно-два полотна в месяц, чем за бесплатно, пусть и с успехом, разглагольствовать в компании небогатых художников. Такое объяснение, придуманное Петром Максимовичем, все расставляло на свои места и даже вызывало некоторое уважение Грищенко к коммерческим способностям художника. «В конце концов, этот способ поиска состоятельных клиентов лучше, оригинальнее других способов», — думал Петр Максимович, разглядевший за экзальтированностью Сухого деловую сметку.

— Ладно, еще увидимся, — Грищенко рывком поднялся с кресла. — Спешу на завтрак, еще в буфет надо успеть. Анастасия Николаевна просила конфеты купить. Она, кстати, большой привет тебе передавала.

Грищенко пятился задом, все увеличивая расстояние между собой и Сухим.

— Спасибо, — Сухой потянулся к почти опустевшей бутылке ликера «Кофейные зерна». — Ей тоже привет, — художник казался задумчивым и печальным. — Две мои картины висят в Третьяковке уже год, — повысил голос Сухой. — Не в запасниках гниют, а представлены в основной экспозиции.

Но Петр Максимович был уже далеко, и отвечать не стал. Миновав быстрым шагом двери нескольких номеров, он приблизился к своему люксу, покручивая на пальце металлическое кольцо брелка. Избавившись от Сухого, он чувствовал такое облегчение, словно наполнил легкие свежим лесным воздухом, выбравшись из удушливого погреба. «Все эти творческие личности слишком заняты собой, чтобы замечать, что причиняют неудобства другим», — думал он, копаясь в замке.

* * *

Из-за двери он слышал телефонную трель. Посвящая выходные собственному здоровью, жене, приятным людям, он дорожил свободными днями, и поэтому его здешний телефонный номер знал очень узкий круг лиц, позволявших себе нарушать покой Петра Максимовича только в самых крайних ситуациях, когда без Грищенко не обойтись. Список этих лиц возглавлял, конечно же, Лазарев.

Чертыхнувшись, Грищенко переступил порог и, хлопнув дверью, оставил ключи в замке снаружи. Он заспешил в гостиную, где на журнальном столике стоял аппарат. Скорее всего, супруга, решил он, хочет напомнить о конфетах, а может, попросит взять для нее в библиотеке какой-нибудь журнал.

Однако в трубке возник совершенно незнакомый мужской голос, деликатно осведомившийся, разговаривает ли он именно с Петром Максимовичем. Все еще испытывая неописуемое облегчение после побега от Сухого, Грищенко бодрым голосом подтвердил свою личность и в свою очередь спросил, кто на проводе.

— Моя фамилия Хвостов, — сказал мужчина приятным баритоном. — Андрей Юрьевич Хвостов, мы с вами очно пока не знакомы, поэтому разрешите представиться: я новый референт Валерия Станиславовича Лазарева. Работаю у него вторую неделю. Поэтому нас с вами судьба, так сказать, еще не сводила, — послышался легкий смешок. — Неприятно, поверьте, что пришлось вас беспокоить так рано в выходной день. Но того требуют обстоятельства.

— Ничего-ничего, какие тут могут быть церемонии, — ответил Грищенко, напрягая память. Ни о каком новом референте по фамилии Хвостов в последних разговорах Лазарев не заикался.

«Странно, — подумал Грищенко, — телефонные переговоры Лазарев никому не перепоручает, связывается с нужным человеком сам, без посредников».

— Слушаю вас, Андрей Юрьевич.

— Сейчас я нахожусь в квартире Лазарева, — баритон в трубке звучал ровно. — Он вызвал меня к себе утром, сказал, есть поручения. А сам Валерий Станиславович уехал, меня же попросил связаться с вами. Велел сообщить, что в деле возникли новые обстоятельства, придется вносить коррективы.

— Какие еще коррективы? — начал беспокоиться Грищенко.

— Этого он мне не сказал.

Человек, назвавшийся Хвостовым, чихнул.

— Передать вам велел только это. Валерий Станиславович очень просил вас никуда не отходить от аппарата. Он свяжется с вами в ближайшее время. Вот, собственно, и все, что он просил передать.

— Понятно, — выдохнул Грищенко, испытывая нарастающее беспокойство. — А что вообще произошло? Какие-то неприятности?

— Этого я не знаю, — ответил Хвостов. — Вам перезвонят, не отходите от телефона.

Раздались короткие гудки отбоя.

Глава 19

Грищенко почесал затылок. Точно, каждая встреча с этим прохиндеем Сухим всегда заканчивалась какой-нибудь неожиданной гадостью. Вот угораздило столкнуться с ним в коридоре — и все утренние планы полетели к черту. Одна лишь встреча с Сухим — и нормальная жизнь превращается в театр абсурда. И нужно же было вернуться сюда за кошельком.

Петр Максимович посмотрел на часы и убедился, что к завтраку он уже не успеет. Еще не решив до конца, кого больше винить в том, что раз и навсегда заведенный порядок нарушен, жену с ее поручением, Сухого или себя самого, он прошел в прихожую, скинул, не нагибаясь, мокасины, сунул ноги в шлепанцы и повесил пиджак на крючок. Бесцельно побродив по номеру, он отправился на кухню и, наполнив чайник над мойкой, поставил его на электроплиту, решив выпить кофе.

Постепенно раздражение проходило, уступая место неясной тревоге.

Петр Максимович отправился в спальню, раздвинул тяжелые занавески и выглянул за окно. Легкий снежок, довольно морозно, судя по обильным выхлопам автомобиля, двигатель которого разогревали невдалеке от корпуса. Близкий еловый лес, дорога, уходящая в этот лес, крыши автомобилей, оставленных с пятницы отдыхающими, занесены снегом, мужчина и женщина, взявшись за руки, шагают куда-то…

Петру Максимовичу захотелось выйти подышать, потоптаться по снегу. Вздохнув, он отошел от окна. Описав по комнате несколько кругов, он лег поверх покрывала на двуспальную кровать и, раскинув руки по сторонам, уставился в потолок. Отсюда, из спальни, он слышал тихое ворчанье чайника на кухне, детский смех в коридоре.

Его мысли вернулись к этому странному звонку нового референта Лазарева. Грищенко глядел в потолок и терялся в догадках.

«Откуда вдруг взялся этот Хвостов? — спрашивал он себя. — Референт. Ну, пусть референт. Пусть работает недавно. Но почему Лазарев не дозвонился сам? Что могло случиться? Отменяется ли приезд Лазарева сюда, их назначенный разговор?»

Задавая себе бесконечное число вопросов и не ответив ни на один из них, Грищенко беспокойно ворочался на кровати, не находя удобной позы, комкая покрывало, и, наконец, устав от обилия этих безответных вопросов, отправился на кухню и снял с плиты кипящий чайник. Холодильник оставался отключенным с прошлых выходных, но Петр Максимович на всякий случай заглянул в его пустое нутро. Потом, кряхтя, полез в кухонные настенные полки, нашел полпачки высохшего бисквитного печенья, два кусочка сахара в бумажке с надписью: «Аэрофлот».

Заварив растворимый кофе в большой чашке, кинув туда кусочки сахара, Грищенко перебрался в гостиную, прихватив бисквитное печенье. Обосновавшись на диване, он сделал глоток горячего кофе, сбросил шлепанцы и положил ноги на журнальный столик. С усилием отламывая кусочки засохшего печенья, Петр Максимович клал их в рот и маялся в ожидании телефонного звонка.

Хотелось, чтобы недоразумение с Лазаревым скорее прояснилось. «Надо только набраться терпения, — размышлял Грищенко. — Терпение — это как раз то, чего нам больше всего не хватает». Но оставаться в неведении казалось невыносимым. Петр Максимович встал и принялся ходить по комнате, потом возвратился на диван, изводя себя бессмысленными вопросами.

Большинство этих вопросов и неясных подозрений связывалось с новым референтом Лазарева, обладателем приятного баритона Хвостовым.

«Откуда взялся этот Хвостов?» — в который раз спрашивал себя Грищенко, расхаживая по мягкому шерстяному ковру в одних носках. Чтобы отвлечься, он щелкнул выключателем телевизора и постарался вникнуть в пространные рассуждения бородатого мужчины, возникшего на экране.

Мужчина, как понял Грищенко, торговал вокальными способностями своей жены, а самого себя именовал менеджером. «Это по-другому называется, козел ты этакий», — пробормотал под нос Петр Максимович. Он переключил программу, но не по вкусу пришлось и тянущее душу церковное пение.

— Тьфу, черти бы вас съели, — сказал Грищенко.

Выключил телевизор и, сняв трубку с аппарата, послушал длинный гудок. Телефон работал. Опустив трубку, он снова занял место на диване, пристроив ноги на журнальном столике, и допил остывший кофе. «В любой неприятности деловой человек найдет выгодную себе сторону», — сказал Грищенко самому себе. На то он и деловой человек. Если встреча с Лазаревым сегодня все-таки состоится, нужно повернуть разговор так, чтобы выставить Аронова в самом неблагоприятном свете.

Ограниченное существо, жестянщик от рождения, он только на то и годится, чтобы чинить чужие машины. Всякая связь с этим Ароновым бросает тень на чистоплотного бизнесмена. Люди, дорожащие своим добрым именем, постесняются ему руку подать. А нам приходится садиться с ним за один стол, проявлять свое расположение, чтобы жестянщик чувствовал себя как равный. Ничего, конец этому уже виден. Грищенко потер ладони.

Почувствовав антипатию к Аронову едва ли еще не в молодые годы, Петр Максимович находил все новые подтверждения его непорядочности в деловых вопросах, видел новые проявления некомпетентности. «Профан с гонором», — говорил он себе, когда сталкивался с владельцем станции техобслуживания. Тем не менее, в присутствии Лазарева своих оценок из осторожности не высказывал.

Грищенко было известно о связи Аронова с самыми темными подонками уголовного мира, он знал также, что этот жестянщик оказывает Лазареву, а значит и ему, Грищенко, определенного рода услуги, когда возможные или реально существующие проблемы приходится решать с помощью угроз или грубой силы. «Так останется до тех пор, пока человеческая жизнь перестанет стоить дешевле плевка, — утешал себя Петр Максимович. — Значит, такие типы, вроде Аронова, еще нужны. Придется не кривить губы и по-прежнему подавать им руку. Эти правила придуманы не мной, но живем мы, к сожалению, не по моим правилам. А я еще недостаточно богат, чтобы крутить обстоятельства вокруг своего пальца».

Не то чтобы Петр Максимович побаивался Аронова, но, как человек трезвый, практического ума, исходил из того, что связи и способности своего партнера или конкурента лучше переоценить, нежели недооценить. Пока Аронов находился на их стороне, наивно считая себя равноправным партнером, чуть ли не душой компании, опасаться его нечего. Но и долго так продолжаться не может.

Грязную работу Аронов выполнил, заплечных дел мастера пока не требуются, все закончат без него, чистыми руками. Петр Максимович чувствовал, что аппетиты Аронова растут едва ли не день ото дня. Жестянщик поднимал голову, вживался в роль финансового воротилы, этакого денежного мешка, строительного магната. Он всерьез полагал, что каким-то образом влияет на решения Лазарева и Грищенко, был с ними запанибрата.

Такое положение вещей огорчало Петра Максимовича и веселило одновременно. Аронову бросили обглоданную кость, наобещали что-то, а он всерьез поверил, что будет принят на званом пиру как желанный гость. Какая наивность. Прожил большую часть жизни, и все как ребенок, ничему не научился. Спад в строительстве, когда только безумец вкладывал деньги в долгосрочные программы, подошел к концу.

Еще вчера казалось, что запредельные цены на сырье, материалы и оборудование вообще остановят строительное производство на долгие годы. Но все прогнозы полетели к черту. Отрасль начинала подъем, не сегодня-завтра начнется бум, о котором прежде и мечтать не приходилось. Это сумел разглядеть даже тупой жестянщик Аронов, теперь рассчитывавший стать совладельцем домостроительного комбината, всей будущей недвижимости, что еще предстоит построить, и до конца дней, обосновав в мягком кресле задницу, и стричь купоны.

Нет, такой гонорар слишком велик для жестянщика. Пусть и впредь меняет масло в лимузинах, кланяется и перепродает краденые машины, полагая, что этот постыдный факт известен лишь ему одному. Пусть живет и здравствует, но на своем месте. За все услуги он получит соответствующую плату. Но пусть не берет на себя больше, чем сможет донести, пусть не вздумает их шантажировать.

Впрочем, при всех своих связях Аронов слишком осторожен, чтобы пойти против Лазарева или Грищенко. Кишка тонка. Сам-то он наверняка понимает, что не такой крутой, каким хочет казаться. Знает, что и на него управу найти недолго. Ну а сегодня, чтобы долго не тянуть с этим разговором, стоит напомнить Лазареву, кто есть кто, твердо дать понять, что в дальнейшем компания Аронова не просто обременительна, но и вредна делу.

Услышав тихий стук в дверь, Петр Максимович отбросил мысли об Аронове и встрепенулся, снимая ноги со стола. Он вспомнил, что неосторожно оставил в замке ключи с внешней стороны. Не вставая с дивана, он крикнул, что дверь открыта, и тихо застонал, решив, что не иначе как явился Сухой и теперь станет донимать его в номере.

* * *

С дивана Грищенко слышал, как кто-то закрыл за собой дверь и потоптался в прихожей. Петр Максимович громко объявил, что он в большой комнате. На его голос из прихожей появился бывший торгпред Суворов. Обрадовавшись, что пришел не Сухой, Грищенко поднялся навстречу, с чувством пожал руку гостя и усадил его в кресло.

Суворов, поджав ноги, принял неудобную позу и поставил рядом спортивную сумку с торчащей из нее теннисной ракеткой. Теперь Петр Максимович испытывал угрызения совести, что за утренней суматохой совсем забыл о назначенной партии в теннис с Суворовым.

— Я спустился вниз, ждал-ждал, никого.

Суворов форсил в новом многоцветном спортивном костюме, почему-то не молодящем, а наоборот подчеркивающем его зрелые годы. «Вот же вырядился, как петух, — думал Грищенко, разглядывая детали костюма. — Небось, сыну купил, а тому не понравилось, слишком ярко, вот теперь сам носит».

— Подумал уж, может, вы заболели. Не похоже, чтобы Петр Максимович теннис пропустил.

Грищенко объяснил, что вынужден сидеть у телефона в ожидании важного звонка и отойти даже на минуту не может, очень сожалеет, что подвел Суворова и приносит извинения. Стараясь выглядеть любезным, он предложил Суворову кофе, втайне надеясь, что тот откажется и уйдет. Но Суворов с видимым удовольствием согласился выпить чашечку, и Грищенко отправился на кухню. «С женой, что ли, Суворов поссорился? — думал он. К себе в номер не спешит. Пошел бы тогда о стенку постучал мячиком, раз уж играть ему не с кем».

Петр Максимович вернулся в гостиную и поставил перед бывшим торгпредом чашечку жидковатого кофе без сахара.

Поблагодарив за любезность, Суворов сделал глоток и сказал, что кофе очень хорош. «Вот торгпред, привык всю жизнь врать за границей, — с раздражением думал Грищенко. — Никак не отучится». Вести телефонный разговор с Лазаревым в присутствии Суворова не хотелось.

— А я вот планировал сегодня ракетку обновить, — Суворов потянул из сумки ручку теннисной ракетки. — Полюбуйтесь, графитовая, не догадаетесь, чье производство, — он подал ракетку Грищенко.

— Да, хорошая штука.

Петр Максимович взял ракетку так, словно это была гитара. Обхватил левой кистью рукоятку, а пальцами правой потеребил туго натянутые струны.

— А не слишком легковата? — спросил он шутливо. — Надумаешь продавать, имей меня в виду.

Ему вовсе не хотелось покупать ракетку, но Суворов, видно, дорожил вещицей, и Петр Максимович выразил заинтересованность из вежливости.

— Дорогая? — спросил Грищенко, перекладывая ракетку из руки в руку.

«Эти торгпреды и дипломаты, всю жизнь копившие по заграницам свои центы и доллары, основным достоинством любой вещи считают ее дешевизну», — Грищенко, чтобы доставить удовольствие Суворову, погладил ракетку ладонью и даже почмокал губами.

— Приятно в руках подержать.

Он сделал замах и чуть не задел ракеткой стену. Он ценил в Суворове достойного партнера и сейчас, чтобы загладить вину за сорванную партию, готов был наговорить кучу приятных вещей.

— Так сколько ты за нее отдал?

— Жена подарила, говорит, купила почти даром. Отечественная ракетка, лицензионная.

В свое время, когда, повинуясь моде, ракетки взяли в руки политики, дипломаты и бизнесмены, глядя на начальство, открыл для себя теннис и Суворов. Принимаясь за любое дело тщательно, с усердием, за короткое время он добился успехов, поразительных в его возрасте. Грищенко, увлекшийся теннисом значительно раньше — не под влиянием модных веяний, а из желания поддерживать себя в спортивной форме, привести в порядок сердце, — быстро вошел во вкус игры и всегда переживал, если от партии приходилось отказываться, как сегодня.

— Возьми, — Петр Максимович протянул ракетку ручкой к Суворову. — В следующий раз обновим.

— Да, следующий раз станет последним, — Суворов помрачнел лицом. — Съезжаем отсюда. До конца месяца заплачено, а потом съезжаем. Жена думает, ну и я тоже, что семьдесят долларов в сутки нам не по карману. Жена говорит, за такие деньги лучше в Грецию ездить отдыхать. Ну, и дешевле там, в Греции.

— Ясно, только каждые выходные в Грецию не наездишься, — Грищенко был поражен.

Что за утро выдалось — одни неприятности. Конечно, именно жена уговорила его отказаться от пансионата. Жена торгпреда — этим все сказано. Сколько бы ни зарабатывал Суворов, а его дела, судя по слухам, идут успешно, жена ему не разрешит и гривенник лишний потратить. Она, привыкшая годами сидеть за границей на полуголодном пайке, оправдывавшая свою скупость заботой о сохранении фигуры, до конца дней будет болеть накопительством.

— Да, не ожидал, что вы мне такую свинью подложите, — сказал Петр Максимович. — Теперь хорошего партнера здесь не найти.

Суворов развел руками, выражая свою беспомощность перед волей женщины. «И почему только жены этих торгашей и дипломатов, поживших за границей, сквалыги, как на подбор? — думал Петр Максимович. — И добро бы скупость компенсировалась внешними достоинствами. Морят себя голодом. Читают книги по диетологии, лишь бы лишнюю тряпку купить. Воблы сушеные. Правда, попадаются и среди них… — Грищенко вспомнил одно давнее приключение. — Да, то была ничего, приятная женщина».

— А я с женой, в общем-то, согласен, — сказал Суворов, сморщившись. — Цены здесь действительно сумасшедшие.

— Ясно-ясно, сумасшедшие, — поддакнул Грищенко.

«Ни черта ты не согласен, — подумал он. — Зарабатываешь много, а в теннис играешь дешевой ракеткой. Нравится тебе здесь, а вот уезжаешь. Слушай больше свою бабу. И почему эти дипломаты и торгпреды так боятся своих жен? Почему так зависимы от них? Думают, с разводом придет конец их карьерам? Положением, загранкомандировками, чем дорожить? И стоит ли эта холуйская работа самоограничения во всем?» Грищенко с сожалением смотрел на Суворова, запихавшего в сумку подарок жены.

— Супруга говорит, пора свою дачу строить, — уложив ракетку на место, Суворов сделал глоток кофе. — Знаешь, все откладывали, не торопились с этим делом. Поездки, все такое. Теперь уж пора свой дом строить. С годами начинаешь чувствовать тягу к земле.

— Действительно, к земле тянет, — склонил голову Грищенко.

Он представил себе бывшего торгпреда в его пестром спортивном костюме, торчащего задом кверху на грядке, и чуть не фыркнул.

— Тут уж надо выбирать: или теннис или огород. Что-то одно, — криво усмехнулся он, но Суворов не заметил иронии.

— Сашенька присмотрела приличный участок, почти гектар, двадцать минут на машине от кольцевой…

Петр Максимович перестал слушать Суворова. Лет десять назад он подумывал купить дачу или хороший загородный дом, но отложил эту затею до более спокойных времен. Но спокойствия не наступало, скорее наоборот, ритм жизни все ускорялся, и Грищенко выкинул из головы затею с дачей. «У меня достаточно денег, чтобы отдыхать с комфортом, а не ездить на дачу», — сказал он Анастасии Николаевне.

Известие о том, что Суворов съезжает и, значит, придется искать нового партнера для игры, на время заняло мысли Грищенко, но вот беспокойство, душевный дискомфорт вернулись. Петр Максимович заерзал на диване, извинившись, придвинул к себе телефон и набрал домашний номер Лазарева.

— Да, Хвостов слушает, — ровный баритон нового, неизвестно откуда взявшегося референта источал спокойствие.

Не ответив, Грищенко положил трубку. «Все верно, референт действительно сейчас на квартире Лазарева», — подумал он и почувствовал, что успокаивается. Петр Максимович улыбнулся Суворову, дав понять, что продолжает слушать его со вниманием.

— Иногда за границей в короткосрочных командировках я останавливался в недорогих отелях, — говорил Суворов, но Петр Максимович, уже потеряв нить разговора, теперь уже не пытался понять его смысла. — Там нет нашего кондового обслуживания. Этих горничных с мочалками на головах вместо причесок. Все аккуратно. Тебе за твой доллар десять раз в ноги поклонятся.

Грищенко решил, что речь идет об отелях азиатских стран, и снова перестал слушать. Он сам немало поездил по свету и путевым рассказам бывших торгпредов не очень-то верил. «Ничего, уголовным личностям, вроде Аронова, скоро не нужно будет подавать руки, — думал Грищенко. — Такие союзники больше не нужны. Хватит иметь с ними дело, рискуя репутацией. Хватит. Куда приятнее быть союзниками с таким бизнесменом, как Сайкин. Человек сделал себя сам с ног до головы, начал с нуля. Умный, оборотистый. К сожалению, союз с ним невозможен. Сайкин, что называется, по другую сторону баррикад».

Петр Максимович помассировал ладонью лоб. Головная боль после встречи с Сухим почти прошла. «Этому Сайкину давали за комбинат настоящую цену, а он отказался, — Грищенко вздохнул. — Всякое партнерство исключил. От коммерческих кредитов, которые со временем стали бы для него удавкой, отказался. Осторожен, расчетлив. Нашел частного инвестора, пожертвовал многим, чтобы отстоять комбинат. Но, в конце концов, уступил, вернее, уступит».

— Эта примитивная румынская мебель, да она из моды вышла вот уж как десятилетие, — говорил Суворов.

Грищенко, чтобы поддержать разговор, постарался понять, о чем идет речь, но так ничего и не понял.

— О таких гарнитурах наши генеральские жены в свое время мечтали, — Суворов показал пальцем на журнальный столик и софу. — Эта полироль, натуральный шпунт, кому это нужно сегодня? Каменный век. В моде пластмассы, хромированные детали, цветные композиты.

«Боже мой, чем забита его голова? — спросил себя Грищенко, делая вид, что слушает собеседника. — Да, не голова у тебя, Суворов, а платяной шкаф. Все в ней помещается».

* * *

Телефонный звонок, которого Петр Максимович ждал, почему-то заставил его вздрогнуть. Грищенко взял трубку, но вместо Лазарева услышал бархатный баритон Хвостова.

— Только что со мной связался шеф, — новый референт был деловит. — К сожалению, вам он дозвониться не может.

Хвостов кашлянул.

— Валерий Станиславович убедительно просил вас сейчас же подъехать сюда, к нему на квартиру.

— Но ведь мы договаривались, — начал было Грищенко, но референт перебил.

— Я только передаю вам то, что меня просили передать, — Хвостов снова кашлянул. — Валерий Станиславович сказал, обстоятельства изменились. Он просил вас приехать срочно. Сказал, чем скорее, тем лучше.

— Больше он ничего не передавал?

Грищенко понял, что сломано не только утро, но и весь день. Изменение обстоятельств — это всегда неприятности.

— Передал только это, — ответил Хвостов. — Два раза повторил, чтобы выезжали немедленно.

— Хорошо, — Грищенко, озадаченный, положил трубку и поднялся на ноги. — Простите, дела зовут в Москву. В следующий раз играем на шампанское.

— Слушайте, жену в город не подбросите, не в службу, а в дружбу? — Суворов тоже поднялся и помахивал спортивной сумкой.

— Извините великодушно, некогда ждать, пока она соберется.

— Ладно, — вздохнул Суворов. — Сам отвезу.

«Точно, поссорились», — решил Петр Максимович. Проводив гостя до двери, он еще раз извинился за то, что сорвал игру, пожал руку Суворова и быстро оделся.

Морозное утро показалось Грищенко прекрасным. На воздухе он заметно повеселел. Щеткой смахивая снег с кузова «Мерседеса», припаркованного прямо у дверей главного корпуса, он даже замурлыкал песенку.

Небо очистилось, через прозрачные облака готово было проглянуть солнце. Решив, что двигатель достаточно разогрелся, он обошел машину со всех сторон, распахнул дверцу и засунул щетку под сиденье. Перед тем как сесть за руль, он еще раз бросил взгляд на темный хвойный лес, поднял голову на окна своего номера и вдруг застонал.

От подъезда корпуса быстрым широким шагом к машине приближался Сухой.

— Как хорошо, что ты не уехал.

В длинном расстегнутом пальто, без головного убора и шарфа Сухой выглядел так, будто вышел из корпуса только затем, чтобы выкурить на морозце сигарету и вернуться. Лицо его порозовело, казалось, это не он на глазах Грищенко выпил из горлышка бутылку какой-то гадости совсем недавно.

— Дозвонился сейчас в Москву, один состоятельный коллекционер из Германии хочет посетить мою студию. Сегодня я стану немного богаче. Так что придется вам, хотите того или нет, подвезти меня.

— Садись.

Грищенко произнес про себя трехэтажную матерную тираду, залез на сиденье и открыл дверцу Сухому. Лирическое настроение выпало в осадок.

— А где твоя тачка?

— С той стороны корпуса стоит, только сейчас за руль лучше не садиться, — Сухой пребывал в приподнятом настроении. — Если все получится, сегодня вечером гульнем на все сто.

— Если, — сказал Грищенко, к которому возвращалось мрачное настроение.

* * *

Он слишком сильно выжал газ и дернул с места. Проехав распахнутые настежь ворота вахты, он свернул на пустую двухрядную дорогу, весьма приличную, проложенную еще в ту пору, когда в «Березовой роще» отдыхали в основном партийные работники среднего звена.

Слева остались поселковые дома, большинство взрослых жителей этого населенного пункта работали в пансионате. Петр Максимович часто удивлялся, как один пансионат кормит целый поселок, но понять этого не мог.

— Тут про Постникова интересные вещи одна общая знакомая рассказывала, — Сухой поправил на шее алую бабочку. — Где-то он выкопал книгу переводную, китайскую, что ли. Называется «Организм лечит сам себя». Там есть рецепт от облысения.

— Ну, и что?

— Постников применяет этот рецепт, экспериментирует, У него ведь лысина с этот руль. Так вот, от окончательного облысения он мажет на ночь собственным дерьмом лысину и ложится спать в пластиковом колпаке, чтобы не пачкать постельное белье. Все его женщины сейчас, конечно, разбежались. Говорят ему, когда обрастешь волосом, продолжим отношения. Но не раньше. Одна моя знакомая сдуру увлеклась Постниковым, но бросила его, как только он пригласил ее к себе для близкого знакомства.

Сухой посмотрел на Грищенко, ожидая хотя бы улыбки, но не дождался.

— Что вы за люди такие, художники, творческая интеллигенция наша? — Петр Максимович не скрывал раздражения. — Любите друг друга дерьмом мазать.

— Никто Постникова дерьмом не мажет, — Сухой обиделся. — Сам себя мажет. Ну а если на то пошло, наши бизнесмены ведут себя еще менее учтиво.

Сухой хмыкнул и косо посмотрел на Петра Максимовича.

— Черт побери, — Грищенко крякнул от досады, нажал на тормоз. — Левое колесо жует резину.

Он толкнул дверцу и выбрался из машины. Действительно, левое заднее колесо спустило. Петр Максимович хотел открыть багажник, но, услышав сзади легкий скрип тормозов, оглянулся.

Из белых «Жигулей» вылезал пожилой водитель, совершенно лысый, без шапки. «Вот ведь, не мерзнет, — подумал Грищенко, лицо водителя показалось знакомым. — Точно, это Еремин, Анатолий Константинович, кажется. Знакомы, точно знакомы. Виделись у моих приятелей несколько раз».

Однако неожиданная встреча на пустой дороге Петра Максимовича не обрадовала. Он слышал, что у Еремина было темное, пугающее прошлое. К любым случайностям Грищенко относятся подозрительно.

— Приветствую, хозяин, — сказал Еремин, приближаясь. — Какая помощь нужна? О, знакомое лицо.

— Какими судьбами? — Грищенко улыбнулся.

Он заметил, что Еремин оглядывается по сторонам. Солнце, наконец, показалось из облаков и слегка ослепило Петра Максимовича. От неожиданного света он прикрыл глаза ладонью. Из белых «Жигулей» неторопливо выбрался пассажир. Парень в черной матерчатой куртке, белобрысый.

Он повел, видно, занемевшими от долгого сидения в машине плечами и, держа руки в карманах, пошел на Грищенко, глядя куда-то мимо него. Петр Максимович посмотрел на Еремина, не дошедшего до него нескольких метров. Еремин внимательно разглядывал собственные ботинки.

Грищенко понял все. Он понял, что жить ему осталось несколько секунд, может быть, минуту. Он понял, что из этой ловушки нет выхода. Он понял, что сейчас все человеческие слова, самые страшные, самые нежные, не имеют ни значения, ни смысла.

Белобрысый парень вынул из кармана руку. Петр Максимович хотел хотя бы выругаться, крепко, от души. Но не успел.

Выстрелом его отбросило на багажник, он был уже мертв, когда сполз вниз, на асфальт, ударившись головой о бампер и содрав кожу с виска.

Сухой, наблюдавший сцену через заднее стекло, видел, как белобрысый парень нагнулся, и услышал второй выстрел. Медленно Сухой перебрался на водительское сиденье и, только усевшись в него, заметил, что Грищенко вынул ключ из замка зажигания. Сухой посидел несколько секунд без движения. Потом он толкнул дверцу, вылез из машины и встретился глазами с совершенно лысым человеком.

— Помоги заткнуть его в багажник.

Лысый и показал пальцем на Грищенко, лежащего на дороге лицом вниз. Сухой на ватных ногах подошел ближе. От яркого солнечного света он часто заморгал веками и зажмурился. Надежда, что все еще кончится хорошо для него, оставалась. Но ноги почему-то не хотели идти дальше, он, чтобы не упасть, оперся ладонью о крыло «Мерседеса».

Сухой умер мгновенно, даже не поняв, чья рука держала оружие. Пуля, выбив правый глаз, сломала затылочную кость и ушла куда-то в пространство.

Глава 20

В дачном поселке в этот утренний субботний час тишину перекрывал лишь собачий лай за высокими сплошными заборами и дальний шум поездов.

На станции продавали разливное молоко из бочки. Редкие прохожие, женщины, старухи с бидонами или банками в авоськах торопились на привокзальную площадь и возвращались по домам. Иногда проходили улицей редкие дачники с утренних электричек, и опять никого.

Вот прошел дядька в потрепанном внизу, будто искусанном собаками, дубленом полушубке, шапке с опущенными ушами и застиранном почти добела рюкзаком на широких лямках. Он бросил короткий взгляд на «Жигули», стоящие на заснеженной обочине почти вплотную к забору, увидел в салоне троих мужчин и, понурый, потащил дальше свою ношу. Пешеход, видимо, решил, что машине с пассажирами нечего стоять в таком неподходящем месте, пройдя сотню метров, оглянулся, чтобы запомнить номер, побрел дальше, осторожно выставляя вперед ноги.

— Иди, иди, мужик, не оборачивайся, — сказал Семен Дворецкий через ветровое стекло, от нечего делать наблюдавший за редкими прохожими.

Сайкин на заднем сиденье постарался сесть так, чтобы вытянуть слегка занемевшие от долгого сидения ноги, но ничего путного не получилось. Он приоткрыл стекло и почувствовал морозный воздух, проникший в салон. Голова была тяжелой, тело казалось большим и непослушным. Сайкин потянулся, разводя в стороны согнутые в локтях руки.

— Эта машина не создана для того, чтобы сидеть в ней часами.

— Да уж, совсем не для этого она создана, — отозвался с водительского места Юра. — Здесь для полного счастья не хватает стереосистемы, телевизора, холодильника, двуспальной койки и еще много чего.

— Теплого сортира и двухместной ванной, — продолжил Сайкин.

Из своей спортивной сумки он вытащил двухлитровый китайский термос, бутерброды с вареной колбасой и сыром, завернутые в полупрозрачную вощеную бумагу. Этот сверток и термос с чаем вручил ему сегодня утром Пашков, проводив до порога.

«Вы, как мать родная, — сказал ему Сайкин, отправляя термос в сумку. — Надеюсь, напиток не содержит цианистого калия?» За термосом он бросил бутерброды. «Ваши утренние остроты, как я заметил, всегда с могильным душком, — ответил Пашков. — А чай без калия, но с мятой, той самой, что растет на подоконнике».

Сайкин вспомнил рахитичное растение, тянущее тонкие стебли из ночного горшка на окне. Он пожал руку Пашкова так, будто расставался с ним на годы. «Все-таки у вас крупные неприятности», — сказал Пашков, отвечая на рукопожатие. «Что, руки дрожат?» — спросил Сайкин. «Не в этом дело, — Пашков оставался серьезным. — Просто я знаю вас достаточно хорошо, чтобы это понять. Не представляю даже, что вы затеваете, но, как говорится, ни пуха, ни пера.

Дверь захлопнулась, но Сайкину показалось, Пашков не отходит, стоит с той стороны и смотрит на него в глазок. Сайкин обернулся и послал в сторону двери воздушный поцелуй.

Отвинтив металлический колпачок термоса, Сайкин плеснул в него чаю. По салону поплыл запах мяты.

— Не обманул старик, действительно с травой чай, — Сайкин, обжигая губы, опустошил колпачок и налил еще. — А вот ты, Семен, так и не научился нормальный чай заваривать. Все заварку жалеешь. Вот попробуй, возьми за образец.

Он передал на переднее сиденье Дворецкому термос и пустой колпачок.

— Ничего особенного, аптекой пахнет, — Семен хлебнул чаю. — Чай с травой, стариковская радость. Не желаешь испить? — спросил он Юру, вертящего ручку настройки приемника.

— Не хочу, — ответил тот.

— Ты что, похоронный марш ищешь? — спросил Семен.

Юра выключит приемник. Стал слышен свист ветра. Семен шумно пил чай. Сайкин жевал уже второй бутерброд, вновь переживая вчерашний приступ аппетита. От станции прошла женщина в старом мужском пальто с каракулевым воротником. Снег поскрипывал под ее белыми валенками.

— Пустую банку несет, — отметил Семен. — Молоко на станции уже кончилось.

Он полез в бардачок, вытащил оттуда граненый стакан и, протерев его носовым платком, до половины наполнил чаем и передал Сайкину. Вдалеке внезапно затявкала собака и так же внезапно оборвала лай.

— Вы убьете его? — спросил Юра.

Сайкин промолчал. Он жевал бутерброд и разглядывал калитку в сплошном заборе на противоположной стороне улицы. На дверце была приколочена жестяная табличка, когда-то сорванная с трансформаторной будки. На черном фоне белел человеческий череп, надвое пересеченный красной молнией. „Опасно для жизни. Высокое напряжение“, — предупреждала табличка.

Сайкин распахнул дверь и сплюнул на снег застрявшие в зубах чаинки. Ветер бросил в салон горсть снежинок. Хлопнув дверцей, Сайкин предложил оставшиеся бутерброды и передал Юре похудевший сверток. Тот кончиками пальцев стучал по баранке.

— Вы его убьете? — повторил он.

— Ну что ты задаешь дурацкие вопросы? — рот Семена был занят бутербродом.

— Так убьете?

— Нет, конечно, передадим привет от матери Терезы, — Семен вытер губы. — И по домам.

Сайкин жалел, что взял с собой парня. За рулем мог сидеть и Семен. Юра задавал вопросы, проявляя беспокойство, он оказался человеком не на своем месте. Когда, миновав кольцевую, они нашли подходящее место, чтобы сменить на машине номера, так, на всякий случай, Юра начал волноваться и лезть со своими вопросами.

„Веди себя как мужчина, — сказал Сайкин. Его раздражал этот неуместный сейчас праздный интерес. — Твое дело только сидеть за баранкой и глядеть на дорогу. Всего-то“. Юра замолчал на время, и Сайкин подумал, что он еще мальчишка, не годный для взрослых дел. Сидеть бы ему сейчас с девочкой у телевизора. Но что делать, обратно парня не отправишь. Значит, придется терпеть его общество. Сайкин посмотрел на часы — скоро полдень.

Он допил чай и передал пустой стакан Семену. Мобильный телефон молчал. Последнего звонка, звонка от Еремина можно ждать, а можно и не ждать. Так или иначе, дело почти сделано.

Им, Сайкиным, хотела полакомиться целая компания, ничего не получилось. Трапезу отменили в последний момент, а едоков самих отпустили на фарш. „Превратности судьбы, — сказал себе Сайкин и зевнул во весь рот. — Осталось довести дело до логического конца. Задача простая. Настолько простая, что поручать ее посторонним людям не имеет смысла“.

Из телефонных переговоров с Ереминым Сайкин понял, что все идет гладко, но в дело вмешалось одно непредвиденное обстоятельство.

* * *

В машине Грищенко, когда ее остановили на выезде из пансионата „Березовая роща“, каким-то образом оказался посторонний человек. По документам некий Василий Сухой. Очевидно, попросил Грищенко подбросить его до города.

„Кто знает, за каким поворотом ждут неприятности или вот такая драматическая развязка, как с этим Сухим, будь он трижды неладен“, — думал Сайкин. Сам черт угораздил этого Сухого влезть в машину, сам себе подписал приговор». Да, Еремину ничего другого и не оставалось, только прибрать этого типа. Случай неприятный, более чем неприятный. Но останься Сухой жив, события сегодняшнего утра могли пойти совсем по другим рельсам. Сейчас решение Еремина избавиться от свидетеля кажется единственно верным.

Возможно, со временем в голову придут другие варианты, позволяющие оставить этого случайного человека в живых. Но это все потом, когда уже ничего не изменить, не исправить.

— Фамилия Сухой никому не знакома? — вслух спросил Сайкин. — Может, слышали, Сухой?

Семен, не поворачиваясь, пожал плечами.

— Что-то знакомое, — сказал Юра. — У меня память хорошая на имена. Точно, слышал эту фамилию. Может, потом вспомню. А что, это важно?

— Не особенно важно, — сказал Сайкин. — Можешь не стараться.

Действительно, ну какая разница, каким был этот человек при жизни, женат или разведен, имел много детей или остался бездетен, пил запоем или был убежденным трезвенником, какая разница, какими болезнями он болел. Это теперь не имеет теперь значения. Лучше не знать никаких подробностей, никаких обстоятельств его жизни. Теперь у господина Сухого не будет даже своей могилы. Такое жестокое наказание — и без вины. Только за то, что имел глупость сесть не в ту машину.

Сайкин смотрел, как мимо них в сторону станции прошел, опираясь на палку, старик, свободной рукой держа тонкий поводок. Беспородная собачонка, трусившая краем дороги с их стороны, остановилась, понюхала покрышку «Жигулей» и задрала лапу. Старик, недовольный остановкой, дернул поводок, и собака, оторвавшись от своего дела, последовала за ним. Проводив взглядом старика с собакой, Сайкин вытащил из спортивной сумки пистолет. Держа его стволом вниз, он передернул затвор и поднял предохранитель. Юра обернулся на звук.

— Если вы не собираетесь его убивать, зачем же пистолет?

Сайкину надоели глупые вопросы, ему захотелось ответить резкостью, но он сдержался. Он заметил, как испуганно смотрит на него, засовывающего пистолет за брючный ремень.

Сайкин усмехнулся в лицо парню.

— Ты уже, наверное, догадался, что моя фирма занимается не гуманитарными проектами, это не филиал православной церкви. В общем, нас хотели скушать, а вышло наоборот. Если тебе это не по душе, можешь уйти сейчас же и добраться до города электричкой. И я тебя пойму. Я тоже был идеалистом со сладким зефиром вместо мозгов. Просто это молодость. В эту пору жизнь кажется лучше, чем она есть на самом деле. Так что можешь уходить. Вернешься, когда подрастешь.

— Теперь жизнь кажется хуже, чем она есть на самом деле? — Юра не двинулся с места.

— Теперь нет иллюзий, — сказал Сайкин. — Жизнь просто такая, какая она есть. Ни лучше, ни хуже, — Сайкин поправил пистолет под ремнем, ствол больно упирался в ногу. — Так ты уходишь?

— Остаюсь, — Юра ударил ладонями по коленям, словно выразил свою решимость.

Сайкин рассеянно смотрел на пустую дорогу впереди. Ему почему-то вспомнился рассказ Пашкова, название которого сейчас выскочило из головы. Герою рассказа, неисправимому идеалисту, его более опытные товарищи рассказывали такие гадости, в которые он отказывался верить. Он считал, что такого просто не бывает. Но его заставили убедиться, что бывает и не такое.

Так, о невесте главного героя никто не сказал доброго слова, чаще всего ее называли шлюхой. Жених утверждал, что она не такая. В конце концов, оказывалось, что она именно такая. Все иллюзии разлетелись по ветру. «То ли он слишком неотесанный, то ли слишком романтичный, этот Юра, — думал Сайкин. — Как тот парень из рассказа. Пора бы уж ему расставаться со своими добродетелями. И чем раньше, тем лучше».

Тихий, почти неслышный гудок телефона заставил Сайкина встрепенуться. Он поднес трубку к уху, испытывая легкое волнение. Семен и Юра переглянулись.

— Кажись, наше ожидание кончается, — сказал Семен почти шепотом и выплеснул через опущенное стекло остатки чая на снег.

Звонил Еремин. Сайкин, слушая его голос, механически кивал головой и говорил в трубку «да» при каждом удобном случае. На его лице блуждала не выражавшая радости странная улыбка. Сказав «да» в последний раз, он дал отбой, положил трубку и свел кисти рук. Суставы слегка хрустнули.

— Все, больше ждать нечего, пора навестить нашего друга. — Сайкин потянул ручку двери. — Пошли, Семен.

— Ни пуха, ни пера, — сказал Юра.

Сайкин ответил «к черту», вылез наружу, не рассчитав силы, сильно хлопнул дверцей. Семен обошел машину и остановился рядом. Морозец бодрил, просинь на сером небе становилась шире. Потоптавшись на месте, Сайкин пристроил поудобнее пистолет, откашлялся, прочищая горло. Не застегивая пальто и пиджак, он пересек дорогу, по узкой, занесенной за ночь снегом тропке подошел вплотную к двухметровому сплошному забору и толк-пул калитку с надписью «Опасно для жизни» и черепом, надвое расколотым красной молнией.

— Он случаем злую собаку не держит? — спросил Семен. — У меня брюки новые, дорогие. На заказ шиты.

— Люди, которые вешают такие таблички, — Сайкин показал на расколотый череп, — как правило, собак не держат. У них с чувством юмора совсем плохи дела.

Он толкнул незапертую калитку. Ржавые петли издали жалобный писк. Отсюда, от калитки, хорошо просматривался просторный рубленый лом с верандой в сторону дороги, крытый шифером. Кирпичная труба выпускала белый дым, в безветрии он плавал над крышей и долго не мог растаять в воздухе.

Сайкин не заметил садовых деревьев, только несколько старых берез, сосны. Семен прикрыл калитку, и она ответила стоном на самой тонкой ноте. Тропа от калитки к крыльцу на веранде поз тонким слоем снега обнесена сугробами, видно, с вечера здесь поработали лопатой. На снегу, утоптанном у веранды, лежали кусочки коры, мелкие щепки.

— Дрова тут рубил, — сказал Семен, — К нашему приходу, видно, готовился.

Сайкин не ответил. Он видел, как за окнами веранды промелькнуло женское лицо и исчезло. Через полуоткрытую дверь им навстречу выбежал, неловко считая ступеньки, рыжий ирландский сеттер. Остановившись в нескольких шагах от гостей, он посмотрел в лицо Сайкину, словно никак не мог решить, облаять этих людей или встретить дружелюбно. Сеттер сдвинулся с места, осторожно подошел ближе.

— Все, прощайся со штанами, — сказал Сайкин. — Агрессивная собака. Сеттер понюхал штанину Сайкина и потерся об нее мордой, не обращая внимания на Семена. — Мне даже незнакомые собаки симпатизируют. Сайкин стоял довольный. Нагнувшись к сеттеру, он потрепал его по длинным ушам.

— Здравствуйте.

* * *

На верхней ступеньке крыльца стояла женщина в накинутом на плечи полушубке. Светлые распущенные волосы закинуты за меховой воротник. «Молодая у Юсупова жена, — подумал Сайкин. — Блондинки вообще в его вкусе». Он поздоровался, широко улыбаясь, извинился за беспокойство и сказал, что хочет видеть Шамиля.

— Вы, как я понял, его супруга? — Сайкин внимательным взглядом смотрел в голубые глаза женщины.

Женщина спустилась с крыльца и остановилась совсем близко от Сайкина.

— А вы Виктор Степанович, да? Сразу вас узнала. На фотографиях вас видела. На прошлый Новый год вы устраивали вечеринку для сотрудников. Правда, меня тогда Шамиль с собой не взял почему-то. Но потом принес фотографии, где вы снимались все вместе, у елки. Всем дружным коллективом. А позже в газетах ваши снимки встречала. Так что заочно мы знакомы. Теперь давайте знакомиться очно. Вера.

Она протянула руку. Сайкин на секунду замешкался, Вера понравилась ему, он хотел поцеловать ей руку, но эта узкая ладонь была подана слишком низко, не для поцелуя, именно для рукопожатия.

— Жаль, что наше знакомство не случилось раньше.

Пришлось представить и Семена, которого Вера тоже вспомнила по фотографии.

— У вас прямо-таки феноменальная память, — процедил Дворецкий сквозь зубы. — Позавидовать можно.

— Смотрю, хорошо вы тут устроились. — Сайкин огляделся. — Живете на широкую ногу.

Профессиональным взглядом он отметил ладную кладку фундамента, добротность рубленого дома.

— По-моему, вы Шамиля не обижаете, — сказала Вера. — Денег, которые он у вас получает, хватает, чтобы нормально, даже хорошо жить.

— Так-то оно так, — сказал Сайкин. — Но человеку свойственно, что называется, не успокаиваться на достигнутом. Всегда хочется чего-то большего, лучшего.

— Вот именно, хочется большего, — подтвердил Семен.

— Да, планов у нас много, — вздохнула Вера, не заметив иронии. — Шамиль вот затевает баню строить.

Сайкин подумал, что при своей небесной красоте она, наверное, глупа, как цыпленок. Он нагнулся и еще раз потрепал уши трущегося у ног сеттера.

— Люблю собак, — сказал он. — Все собираюсь завести себе такое вот произведение искусства, но не решаюсь. При моей холостяцкой жизни собака будет мучиться.

— Смотрите-ка, Чаппи к вам благосклонна, — Вера поправила волосы. — Собаки чувствуют хороших людей. Особенно добрых мужчин. Да, Чаппи к вам не равнодушна. Брысь, ты испачкаешь брюки Виктору Степановичу. Мы уже позавтракали, Шамиль встает рано. Но я сейчас быстро соберу на стол. Проходите в дом.

— Мы тоже уже позавтракали, — сказал Семен откуда-то из-за спины Сайкина. — Не надо беспокоиться.

Поднявшись на крыльцо первым, Сайкин вытер ноги о половик и огляделся по сторонам. Просторная веранда имела по-зимнему нежилой вид: перевернутые плетеные кресла на деревянном самодельном столе, коробки, наставленные одна на другую, пустые ведра, запах холодной сырости. Сайкин потянул ручку темной дерматиновой двери, ведущей в жилые комнаты, переступил высокий порожек.

Семен, споткнувшись, вошел в комнату следом. Эта большая дачная комната выглядела совершенно городской, если не считать обитых полированной выгонкой стен. Напротив огромного телевизора в кресле сидела девочка лет семи, очень похожая на мать. Семен застыл на пороге и задумчиво почесал затылок. Женщина, а теперь еще и ребенок никак не укладывались в его планы.

Он с нескрываемым раздражением посмотрел на крутящегося под ногами сеттера, казалось, готовый пнуть ногой его рыжую морду. Девочка оторвалась от экрана и посмотрела на незнакомых людей без всякого интереса.

— Поздоровайся с гостями, Оля, и сходи позови папу, — сказала мать девочке.

— Не надо, — вмешался Сайкин. — Не надо звать папу. Мы сами к нему пройдем.

Он обернулся к Вере и заметил, что чем-то встревожил ее.

— У нас короткий деловой разговор. Это ненадолго.

— А потом мы вместе попьем чаю? — спросила Вера. — Здесь, в этой комнате?

— Да, конечно, — ответил Сайкин.

— А может, самоварчик поставить по такому случаю? — голос Веры зазвучал спокойнее.

— Отличная идея, — Сайкин потер ладони. — Чай из самовара. Зимой. Прекрасно. Справитесь одна?

— Конечно, справлюсь, — улыбнулась Вера.

Девочка, нажав на кнопку пульта, прибавила громкость телевизора и поправила хвост волос маминым жестом.

— Дяденьки ноги не вытерли, — сказала девочка, повернувшись в сторону гостей на секунду, и тут же забыла об их существовании.

— Что-то хозяин нас не встречает. — Семен пристроил пальто, расчесал и пригладил ладонью волосы. — Где он прячется?

— Пойдемте, провожу.

Вера показала вперед рукой и пошла первой, показывая дорогу. Из комнаты они повернули в коридор, обшитый по стенам струганной доской, прошли мимо распахнутой двери на кухню, винтовой лестницы, ведущей на второй этаж. Изнутри дом оказался просторнее, чем выглядел снаружи.

— Шамиль, к тебе гости, — она постучала костяшками пальцев по фанерованной торцевой двери, в которую упирался коридор, потянула ручку на себя. — Шамиль, к тебе Виктор Степанович.

* * *

Сайкин переступил порог, ему показалось, в комнате никого не было. Письменный стол старинной работы, на резных ножках, с крышкой, зажатый с углов львиными лапами, полки, кожаный диван, миниатюрный телевизор на деревянной тумбе в углу, два больших светлых окна с простыми занавесками. Сайкин посмотрел в другой угол комнаты.

Шамиль стоял на коленях и в ладонь собирал рассыпанные вокруг него конторские скрепки. Он поднялся, взял с книжной полки картонную коробочку и ссыпал в нее горсть скрепок. Поставив коробочку на место, он отряхнул ладони одна о другую и посмотрел сперва на Сайкина, потом на жену.

— Скрепки рассыпал, — сказал он вместо приветствия.

— Вам принести кофе или что-нибудь другое? — спросила Вера, понявшая сейчас, что у мужа, может быть, неприятности.

— Нам надо поговорить, Вера, — сказал Юсупов надорванным голосом, — с господами. Думаю, это ненадолго.

Он сдвинулся с места, продолжая отряхивать чистые ладони, обнял жену за плечи и повернул к двери. Плотно прикрыв за женой дверь, он посмотрел сперва на Сайкина, потом на Семена, успевшего расположиться на кожаном диване. Семен вытянул вперед себя ноги, и Сайкин заметил, что он действительно не вытер их у порога.

— И ты садись, — сказал Сайкин Шамилю, — а то ноги подкосятся.

Сайкин обошел письменный стол и сел в хозяйское кресло.

Шамиль продолжал топтаться у двери, словно не мог решить, садиться ему или лучше будет постоять. После короткого колебания он сел на край стула, поставил локти на колени, ссутулил спину, став похожим на просителя в чиновничьем кабинете. Сайкин посмотрел в окно и зевнул. Под появившимся из облаков солнцем деревья отбрасывали на снег голубые тени. Семен сосредоточенно разглядывал заусенец на указательном пальце.

— Может быть, рюмку коньяку? — спросил Юсупов, когда общее молчание показалось ему нестерпимым.

— Можно, — ответил Сайкин. — Коньяку можно.

Юсупов разогнул спину, поднялся и вытащил с полки, заставленной книгами, бутылку и два деревянных, раскрашенных петухами стаканчика.

— Сейчас Веру позову, закусить…

— Поставь бутылку и сядь, — сказал Сайкин. — Нечего тут разыгрывать пьесу «Гостеприимный хозяин».

Шамиль поставил перед Сайкиным бутылку и стаканчики, снова занял свое место на неудобном жестком стуле с прямой спинкой.

— Ладно, Шамиль, расслабься, — сказал Сайкин. — Ты понял, почему мы приехали?

Юсупов почесал затылок и ничего не ответил.

— Понял, говно собачье? — спросил с дивана Семен, перестав разглядывать заусенец на пальце.

— Не совсем, — Юсупов кашлянул в кулак.

— От тебя воняет, педрила сраный, — сказал Семен. — Не хрена тут дрочить. Говори нормально, а не сопли жуй.

— Семен, мы же в приличном доме. — Сайкин покачал головой. — Мы же интеллигентные люди, в конце концов.

Сайкин вытащил из кармана пачку сигарет и закурил.

— Мы долго работали вместе. Хорошо друг друга знаем, коллеги, так сказать. Вот даже под елкой на Новый год фотографировались. Потом ты всем своим родственникам фотографии показывал. Вот, мол, какие мы друзья. Так что у нас с тобой полное доверие. Полное, Шамиль?

— Полное, — выдавил из себя Юсупов.

— Полное, — передразнил с дивана Семен. — Что с этим пидрилой разговаривать, заколотить его в доме и сжечь.

Сайкин стряхнул пепел на желтый шерстяной ковер.

— Вот что, Шамиль, приехали мы, чтобы тебя огорчить. Ты уж сам, видно, догадался, что у тебя не все ладно. Все ваши дела кончились. Вот, собственно, и все, что я хотел тебе сказать. Здорово вы все придумали. Простота — признак совершенства. Сперва доводите меня до банкротства. Сжимаете мои яйца в своих руках потихоньку, без лишней спешки. Ты информировал Лазарева, Аронова и иже с ними буквально обо всем: о моих инвесторах, о финансовом положении. Но почему ты им главного не сказал? Почему ты не объяснил им, что нельзя вырвать из моего горла мой кусок? Как сказано на твоей калитке, это опасно для жизни.

Сайкин внимательно смотрел на Юсупова, сгорбившегося на стуле.

— Я согласен на все, на любые условия, — Юсупов провел ладонью по влажному лбу. — Они заставили меня.

— Не лги, — протестуя, Сайкин выставил вперед пятерню. — Лазарев твой друг, однокашник. В этом деле он был генератором идей, он готов был финансировать предприятие в дальнейшем. Обо всем вы договорились полюбовно, по-дружески. Никто тебя не заставлял, не принуждал. Ничего такого не было. Лазарев нашел компаньонов. Того же Грищенко, известного спекулянта металлами. В его деле обозначился некоторый застой, Грищенко думал, куда бы перекинуть часть свободных денег. Ваше предложение, в общем-то, довольно солидное, его устраивало. Правильно?

— Да, — кивнул Юсупов.

— А Якова Григорьевича Аронова, владельца станции техобслуживания, вы использовали для грязной работы. Через него нанимали людей особого рода, тех, что за копейку мать родную удавят. Если на следующей неделе я отказался бы заключить с вами сделку через то подставное лицо, того придурка с дефектами речи, которого вы прислали ко мне в последний раз, что бы со мной случилось? Меня бы зарезали в подворотне? Или расстреляли из автомата?

— До этого бы не дошло, клянусь.

— Врешь, опять врешь, — Сайкин покачал головой. — Расстраиваешь ты меня.

— Я этого не знаю, честное слово.

Юсупов испытывают странное ощущение, будто от внутреннего напряжения у него занемел кончик языка. Чтобы проверить язык на чувствительность, он провел им по пересохшему нёбу. Потом сильно сжал кончик языка зубами и не почувствовал боли. Юсупов молчал, ему показалось, что в голове в области виска лопнул кровеносный сосуд.

— Я правду говорю насчет вас, Виктор Степанович, это… Решение еще не принималось.

— Решение не принималось. — Семен заскрипел зубами.

— Не нервничай, Шамиль, все уже в прошлом, — сказал Сайкин. — Не нужно так бурно переживать. Вижу, до тебя никак не дойдет, что все кончено. Во всяком случае, кончено для твоих компаньонов. Ты, наверное, хочешь спросить, что случилось с твоими друзьями? Ведь хочешь?

— Не надо, я уже все понял.

Юсупов сцепил кисти рук так, что пальцы побелели.

— Ладно, обойдусь без наводящих вопросов, — Сайкин пригладил волосы. — Аронов, сделавший для вас столько благодеяний, сегодня утром вознамерился купить ворованные «Жигули». Этими делишками он давно грешил. Понятное дело, своя мастерская. Надо с толком использовать свободные мощности. Так вот, сегодня он хотел натянуть двух ребят. А получилось наоборот, они его натянули. Там есть река, совсем рядом.

Сайкин замолчал, щелкнул зажигалкой и сладко затянулся.

— Надели на твоего друга цементные башмачки, и будет он теперь в родной речке до весны плавать, — продолжил Семен, криво усмехаясь. — Такая вот незадача.

Сайкин посмотрел на Юсупова. Семен хмыкнул на диване. Юсупов промолчал.

— Хорошо, тогда еще одно неприятное сообщение. Сегодня утром скончался Петр Максимович Грищенко. Скорблю вместе с родными и близкими. Впрочем, близкие пока пребывают в сладком неведении. Он, как ты знаешь, выходные проводит в пансионате в обществе себе подобных бизнесменов. А тут с утра дела какие-то в Москве появились, нужно человеку в Москву, и все тут. Он садится за руль, а едет, оказывается, на собственные похороны. Грищенко займет свое место в списке без вести пропавших граждан. Конечно, какое-то время его будут искать. Но, увы, безуспешно. Тело исчезнет в отстойнике вагонов на станции Бирюлево-товарная.

— Товарная? — переспросил Юсупов.

— Да, в цистерне с концентратом кислоты. За три-четыре дня тело превратится в прозрачный гель, этакий жидкий студень. Когда кислоту используют для промышленных нужд, отстой со дна цистерны просто сливают. Считается, отходы производства.

Сайкин раздавил окурок о крышку стола и бросил его в угол комнаты.

— Да, кому охота превращаться в отходы производства? — вздохнул он. — Обычно люди связывают со своим будущим более радужные планы. Баню поставить на своем участке, дом перестроить? Так, Шамиль?

— Так, — Юсупов шмыгнул носом. — Поэтому я согласен на все ваши условия, абсолютно на все.

Сайкин залез рукой под пиджак и незаметно поправил пистолет под ремнем, чтобы ствол не упирался в левое бедро.

— Не волнуйся, в тюрьму ты не сядешь. Сядет Валерий Станиславович Лазарев. Вчера Лазарев явился домой поздно после приятного банкета. Спешить домой и не стоило. Жена на курорте, прелести Средиземного моря, все такое. А утром его разбудил звонок в дверь. На пороге потрясающая девушка, то есть такая девушка… В руках у нее торт. Выясняется, что давняя подруга жены нагрянула без приглашения, хотела сделать сюрприз. Лазарев объясняет, что жена на курорте. «Ах, ах, как жалко, что Иры нет дома, в кое-то веки выбралась», — поет ему девочка. Но разве мог Лазарев выпустить ее из своей мышеловки? У каждого своя слабость. «Куда же вы с тортом пойдете, неужели не дадите мне попробовать хоть кусочек?»

Юсупов вздохнул с тихим стоном.

— Сели в кухне пить чай с ликером, с тортом. А минут через двадцать Лазарев отключился. Девушка помогла Лазареву дойти до кровати. А еще минут через десять его кровяное давление упало настолько, что он и вовсе отрубился. На следствии он не вспомнит ни девушки, ни торта. А если что и вспомнит, значения это иметь уже не будет. За те полтора часа, пока Лазарев спал, произошло многое. Подозреваю, что проснулся он от холода. Руки, рубашка, майка, постельное белье — все в крови. На кухонном полу лужа крови, битая посуда, тарелки, словно там было побоище. Лазарев гадает, что же произошло, пока он спал. И ничего не может понять. Идет в ванную. И там, в джакузи, лежит его свояк, Саша Климов. Мелкий фарцовщик, он ведь был у вас на побегушках. Саша Климов, брат жены Лазарева. Помнишь такого?

— Помню, — выдавил из себя Юсупов, казалось, онемевший язык совсем перестал ворочаться во рту.

— Климову вечно не везло, всю жизнь. Сашино горло было перерезано от сих, — Сайкин ткнул себя пальцем сперва в правое, потом в левое ухо, — до сих. Я могу предположить, что Лазарев бросился к телефону вызывать милицию. А может, он смекнул, что проблему нужно решать другим способом. Как-никак, все улики против него, тут и прокурором быть не надо, чтобы это понять. Но ничего путного придумать, уже не успел. Даже кровь, наверное, с рук не смыл. Милиция уже ломилась в его дверь. Бритву, которой совершено преступление, естественно, с отпечатками Лазарева, найдут в спальне, под подушкой.

Юсупов был совершенно подавлен.

— Значит, Валерия Станиславовича теперь будут судить, сказал он.

— Выкрутиться будет затруднительно. Тем более что в решающий момент следствия может появиться свидетель, да-да, та самая девушка, что кормила Лазарева с ложечки тортом. Она сможет подтвердить, что ссора между Лазаревым и его свояком возникла на почве ревности. А потом господин Лазарев совершил жестокое, хладнокровное убийство. Так или иначе, Лазарев уже не игрок. Длительное время ему предстоит решать собственные проблемы, а не портить жизнь другим людям.

Сайкин поднялся с кресла, подошел к подоконнику и присел на него. Он распахнул пиджак так широко, что Юсупову стала видна ручка пистолета под брючным ремнем. С минуту Юсупов смотрел на эту ручку как зачарованный, потом опустил потухшие глаза. Никто не прерывал затянувшееся молчание.

— Так, значит, для меня все кончено?

Занемевшим языком Юсупов протолкнул слюну в горло. Он вяло соображал, не броситься ли к двери, чтобы поискать спасения где-то на улице, на дороге, в сарае. Но не двинулся с места. Не было уверенности, что ноги послушаются своего хозяина.

— Вы меня приговорили? У меня ребенок…

* * *

Пару минут Сайкин молчал.

— Играешь в такие игры, а когда тебе прижимают хвост, вспоминаешь о ребенке. Мои давно кончились. Поэтому продолжим разговор в деловом русле. Собственно, к тебе в гости я приехал, чтобы узнать только одну вещь. С какой целью был убит Федоров. Мне нужен ответ: почему? С какой целью? Человек был далек от финансовых дел, чистая производственная душа. Он не лез в вопросы, которые его не касались, и вдруг оказался на вашей дороге. С тем же успехом вы могли убить главного энергетика или технолога. Могли убить работягу на стройплощадке. Смерть Федорова не давала ровно ничего. Тем не менее, он убит. Не логично.

Сайкин откашлялся.

— С Плетневым все ясно. Он частично инвестировал проект, поэтому мешал разорить меня. Правда, и здесь вы напортачили. Вы припугнули Плетнева, а он, доверчивый провинциал, по правде испугался. Решил, здоровье дороже денег, свернул финансирование. Но ты, лично ты, не удосужился это проверить. Ты, послушав разговор в моем кабинете, решил, что Плетнев не отступил. Повторно его предупреждать уже не стали. Какая разница, выйдет ли он из игры добровольно или с вашей помощью? И Плетнева не стало. Шаг жестокий, но объяснимый. Но Федоров… Я ломал голову и ничего не мог придумать. Ну, что скажешь? Только без художественного свиста. — Сайкин стоял, оставив пиджак широко распахнутым, и барабанил пальцами по ручке пистолета.

— К смерти Федорова я не причастен, — Юсупов приложил руку к сердцу. — Я и представления не имел, что они собираются Федорова…

Юсупов приложил руку к груди еще плотнее и явственно почувствовал учащенное сердцебиение. Тень отца, скончавшегося от инфаркта за неделю до своего пятидесятилетия, незримо нависла над ним. Юсупов считал себя человеком с отягощенной наследственностью. Малейшая аритмия приводила его в сильное расстройство. Он чувствовал, что сейчас ему необходимо принять лекарство, но не хотелось при Сайкине показывать слабость своего сердца.

— С Федоровым не сумел договориться Лазарев, — сказал он.

— То есть? — поднял брови Сайкин.

— Лазарев следил за строительством комбината, — Юсупов глубоко вздохнул и отнял руку от сердца. Он вспомнил своего домашнего доктора, утверждавшего, что аритмия не что иное, как следствие его страхов за собственное сердце. — ДСК ведь не какой-нибудь почтовый ящик, ворота открыты, заходи, если хочешь. А Лазарев любит, вернее, любил, смотреть, как идет дело. Иногда заедет на комбинат, походит, заглянет туда-сюда. На Федорова он обратил внимание едва ли не в первый свой визит. Тогда на площадку привезли бетон под фундамент электроподстанции. Нужно было его укладывать, а лес для опалубки кончился. Что делать, раствор застывает? Федоров, недолго думая, приказал разобрать забор вокруг стройплощадки и сколотить из него опалубку. Лазарев обратил на него внимание. Сказал, мол, толковый мужик, считайте, он у меня в штате.

Юсупов замолчал, полез в брючный карман; облепив пол-лица носовым платком, высморкался. Сейчас — он это чувствовал — прямой угрозы его жизни не было, он почувствовал себя увереннее. Сайкин хмыкнул и вытянул под столом ноги.

— Ну и аппетит у этого субъекта. Федоров — мое открытие. Стоит человеку оказаться на своем месте, как он всем вдруг становится нужен.

— Когда дело шло к концу, то есть когда Лазарев все решил окончательно, он сделал Федорову предложение при новом хозяине остаться в прежней должности, работать с ним на более выгодных условиях, естественно. Всем известно, что вы, Виктор Степанович, простите, своих сотрудников не очень баловали. Федоров вспылил.

Юсупов спрятал платок. Ему стало легче, сейчас он не чувствовал враждебность Сайкина и Семена, всегда пугавшего его.

— Детали разговора я не знаю, но Лазарев был очень зол. Когда Федорова не стало, Лазарев сказал: тем лучше. Дескать, мы потеряли хорошего инженера, но серьезно предупредили Сайкина. Так и сказал: серьезно предупредили, и если Сайкин умный человек, он поймет это предупреждение. Лазарев слишком своеволен, он раб своего настроения.

— Давай подробнее, — Сайкин не отводил взгляда от Юсупова. — Сколько я помню, меня в тот день в Москве не было. Кроме того, мне известно точно, что Федоров звонил тебе с комбината во второй половине дня. Он интересовался, где Сайкин, видно, хотел сказать мне что-то важное. А ты зачем-то скрыл, что я уехал из Москвы. Федорову ответил, что в офис я сегодня не вернусь, но вечером буду у себя дома. Ищи Сайкина там.

Юсупов почувствовал, как от сердца по всему телу катится горячая волна, а пульс снова учащается. Он постарался успокоить себя, вспомнив утверждение своего врача: «Ипохондрия — ваш худший враг, если доведете себя до инфаркта, то исключительно собственным страхом», он глубоко вздохнул, сдавил кистями рук колени.

— В тот последний день, когда Лазарев сделал Федорову предложение работать на него, мы встретились днем в кафе «Пингвин». Лазарев был сильно не в духе. Он велел мне, как только вернусь в офис, дозвониться на ДСК и сообщить Федорову, что вечером вы ждете его для делового разговора у себя на квартире.

— Но случилось по-другому, Федоров дозвонился в офис сам и нарвался на тебя, — продолжил Сайкин. — Облегчил твою задачу.

— Да, когда он дозвонился, трубку снял я, — Юсупов вытер лоб. — Я только передал, что вы вечером будете дома. Тогда я еще ничего не знал. Они все решили без меня, а подробности мне стали известны позже. Лазареву непременно хотелось, чтобы все это, ну, с Федоровым, произошло прямо в вашем подъезде, лучше всего у вашей двери. Он говорил, вид крови действует на людей. Люди становятся мягче, сговорчивее. Лазарев совсем не хотел, чтобы смерть Федорова выглядела как несчастный случай. В подъезде, на вашем этаже его ждали, чтобы… ну, вы понимаете… Лазарев сидел внизу в своей рабочей машине.

— Бежевого цвета?

— Не помню точно, но светлая, — кивнул Юсупов. — Потом ее пришлось перекрасить в мастерской Аронова. Так Федорова ждали на этаже, этих людей нанял Аронов. Но тут словно судьба вмешалась. Этажом ниже справляли молодежную свадьбу. Когда Федоров вызвал лифт и начал подниматься на этаж, целая компания из этой квартиры, где играли свадьбу, вывалила на лестницу курить. Федоров поднялся, вышел из лифта, но те люди ничего сделать не смогли. В подъезде было полно людей. Федоров долго топтался у вашей двери. А эти люди, которых нанял Аронов, стояли от него в двух шагах, переглядывались и никак не могли сообразить, что им делать.

Федоров вытащил сигарету и попросил у них спички. А они оказались некурящими. Действовать они так и не решились. Тогда Федоров позвонил в дверь снова, уже в последний раз, что-то проворчал себе под нос, сошел на нижний пролет лестницы и прикурил у кого-то из гостей этой свадьбы. Возвращаться на ваш этаж, чтобы сесть в лифт, он уже не стал, сошел на нижний этаж, вызвал лифт туда и спустился. Лазарев сидел в машине и видел, как Федоров появляется на улице живой и невредимый. Он понял, что наверху что-то не заладилось.

Юсупов вытер рот тыльной стороной ладони.

— Прошу к чаю.

В комнату просунулась голова Веры. Она распахнула дверь шире, переступила порог и посмотрела на мужа.

— Чай подождет, — сказал Юсупов, стараясь выглядеть естественно, но ничего не мог поделать, лицо оставалось бледным и неестественно напряженным.

— Да уж, мы заговорились, — Сайкин дружелюбно улыбнулся. — Видимо, чай придется отменить. В другой раз обязательно.

Вера исчезла за дверью.

— Семен прав, твоему налаженному быту в Москве, идиллическим отношениям с женой, видимо, пришел конец, — сказал Сайкин. — Ты хотел условий — это и есть мое условие. Даю тебе пять суток срока с сей минуты.

Чтобы ты убрался из города навсегда. Москва большая берлога, но быть в этой, пусть большой, берлоге с такой вонючкой, как ты, не желаю.

— Но как я объясню? — Юсупова ударило в пот, рубашка прилипла к спине. — Я ведь должен…

— Ты должен убраться из города, всего-навсего. За то, что ты наделал, ты заслуживаешь совсем иной судьбы. Я предлагаю тебе уехать. Конечно, будет трудно придумать правдоподобную убедительную версию для жены, как-то все ей объяснить. Но ты постараешься. Если ты все же решишь остаться, знай: я тебя и пальцем не трону. Да, не трону, но сделаю твою жизнь здесь невыносимой. Ты никогда не поднимешься в Москве, ничего не добьешься, как бы ни старался. Репутацию тебе создам такую, что и бродяга не позавидует. Для начала, скажем, у тебя сгорит эта дача. Потом будут неприятности с квартирой. Имущественные неурядицы станут преследовать тебя. А что может быть хуже для человека, смысл жизни которого в накопительстве? Посвятить себя деньгам и всю жизнь оставаться нищим.

— Я уеду, конечно, уеду, — загорячился Юсупов.

Слушать Сайкина дальше он уже не мог.

— Но скажите, тогда вы меня отпустите?

— Отпущу, — Сайкин потер ладонью лоб. — Видишь, только от твоего голоса у меня начинается мигрень. Пять дней сроку хватит, чтобы свернуть твои делишки. И не присылай мне своего нового адреса.

Шамиль вздохнул свободнее, распрямил спину. Подходящий покупатель на дачу был у него на примете. А Сайкину можно верить на слово: сказал, не тронет, так и не тронет.

Глава 21

— Скоро уж старый год заканчивается, — Сайкин расположился рядом с Пашковым на просторном заднем сиденье своего представительского «Мерседеса» и рассматривал карманный календарик. — Да, год заканчивается, будь он неладен. Будь он трижды неладен.

— Что, неужели плохой год был?

Сидевший за рулем парень, новый водитель, взятый на место уволившегося Юры, попытался было оглянуться на Сайкина, но так и не рискнул оторвать взгляда от дороги.

— В общем-то, год как год, — ответил Сайкин. — По-своему трудный, по-своему нужный. Но, слава Богу, он прожит.

— М-да, — механически ответил Пашков, не слушавший Сайкина.

В газетном киоске из любопытства он купил брошюру «Взаимопомощь среди пенсионеров», сейчас не ко времени вытащил ее из кармана пальто и неожиданно для себя заинтересовался чтением.

— Что «м-да?» — переспросил Сайкин. — У вас тоже был трудный год?

— По-своему трудный.

Пашков оторвался от брошюры, посмотрел на Сайкина, через стекло глянул на вросшую в снежное поле безымянную деревеньку. Сайкин хмыкнул себе под нос.

— Что вы там читаете? — спросил он. — В кои-то веки раз выбрались прокатиться за город, так вы с собой какую-то макулатуру взяли. Другого времени что ли не будет?

— Имейте уважение к печатному слову, — Пашков расправил брошюру на коленях. — Вы же принадлежите к писательской братии.

— Писательская братия, как ни странно, меньше всего на свете уважает печатное слово, — Сайкин коснулся плеча водителя. — Километра через четыре будет поворот направо. Так что вы там читаете?

— Вот, — Пашков показал ему обложку брошюры. — Интересные вещи пишут. Публикуют много писем от обиженных жизнью людей.

— А вы интересуетесь жизнью обиженных и оскорбленных? Или сами себя к обиженным и униженным причисляете?

— Скорее интересуюсь, чем причисляю, — Пашков снова уткнулся в брошюру. — Вот интересно, послушайте. Пишет одинокая пенсионерка, бывшая преподавательница французского языка. У нее была просторная двухкомнатная квартира в центре Москвы, окнами на бульвар. Она пишет: «Однажды ко мне пришел очень вежливый молодой человек, прекрасно одетый, с хорошими манерами. Он предложил обменять мою квартиру в центре на квартиру большей площади в районе Бутово. „Прекрасный зеленый район, много воздуха и солнца. Уверен, там вам будет лучше“, — сказал он улыбаясь. Я поблагодарила за заботу, посмеиваясь в душе, и ответила, что солнца мне и здесь хватает, а лишняя площадь тем более не нужна.

Молодой человек извинился за беспокойство и попрощался. На следующее утро, когда я возвращалась из молочного магазина, в парадном меня остановил незнакомый молодой человек, небритый и, как мне показалось, подвыпивший. „Ты еще не переехала в Бутово?“ — заорал молодой человек и ударил меня кулаком в ухо. Удар был такой силы, что я потеряла сознание. До квартиры меня довели соседи. Они посоветовали обратиться в милицию, но я, конечно же, никуда не пошла.

На следующее утро опять пришел вежливый молодой человек в костюме и снова настойчиво советовал переехать в Бутово. В это время под окном на бульваре разминался мой обидчик. Он размахивал над головой черенком от лопаты, делал выпады, отжимания от скамейки. На этот раз я оказалась сговорчивее. Я подписала все бумаги и уже на следующий день меня перевезли на новое место.

Мое новое жилье — небольшая однокомнатная квартира рядом с железнодорожным полотном. Днем и ночью под окном идут и идут составы, и нет конца и счета этим поездам. Но шум железной дороги меня особенно не беспокоит, на одно ухо после той памятной встречи в парадном я почти не слышу. Вчера ко мне опять приходил тот вежливый молодой человек. Впрочем, теперь от его вежливости ничего не осталось.

Он сообщил, что мне предстоит новый переезд, на этот раз в деревню и предложил подписать заявление. Он дал мне два дня на сборы пожитков. Теперь я хожу из комнаты в кухню и обратно. Не знаю, что делать. Знаю только, что ни в какую деревню я не поеду». Конец письма.

Пашков закрыл брошюру, сложил ее вдвое и спрятал в карман.

— А там в самом конце еще есть приписка: «Какая же я была дура».

— Очень поучительно, — сказал Сайкин. — По моим наблюдениям, каждый человек рано или поздно хватается за голову с криком души: какой же я был дурак или дура. Лучше, когда это происходит в молодые годы. Есть возможность переиначить жизнь, что-то исправить. Хуже, когда дело к старости. Я думаю, в своих бедах виноват сам человек, а не обстоятельства. Вот сейчас поворот.

Сайкин показал водителю пальцем, где сворачивать. Машина сбросила скорость, свернула с шоссе на двухрядную асфальтовую дорогу и снова начала разгоняться.

— Так, с какой целью вы прочитали мне это поучительное письмо?

— Без всякой цели, — улыбнулся Пашков. — Теперь вижу, вас это письмо задело. Вы подарили мне квартиру. Теперь она моя. Но ведь и вашей она каким-то образом стала? Тоже какой-нибудь старухе в ухо съездили?

— Ну, вы даете, Алексей Дмитриевич, вы даете, меня прямо наповал положили, — Сайкин затряс головой. — Полная чушь. Неужели я похож на человека, способного избить бабку в парадном? Совсем вы в людях не разбираетесь, а еще писатель.

— Ну ладно, не обижайтесь, — заулыбался Пашков, довольный, что удалось поддеть Сайкина. — Никогда не знаешь, на что именно способен человек.

— Вас погубят обобщения, — Сайкин был уязвлен. — У вас редкая способность все делать не к месту. Я бы назвал это отсутствием такта. Сегодня я решил забыть о делах, забыть о неприятном, побывать за городом в тех местах, с которыми связаны дорогие мне воспоминания. Пригласил вас составить мне компанию, а вы, ядовитый человек, портите мое сентиментальное путешествие, не даете настроиться на лирическую волну. Да, у вас редкий талант портить людям настроение. Не замечали за собой этого дарования?

— Замечал, как не заметить, — Пашков отвернулся к окну. — Вы бы заранее предупредили, что собираетесь посетить места, дорогие своему сердцу. А я бы отказался составить вам компанию. Всякий раз перед днем рождения и Новым годом у меня портится настроение. Я вспоминаю прожитую жизнь, от этого лучше на душе почему-то не делается. Как правило, я порчу настроение окружающим. Если уж взяли меня с собой, терпите. Вообще-то лучше было девушку пригласить, на вашем месте я так бы и сделал.

— Хорошо, в следующий раз здесь вместо вас будет сидеть молодая жизнерадостная особа.

Сайкин поставил на колени спортивную сумку и, расстегнув «молнию», вытащил бутерброды с вареным мясом, завернутые в фольгу. Он снял обертку.

— Не могу больше терпеть. Угощайтесь, ядовитый вы гриб. В сумке столько бутербродов, что хватит на роту голодных солдат, а может, и на две роты.

— Вкусно, — сказал Пашков, откусив бутерброд со свининой. — Эх, в молодости мяса не было, в старости зубов не стало.

— Судя по тому, что меня вы кусаете довольно больно, зубы на месте, — Сайкин жевал бутерброд с говядиной. — Молодец Люда, умеет готовить. Это бывшая домработница Крыленко. Хотел ее вам по дружбе уступить, но вовремя отказался от этой альтруистической идеи. Она приготовила мне обед, после этого отпустить ее я уже не смог. Это оказалось выше моих сил. У Люды вместо головы кулинарная энциклопедия. Вам, Алексей Дмитриевич, так и быть, найду другую талантливую домработницу.

— Не стоит себя утруждать, — Пашков сосредоточенно жевал. — Я уже привык один хозяйствовать.

— Хорошая пища продлевает жизнь и, что особенно важно, творческое долголетие, — наставительно изрек Сайкин. — Кстати, как ваши творческие достижения, опять не пишете или кризис миновал?

— Миновал, к вашей радости, — буркнул Пашков и тут же пожалел, что не соврал.

— Вот и прекрасно, — обрадовался Сайкин, сунув в рот остаток бутерброда, отряхнул ладони от хлебных крошек. — Есть один замысел. Неплохо бы вывести положительного героя…

— Из сословий коммерсантов? — Пашков скривил рот. — Он живет ради будущего, имеет прекрасную репутацию среди себя подобных и много жертвует на благотворительность. Такой положительный герой вам нужен? Воплощайте свои замыслы в бетоне, вы же строитель. С писанием я сам разберусь.

— Вот опять вы кусаетесь. — Сайкин вытащил следующий бутерброд с говядиной.

— Надоели советы, — рассердился Пашков. — Почему-то писателям советуют все кому не лень. Давать советы писателям чуть ли не признак хорошего тона.

— Простите. — Сайкин, зажав бутерброд в зубах, поднял руки вверх. — Больше не буду. Только хотел сюжет предложить, думал, понравится.

— Сюжетов вокруг более чем достаточно, в них не нуждаюсь, — ответил Пашков и, довольный капитуляцией Сайкина, дожевал бутерброд, и отвернулся к окну.

Бесконечное снежное поле, у горизонта отпечатался на небе черный лес с острыми макушками елей. Пашков вытащил из кармана мятую пачку сигарет и пустил в приоткрытое окно струйку дыма. Он думал, что нынешний Новый год действительно получится невеселым. Чего доброго, заявится Сайкин. Скажет, мол, заглянул на минуту, а просидит до утра, будет давать советы, пить коньяк за творческое долголетие, говорить банальности. Хотя черт с ним, путь приходит, если захочет. Лучше уж Сайкин, чем сидеть перед телевизором в одиночестве.

Пашков повернулся к Сайкину. Тот, развалившись на сиденье, дожевывал бутерброд. Пашков снова уставился в окно и принялся рассматривать пустое снежное поле. «Что там сказал Сайкин про Новый год? — думал Пашков. — Очередную банальность о новом рубеже, точке отсчета. Да, придется привыкать к одиночеству».

* * *

После отъезда брата в Америку в городе не осталось ни одного родного человека, — Пашкову сделалось неуютно от этой мысли.

«Погоди, ты еще обратно вернешься», — сказал он брату по дороге в Шереметьево. «Пешки назад не ходят», — сказал брат. «Черт с тобой, живи, где хочешь», — ответил Пашков. Брат ничего не сказал, в мыслях он был уже далеко. Жена брата плакала, то и дело пряча нос в мокрый платок. «Живи где хочешь, хоть на краю света, если ты там будешь счастлив», — повторил Пашков. «Срать я хотел на твое счастье», — сказал брат.

Его жена заплакала еще горше. «Он на все срать хотел», — сказала она, выдернув из платка красный нос. «Давай остановим машину, собери в платок горсть родной земли», — сказала она вдруг. «Ничего более пошлого эта особа придумать не может, — подумал со злостью Пашков. — Горсть родной земли с обочины. Она в своем репертуаре». «На обочинах только снег, — сказал он вслух. — Когда весной подсохнет, пришлю вам килограмм родной земли ценной бандеролью». «Пришли, если сможешь», — ответила она.

Пашков подумал, что в переломные моменты жизни людям почему-то изменяет чувство юмора, а жаль, в эти моменты как раз надо над чем-нибудь посмеяться. Он смотрел на дешевые разноцветные чемоданы брата, лежавшие друг на друге в задней части микроавтобуса. Замки одного из чемоданов были сломаны, и этот чемодан пришлось перевязать брючным ремнем и веревкой крест накрест.

Как назло, именно этот чемодан попросили раскрыть таможенники в Шереметьево. Брат долго возился уже по ту сторону турникетов, снова перевязывая чемодан ремнями и веревкой, тихо матерился себе под нос, справившись с чемоданом, вспомнил о старшем брате и жене, помахал им ладонью, повернулся и повез свою перегруженную вещами тележку к следующему таможенному посту.

За Вячеславом Дмитриевичем следовали старшие дети, Герман и Ирина. Рядом с Пашковым осталась жена брата с красным, распухшим от слез лицом. «Ничего, — сказал Пашков и подумал, что сейчас братова жена похожа на заплаканную обезьяну. — Ничего, — повторил он. Слова утешения не приходили, и он сказал первое, что пришло в голову. — Скоро вы воссоединитесь». Потом он бесцельно бродил по залу, разглядывая витрины с образцами французской парфюмерии, и ожидал, когда же жена брата приведет себя в порядок в туалете.

Ему хотелось дотерпеть до того момента, когда самолет взлетит, но об отлетах в зале не объявляли. Пашков переводил взгляд из стороны в сторону, с освещенных витрин на озабоченные людские лица, на черное табло с белыми буквами и думал, может, брата сейчас вернут, выведут под руки таможенники в форме, потому что он не указал по непонятным причинам в декларации золотую цепочку и два обручальных кольца, свое и жены. И вот теперь его сняли с рейса и ведут выяснять обстоятельства происшествия в служебное помещение. Следом катят на тележке перевязанный ремнем и веревками чемодан, который из простого чемодана превратился в вещественное доказательство.

Брат упирается и не хочет идти. Он объясняет таможенникам, что он таксист, а кольца с цепочкой забыл в его машине пассажир, но ему никто не верит. «Видали мы таких шустрых, золото провезти хотел», — кричит опытный седовласый таможенник. На эти крики начинает собираться народ. «Ладно, — говорит брат. — Черт с ним, с золотом. Себе возьмите, подавитесь. Дайте мне горсть родной земли. Больше ничего не надо, но горсть дайте». Брат плачет.

Чтобы отогнать это явственное видение, Пашков даже затряс головой. Вместо брата он увидел его жену, появившуюся из туалета, с отечным лицом и красным носом. «Этот эгоист даже не разрешил взять с собой в аэропорт младшего, чтобы здесь с ним проститься», — сказала она. Грусть в ее глазах сменилась злостью.

— Эй, вы что, уснули? — Сайкин толкнул Пашкова локтем. — Просыпайтесь.

Он держал в руках раскладной пластмассовый стаканчик, на дне которого плескалась темноватая жидкость.

— Пока вы спали, я обнаружил в сумке эликсир молодости. Волшебная жидкость. Укрепляет сердце и продлевает творческое долголетие, — он протянул стаканчик Пашкову. — Шведская академия наук рекомендовала этот напиток стареющим людям. Очень повышает потенцию.

— Благодарю.

Пашков взял из рук Сайкина стаканчик и, опустив в него нос, понюхал жидкость. Судя по запаху, что-то благородное.

— Выдержка не меньше десяти лет.

— Берите больше, двадцать пять лет выдержки, — поправил Сайкин. — Тост придумайте сами, мои тосты, я заметил, вам не нравятся.

— К черту тосты, слова только портят вкус настоящего коньяка, — Пашков выпил содержимое стаканчика в несколько мелких глотков. — Действительно, напоминает эликсир молодости.

— Больше вам спать не захочется, — Сайкин извлек из сумки бутылку, потянул пробку передними зубами и налил коньяк в стаканчик на два пальца. Передав открытую бутылку Пашкову, он выпил коньяк и смежил веки. — Есть прекрасные мгновенья, дающие нам силу жить дальше. Зимняя дорога, хороший коньяк, Новый год, который не стучится, а молча входит, большой и таинственный.

Он раскрыл глаза, взял бутылку обратно, сунул пробку в горлышко. И, обернувшись, достал и поставил на колени круглую шляпную коробку.

— У меня для вас сюрприз. Купил вот по случаю, — он поднял крышку и вытащил из коробки темно-синюю фетровую шляпу. — Людям вашего поколения нравятся такие головные уборы. Примерьте.

Пашков принял из рук Сайкина шляпу и, повертев ее в руках, ребром ладони сделал вмятину на колпаке.

— Побираться мне что ли с этой шляпой? — проворчал он и слегка смял колпак симметрично с двух сторон.

— Не побираться, а носить.

Сайкин вытащил пластмассовый стаканчик и, манипулируя бутылкой и пробкой, с ловкостью фокусника плеснул в него добрый глоток коньяку.

— В этой шляпе вы приобретете начальственный вид. Заметили, как меняет внешность человека головной убор? В свое время, когда я жил на старой квартире, у меня был сосед по площадке, сдвинутый на одной идее. Ему казалось, что люди начинают лысеть, потому что неправильно обращаются со своими волосами. Выходят зимой на улицу с непокрытой головой — и начинают лысеть. Подвергаются сквознякам — и начинают лысеть. Он утверждал: чтобы не стать лысым, нужно сохранять постоянную температуру на линии роста волос. Любые температурные изменения губительны для шевелюры. Идеальным лекарством от облысения он считал тюбетейку. В ней он ходил по квартире, выносил во двор мусорное ведро, садился с мужиками играть в домино.

Это был русский человек со светлыми глазами, большим прямым носом, светловолосый. Но во дворе из-за тюбетейки его прозвали узбеком. Что интересно, с годами он и вправду стал все больше походить на азиата. Что-то такое в узком разрезе глаз, смугловатой коже… Действительно, если приглядеться, он чем-то напоминал узбека.

Изменились и его манеры. На любое приветствие, например «доброе утро», он неизменно отвечал «салям малейкум» и улыбался как-то широко, по-узбекски. Он полюбил плов со сладостями, из мясных блюд отдавал предпочтение жаренной на курдючном сале баранине. Когда он ссорился с супругой и та давала волю эмоциям, то называла его не иначе как «узбек проклятый». Да, такие вот метаморфозы производит с людьми обычный головной убор.

Сайкин подмигнул Пашкову и опрокинул стаканчик.

— Вы надеетесь, что эта шляпа изменит мой характер, этот характер приобретет начальственные властные черты, — хмыкнул Пашков. Рассказ об узбеке показался ему занимательным. — И что же, в конце концов, стало с вашим героем в тюбетейке?

— Годам к шестидесяти он облысел совершенно, как колено новорожденного, и стало ясно, что его теория несостоятельна, — Сайкин наполнил стаканчик и протянул Пашкову. — Он сослепу попал под машину, когда возвращался из булочной. Он не носил очков, хотя очень плохо видел. На этот счет у него тоже была какая-то своя теория. Хоронили «узбека» всем двором, он был хорошим человеком. Его жена настояла на том, чтобы на покойного надели тюбетейку. Кстати, в Средней Азии он, отродясь, не бывал. А тюбетейку купил на Тишинском рынке.

— Что ж, светлая память «узбеку».

Пашков, слегка подавленный финалом рассказа, выпил коньяк. Покрутив шляпу еще минуту-другую, он надел се на голову. Шляпа оказалась немного велика и сползала на уши.

— Вам идет, — одобрил Сайкин.

— Серьезно? — Пашков снял шляпу и осмотрел ее с критическим прищуром. Подумав, он слегка загнул кверху жесткие поля и снова водрузил шляпу на голову. — Вот так лучше.

— Вы отстали от жизни, — сказал Сайкин. — Загибали поля кверху только руководители среднего звена в шестидесятые годы. Теперь так носят шляпы только негры.

— Русские литераторы ничем не лучше негров, — Пашков сдвинул шляпу на затылок, обновка нравилась ему. — Не лучше негров, — веско подытожил Пашков.

— Шляпа-это не просто шляпа, — сказал Сайкин, которого после выдержанного коньяка всегда тянуло на философские разговоры. — Эпоха рабочих кепок прошла, а вместе с ней минула и эпоха жертвенности, жизни для будущих поколений. Так-то. Наступает эпоха эгоистического потребления, входят в моду атрибуты буржуазного быта, в том числе шляпы. Носите шляпу и радуйтесь новым временам.

Отработанным движением он вынул зубами пробку из горлышка и, не выпуская ее изо рта, налил коньяк Пашкову.

— За новые времена, — сказал Пашков.

Машину тряхнуло на колдобине, но Пашков сумел не расплескать коньяк.

— Как всякий пожилой человек, я не люблю новые времена. Но уж если они приходят, я открываю дверь и говорю: входите. А что остается делать? Пришли — так заходите.

Он широко раскрыл рот и вылил туда содержимое стаканчика, взял сверток с бутербродами и выбрал кусок потолще.

— Я тоже не люблю новые времена, — Сайкин громко икнул. — Кто их любит? Мы все любим прошлое только потому, что там осталась наша молодость, — он отсалютовал стаканчиком Пашкову и выпил. — Останови здесь, — сказал он водителю, тронув его за плечо.

Обойдя машину, он долго мочился на обочину, а потом минуту стоял, глядя в обрез снежного поля. Было морозно, ветер трепал волосы Сайкина, острые снежинки впивались в щеки, но он не чувствовал холода.

Достав из кармана хромированную зажигалку, он поднял ее крышку и проверил, действительно ли она, как сказано в инструкции, не гаснет на сильном ветру. Сайкин крутил большим пальцем колесико, огонек не гас, пока металлическая крышка не опустилась на место. Сайкин хмыкнул и сунул зажигалку в карман. Мимо промчался грузовик, оставляя на дороге вихревой снежный шлейф. Сайкин помахал ему вслед ладонью.

Он плюхнулся на сиденье и, не рассчитав усилие, слишком сильно хлопнул дверцей. Новый водитель Саша на своем месте крякнул, выражая неодобрение. Этот малый, заменивший Юру, относился к автомобилям, как к живым существам. В этом чувстве Сайкин не заметил и налета показухи, «Ты, наверное, так жену не любишь, как этот металлолом на колесах», — как-то заметил Сайкин Саше. «Жена — это одно, машина — совсем другое», — ответил водитель, задумавшись.

«Кажется, я взял на работу неисправимого дурака с комплексом любви ко всему, что сделано из железа», — подумал Сайкин. Сейчас он тронул Сашу за плечо и попросил пока ехать прямо.

Когда машина тронулась с места, Сайкин достал из свертка бутерброд и, откусив, уставился прямо перед собой на мясистую шею водителя. «Юра ушел с хорошей работы, даже не объяснив толком причины своего ухода, — думал Сайкин. — Пролепетал что-то невразумительное, дескать, у него другие планы, и ушел. И ладно, пусть катится. Пусть гоняет автобус из деревни в деревню или сидит в смотровой яме с гаечным ключом. Такой выгодной, а главное перспективной, работы ему больше не светит».

* * *

Ровное снежное поле кончилось, дорога пошла лесом, и в салоне стало темнее. Пашков, скрестив руки на животе, смотрел в окно. Шляпа, слегка сдвинутая на затылок, придавала ему важный до комичности вид. Сайкин тоже смотрел в окно на прозрачные зимние березы, жидкий подлесок и еще раз подумал, что у Юры не было веских причин отказываться от сытного места.

На следующий день, после того как парень написал заявление, без звонка к нему домой пришла Лариса. «Я не понимаю, зачем тебе надо втягивать в свои дела этих сопливых ребят, — начала она муторный разговор. — Ты взял на работу Юру, потому что он хороший водитель…» «Потому что он твой родственник, — поправил Сайкин. — Только поэтому. С хорошими водителями у меня проблем нет». «Не важно, — Лариса болтала в чайной чашке золотистой ложечкой. — Ты взял его, чтобы он крутил баранку. Вместо этого впутал парня в какие-то темные дела… У него хватило ума вовремя уйти. Я думала, ты занимаешься законными, честными делами. А ты… Ладно, ты взрослый человек, варись сам в этой каше, но зачем калечить молодые души».

На глаза Ларисы навернулись слезы. «А, ты вот о чем, наконец-то я понял», — Сайкин побродил по кухне и снова сел на табурет. «Слава Богу, ты понял, — Лариса вертела в пальцах ложечку, смотрела куда-то в сторону. — Юра мне все рассказал. Он честный человек, не испорченный. Вы ведь там, на этой зимней даче, куда вы с ним ездили… Ведь там могло произойти все, что угодно. У тебя было с собой оружие. Не спорь, я все знаю. Было оружие. Могла начаться стрельба, могли быть убитые. Ведь ты носишь пистолет не ворон стрелять. Ты вправе рисковать своей жизнью, но не можешь рисковать мальчишками, которые на тебя работают. Почему, ответь, эти мальчишки должны умирать за твои деньги?»

Под ее колючим взглядом Сайкин поежился. «Эти мальчики рискуют собой не ради моих денег, — сказал он. — Просто у них ветер в голове гуляет. Они еще не доросли до того, чтобы дорожить своей жизнью. Они готовы умирать за что угодно, за любую убогую идею, которая покажется им вдруг великой, за чужие деньги, за чужие мысли. Просто, они не дорожат собой. Это как болезнь, это как переходный возраст. Это со временем проходит. И я здесь совершенно ни при чем».

«Конечно, ты ни при чем», — Лариса вспомнила о чае и сделала из чашки глоток. «Передай Юре, если он захочет вернуться, а он захочет, место для него найдется, — Сайкин улыбнулся. — Обещаю, он будет только баранку крутить, не более того». «Ошибаешься, он не захочет, — сказала Лариса. — Можешь быть уверен, вернуться он не захочет».

Сайкин пожал плечами: «Не захочет — черт с ним».

* * *

Глядя на темный лес, Сайкин курил, стряхивая пепел через опущенное стекло. Дорога шла под гору, они неслись вперед, но скорость почти не ощущалась. Задумавшись, он чуть не пропустил правый поворот, с опозданием ткнул ладонью в плечо водителя.

Заскрипели тормоза, и Саша, морщась, будто жег собственную, а не казенную резину, успел повернуть. Пашков крякнул от неожиданности на своем месте, чуть было не подавился сигаретным окурком. Порожняя бутылка из-под коньяка на сиденье опрокинулась набок. Сайкин одобрительно похлопал водителя по плечу. Узкая, в снежных плешинах дорога оказалась ухабистой. Скорость пришлось сбросить.

— Сейчас мостик через речку будет, — сказал Сайкин, глядя вперед. — Вот перед мостиком и останови. Прогуляемся, подышим воздухом, — обратился он к Пашкову.

Тот только пожал плечами и сдвинул шляпу дальше на затылок.

Когда машина, съехав на обочину, остановилась, Пашков, кряхтя, словно поднимал тяжесть, вылез наружу, тихо прикрыл дверцу и сделал несколько шагов взад-вперед, разминая ноги.

Сайкин вылез, перебросив через плечо ремень спортивной сумки, в руке он держал пустую бутылку из-под коньяка.

— Куда мы, собственно, направляемся? — спросил Пашков. — Вы даже не сказали мне о цели нашей поездки.

— Пойдемте, сейчас скажу.

Сайкин направился к мосту, помахивая пустой бутылкой. Сделав несколько шагов, он остановился, широко размахнулся посудиной, как гранатой, и запустил ее далеко в снежное поле.

— По весне бутылку запашут, а уже осенью здесь вырастет раскидистое бутылочное дерево, — сказал Сайкин и потеребил свою непокрытую голову. — Под его сенью будет отдыхать не только местное население, но и уставшие от трезвой жизни путники. Поле станет местом общего паломничества. Коньячные бутылки и бутылочки, свешивающиеся с его ветвей, станут медленно дозревать, наливаться градусами, сладко, призывно позвякивать. Никто не пройдет мимо, всяк утолит жажду выдержанным коньяком. А человек, не знающий меры или не рассчитавший силы, отдохнет под сенью дерева, выспится и продолжит нелегкий путь. А, Алексей Дмитриевич, каков образ? Хорош?

— Вы же бросили пустую бутылку, откуда же появятся полные? — Пашков придерживал руками шляпу, чтобы не унесло ветром.

— Откуда? Вы смотрите на вещи с поэтической точки зрения. — Казалось, Сайкин не чувствовал холодного ветра. — Вы рассуждаете не как романтик, а как счетовод от искусства.

Выйдя на короткий мост, он остановился посередине, постояв так, подошел к перилам и долго смотрел на быструю черную воду.

— Видите, какое течение, вода не замерзает, хотя в других реках лед давно стал, — сказал Сайкин.

Пашков, не вынимая руки из карманов, ссутулился на ветру. Сайкин расстегнул сумку и вынул плоскую бутылку виски, одним быстрым движением свернул пробку, плеснул из нее в пластмассовый стаканчик.

— Выпейте, согреетесь, — он протянул стаканчик Пашкову и показал пальцем на виднеющийся лес. — Видите, вон тот дальний лес. Эти земли я купил. Теперь, когда домостроительный комбинат достроен, многие готовы дать мне деньги. Даже под честное слово. И теперь я покупаю землю под застройку. Это мое первое приобретение. Согласно земельному кадастру, земли здесь бросовые, так что семь шкур с меня не содрали. Года через полтора здесь будет поселок, агрогородок. А застроенная земля станет стоить в сотни, тысячи раз дороже. Вам, наверное, интересно, почему я купил именно эту землю?

— Мне не особенно интересно, но вам, вижу, хочется рассказать, — ответил Пашков и залпом выпил содержимое стаканчика. — Надо думать, собственную территорию обнесете колючей проволокой, повесите табличку: «Не подходи, частная собственность».

Пашков, чувствуя теплоту опьянения, отдал стаканчик обратно Сайкину, подошел к перилам моста и провел по ним ладонью, стряхивая снег.

— Не обижайтесь, это я так, из вредности. Мне, правда, интересно, почему вы купили эту землю.

— Когда мне было лет восемь, моя мать, земля ей пухом, решила, что не сможет устроить личную жизнь, пока с ней живет маленький сын, — Сайкин хлебнул виски из стаканчика и поморщился. — Вот и отдала меня своим старикам в деревню. Здесь жила почти вся ее родня, отец, мать, двое дядьев. Теперь уж нет никого. Остался один дальний родственник, старик Матвей Спиридонович Елистратов. И то хорошо, что хоть он остался. Так что можно сказать, это земля моего детства. В те далекие времена я и пристрастился к чтению. В деревне была библиотека, ну, для того времена хорошая. А к юности я совсем отравился литературой. Одно время для меня не было звания выше, чем русский писатель. Но времена меняются, в жизни теперь другие ориентиры. И как ни странно, теперь я писатель. Ладно, пусть уж все остается, как есть, поздно что-нибудь менять. Как вы пишете, поезд ушел. Образное выражение.

— Я так не пишу, — фыркнул Пашков.

— Не важно, пишете, не пишете, — Сайкин убрал бутылку и стаканчик в сумку. — Как вы думаете, в этой речке не водятся хищные пираньи? — спросил он, свешиваясь через перила моста. — И они мечтают съесть престарелого литератора.

— Не дождутся.

Пашков плюнул в воду. Белый плевок унесло течением.

— Да, на таком морозе хорошо себя чувствуют только холодные любовники.

— Насколько холодные? — пьяно спросил Пашков, ощущая новый прилив хмеля к голове.

— До полной индифферентности, вот насколько, — Сайкин продолжал тереть уши.

— Со мной дело ясное, — сказал Пашков, не отрывая взгляда от воды. — Но вы так и не сказали, чем кончилось… С Крыленко.

— Чем и должно было кончиться, — Сайкин тоже подошел к перилам и посмотрел на быструю воду внизу. — Огонь, вода… Есть в этом что-то завораживающее. Замечал за собой, часто гляжу на воду как очарованный странник. Пусть эта вода унесет всю человеческую тоску.

Он поднял глаза.

— Крыленко, говорите. Он сворачивает дело и уезжает в Германию. Навсегда. Уедет, как только выполнит передо мной все обязательства. Крыленко-старший там станет лечиться от навязчивого страха. А младший от другой болезни в каком-то закрытом заведении для богатых сынков. После Нового года выходит мое собрание сочинений в восьми томах. Избранное. Подготовлю для вас подарочный экземпляр, надпишу каждый том. На каждой книжке по афоризму. Своему, конечно. Лучшие мои, то есть ваши, романы будут экранизированы. Эта работа уже начата.

— Все-таки у вас больное тщеславие, — Пашков отвернулся от реки. — Зачем вам все это? Не понимаю. Разве, становясь богаче, вы становитесь счастливее? Или теперь, поставив на полку ваши восемь томов, станете счастливы и, наконец, успокоитесь?

— Если бы так, но едва ли, — Сайкин достал сигареты и щелкнул не гаснущей на ветру зажигалкой. — Раньше мне казалось, будут деньги, остальное приложится. А теперь не знаю. Хочется еще чего-то. Чего-то большего. Вот вы меня не понимаете, думаете, я живу слишком легкой жизнью. И ошибаетесь. Я все время карабкаюсь вверх, я дерусь, потому что мужчина должен драться. Обязательно должен драться.

Сайкин достал из сумки бутылку и глотнул из горлышка. Он протянул бутылку Пашкову.

— Нет, с меня хватит, — Пашков замахал рукой. — Иначе рыбы из речки будут до весны глодать мои желтые кости и высасывать спинной мозг. А он у меня горький.

— Слушайте, Алексей Дмитриевич, слушайте. — Сайкин потрогал Пашкова за плечо. — Это для меня важно. Скажите мне, в чем, по-вашему, смысл жизни?

— И это вы спрашиваете у меня? — Пашков сделал большие глаза.

— У вас, у кого же еще.

— Смысл жизни, говорите, — Пашков поправил шляпу на голове. — В этот темный омут лучше не заглядывать. Не советую. Голова кругом пойдет. Живите и не мучайте себя лишними вопросами.

— Ответ мудреца, — Сайкин печально вздохнул и спрятал бутылку. — Ладно, не идет душевный разговор на таком холоде. Поехали к деду Матвею. Я бываю у него два-три раза в год. Строго.

Глава 22

Матвей Спиридонович по привычке сидел спиной к печи, уперевшись локтями в самодельный неровный стол, покрытый клеенкой со стершимся рисунком.

Голова его, совершенно лысая, если не считать белого пуха на висках, переливалась в свете голой лампочки, свисавшей на длинном шнуре с потолка. Склонив голову набок, он слушал радиоприемник и не в такт музыке ударял по столу желтыми, давно не стрижеными ногтями.

— Да выключи ты этот приемник, — сказал Сайкин. — Еще будет время, без нас послушаешь.

— Сейчас новости передавать будут, — Матвей Спиридонович подумал и добавил. — Все ж таки твои коньяки слабы с моим первачом тягаться.

— Слабы, куда им с твоим первачом, — согласился Сайкин. — Теперь, дед, послушай, что я тут, на этой земле, делать стану. Через год-полтора здесь построю агрогородок, ну, в общем, поселок. Колбасный цех, сыроварня, за чертой поселка животноводческий комплекс, три коровника на двести голов каждый. Доброе жилье для рабочих. Коттеджи на две семьи. Это только для начала. Так сказать, ближняя перспектива. Потом так развернемся, что сюда на жительство народ из Москвы проситься будет. Представляешь, дед? И ты над всем хозяйством самый большой начальник. Будешь поселковым головой. Говоря по-современному, головой администрации.

— Не головой, а главой, — поправил Матвей Спиридонович.

— Ну, главой, какая разница, главный, в общем, — Сайкин потряс деда за плечо. — На старости лет в большое начальство выйдешь. Станешь хозяином здешних мест, — Сайкин обвел глазами темные углы комнаты. — Всех станешь на коротком поводке держать. Вот так.

Он выставил перед собой крепко сжатый кулак.

— Никому спуску не дашь. Проведем твои выборы, как водится, с портретами, краткой программой. Так и так, старейший житель, опытный хозяйственник Матвей Спиридонович Елистратов баллотируется на пост… Ну, название поста мы потом придумаем. Скажем, головы администрации.

— Главы, — сказал дед.

— А ты у нас головой будешь, понял? — Сайкин вытер со лба испарину. — Выборы, портреты, оркестр, флаги. «Голосуйте за Елистратова — ему можно верить», «Отдай свой голос Елистратову. Он честный». На каждом заборе написано. Расходы все беру на себя. Все законно.

— Лигитивно, — сказал дед.

— Тьфу ты, лигитивно, — Сайкин раздраженно махнул рукой. — Откуда ты, дед, слов таких набрался: лигитивно. Не выговоришь.

— А вот баня в твоем поселке будет или каждому по ванной сделаешь? — дед прищурил яркие не по годам глаза.

— А то, как без бани, обязательно будет баня, — Сайкин махнул в воздухе ладонью. — И ванны будут, и баня, своя же котельная.

— Вот если бы ты меня заведующим над баней сделал, это да, — дед поднял глаза на темный, давно не беленый потолок. — Чтобы баня, как в городу, большая, а я заведующий.

— Если ты баней командовать хочешь, я тебе не баню, а целый дворец поставлю, — сказал Сайкин.

Пашков сидел, откинувшись на хлипкую спинку стула, и смотрел перед собой отстранено осоловевшими глазами. При последних словах Сайкина он почему-то ожил.

— М-да, целый дворец, — сказал Пашков, казалось, самому себе и заерзал. Стул тяжело заскрипел под ним.

— Вот именно, дворец, — подтвердил Сайкин. — Мрамор, бассейн на сотню купальщиков. Помывочный зал мужской, зал женский, отдельные кабинеты. Душ шарко, душ контрастный. Массажисток подберешь, дед, помоложе, с огоньком. К тебе из самой Москвы будут мыться ездить.

— Что ты ладишь, из Москвы, из Москвы, — дед застучал желтыми ногтями по столу. — Я, может, только наших, деревенских, пускать буду, на кой мне хрен из Москвы грязь таскать.

— Москва слезам не верит, — откликнулся со своего места Пашков.

— Вот он будет к тебе мыться приезжать, — Сайкин указал пальцем на Пашкова. — Его мыться пустишь?

— Его? — сморщившись, дед долго смотрел на Пашкова. — А ему что, мыться негде?

— Негде, — сказал Пашков.

— Ну, если мыться негде, тогда пущу, — Дед топнул под столом валенком. — А так мне лишняя грязь из Москвы не нужна. Деревенские пусть хоть за бесплатно моются, хоть каждую неделю пусть моются. А из Москвы — нет. Его еще пущу, — дед кивнул на Пашкова. — И тебя, Витя, пущу. Я гостям всегда рад.

Деду вдруг захотелось заплакать и пожаловаться на жизнь. Но в этот момент Сайкин громко икнул, и Матвей забыл о своем желании. Держась за стол, он поднялся на ноги и предложил Сайкину посветить ему фонариком, когда он полезет в погреб за квасом.

— И еще огурчиков подниму, — сказал дед.

— Квасу обязательно нужно, — Сайкин встал из-за стола, чувствуя предательскую слабость в ногах. — Через год будешь в новом доме жить, а в погреб спускаться мы тебе подъемник сделаем.

Следуя за дедом, Сайкин споткнулся о высокий порожек и чуть было не упал. В темных сенях он плечом сбил со стены корыто, поднял его и в поисках гвоздя долго шарил по стене ладонью. Но гвоздь так и не нашелся, пока дед не зажег лампочку. Сунув в руки Сайкину китайский фонарик, он с неожиданным проворством раскрыл крышку погреба и, быстро перебирая валенками по ступенькам, полез в его черную глубину.

— Ты бы батарейки мне купил, а то уж эти не светят, — сказал дед из погреба, как из могилы. — Свети сюда.

Сайкин опустился на колени перед люком и направил в черную пустоту желтый круг света. Лысая голова деда Матвея засветилась, как золотое яйцо.

— Вот спущусь сюда как-нибудь, а выйти уж не смогу, — вздохнул дед из глубины. — Ноги не ходят.

Взойдя на несколько ступенек, он подал двумя руками Сайкину пятилитровую бутыль со стеклянной пробкой в узком горлышке.

— Картошки надо набрать, — но стал подниматься дальше.

Хлопнув крышкой, они вернулись в комнату, дед достал из покосившегося без стекол серванта разномастные чашки и, вытерев пыль с бутыли то ли портянкой, то ли полотенцем, плеснул квасу в одну, ближнюю к себе, чашку, попробовал, крякнул, потом наполнил остальные чашки. Водитель Саша засопел громче, заворочался на лавке у печи, что-то пробормотал во сне и снова затих.

— Ишь сопит, как баба во время климакса, — сказал дед Матвей, недовольно глядя на водителя. — Моя тоже все сопела. Потом Богу душу отдала. Царство ей небесное.

Выпив залпом одну чашку кваса, Пашков попросил налить еще. Его глаза становились все более осмысленными.

— Ну что, пьяница, очухались? — спросил Сайкин.

Пашков в ответ только затряс головой и издал звук, похожий на мычание коровы.

— Перестоял квасок твой, дед, кислый, — сказал Сайкин.

— Много понимаешь, — нахмурился дед. — Мой квас весь градус убивает. Один я окрест такой квас и делаю. В прежние времена из дальней деревни за этим квасом приезжали. Однова баба ко мне примчалась, на мотороллере сын привез, говорит баба, мол, муж помирает, помоги спасти. Давно, спрашиваю, пьет? Баба говорит, две недели кряду. Вчера еще, говорит, блевал целый день, а сегодня лежит бледный, глаза провалились, молчит и стонет. Сказал только, за Матвеем езжай, один он меня с того света спасти может. И опять молчит и стонет. Взял я бутыль кваса, сел в коляску и поехали. Отходил я мужика, с того света возвернул. Баба потом мне ведро рыбы дала в благодарность.

Дед погладил ладонью крышку радиоприемника.

— Много я людей спасал. Только тот мужик через неделю после того случая все же помер.

— От кваса твоего, наверное, — предположил Сайкин.

— Не от кваса, от кваса здоровье одно прибавляется, чего от него помирать-то, — дед Матвей почесал густую бровь. — На шоссе под машину попал по пьяной лавке. Видно, Бог решил его прибрать. Сперва я квасом помешал. А Бог потом все по-своему сделал. Вона как бывает.

Матвей, обхватив ладонью лоб, задумался. Сайкин ждал, что он поведает после своего печального рассказа. Но дед молчал, новая мысль в его голове рождалась мучительно, трудно. На лице Матвея изобразилась неподдельная мука.

— Эх, — наконец вздохнул Матвей, — картошки в подполе зря не набрал. — Тепереча снова лезть придется.

— Ну, дед, с тобой от тоски помрешь, — сказал Сайкин, держа бутыль с самогоном за самое горлышко. Он наполнил рюмки. — Не умеешь ты веселиться. Пригласил бы к нам на посиделки девчат, ядреных селянок, достал бы где гармонь. Попели, поплясали. А то сидим как на поминках, хоть помирай.

— Витька, супостат ты этакий, где ж я тебе девок возьму? В городу все девки. Старухи одни остались тут доживать.

— Неужели ни одной девки на всю деревню нет? — допытывался Сайкин. — Быть того не может.

— Не может, — поддакнул со своего стула Пашков.

Он водил вокруг налитыми до крови глазами, словно пытался вспомнить, где он сейчас находится.

— Вот видишь, дед, быть такого не может, — Сайкин поднял рюмку. — Наверное, прячешь девок от нас?

— Чего мне их прятать? — дед положил на свою тарелку вареную картофелину и соленый огурец. — Кои замуж повыходили, кои на ученье поехали. Чего им, молодым, в деревне делать?

— И то верно, делать тут пока нечего, — согласился Сайкин. — А года через полтора будут в очередь записываться, чтобы обратно пустили, — он потянулся рюмкой чокнуться с дедом. — Выпьем за то, чтобы блудные дети вернулись на родину. На свою землю, к новым очагам.

— И то верно, — согласился дед и с охотой чокнулся с Сайкиным. Пашков сказал, что пропустит, и отхлебнул кислого кваса. Выпив рюмку, дед Матвей закряхтел, вытер ладонью бесцветные губы и, круто посолив картофелину, закусил.

* * *

— Так что, дед, неужели ни одной бабы на всю деревню не осталось? — не успокоился Сайкин.

— Ну что пристал к старику?

Матвей шмыгнул носом, достал из кармана красный кисет и положил на стол перед собой, вынул из нагрудного кармана рубахи газетный прямоугольник.

— Подавай ему девку. Прошлый раз тоже все девку хотел, еле угомонился. Сказано тебе, нет девок. Вот разве что, — в несколько ловких движений дед Матвей скрутил темными пальцами козью ножку, — разве Евдокию позвать? Но на кой ляд она тебе нужна, с бельмом-то на глазе?

— С лица воду не пить, — заметил Пашков, квас повлияют на него благотворно.

— Ну, если с бельмом, тогда не знаю, — засомневался Сайкин. — Она что, действительно с бельмом? А лет ей сколько?

— Я ее годов не считал, — дед пустил на Пашкова облако густого синего дыма. — Бельмастая она, это — да, на левый глаз бельмастая. А так баба ничего. Крепкая еще. Доярка, коровница, стало быть. Только она не враз пойдет. Мужики ее много обижали. Недоверчивая она к мужикам стала. Оно, конечно, если я попрошу, может, и придет. Скажу, Витька шалопут приехал, тебя в гости зовет коньяки пить. Так-то, может, и придет. Мне она верит. Денег в долг давала как-то.

— Черт с тобой, зови хоть бельмастую, — согласился Сайкин. — Все веселей, чем с тобой, хреном старым. Послушай, дед, а чем ее мужики обижали?

— Чем мужики обижают, будто не знаешь, — дед Матвей крякнул. — Привадила она тут одного, у себя в дому поселила дурака. Пьянствовал он, пьянствовал, а потом облигациев у нее прихватил, да и сбег в город. Вот тебе и обижали.

— Заступиться, значит, некому за женщину? — Сайкин хрустел огурцом.

— Кто за нее заступится? — удивился дед. — Знамо дело, некому. Сын из армии не вернулся, то есть показался, конечно, погостил и обратно в город. Обженился там и живет теперь.

— Значит, старая твоя баба, — огорчился Сайкин.

— Сам ты старый, — Матвей затянулся самосадом. — Говорю ж тебе, крепкая она еще. Работает еще.

— Ну тебя, дед, к шуту, может, она и младше тебя всего на год-другой, — Сайкин махнул рукой. — Пошла твоя коровница куда подальше со своими бельмами. Пугать только нас будет. Не нужно, не ходи. Как-нибудь без твоей Евдокии обойдемся. Сейчас выпьем по рюмке и с Алексеем Дмитриевичем за елкой в лес пойдем. Новый год скоро, а елки нет. Так не пойдет. Правда?

Под столом он ткнул ногой Пашкова.

— Холодно, — Пашков поежился. — Заблудимся чего доброго, в лесу такая темень. У вас тут волков не водится? — обратился он к деду Матвею.

— Раньше были, — дед утонул в дымном облаке. — Прежде были, говорю. Сейчас меньше стало. Но зимой иногда приходят. Голодно им в лесу. Но у меня средство от волков имеется.

Он указал пальцем на дальнюю стену, где висело на гвозде одноствольное ружьишко. Дед тяжело, безнадежно вздохнул.

— Теперь оно не стреляет. Патронов нету. Витя, ты бы привез мне патронов. А то от зайцев зимой спасу нет, все яблони мне пожрали, вона стволы голые.

Он показал пальцем в темное обледенелое окно.

— Привезу, — пообещал Сайкин, наполняя свою и дедову рюмку.

Дед скосил взгляд на рюмки и загасил в пустой жестянке козью ножку.

— Как с тобой, Витя, встренусь, так потом лежу неделю, болею, — дед чокнулся с Сайкиным и опрокинул рюмку в рот. — Болею, а воды подать некому.

Глаза деда Матвея увлажнились.

— Других стариков в интернат забирают. Читал в газете, живут они там на всем готовом, на казенных харчах, и заботы не знают на старости лет. А мне, антихристы, даже пензию не привозят, сам на почту должен ездить. Лавка с хлебом раз в неделю сюда приезжает, а пожаловаться некому. Начальства таперь нету. Похлопотал бы ты, Витенька, чтобы меня в интернат взяли.

— На кой хрен тебе этот интернат? — Сайкин дожевывал кусок хлеба, запивая его квасом. — Никакой жизни у тебя в интернате не будет, досыта не накормят.

— У меня и так жизни нету, — всхлипнул дед, прозрачная слеза скатилась к подбородку. — Заболею, так воды некому принести.

— Ну вот, ты как выпьешь, сразу в слезы, — Сайкин налил себе кваса из мутной бутылки. — В интернатах пенсию у стариков отбирают. Здесь у тебя хоть копейка своя. А там что будет? Шиш под нос будет. Дадут раз в день кашу на воде, а остальное время сиди, с голоду пухни. Они специально в газетах про дома престарелых пишут, чтобы пенсии у вас, дураков, отбирать. Пенсию отберут, а дальше помирать можешь. Понял, дурья твоя голова?

— Понял, — дед поскреб ногтями лысину. — Пензию, значит, отбирают?

— Полностью, — подтвердил Сайкин. — И дом твой заберут. И курить там нельзя. Строжайше запрещено. И рюмок там не наливают, даже по праздникам. По праздникам там чай дают с сахаром.

— А по будням чего же дают? — заинтересовался дед.

— Воды из крана, — хмыкнул Сайкин. — Нет смысла сейчас, Матвей Спиридонович, от земли уезжать. Сейчас жизнь здесь другая начинается, совсем другая. Был рядовым тружеником, а теперь я тебя в начальство определю. Будешь ты — руководящий состав, номенклатура. Тобой командовали, теперь ты командовать станешь. Как захочу, так и будет. Для начала баней станешь заведовать. А дальше видно будет, как себя проявишь. Отзывы от клиентов хорошие — значит, пойдешь на повышение.

Сайкин, устав говорить, вытащил из пачки сигарету, но, передумав, попросил деда свернуть ему самокрутку. Водитель снова заворочался на лавке, укрылся с головой коротким полушубком, показав всем ядовито-желтые носки, и снова затих.

— Что это у тебя шофер все спит и спит, не посидит как человек? — спросил Матвей.

— Устал он, — вздохнул Сайкин. — Ребенок маленький ночами спать не дает, болеет. Вот он и спит при любом удобном случае.

Сайкин подвинул к себе ногой спортивную сумку, поднял ее на колени. Со дна сумки он вытащил завернутую в газету ракетницу и несколько патронов в прозрачном целлофановом пакете.

— Наступило время шумных развлечений, — сказал Сайкин, загоняя патрон в ствол.

— У нас на центральной усадьбе в прошлом годе пожар был через это баловство, — сказал дед Матвей, оборачиваясь к Пашкову. — Как горело, спасу нет. Трех домов как не бывало. Пожарники не доехали. Дело осенью, дорогой застряли. Механизатор в дому сгорел. По пьянке, — дед Матвей задумался. — Много добра сгорело. Собака сгорела с будкой вместе. Цепь короткая совсем. Отвязать побоялись, огонь близко. Так она и сгорела. Выла только сильно, в дальней деревне слышно было, так выла. Здоровая собака была. Надо ее пристрелить было, раз отвязать не смогли. Да ружья не нашлось. У нас ведь пожарные не как в городе ездят. Наши пожарные когда доедут, а когда и не доедут. Зимой еще доедут, а осенью нипочем не доедут.

— Дед, а может, тебе не нужно банщиком становиться?

Сайкин, держа в зубах свернутую дедом козью ножку, рассматривал ракетницу, словно видел ее впервые.

— Может, пустим тебя по пожарной линии? Будешь начальником пожарного депо. Форма, лычки, спецпаек, жалованье хорошее. Люди пожарных уважают. Сделаем о тебе очерк в газете, корреспондента я к тебе хорошего пришлю. «Огненных дел мастер» очерк будет называться. Или так: «Укротитель свирепого пламени». Вот еще лучше: «В горящую избу войдет». И твоя фотография. Ты в блестящей каске и с усами.

— Не, — замотал головой дед. — Поздно мне в укротители. Пусть кто помоложе тушит. Я огня боюсь.

— Да тебе к огню и близко подходить не надо, будешь сидеть на каланче и оглядывать бдительным оком родные окрестности, не горит ли где, — Сайкин приставил ладонь ко лбу и завертел головой. — Бдеть будешь. Чуть что: машина на выезд.

— Велика радость на крыше сидеть с биноклей, — вздохнул дед Матвей. — Дождь, снег, а ты сиди на крыше. Нет, не пойду в пожарку, сказано, не пойду.

— Ну ладно, будем считать, укротитель огня из тебя не получился.

Сайкин снова взял ракетницу, раздавил в банке окурок.

— Жаль, может, спас бы кого. Собаку из горящей будки вынес.

* * *

Взяв самогонную бутыль за горлышко, он наполнил три рюмки и предложил тост за творческое долголетие деда Матвея. Польщенный вниманием Матвей сперва пустил по щекам две крупные прозрачные слезы и сказал, что без старухи ему два последних года жить невмоготу. Сайкин, чтобы успокоить деда, пообещал отдать ему ящик тушенки, стоявший в багажнике машины, и в придачу ракетницу.

— За тушенку — спасибо, — сказал дед Матвей, ободрившись. — А то уж не помню, когда мясо ел. А ракетницу твою не возьму. На кой мне ракетница?

— Эх, дед, ничего-то ты не понимаешь.

Отдать деду ракетницу в подарок казалось Сайкину настолько важным, что он даже забыл закусить.

— Ракетницей ты будешь освещать путь заблудшим к человеческому очагу. Заблудшие, увидев дорогу, пойдут, потянутся к свету, выйдут к людям. Представляешь: ты стоишь на пороге дома и пускаешь ракеты, а заблудшим становится видна торная тропа, и они спасаются.

— Нету тут зимой никого, никаких заблудших, — дед выпил квасу и вытер губы ладонью. — В лесу снега во, по пояс.

Дед Матвей провел ребром ладони по животу.

— Никто здесь зимой не ходит. Пожар ракетницей сделать можно.

— Нет, дед, ты только представь: вокруг полно заблудившихся людей, заплутавшихся душ, а дорогу можешь указать ты один, потому как в твоих руках свет, ты, так сказать, хранитель огня.

Сайкин представил себе величественного старца, стоящего с поднятой ракетницей посреди снежного поля. Сверху, с самых небес, лился ровный белый свет. Там, вверху, горела ракета.

— Ты выводишь людей из мрака. Представляешь?

— Представляю, — ответил Матвей и с опаской покосился на ракетницу. — Буровишь ты, Витя, ерунду. Тушенку-то достань из машины, а то уедешь, не отдашь.

— Да я эту тушенку тебе привез, как же не отдать.

Сайкин поднялся из-за стола, постоял, обретая прочное равновесие. Утвердившись на ногах, пошарил в карманах водительской куртки, висевшей на гвозде. Пашков тоже поднялся на ноги, потянулся, покачался из стороны в сторону, держась руками за бока, покряхтел и сказал, что хорошо бы сейчас подышать свежим воздухом.

— Кислороду здесь много, — сказал дед Матвей. — Что есть, то есть. Не то, что у вас в городу. Кислород есть.

— И то, слава Богу, что хоть кислород есть, — отозвался Пашков, разминаясь.

Он медленно приходил в себя, и теперь, хотя слегка и познабливало, его из дымной комнаты тянуло на воздух. Сайкин, отыскав ключи в куртке, как был в одном свитере, пошел к машине за тушенкой. Дед Матвей засуетился вокруг стола, накрыл приемник тряпкой, отыскал под лавкой кошелку, взял со стола фонарик и поплелся, слегка пошатываясь, в погреб за картошкой.

— Вот беда-то, ноги не ходят, — сказал он, ни к кому не обращаясь, и закрыл за собой дверь.

* * *

Оставшись один, Пашков бесцельно побродил по комнате, сверившись с наручными часами, перевел стрелки настенных ходиков на пять минут вперед и, налив себе полную чашку кваса, не отрываясь, выпил его в несколько глотков. Пашков потряс головой.

Все звуки исчезли, стали слышны завывания ветра в дымоходе, хриплое простуженное дыхание спящего водителя. Пашков, наклонившись к подоконнику, посмотрел, напрягая глаза, в слепое замерзшее окно, но ничего не увидел кроме морозных разводов на стекле. Ни огонька, ни человека. Пашков зевнул. За дверью в сенях послышалась отчетливая громкая матерщина Сайкина.

Возвращаясь с улицы с ящиком тушенки, прижатым к животу, он лишь по случайности не свалился в погреб, где дед Матвей набирал картошку. Войдя в комнату и выматерив деда, Сайкин грохнул ящиком об пол.

— Вот только что пережил минуту второго рождения.

Он подошел к столу и набулькал из самогонной бутыли рюмку себе и Пашкову.

— Деду больше нельзя, — сказал он. — А то устроит нам в своем подполе общий склеп. И будем мы до самой весны лежать под домом на куче картошки и прорастать вместе с ней. А по весне придет сюда веселая бригада селян звать деда в поле и найдет наши хладные тела. Подходите к столу, Алексей Дмитриевич, давайте выпьем, — Сайкин глубоко задумался, кожа на лбу пошла складками, взгляд слегка затуманился. — Выпьем за творческое долголетие.

— Тьфу, — сплюнул Пашков. — Неужели вашей изобретательности только и хватает что на творческое долголетие? Не буду за это пить.

— Ну, ладно-ладно, — Сайкин чуть не силой оттащил Пашкова от подоконника и усадил на стул. — Шучу. Выпьем за деда Матвея, чтобы он и впредь благополучно выбирался из своего погреба. За хозяина нельзя не выпить, — сказал Сайкин, по гримасе Пашкова определив, что тот собирается отказаться. — Обидится дед. В его-то доме — и за хозяина не выпить.

— Вы и мертвого уговорите.

Пашков неверной рукой чокнулся и выпил самогонку одним глотком. Он сморщился, повертел в руке пустую рюмку, потянулся за соленым огурцом.

— Знаете ведь, что мне нельзя злоупотреблять. Подорвет творческое долголетие этот самогон.

— Дедов самогон не подорвет, за это ручаюсь, — Сайкин выпил и теперь переминался с ноги на ногу, ожидая, когда Пашков кончит с огурцом. — А теперь на воздух. Такая прекрасная ночь, что ее жалко променять на лишнюю рюмку. Только не провалитесь по пути под землю, к деду. Я вас вытаскивать не стану.

Он взял со стола ракетницу, сунул в карман несколько патронов из целлофанового пакетика и потянул Пашкова за рукав.

— Ну что за мальчишество стрелять из ракетницы, — проворчал Пашков, поднимаясь на ноги. — Или вы собираетесь освещать дорогу заблудшим душам? Тогда не стоит беспокоиться. Все заблудшие души уже здесь, в этой комнате.

Пашков поднялся, снял с гвоздя пальто и долго возился, просовывая руки в рукава.

* * *

Осторожно обойдя черный провал погреба, торчащую оттуда лысую голову деда Матвея и уже поднятую наверх корзину с картошкой, они вышли на низкое крыльцо и спустились на утоптанный перед домом снег. Сайкин задрал голову к небу. В вышине мерцали холодные зимние звезды.

Сайкин, засунув два пальца в рот, попытался свистнуть, но выдохнул из себя лишь хрип, похожий на шум ветра в печной трубе.

— Даже свист замерзает на лету, — сказал Сайкин.

— Вы просто не умеете.

Пашков, засунув пальцы под кончик языка, свистнул легко и пронзительно.

— Класс, — завистливо сказал Сайкин. — Вы можете подрабатывать на эстраде с таким-то талантом, — он вновь сунул пальцы в рот и испустил шипящий неровный звук. — Ладно, значит, мне еще есть чему учиться.

Он поднял вверх прямую руку и нажал на спусковой крючок. Выпущенная ракета, оставив за собой дымный след, взлетела и исчезла в черном небе. Через минуту раздался трескучий звук, будто по ту сторону неба разорвали кусок холщового полотнища. Зеленая ракета загорелась и потушила звезды.

— Ура-а! — закричал Сайкин, потрясая в воздухе ракетницей.

— Ура-а! — закричал тонко с крыльца вышедший следом дед Матвей. Ветер, подхватив крики, понес их к дальнему лесу. Пашков хотел было присоединиться, но закашлялся и, прочищая горло, смотрел на зеленоватый в свете ракеты снег. Сайкин, не дожидаясь, пока исчезнет это нереальное неземное свечение, переломил ракетницу, загнал в ствол новый заряд.

— Молодец, дед, хорошо кричишь, видно, что в атаку ходил, — одобрил Сайкин и поднял прямую руку. — Теперь я верю в сказки о твоем героическом прошлом.

Новая ракета, чирикнув дымным хвостом по небу, загорелась в вышине. На другом конце деревни залаяли собаки, сперва одна, потом другая. В ближнем доме через дорогу загорелись окна.

Через низкую занавеску просвечивала человечья тень. Ракета разгорелась красным светом и остановилась в небе, будто висела на веревочке, заискрилась и начала плавное падение.

— Шибко горит, — сказал дед Матвей, внимательно следя за ракетой. Его лицо, освещенное красным светом, светилось в ночи, как раскаленный докрасна чайник. — Вот и люминация у нас зажглась.

Он сглотнул слюну и перевел взгляд на дом через дорогу.

— Любка в окно харю выставила, антиресно ей.

Приветственный крик Сайкина прокатился по деревне. Это было нечто среднее между «ура» и лошадиным ржанием. Густой пар вырывался из его разгоряченного нутра. Собаки залаяли громче. Сайкин отозвался на лай новым совершенно диким криком.

Он снова переломил ракетницу, хотел вставить в ствол новый патрон, но уронил его, пошарил ладонью в снегу у ног, но не нашел, достал из кармана новый, непослушной рукой зарядил, поднял ствол к небу и выстрелил. Издавая зловещее шипение, ракета взмыла в высоту. Сайкин хотел что-то крикнуть, но закашлялся в кулак, сплюнул мокроту на снег и выругался.

— Ты бы хоть ватник надел, — сказал дед Матвей. — Простудишься, не дай Бог.

— На фиг мне твой ватник нужен, — ответил Сайкин.

Вытер с губ слюну, он страшно заорал, приветствуя новую ракету, на этот раз зеленую. Пашков слезящимися глазами смотрел на зеленый снег. Его мутило, он мучительно боролся с собой, сдерживая тошноту.

Причину своих мучений он видел почему-то в истошных криках Сайкина, в этих разноцветных ракетах, а не в сомнительном самогоне деда Матвея. Спотыкаясь, едва перебирая непослушными ногами в глубоком снегу, он поплелся за угол избы, в темноту, обругал Сайкина последними словами и, перегнувшись пополам, сунул глубоко в рот два пальца.

Сквозь завывания ветра было слышно, как за углом дома надрывался Сайкин, тонким бабьим голосом ему вторил дед Матвей. «Сейчас они этими ракетами дом дедов сожгут или соседский», — подумал Пашков, спазмы были такие, будто какая-то неведомая сила сжимала желудок, как резиновый мячик. Собачий лай усилился.

Теперь Пашкову представлялось, что вместе с собаками лает и Сайкин, а может, так оно и происходило на самом деле. Дед Матвей тоже издавал какие-то тонкие, нечеловеческие звуки.

Еще пару минут назад Пашкову казалось, что жизнь уходит из его тела, как пар изо рта. Но тут ему сделалось легче. Он зачерпнул пригоршню снега и, разогнувшись, с усилием обтер снегом лицо. Его зазнобило, захотелось обратно в дом. Пашков несколько раз глубоко вдохнул морозный воздух, чувствуя облегчение, спазмы желудка больше не повторялись.

Он постоял, с опаской прислушиваясь к себе, снова вдохнул холодного воздуха и пошел к крыльцу на крики Сайкина, на ходу вытирая лицо носовым платком.

Content

Андрей Троицкий
Заблудившиеся

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22