Верь мне

01

Аннотация: В прошлом Александр Георгиев был моим принцем, моим главным героем, моим небом… Но его семья разрушила наши отношения.

В настоящем мы просто бывшие. И скоро он женится на другой.

Но зачем-то продолжает приезжать ко мне…

1

Узнавание,

когда каждая деталь будто удар ножа между ребер –

страшная штука.

© Александр Георгиев

– И что ты хочешь на этого Полторацкого? – выдаю ровным до безразличия тоном.

Хмуро смотрю на мать, которая даже на гребаном приеме в день своего рождения не может оставить работу в стороне.

– Все, – заявляет жестко. – Этот принципиальный ящер только за первую неделю проверки отцу всю кровь выпил. Упорно строит из себя законопослушного. Будто такие еще где-то остались!

Сжимая челюсти, вскидываю взгляд выше головы матери и машинально оцепляю вниманием всю приглашенную гондон-интеллигент-толпу. Подборка ярче, чем в джунглях – политические шлюхи, продажные шкуры, исполнительные твари, чванливые лицемеры, ебучие «князи из грязи» и прочая шваль с завышенным ценником. Перечислять долго, хоть все это стадо разом и гребет под один вид – высшее общество. Суть в том, что если дать правильный клич, они вцепятся друг другу в глотки.

– Выпил отцу всю кровь, говоришь? – выталкиваю небрежно. – И поэтому ты отправила ему приглашение еще и на свой юбилей?

– Держи союзников близко, а врагов – еще ближе, – навешивает поучительно.

Похрен. Мимо проходит. Не раздражает. И даже не улыбает.

После определенных событий в своей проклятой жизни я перестал обращать внимание на подобные резкие, как понос, ликбез-интенсивы. А если быть точным – я перестал обращать внимание на все.

Эмоций нет. Чувства купированы. Раны после прижигания черны.

– Гениально, – отбиваю сухо, до хрипоты.

Подношу ко рту стакан, чтобы сделать очередной глоток рома. Живее алкоголь меня, безусловно, не сделает. Но подпитать застывшие за грудиной механизмы, дабы не заржаветь окончательно, стоит.

– В общем, пригодится любая информация, которая даст возможность надавить на Полторацкого.

– А если такой информации все же нет? – предполагая это, расчетливо отвешиваю едкую ухмылку. – Знаешь, так бывает, – подмигиваю с той же ленивой издевкой.

– Человеку пятьдесят семь, большую часть из этих лет он в генеральной прокуратуре, – орудует мама будто бы весомыми аргументами. И заключает: – Такое невозможно.

Качнув стаканом, с куда большим удовольствием смотрю на то, как болтается внутри него темный ром, чем на окружающую меня пафосную вакханалию.

У матери в подчинении десятки специалистов. Рыть гнилой компромат на этого честного прокурора определенно есть кому. Но она любыми путями пытается втянуть в свое всевластное дерьмище меня. Вот вспомнила даже о моей «бесперспективной» ІТ-специальности и сопутствующих навыках.

– Почему ты не привлечешь кого-то из Киева, чтобы его, так сказать, образумили? – задвигаю с той же механической улыбкой. – У тебя же хватает связей.

– Пробовала, – цедит она с очевидным раздражением от своего бессилия. – Никто из моих на него влияния не имеет. Откуда вылез только?

– Ладно, мам. Скинь мне его данные. Я посмотрю.

Нет. Не посмотрю.

Но кипучую деятельность разыграю. Только бы отвязалась.

– Спасибо, сынок, – прочесав ладонью по моему плечу, оставляет у уха бесконтактный поцелуй.

Выглядит более довольно, чем пару часов назад, когда я вручал ей свой гребаный подарок. Прямо-таки светится от осознания, что мы с ней якобы в одной связке.

Заметив разводящего толпу, как Посейдон море, отца, напрягаюсь. Не на инстинктах, давно никаких страхов не осталось. А исключительно согласно внутреннему протоколу своего железного нутра.

– Ну и где эта скотина? – высекает папа с мрачной приглушенностью. – Высматривая Полторацкого среди практически идентичных блестящих фигур этого ебаного банкета, сердито жует губы. – Знаете, что он мне под конец рабочего дня вменил? Блокировку и безосновательное изъятие каких-то дурно смердящих дел. Говорит, что у меня личные интересы и незаконные привилегии по аграрному сектору. А обосновал эти наезды, угадайте, чем? Он намотал каких-то сплетен по «Южному региону» и Машталерам, в частности. Оказывается, наша ищейка сама почти что местная. Родня, ходы, еще какая-то чехарда. Пусть найдет что-нибудь по официальному делопроизводству. Пусть доебется на законном основании. Пусть, сука, попробует. У меня-то все чисто.

– У тебя-то да, – презрительно фыркает мама. – Игнатий, смени походку. Трусы зажевало.

– К чему это ты? – выдает раскрасневшаяся рожа отца.

– А к тому, чтобы ты не раскидывался зря понтами. Расслабься. Не суетись. Я сама все решу. Как обычно.

Отвожу взгляд в сторону и незаметно делаю глубокий вдох.

Даже статус главного прокурора области не способен хоть сколько-нибудь возвысить отца над матерью. Она его давно подмяла.

– Люда, как я могу расслабиться? В моей прокуратуре по чьей-то наводке идет проверка!

– Да не разъяряйся ты, сказала же, – снова одергивает его мама. – И прекращай пить. Развезло уже. Не позорься хоть сегодня. Ответственный вечер.

– Насчет нашего бизнеса он тоже в курсе, – продолжает пороть панику отец. – Подъебнул так издалека, мол, как удобно, когда у высокопоставленного должностного лица есть совершеннолетний сын, на которого можно все оформить и списать миллиарды. Я ему, естественно, ровно выдал, что весь бизнес до недавнего времени принадлежал тестю. После смерти последнего кому еще, как не единственному внуку, все наследовать?!

– Смотри, какой внимательный. Справки наводит да сплетни собирает. Все-то ему не то интересно, – выдает мать, монотонно постукивая пальцем по бокалу с шампанским. Прищуривается, впрочем, сохраняя общее хладнокровие. Зная, сколько процессов у нее в этот момент в голове кипит, удивлен только тому, что она еще не сливается в один цвет с багровым от неконтролируемой ярости отцом. – Что ж… Не уймется, придется его раздавить.

– Кстати, сын, – спохватывается отец, как всегда, сбавляя обороты при обращении ко мне. – Там твоя подпись по нескольким вопросам нужна. Заедешь завтра в офис?

– Заеду, – выдаю скупую реакцию.

И прикидываю, не выйти ли в парадную дверь прямо сейчас.

Сколько еще тут торчать, чтобы не вызвать у матери обиду?

– Я тебя потеряла, – выдыхает мне на ухо Влада. Прижимаясь к спине, мимолетно скользит ладонью по животу под полу пиджака. Если бы я мог что-то чувствовать, наверное, был бы рад ее слышать сейчас. Во всяком случае, она поприятнее чертовых родителей, которые только и делают, что последние мозги выносят. – Как тебе музыка, Алекс? Потанцевать не против?

Влада перемещается. Становится рядом со мной. Смотрит в глаза.

Равнодушно принимаю заискивающий взгляд ее, несомненно, красивых серых глаз.

Отставляю стакан с недопитым ромом на поднос своевременно засуетившегося официанта. Молча сжимаю узкую ладонь. Веду Владу на площадку.

Аромат сладких духов. Физический контакт. Нежное скольжение теплых пальцев по шее над воротником моей рубашки.

Но инстинкты спят. Ничего не чувствую.

С Владой я просто знаю, когда мой член должен встать. Сейчас в этом необходимости нет. А потому я не пытаюсь включать какие-то реакции. Ее же моя холодность не напрягает.

Влада удобная по всем статьям.

Она спокойно мирится со всеми моими странностями. Настолько, что ее не отталкивает даже то, что я не целуюсь в губы и не позволяю касаться своего лица.

– На следующих выходных выставка. Я бы хотела пойти, – заходит, как обычно, мягко. – Ты как? Не против?

– Сходим.

– Прекрасно, – радуется, пытаясь поймать мой взгляд. Даю ей это, чтобы прекратила суету. – А завтра заедешь? К папе интересные люди на ужин придут. Он говорит, хорошие связи для будущего… Нужно закреплять, раз выпала такая возможность. Ты как считаешь?

– Заеду. Познакомимся. Посмотрим.

– Супер!

– Только не раньше семи. У меня тренировка.

– Семь – идеальное время! Гости к половине будут. Разогреются, расслабятся… – смеется. Я не утруждаюсь даже улыбку выдавить. Просто наблюдаю. – Ну ты же знаешь папу, – закатывает в восхищении глаза. – Он умеет располагать.

У меня насчет Владимира Всеволодовича другое мнение. Но желания его до кого бы то ни было доносить не возникает.

– Ты еще долго здесь оставаться планируешь? – спрашиваю тем же бездушным тоном. – Я через полчаса уеду.

– Я с тобой, конечно.

– Ок.

Возвращаемся к предкам. К ним как раз присоединились Машталеры – родители Влады. Завязывается очередной бессмысленный разговор. Я участвую мало, только если ситуация того реально требует.

Последние полчаса тянутся удушающе долго. Вязну в устойчивом состоянии апатии. Говорю все меньше. Практически не двигаюсь. Цепенею не только внутри, но и внешне.

Пока в один момент все не меняется.

– Вот он, – выплевывает отец то ли взбешенно, то ли взволнованно. Стакан-то у него не отняли. – Явился Полторацкий!

– Так-так… И с кем это он? С дочерью? – размышляет мать в разы спокойнее.

Я машинально, вроде как вынужденно, веду взглядом в том направлении, которое они задают. И вдруг ощущаю за грудиной странное волнующее колебание.

Пространство качается.

Изгиб девичьей спины. Хрупкая линия плеч. Характерное движение тонкой руки.

На стремительно просыпающихся инстинктах прекращаю дышать. Но пульс уже долбит по венам аварийной сиреной. Застывшая три месяца назад кровь прорывает дамбу и бросается курсировать по одеревеневшему телу, вызывая в омертвевших клетках жгучее покалывание.

Узнавание, когда каждая деталь будто удар ножа между ребер – страшная штука.

Стоило бы развернуться и уйти. Уйти, пока не поздно.

Но вместо этого…

«Повернись!» – орет один из пробудившихся внутри меня демонов.

Девушка встряхивает темными волосами и ведет головой влево. Этого недостаточно, чтобы иметь возможность оценить хотя бы профиль.

И все же… В моей раздувшейся на резком глубоком вдохе груди происходит адская вспышка.

Говорю себе, что этого недостаточно, чтобы растопить глыбу льда, которая сцепила мое разорванное сердце в кучу. Говорю и чувствую, как это чертово сердце начинает безумно ускоряться.

Брюнетка вновь встряхивает волосами. Догадываюсь, что смеется. И вдруг испытываю дикое слабое и охренеть какое тревожное чувство забытой радости. Расстояние и суета вокруг не позволяют уловить мелодию ее смеха, но я мистическим образом ее слышу.

Музыканты сменяют направление, и выдаваемая ими композиция лично для меня превращается в нагнетающее ужас превью триллера.

Девушка оборачивается.

Я с тяжелым вздохом прикрываю веки. Сознание прорезает звук того самого выстрела из нашего общего прошлого.

Неудачное одномоментное разминирование на дикость обширной территории моей проклятой души. Я летаю, как в свои лучшие дни. Только в этот раз – камнем в оставленную нами, так и не заполненную ничем и никем пустоту.

И это моя четвертая смерть.

2

Добро пожаловать в преисподнюю, родная.

© Александр Георгиев

Любовь – вызов.

Самый дерзкий. Самый яростный. И самый, мать вашу, отчаянный.

По мере того, как между нами с Соней Богдановой – девушкой из моего счастливого прошлого – сокращается расстояние, пространство банкетного зала атакует какое-то эфемерное психоактивное вещество.

Выжигание слизистой. Бешеная стимуляция сердечной мышцы. Активизация всей симпатоадреналовой системы. И мне уже рвет вены сумасшедший гормональный коктейль.

Жар. Озноб. Внутренний штормовой тремор.

Лед трещит и со звоном разлетается по груди. Сердце, качнув излишки кислорода, срывается со своего стационарного места и, прокатившись колючим реактивным шаром в низ живота, падает на дно нашей пропасти. Я не пытаюсь уберечь его от раскола. И когда оно разбивается на ошметки, просто сцепляю зубы и терплю эту боль.

В конце концов, во всех этих ощущениях, какими бы забытыми и неповторимыми они не казались, нет ничего нового. Все это я уже не единожды проживал.

Однако в реальность происходящего я не верю до последнего. Уповаю на сон, бред, галлюцинации… Что угодно, но Сони тут быть не должно!

Это попросту невозможно. Это ведь вразрез с жизнью.

И все же она здесь. Под руку с ебаным папиком. Останавливается в жалких метрах от меня.

Движения закончены. Накал достигает предела.

Стоп. Пауза. Не дышать.

Готовлюсь к фатальной коллизии, хоть и знаю лучше всех, что против чувств, которые Соня Богданова принесла с собой, не существует защиты.

Рывок. Она поднимает взгляд. И мы сталкиваемся.

Шоковая терапия. Безжалостное убийство. И сразу же мощная откачка. Электричество пробивает мое тело молниями.

Сто тысяч ампер. Чистоганом.

Ненависть. Страсть. Ярость. Безумие. Фобия.

Да, любовь – это гребаный вызов. Агрессивная и жестокая провокация, на которую познавшие ее фанатики пойдут, несмотря на все риски. Ибо сейчас, три месяца спустя после нашей с Богдановой пятой смерти, мы уже переходим к той стадии, где теряется первоначальное чувство страха. Все эти жалкие монстры сбежали на хрен. Мы прошли и испытали так много, что больнее уже просто не может быть.

Или все-таки может?

Срываю с Сони взгляд, как пластырь. Резко и так же безжалостно. Смотрю на мужика, с которым она теперь, судя по всему, трахается, и невольно вспоминаю то время, когда она еще была только моей. От муки и гнева трещат уже не только вены, ощущаю, как все капилляры лопаются. У меня внутри, мать вашу, ебаное кровоизлияние.

Музыка набирает обороты, словно диджей вместе со мной тронулся. Иначе я не знаю, как оправдать надрывную оперную композицию, которая будто бы призвана подготовить всю эту мразотную толпу к массовому расстрелу.

Быстрей бы.

– Тимофей Илларионович, – выходит из ступора, как ни странно, первым отец. – Добро пожаловать, – протягивает Полторацкому ладонь для рукопожатия.

Протрезвел, очевидно, за тот долбаный миг, пока нас сек огненными лучами метеоритный дождь. У мамы же по-прежнему нет слов. Если бы я мог свободно дышать, я бы, возможно, даже заржал. Когда мы были с Соней вместе, она ненавидела и презирала ее. И вот он – хуев бумеранг. Богданова под покровительством человека, от которого, так или иначе, зависит жизнь нашей проклятой семьи. Фееричная оплеуха.

Не только моим предкам.

Я давно не имею на нее прав. Я проработал свои нездоровые собственнические чувства у толкового специалиста. Я со многим разобрался и большую часть шлака успешно отпустил.

Но…

Это не мешает мне так же люто ревновать Соню и желать разорвать на куски Полторацкого только за то, что он посмел рядом с ней стоять.

Об остальном даже думать не хочу. Не могу!

В моем одержимом сознании она остается моей. Исключительно.

– Соня? – сатанинская улыбка отца усердно полирует Богданову. – Я верно помню?

– Да, все верно, – подтверждает та, отражая папашкин оскал ледяной улыбкой. – Как ваши дела?

У меня по телу прокатывается дрожь.

И от звуков ее все еще топового для меня голоса. И от того хладнокровия, которое она, чертово Солнышко, приобрела. Сокрушающее волнение идет в несколько этапов. Выдерживаю незаметно только потому, что у меня, мать вашу, колоссальный опыт в таких вещах. Никто никогда не узнает, что пока я мрачно раздавливаю этих двоих взглядом, внизу моего живота копошатся ебучие мотыльки.

Дышу тяжелее, чем обычно. Свирепо сжимаю кулаки. На этом все.

– Благодарю, все в норме, – заверяет отец. – А как вы?

– У меня все прекрасно.

Шумный решительный вдох рядом – мать приходит в себя. Краем глаза замечаю, как выдавливает из себя улыбку.

– Надо же… Сонечка… Какая неожиданная встреча, – прижимая ладонь к груди, нервно перебирает бусы.

– Ну, говорят же, земля круглая, – подбивает Богданова так же холодно. – С днем рождения, Людмила Владимировна!

– Да. Определенно, – соглашается мама с внушительной паузой между этими двумя словами. – Спасибо!

Я прикрываю на мгновение глаза. Совершаю глубокий вдох. Медленно выдыхая, поднимаю веки.

В двух мирах одновременно находиться невозможно, но факт остается фактом… Я в раю. И в аду. Первый, несмотря на все раны и страдания, побеждает, когда я смотрю на Соню. Второй – когда направляю взгляд на Полторацкого.

– Я очень рада быть в этот день здесь. В моем родном городе. На вашем празднике.

Знаю, как звучит радость в ее исполнении. И это точно не то. Она откровенно издевается.

– Хм, – выдает мама приглушенно. – Ну, как я погляжу, вы в Киеве, в чем я никогда и не сомневалась, хорошо устроились. Поздравляю, – не удерживается от злоебучей шпильки.

– Спасибо. Приятно, что мысли обо мне какое-то время занимали вашу жизнь, – не уступает ей Соня. – Уверена, сейчас этот процесс может возобновиться. Я приехала в город на неделю.

Мою грудную клетку сотрясают громоподобные удары сердца. Только сейчас осознаю, что оно на месте, и оно, блядь, работает на износ. Лицо загорается. Этот пожар, определенно, видно визуально. Сжимаю челюсти и принимаю Сонин требовательный взгляд. Она излучает уничтожающее обвинение.

После всего?

Мое гнилое нутро раздирает очередной припадок жгучей ярости. Загубленную демонами душу невозможно исцелить. А вот взбодрить ненавистью – вполне.

– Добро пожаловать в преисподнюю, родная, – приветствую мрачно, наплевав на окружающих нас людей. – Скучал.

А потом разворачиваюсь и иду на террасу.

У мраморных перил замирает мое тело. Внутри же… Бомбит все так же нещадно. Пробудилось зверье. Не утихнет теперь эта война. И пора бы уже признать, что новое сражение по всем ощущениям сильнее и ярче предыдущего.

Мы закалились в разлуке. Мы стали жестче. Мы взрастили обоюдную зависимость до гигантских размеров.

Тот, кто любил по-настоящему, понимает, что это чувство не имеет прошедшего времени. Другой вопрос, что одной любви, чтобы быть вместе, не всегда достаточно.

В нашем случае воссоединение невозможно.

Мы друг для друга – смерть.

Эти чудовищные чувства уже настолько заляпаны кровью, что и через век не отмыть.

Достаю из кармана сигареты. Выбиваю одну. Подкуриваю. Затягиваюсь на полный объем легких, пока не ощущаю головокружение, а за ним – тошноту. Уносит, увы, ненадолго. Едва лишь выдыхаю дурман и захватываю свежий воздух, эмоциональные реакции возвращаются.

Новый дымовой глоток. Свежая порция морока. Экстренное расслабление.

Дверь за спиной хлопает. Я не оборачиваюсь. Похрен, кто присоединился.

Знаю одно: не ОНА.

Соня никогда за мной не пойдет. Давнее понимание, а все еще способно вызывать скрипучую боль. Остается только усмехаться – разочарованно и одновременно злорадно.

– Алекс, ты как? В порядке?

Даже не смотрю на нее. Хватаю за руку и подтягиваю к перилам. Сажаю на мраморное ограждение. Зажимаю сигарету зубами и начинаю расстегивать брюки.

Влада не шевелится до тех пор, пока я не раскатываю по члену презерватив.

– Здесь же… – нервно заглядывает мне за спину. Через стеклянные двери отлично просвечивается вся дрянная элита. А у Машталер – воспитание и достоинство. – Могут увидеть.

Взглядом даю понять пограничное решение: либо сейчас, либо она будет послана на хер.

Мы могли бы уехать. Да банально спуститься к морю. Но суть ведь не в сексуальной потребности. У меня ее, блядь, не возникает! Просто сейчас критически упал уровень отвращения к себе. Я жажду его восполнить, пока другие, куда более страшные чувства не завладели душой.

Поэтому здесь. Поэтому вот так.

Толкаюсь во Владу, пока спину не обмораживает дрожью, а сознание не поглощает тьма.

Но и там… И так…

Яркими проблесками рассыпаются губительные воспоминания. ЕЁ так много во мне. Больше, чем меня самого. Я готов орать от отчаяния. И вижу только один способ этого избежать – вколачиваться во Владу до полной потери дыхания.

– Обещай не искать встречи. Не звонить. Не писать. Никогда не давать о себе знать.

– Обещаю. Ты для меня мертва.

– Ты для меня тоже.

Три месяца. И она снова здесь.

Какого хрена? Какого, мать вашу, хрена?

Как я должен с этим жить?!

3

Больно ли мне? Смертельно.

© Соня Богданова

Он с ней спит.

Удивлена ли я? Нет. Больно ли мне? Смертельно.

Я так устала от этого состояния! Не прошло и четверти часа, а у меня уже душа по-свежему разодрана. Эта мука сводит с ума. Хочется кричать. Выплеснуть все, что проживаю. Но я не могу себе этого позволить.

Я слишком хорошо знаю Сашу, чтобы по одному его взгляду, после их с Владой возвращения с улицы, понять, что у них был там секс.

Это осознание приносит невыносимые страдания. Меня начинает трясти изнутри так, что едва хватает сил скрывать это и не позволить себе задрожать внешне. Тимофей Илларионович, как и всегда, приходит на выручку. Извинившись перед хозяевами вечера, ведет меня на танцпол. Отворачиваюсь, перевожу дыхание и возвращаю себе самообладание.

– Занервничали Георгиевы, – проговариваю с легкой улыбкой, которая не отражает моего истинного душевного состояния, а является лишь частью той фальши, что приходится давить из себя, чтобы выжить там, где меня когда-то пытались уничтожить. – Мне ведь не показалось?

Я бы хотела сказать, что роли поменялись. Но на самом деле даже под покровительством Тимофея Илларионовича не ощущаю полной защищенности. Слишком хорошо помню, на что способны эти страшные люди.

И все же я здесь, несмотря на данное три месяца назад обещание не возвращаться в Одессу.

– Ты умница, София, – заключает Полторацкий с той убежденностью, которой так недостает мне. Слегка приподнятые уголки его губ трудно принять за улыбку. Но блеск в уставших зеленых глазах выдает довольство и доброту. Я нередко ошибалась в людях. Обещала себе никому больше не доверять, но Тимофей Илларионович расположил к себе практически мгновенно. Никогда не забуду, как рыдала у него на плече в первый же день нашего знакомства. Без него я бы справлялась гораздо дольше. С ним получила встряску и так необходимую веру в будущее. – Ты держалась лучше, чем я предполагал. Георгиевы заметались, едва только увидели тебя со мной.

Кроме того, что Полторацкий внимательный и чуткий человек, он еще и прекрасный танцевальный партнер, но чтобы плясать в удовольствие в этом месте, нужно быть сумасшедшей. Месть не вызывает у меня радости. Я здесь лишь потому, что имею определенные обязательства.

– Мне плевать на них. Я просто хочу перестать бояться за жизнь своих сестер и иметь возможность приезжать в гости, – проговариваю то, что Тимофей Илларионович и без того слышал много раз. – Вот и все.

– Больше они твою семью не тронут. Слишком рискованно. Понимают же, что ты рассказала мне обо всех их угрозах и криминальных намерениях. Понимают, что я взял это на контроль. Иначе бы ты не вернулась, верно?

– Верно, – выдыхаю я.

Испытываю сильное эмоциональное напряжение, хоть и готовилась к этому дню неделями. По коже то и дело гуляет озноб. И самое неприятное, что причиной тому служит не внимание проклятых прокуроров, а жгущие запредельной злостью взгляды моего ледяного принца.

Мой… Три месяца прошло с тех пор, как Александр Георгиев убил меня, а я все не могу избавиться от этого притяжательного местоимения. Я все еще наделяю его сверхзначением.

Разрыв отношений, обида, злость и четкое понимание того, что никогда больше не сможешь быть с этим человеком, не помогают перестать его любить. Сколько бы раз ни умирала душа, как бы сильно ни болело сердце, какой бы мукой ни горело все тело, чувства не отпускают.

Влюбиться в жизни можно лишь раз. Я свой использовала.

Когда я только встретила Сашу, мечтала о сказке. И она у нас была. Без преувеличения. Таких красивых отношений, как он мне подарил, удостаивается не каждая. До сих пор помню первый поцелуй, первую близость, первое единение тел и душ… Свой девятнадцатый день рождения с ним, цветы, заботу, внимание, ласки, искренность, зависимость, уязвимость, слова… Все его признания. Нетривиальные, откровенные и сильные. Предложение, кольца, общие планы.

А потом… Начались манипуляции его матери, ревность, ссоры, невысказанные обиды, необъяснимые вспышки гнева. И закончилось все, конечно же, не хэппи-эндом, а предательством и настоящей трагедией.

И вот сейчас он с ней. С девушкой, которую выбрала ему семья. Теперь и он предпочел мне Владу Машталер.

Мы, конечно, не обещали хранить друг другу верность. После того, как именно расставались, такого пункта в нашем договоре не могло быть. Но… Мне все равно ужасно больно. Я не просто не представляю, как мне это пережить! Я улыбаюсь, танцую, поддерживаю беседу… А внутри снова и снова умираю.

Хотя чего я хочу? Видно же, что Саша, как и его адские родители, окончательно утратил человечность. Смотрит ведь как зверь. Яростно и беспощадно. Все еще ненавидит меня. Не удивлена. Ведь я его тоже. Жаль, он еще не знает, что я его в разы сильнее. И плевать, что это чувство разрушительное. Я только благодаря ему и живу.

– Даже если нам удастся найти какие-то весомые нарушения во время проверки прокурорской работы Георгиева, – Тимофей Илларионович, конечно же, имеет в виду Сашиного отца, но я, независимо от сути разговора, все еще реагирую на эту фамилию мощным внутренним содроганием. – Судебный процесс будет долгим. Таких персон, увы, быстро не сажают. Нужно собрать внушительную доказательную базу. Так что, в кулак все силы, София. Раньше чем через год свободно выдохнуть вряд ли получится.

– Хорошо, что большую часть этого времени я буду в Киеве.

– Все равно не расслабляйся. Всякое может быть. Нам по-любому придется еще тебя привлекать. Понимаешь ведь, что есть информация, которую получить можешь только ты? Нам нужен контакт с Александром.

Слышу об этом не впервые. Все-таки, когда Полторацкий на меня вышел, его интересовали именно мои развалившиеся отношения с наследником той кровавой империи, что создали на юге страны Георгиевы. Я осознавала всю серьезность ситуации. Обещала помочь. Но я, черт возьми, до сих пор не понимаю, как смогу контактировать с Сашей. Лишь одно напоминание об этой необходимости, и у меня все нервы в трескучие пучки сбиваются.

Не удержавшись, направляю взгляд в его сторону. Он будто только и ждал того. Среагировать не успеваю, как мы уже сталкиваемся и разбиваемся. Мы ведь даже спокойно смотреть друг на друга неспособны. Каждый раз взрываем зал.

«Добро пожаловать в преисподнюю, родная… Скучал…»

Как же все-таки жестока и непредсказуема жизнь!

Когда-то Саша Георгиев был моим небом. А сейчас он – мой ад.

– Я буду стараться, – обещаю Тимофею Илларионовичу, когда передвижения в танце, наконец, отрывают мой взгляд от Саши.

Пару минут спустя оставляю Полторацкого в зале, чтобы пойти в уборную. Не то чтобы в этом была физическая необходимость… Просто нуждаюсь в уединении и передышке от перманентного внимания со стороны Георгиева. Он даже не пытается притворяться, что не забыл обо всем на свете, с тех пор, как я появилась! Интересно, что думает его девушка. Не может ведь не замечать, как он залип.

Кто уж точно не упустил из виду, так это моя несостоявшаяся свекровь. Перехватывает наши взгляды и недовольно поджимает губы.

– Соня, – прилетает мне в спину уже в коридоре перед дамскими комнатами. Все идет по плану, но дрожь по телу все-таки проносится. – Можно тебя на пару слов?

– Конечно, – улыбаюсь этой стерве, будто хоть сколько-нибудь рада ее озабоченности моим присутствием на празднике.

Людмила Владимировна, раздраженно двигая челюстями, прищуривается. Я улыбаюсь еще шире и якобы спокойно иду за ней в соседний зал, который наверняка свободен сегодня только потому, что это являлось требованием самой Георгиевой.

– Как же я скучала по морю… – выдыхаю легко, когда останавливаемся у окна с видом на подсвеченную уличными фонарями черную бездну.

– Не знаю, зачем ты явилась обратно в город, – чеканит эта сука в противовес моему настрою. – Но я очень надеюсь, что ты не настолько жалкая, чтобы вспоминать старые обиды. У вас с Сашей в любом случае ничего бы не получилось. Вы друг другу не подходите. Это ведь очевидно. Сейчас он счастлив с Владой. Прими это. Ты ведь тоже нашла свое утешение. Хорошо устроилась, что сказать!

– Хах… – первое, что я выдаю, оторопев от наглости этой женщины. – Старые обиды? Это вы имеете в виду то, что ваш муженек чуть не грохнул меня и не отдал на корм рыбам? Или то, как вы сами опустились до того, чтобы устроит для сына тот мерзкий спектакль с изменой? Или, возможно, безжалостные угрозы моим маленьким сестрам? Что?!

Прыскаю и заливаюсь нервным смехом.

– Весело тебе, девочка? Рано.

И тут меня сотрясает от гнева.

Резко сжимаю губы и, надвигаясь на Людмилу Владимировну, жестко выдаю:

– Я вам не девочка. Если хотите о чем-то меня попросить, для начала смените тон.

Она, если и теряется от такого, то ненадолго. Качнув головой, презрительно хмыкает, стерва.

– Обижаешься, значит, – заключает обвинительно.

– Обижаюсь? – выпаливаю я. – Не то слово! Я вас ненавижу. Врубаетесь? За все, что вы с нами сделали! – сжимаю кулаки, когда чувствую, как глаза наполняются слезами. Я перед ней не заплачу! Больше никогда! Как бы больно мне не было, не дождется. Медленный вдох. Дрожащий выдох. И злость снова завладевает моим сознанием. – Я знаю, почему вы пошли на эту жестокость. Не только потому, что я так плоха и так ничтожна для вашей семьи, – высекаю приглушенно, но не менее пылко. – Вы меня боялись, – заявляю и снова улыбаюсь. – Ведь для Саши я была на тот момент важнее всех. Важнее вас.

Ох, как ее это бьет! Будто реальная пощечина. Я озвучила самое страшное. Знаю же, что сын для нее – весь мир. Я всегда относилась к этому с пониманием. Жаль, что она моих чувств не уважала и так и не приняла того, что он – и мой мир тоже.

– Я не хотела с вами воевать, не планировала сдвигать вас с вашего чертового трона, не собиралась забирать у вас сына, но… Когда-нибудь я буду в числе первых, кто опустит две гвоздики на крышку вашего гроба.

У Людмилы Владимировны дергается глаз. Раз, второй, третий… Только мне плевать, даже если ее реально при мне приступ накроет.

Пусть пугает этим Сашу! Гнусная интриганка!

– Послушай меня, девочка… – выдавливает после значительной паузы.

Но я не могу дать ей волю перехватить преимущество, которое только-только получила.

– Разговор закончен, – обрушиваю резко.

И ухожу.

По пути в зал понимаю, что больше сегодня не выдержу. Нужно уходить. Набраться сил. Ведь завтра они мне снова понадобятся – нам с Сашей предстоит столкнуться на гендер-пати у моей сестры и его друга.

Надеюсь, Чарушин не попросит его быть крестным отцом для ребенка. Лиза же точно меня позовет… Господи, не хватало еще с этим человеком один крест на двоих брать! Как бы я не отвергала навязываемую родителями веру, но к этому вопросу отношусь исключительно серьезно.

Ребенок родится только в конце сентября, а я уже гружусь этим вопросом по полной. Всю дорогу до отеля верчу в голове разные варианты и прикидываю, будет ли уместно, если я сама попрошу Чарушина взять, например, Даню Шатохина? Он прекрасный человек. С ним, как мне кажется, мы духовно близки. Это весомый аргумент.

– Доброй ночи, София, – вырывает меня из тяжелых дум голос Полторацкого.

С удивлением обнаруживаю себя у дверей номера.

– Доброй ночи, Тимофей Илларионович, – выдыхаю со слабой улыбкой.

Прикладываю ключ-карту, три шага, скрежет замков, и я, наконец, остаюсь одна. Могу позволить себе не только расслабиться, но и… горько расплакаться.

Ненавижу его! Ненавижу!!!

Тело пробивает озноб. Обхватываю себя руками, но трясет меня тотально. Кажется, душа из тела выходит.

А он… Этот дьявол Саша Георгиев еще и присылает мне сообщение.

4

Как можно быть одновременно в двух состояниях:

счастливом и несчастливом?

© Соня Богданова

Александр Георгиев: Ты счастлива?

Этот вопрос вызывает у меня глубочайший шок.

Учитывая то, как мы расстались, и с какой ненавистью Саша смотрел на меня сегодня, поражает, что его интересует мое эмоциональное состояние.

Какая ему лично разница, что я чувствую и как я живу?

Едва выхожу из ступора, отчего-то еще сильнее расстраиваюсь. А потом ожидаемо злюсь.

Какого черта он вздумал лезть ко мне с такими вопросами?!

Соня Солнышко: Ты нарушаешь соглашение.

Ему я, конечно, не собираюсь показывать, что меня задело это наглое вмешательство. Сухо указываю на нашу договоренность, одним из пунктов которой было не писать друг другу сообщений.

Александр Георгиев: Просто ответь на вопрос. И я отъебусь.

Меня едва на месте не подбрасывает, такую волну эмоций этот мат подрывает внутри. И дело, увы, не в злости. Просто… Это сообщение характерное. Из моего прошлого. В этом весь Георгиев. Одно слово, и текст оживает. Он заставляет меня чувствовать себя на расстоянии! Вынуждает вспоминать все то, что было у нас когда-то. Необъяснимая реакция! Возможно, даже неадекватная. Но я не могу ее побороть. Меня начинает раздирать противоборствующими эмоциями. Из-за этого дрожь усиливается, и становится физически дискомфортно. Уже знаю, что ни горячий душ, ни два одеяла не помогут с этим состоянием справиться. Долго придется плакать. Оказывается, без чертовых слез иногда невозможно преодоление.

Соня Солнышко: Да, я счастлива.

Отправляю сообщение. И собираюсь заблокировать контакт Георгиева.

Но…

Вместо этого зеркалю вопрос.

Соня Солнышко: А как ты? Счастлив сейчас?

Он прочитывает. И покидает сеть.

Вспышка в груди столь сильная, что кажется, будто реальный ядерный взрыв происходит. Оставляя пылающую воронку в месте, где должно быть сердце, огонь перебрасывается на другие участки тела. Пока внутри все выжигает, кожу, напротив, холодом бьет.

Вот зачем он спросил? Зачем вообще написал? Зачем усиливает боль, которая и без того была непереносимой?

А сам ведь… Там… С ней…

Боже… Как же это мучительно!

«Сейчас он счастлив с Владой…»

Какого черта тогда лезет ко мне?! Какого черта весь вечер смотрел на меня, а не на нее? Какого черта при ней же посмел назвать «родной»?

Любовь и ненависть – гремучее комбо. Движимый ими человек способен не только жизнь объекта своей агрессивной зависимости разрушить, но и свою собственную. Я это понимаю, но приглушить не могу. Оба этих зверя уже вырвались на свободу. И оба готовы бесчинствовать.

Ночь проходит тяжелее, чем любая предыдущая за эти три месяца. Но утром я прилагаю все усилия, чтобы выглядеть счастливой. Хочу, чтобы Георгиев верил моим словам. Ведь если он поймет, что мне больнее, чем в ночь разлуки, я буду чувствовать себя еще хуже.

– Соня… Ты приехала!

Вот, кто точно рад мне – моя любимая сестра Лиза. Да я сама захлебываюсь от восторга, что сумела отвоевать свой шанс воссоединиться с близкими. Это, по сути, было моим единственным условием в сделке с Полторацким. После того, как мы с ним вместе появились в сатанинском логове, Георгиевы не посмеют меня тронуть. Любые угрозы мне равносильны угрозам ему, а они ведь как раз пытаются скрыть свое истинное нутро.

– Конечно, приехала! – выпаливаю на радостях и обнимаю Лизу. Беременность сделала ее еще нежнее. Дух захватывает, какая она красивая! – Хочу знать, кто там у меня: племянник или племянница… Снимки увидеть. Ой, так счастлива за вас! Вы же светитесь! Чара Чарушин, – обнимаю зятя сразу после сестры. – Ты невозможный красавчик!

Гостей много. Но я сразу же выделяю стоящего неподалеку от нас Георгиева. Прямо на него не смотрю, а сердце все равно реагирует, будто на мощнейший стимулятор. Срывается и принимается колотиться, как одуревшее.

Пока у Саши не звонит телефон, и он не отходит от шумной толпы, чтобы принять этот входящий.

Тогда мой чувствительный мотор резко сжимается и сдувается, словно получивший прокол шарик. Я вроде как и дальше улыбаюсь, но тот самый волнующий трепет, который и дает людям возможность парить, рассеивается.

Это она звонит? Почему не с ним здесь? Ревнует ко мне? Боится его потерять, как когда-то боялась я?

Господи… Я только пришла, а уже схожу с ума!

Что же будет дальше?!

– Соня-лав, Соня принцесса-воин, Соня Солнышко… – перечисляет Данька Шатохин с завораживающей улыбкой сексуального паскудника. – Наконец-то в Одессе будет настоящее Солнце!

– Даня Шатохин! Я по тебе тоже очень скучала!

И тут же визжу, когда он, обнимая, отрывает меня от земли.

– Боже, Даня! Поставь меня, пожалуйста, на место.

Он ставит, но руки с моей талии не снимает. А мне как-то неудобно самой отстраниться. Да и, что скрывать, его внимание действительно приятно.

– Как ты могла променять нас на город каштанов? – серьезно так удивляется.

– Обстоятельства, – бросаю тихо и взглядом прошу не развивать тему.

– Понял, – соображает Данька, как и всегда, быстро. – Торчишь лично мне три штрафных. Потом развратный танец. А потом… Бухой прыжок с пирса.

– Май месяц! – возмущаюсь, но смеюсь. Я немного переживала, что мы отдалились за эти месяцы. Но нет. С ним легко, как и раньше. – И вообще, Дань, мы на гендер-пати, а не на отвязной вечеринке. Привыкай уже, что часть твоих близких уже семейные…

Он, Чарушин, Бойко, Фильфиневич и мой Георгиев – лучшие друзья большую часть жизни. И «друзья» в их случае – не формальное определение отношениям. Они действительно родные люди.

– Все равно тебя окуну, – заявляет Шатохин, вызывая уже у всех хохот. – Ты же ненадолго, как я понимаю. Когда еще море увидишь?

– Да… Я всего на неделю. У меня ведь учеба, работа, быт – полный комплект.

– Приглашай в гости, – набивается тут же. По части наглости он точно в их пятерке берет первенство. – Хочу посмотреть, как ты живешь.

– Ни за что, – отмахиваюсь я.

– Почему?

– Потому что я не одна живу.

– А с кем?

– А это уже секрет.

– Который ты мне выдашь, когда я тебя напою. Понял.

И подмигивает.

Я не обижаюсь. На него невозможно обижаться, хоть и ходит он порой, что называется, за гранью приличия. Со смехом качаю головой.

А потом… Георгиев возвращается в общую компанию, и наши с ним взгляды пересекаются.

Как можно быть одновременно в двух состояниях: счастливом и несчастливом? Второй день ощущаю эту дикую бурю при первом контакте глаза в глаза.

Да, я счастлива его видеть. И да, от этого же я несчастна.

Отворачиваюсь и с самым беззаботным видом бегу, чтобы помочь младшей сестре зятя с воздушными шарами.

– Ты же не ревнуешь Даньку ко мне? – спрашиваю шепотом, пока расставляем в большой беседке Чарушиных вазы с живыми цветами. – Мы с ним просто друзья.

– Почему я должна его ревновать? – фыркает Рина, как ежик. И тут же краснеет. – Ни к кому я его не ревную! Сама его терпеть не могу! Он просто друг моего брата… Самый мерзкий из них! Вот и все!

– Я кое-что заметила между вами еще на свадьбе Лизы и Тёмы… Мне показалось, вы влюблены.

Рина вспыхивает еще ярче.

– Тебе показалось!

– Ладно. Наверное. Пусть так, – быстро отступаю я. – Просто чтобы ты знала: между мной и Даней никогда не было и никогда не будет любовных отношений.

Она снова фыркает.

И все же не удерживается от вопроса:

– Сексуальных тоже, я надеюсь?

Я улыбаюсь. Обезоруживаю ее своей открытостью.

– Для меня секс и есть любовь. Без любви близость недопустима.

И как назло, именно в этот момент за моей спиной слышатся шаги. Я пытаюсь не паниковать раньше времени, но когда оборачиваюсь и вижу Сашу, все равно вздрагиваю. Он застывает передо мной. Смотрит, будто сказать что-то собирается. А у меня в этот момент – жар, мурашки, тахикардия и острый недостаток кислорода.

– Хм… Жаль, принцы, королевы и короли не такие высоконравственные, как те, кого они посчитали недостойными себя, – не удерживается от шпильки Рина.

По крайней мере, звучит это именно как укол, который должен задеть Георгиева. А ранит по итогу меня. Чтобы скрыть это, резко от него отворачиваюсь. Пока поправляю шары, Саша, хвала Богу, уходит.

– Хочешь, я тебе помогу? – шепчет Рина, едва мы снова остаемся вдвоем.

– В каком смысле?

С непониманием смотрю в горящие глаза самой дерзкой девчонки Чарушиных.

– Вернуть его! – стреляет глазками куда-то мне за спину. Догадываюсь, что в сторону Саши. Она ведь, как и все, в курсе, что я была в отношениях только с ним. – Это будет легко. Надо просто…

– Нет, – выпаливаю несколько взволнованно. Сглатываю и с трудом перевожу дыхание. – Мне не нужно его возвращать!

Рина тотчас сникает. Но… Азарт – дело заразительное. Она гаснет, а я уже загораюсь. Приходится заново себя убеждать, что в нашем с Георгиевым случае никакой надежды на воссоединение нет.

Я его никогда не прощу, а он – никогда мне не поверит.

Во время основной части праздника мы узнаем, что у Лизы с Артемом будет мальчик. Они счастливы до слез, будто только его и ждали. Я радуюсь за сестру, хотя сама от этой темы крайне далека. Наличие пятерых младших сестер, о которых нам с Лизой приходилось заботиться, будто о своих собственных детях, напрочь отбило охоту к детопроизводству. Знаю точно, что никогда не захочу стать матерью. Но при этом готова любить племянника.

– Отлично, что это мальчик! – восклицаю, пока обнимаю сестру. – Хоть я сама о них ничего не знаю, уверена, что ваш сын будет настоящим мужчиной. Как его потрясающий отец – Чара Чарушин, – со смехом целую зятя в щеку. – И его не менее прекрасный дед – Артем Владимирович, – отвечая на объятия Лизиного свекра, без какого-либо дискомфорта прижимаюсь к его груди. Этот человек – отец всем отцам. Он готов не просто всех детей Вселенной теплом окутать, кажется, способен объять весь мир. – Мамочка Таня, – обнимаю его чудесную жену.

Разделять радость в этом доме – норма. Никто не стесняется и не зажимается. Даже Данька рядом с Чарушиными сияет, как новогодняя елка. Озвучиваю ему это, едва отходим к столам.

– Сейчас и ты засияешь, Соня-лав, – заявляет он. – Дай только тебя напоить.

Это все, конечно, шутки. Я говорю, что не хочу ничего, кроме сока, и Даня не настаивает. Веселиться нам это не мешает. После застолья мы действительно идем к морю. Я сама всех зову. На берегу скидываю босоножки, чтобы намочить ноги. Но на первой же волне визжу от холода.

– Да нормальная вода! – уверяет всех Шатохин, раздеваясь до трусов и умышленно нас всех забрызгивая. – Че вы за неженки такие? Скидывайте шмот! Погнали!

– Я скорее умру, чем туда войду.

– Ты бросаешь мне вызов над бессмертием, Соня-лав! – выкрикивает Даня.

Несмотря на все громкие протесты, закидывает меня себе на плечо и затаскивает на глубину, чтобы по итогу бросить в воду прямо в одежде.

– Какой же ты невыносимый! – выпаливаю я, едва успев вынырнуть и отплеваться. Но смеюсь при этом. Конечно же, смеюсь. Впервые за долгое время чувствую себя свободной и беззаботной. Душевные раны по-прежнему болят, но это не мешает мне кайфовать от жизни. – Дурачок! Не брызгайся хоть… Дай отдышаться! Даня! Мне холодно… Боже…

– Чтобы согреться, нужно двигаться, – смахивая воду с волос, игриво подергивает бровями. – Активнее, Соня-лав.

– Я двигаюсь… – смеюсь и снова визжу. – Только не трогай меня! Щекотно!

Несмотря на прохладу, круто проводим с Шатохиным время. Чуть позже к нам присоединяются Фильфиневич, Лия и сестры Чарушина. Лиза же с Артемом и Бойки со своей малышкой, погуляв вдоль берега, возвращаются в дом.

Сашу я теряю из вида. Очевидно, он окончательно заскучал и уехал.

И снова эти двойственные чувства – облегчение и огорчение. А еще жгучая ревность. Ведь он оставил друзей и полетел к своей Владе.

– Так, с кем ты в Киеве живешь? – допытывается Шатохин.

– С другом, – улыбаюсь я.

Он хмурится, будто бы удивлен.

– И как этого друга зовут?

– Габриэль.

– Ты такая фантазерка, Соня-лав! – выталкивает вдруг Даня возмущенно, заставляя меня рассмеяться. – Что еще за мушкетер? Я не верю, что ты с кем-то живешь!

– Это мой кот! – ору, когда он начинает щекотать.

– Кот? – изумляется. – Зачем тебе кот?

– Затем, – отрезаю сипловато.

И Шатохин понимает то, что я не могу озвучить.

Кот спасает меня от одиночества. Вот какой на самом деле является моя жизнь в Киеве.

– С кем ты его оставила? – спрашивает уже тише.

– Соседку попросила заглядывать. Там милая старушка. Если приедешь, познакомлю. Будешь от нее без ума.

Он воспринимает мои слова как-то превратно и морщится.

– Я не по старушкам, соррян.

– Боже, Даня!!!

– И не по котам.

– Даня…

– Я молодых писюх люблю, – выдает и косится на Рину.

Та ему средний палец выкатывает и уплывает к берегу.

– Ну, бля… – вдыхает Шатохин.

И бросается за ней.

Пару секунд, и нас всех оглушает визг настоящей Чарушинской кобры, как ее называет сам Даня.

– А что с мушкетером нашего принца? – якобы легкомысленно ерничаю немногим позже, когда уже идем всей толпой домой. – Почему он ее не берет к друзьям?

– Ты про Машталер? – не сразу врубается Шатохин.

– Про нее.

Данька позволяет себе заржать.

– Так, а на хуя она тут нужна? Гонишь, что ли? Нет, ты серьезно?

– Ну, серьезно-серьезно… – хохочу ему в тон.

Шатохин мотает головой.

– Никогда он ее к нам не позовет.

Я с каким-то абсолютно дурацким облегчением вздыхаю. И улыбаюсь, когда он подмигивает.

«Мне просто нужно с ним сблизиться из-за дела… При Владе это было бы проблематично… Вот и все!» – удается убедить себя в этом и успокоиться.

Ребята здорово отвлекают от грустных мыслей, но ночью, когда остаюсь одна, тяжелые думы душат с такой силой, что лежать неподвижно неспособна. Уснуть – и вовсе шансов нет.

Решив прогуляться, выхожу через балконную дверь комнаты во двор. Прежде чем жар в теле спадает, преодолеваю метров пять. Становится зябко, но возвращаться за халатом я уже не хочу.

«Чуть-чуть подышу и вернусь…» – думаю, направляясь к детской площадке.

Но…

Едва моя задница приземляется на сиденье качели, темноту прорезает до боли знакомый голос.

– Значит, ты его любишь?

5

Эти губы мои, кому бы ты их после меня ни дарила…

© Александр Георгиев

– Значит, ты его любишь?

Я, конечно, понимаю, что о таком не стоит спрашивать. Но этот злоебучий вопрос кипит во мне большую часть гребаного дня, который вдруг, несмотря на свободный формат встречи, по ощущениям выдается сложнее вчерашнего. Близость Сони, возможность слышать ее голос, видеть ее улыбку и перехватывать взгляды, которые предназначаются тем, кого она не ненавидит – адское испытание.

Я осязаю лишь ее одну. Я нахожусь в радиационном поле ее влияния. Я подвергаюсь биохимическому поражению. В то время как она… Она действительно выглядит счастливой.

Наверное, я должен порадоваться за дорогого мне человека. Но, увы, моя чертова душа не настолько широка. Я злюсь. Злюсь на то, что Соня так легко забыла меня. Всего три месяца, и вечность, которую мы друг другу обещали, послана на хрен.

Я не понимаю… Не понимаю категорически, как она может любить кого-то другого. Готов допустить десятки различных чувств, которые могли бы стать мотивацией, но только не любовь!

А Соня говорит именно о ней.

Блядь… Блядь… Меня, мать вашу, снова и снова на куски разрывает.

Я знаю, что такое любовь. Не бывает так, чтобы одного, второго, третьего… Не бывает! Где-то в словах моей Богдановой кроется ложь, способная разрушить весь этот проклятый мир. Скорее всего, она просто ни хрена не разбирается в выбранной теме. Ищет любовь, не имея ебаного понятия, что это за чувства! На фоне всей той чертовой кучи романтического дерьма, что вычитывала годами в своих долбаных книжках, что-то придумала и мечется с этим по жизни. Вот и все.

– Ты не имеешь права задавать мне такие вопросы, – отражает Соня с тем гребаным достоинством, которое я так часто принимал за равнодушие. Только сейчас догоняю, что не зря. Она смотрит столь спокойно, будто ничего значительного между нами никогда и не было. Словно три месяца назад мы, блядь, не хоронили друг друга! – Тебя не должно волновать, с кем я и кого я люблю.

– Ты, мать твою, серьезно? – с трудом выдыхаю я.

Шагаю из темноты, хотя не планировал приближаться.

Блядь… Да я и разговаривать с ней не собирался. Это ведь она выбежала ко мне. Я контакта не искал. Напротив, всеми силами ее избегал. Оставался кремнем, как бы не разрывало внутри. Пока Соня сама не появилась рядом, и круг, на хрен, не замкнулся.

Она держится до последнего. Но когда я оказываюсь у качелей, все же вскакивает на ноги. Только то, что выпрямляется в полный рост, никакого равновесия нам не дает. Соня теряет уверенность и вздрагивает, а я, захлебнувшись хищными инстинктами, отказываюсь упускать полученное преимущество. Не прикасаюсь к ней только потому, что, блядь, боюсь своих реакций. Но сжимаю ладонями металлические стойки качелей и, нависая, по факту беру ее в захват.

Богданова со вздохом вскидывает на меня взгляд, и я едва выстаиваю против этой трепетной женской силы. Лишь задействуя все внутренние резервы, остаюсь неподвижным, тогда как хочется отпрянуть и отойти от нее как можно дальше.

В Сониных глазах запретная вселенная, в которую я проваливаюсь мгновенно. Проваливаюсь, как в первый раз, и лечу на полном размахе крыльев. В этом закрытом подсанкционном мире наша безумная любовь, наша бешеная страсть, наша непреоборимая зависимость, наше бессмертное «навсегда».

Снова я хапаю эту головокружительную эйфорию. Снова я оживаю. И снова я разбиваюсь.

– Мы расстались, Саша. Точка поставлена. И она никогда не превратится в многоточие, – напоминает Соня со своим обыкновенным спокойствием.

От ее красоты, которая в окружившей меня тьме подобна северному сиянию, захватывает дух и трещит от восторга сердце. Я подвисаю в этом состоянии, с запозданием перемалывая донесенную ею мысль.

Не касаюсь, конечно… Но от чего это меня спасает, если я вижу Соню столь близко, чувствую тепло ее тела и поглощаю ее запах? Память воскрешает лучшие моменты, а их у нас, несмотря на трагический конец, было немало. Впору удавиться этой сладостью. Недолго поймать реальный анафилактический шок.

Наверное, было бы проще, если бы Соня вела себя со мной исключительно дерзко, провокационно и безжалостно. Сделала бы что-то с конкретным намерением задеть, я бы возненавидел это настолько, что хватило бы сил отвергнуть раз и навсегда. Но, к сожалению, что бы я не думал о Богдановой раньше, она определенно не является манипулятором. В том и сила ее яда, что она, сохраняя достоинство, всегда остается мягкой и нежной. Для меня это, мать вашу, убийственно идеально.

– Я, блядь, в курсе, – хриплю грубо. – Принимаю, что мы не будем вместе. Не в этой жизни точно! Но это не значит, что моему ебаному сердцу можно запретить разрываться от того, что твое собственное, на хрен, спустя какие-то жалкие три месяца уже любит другого! – выталкиваю эмоциональнее, чем хотел бы. – Не должно волновать, блядь?! – повторяю ее слова, потому что они никак в голове не укладываются. – Вот тут ты серьезно?! Часто ли мы делаем только то, что должны?!

– Ладно, – в Сонином тоне появляется дрожь, но в целом она звучит так же выдержанно, как и минуту назад. – Можешь волноваться, о чем твоей душе угодно. Просто не надо сообщать об этом мне, хорошо? И тем более не смей ничего у меня спрашивать, Саш… – тут, когда ее голос срывается, кажется, что она готова меня ударить. – Я же тебя не спрашиваю, почему ты с Владой… Любишь ли ты ее… Ревнуешь ли так же маниакально, как ревновал меня… – наконец, она теряет самообладание полностью. Закрывает глаза и шумно вздыхает. – Я не спрашиваю, Саша!

Блядь… Так нельзя, но… В эту самую секунду ее боль отзывается внутри меня жгучим целебным бальзамом.

Она неравнодушна. Ей не все равно.

Блядь… Так нельзя, да… Но я не могу позволить, чтобы она меня забыла. Это абсолютно точно ненормально. Я законченный психопат, место которому исключительно в аду, но я хочу, чтобы Соня страдала так же сильно, как и я.

Ошалев от полученной пилюли, нагло подталкиваю нас обоих к краю новой бездны страданий:

– А ты спроси!

– Мне не нужно этого знать! – выкрикивает без какой-либо агрессии. Просто втолковывает, сохраняя свое чертово безграничное терпение. – Это ничего не изменит. Есть уговор. Давай его, пожалуйста, соблюдать.

– Я просто не понимаю, – упорно долблю воздух эмоциями. Не могу отступить. Внутри все настолько горит, что голая кожа груди и спины, несмотря на вечерний холод, которым я и намеревался остудиться, пылает огнем. – Ты говоришь о какой-то любви. Заявляешь, что без нее не приемлешь секс. И при этом гребаный папик у тебя как минимум третий! Всех любила?! Охуенная любовь!

Знаете, чего я добиваюсь? Я бы очень хотел, чтобы она меня ударила.

Не то чтобы я думаю, будто это способно что-то там уравновесить. Нет, не способно. Никак и никогда. Просто… Пусть бы Соня сделала все, что только можно! Я бы вытерпел в надежде, что после этого мне самому станет, мать вашу, легче.

Но она не выдает никаких реакций. Вместо этого отталкивает сиденье качелей позади себя и, поднырнув мне под руку, молча уходит в дом.

Я на адреналине иду следом.

Через террасу практически одновременно попадаем с Богдановой на кухню. Я на пороге притормаживаю, чтобы перестроить зрение к яркому после темноты улицы освещению. Соня не останавливается. Пересекая помещение, снимает с держателя над барной стойкой бокал и наливает в него из кувшина воду.

Так как она стоит ко мне спиной, я позволяю себе подойти практически вплотную. Замираю, когда налитый вспыхнувшей, как вирус чумы, похотью член упирается между ее упругих ягодиц. Не то чтобы я до этого полностью отрицал свое возбуждение… Просто не осознавал, что оно, мать вашу, так сильно. Прошившие тело молнии заставляют меня содрогнуться и, качнувшись вперед, схватиться за край столешницы, перед которой стоит Соня. Она синхронно со мной дергается и, резко оборачиваясь, расплескивает по моему пылающему плечу воду. Жидкость холодная, явно со льдом. Но я даже не вздрагиваю. Этим меня, блядь, точно не потушить.

– Отодвинься сейчас же, – шипит Богданова задушенно.

Я в каком-то странном, самому себе непонятном, жесте пожимаю плечами. И на этом все. Салюты в моей груди подрывают меня в небо, где я когда-то был счастлив. Неужели она думает, что я добровольно от этого откажусь и сигану обратно вниз? Я три месяца жил, как зомби. И вот в моем, казалось бы, мертвом теле стартуют не просто какие-то там гормональные реакции… Каждая клетка организма превращается в ебаный биохимический котел.

– Оттолкни меня, если сможешь до меня, блядь, дотронуться.

Почему я уверен, что она не сможет? Да потому что я сам до сих пор не могу к ней прикоснуться! Мы оба знаем: если в ход пойдут руки, это будет новая смерть.

Соня, конечно, пытается сражаться. Совсем как когда-то, когда окатила меня из шланга… Она отводит руку с бокалом назад и выплескивает воду мне в лицо.

Я зажмуриваюсь. Резко втягиваю воздух. По коже бежит мелкая дрожь.

И я вдруг чувствую, как горло продирает смех.

Если бы кто-то рядом ударил по барабанной установке, этот звук бы не был таким поражающим, как тот, что я идентифицирую как свой собственный хохот. Не думал, что способен. После всего, что пережил, все, что ощущал там, где должен рождаться смех – удушливый ком.

Как тут не смеяться, если Соня расписывается под признанием, что чувства и с ее стороны живы?

Особенно, когда она, после воды, прикладывает меня в грудь через кухонное полотенце.

– Да подожди… Подожди ты… – дернув за ткань, выдираю из ее рук этот щит. И она тут же замирает. Глаза на пол-лица. Дыхание по нарастающей. – Знаешь, что было самым мучительным в первые недели? – толкаю шепотом. – Не думать о том, как ты там… Одна в огромном чужом городе… А ты, оказывается, нашла себе папика! Продалась, как шлюха. Тебе нужны были деньги? Почему ты не позвонила мне? Почему, блядь?! Я бы тебе помог! Сука, просто так, понимаешь?! Но ты натрахалась и приехала рассказывать тут всем про какую-то ебучую любовь! Зачем?! Какого хуя тебе там не сиделось, Сонь?!

– А ты сам чем тут занят?! Не трахаешься? – взрывается в ответ неожиданно.

И меня шатает. От сомнений, которые взбаламучивают мое больное нутро вопреки любой логике.

Вдруг все не так, как я вижу? Вдруг не было у нее ничего и ни с кем? Вдруг она реально только моя, только со мной, только меня?

Нет… Нет… Нет…

Это невозможно!

– Я никогда не говорил, что секс для меня – только про любовь! Честно, Сонь? Ты, блядь, обесценила для меня и первое, и второе! Не прет ничего теперь. Я, сука, мертв, понимаешь?

– Прекрати… Я ничего тебе доказывать не собираюсь… – пытается меня остановить.

Но слишком слабо.

– Я вчера, знаешь, о чем пожалел?

Едва заметно мотает головой.

Я провожу по лицу ладонью. Смахиваю раздражающую влагу. Наклоняюсь ближе. Давлю в низ ее живота членом. И… Медленно тянусь рукой к ее лицу. Я себя буквально убиваю. Но смысла в этой жизни так и так нет. Поэтому я даю себе волю сгореть от профицита сумасшедших ощущений.

Большим пальцем дотрагиваюсь до уголка мягких розовых губ. Разбухание ядер всех клеток организма. Взрыв. И я в очередной раз разлетаюсь на куски.

Эта смерть особенная. В ней гибнет все плохое. И выживает любовь.

Любовь – все, что я чувствую, когда делаю первый вдох в своей новой жизни.

– Эти губы мои, кому бы ты их после меня ни дарила… Они мои, Соня!

Она не шевелится. Не пытается меня остановить: ни словом, ни действием.

Я же растираю пухлую плоть, оттягиваю, одержимо и все еще нежно ласкаю. Наше общее дыхание становится таким шумным, что, кажется, способно разбудить весь дом. Оно бьет по вздыбленным нервам. И пробуждает все оттенки похоти.

– Вчера я пожалел, что не убил тебя в ту ночь, Соня, – жестко выпаливаю, не испытывая ни малейшего сожаления от того, как эта информация действует.

Она дергается, роняет на пол бокал и в оглушающем звоне битого стекла, наконец, припечатывает обеими ладонями меня в грудь. Вместе с пронизывающим плоть жаром сознание рвет до одури взбудораженный шепот:

– Я никогда не спала с Лаврентием. Ни с кем тебе не изменяла. Не изменяла, слышишь меня?! Ты был единственным! Даже поцелуи были только с тобой. Ну вот… – судорожный вздох с осадком едкого сожаления. – Дождался? Жить с этим сможешь, Саш? Хватит силы поверить? Принимай!

6

…одними чувствами разбитую жизнь не склеить...

© Соня Богданова

– Мне нужно уехать. Я прокололась, – сообщаю Тимофею Илларионовичу на следующий день.

– В каком смысле? – напрягается ожидаемо.

Под гнетом ответственности, которую я, к своему огромному сожалению, не выдержала, опускаю взгляд вниз. Смотрю на грубое полотнище диванных подушек, пока в глазах не возникает жжение.

Рука Полторацкого покидает извилистую спинку софы и по-отечески сжимает мое плечо.

– Соня? – протягивает Тимофей Илларионович с мягкостью, которую он, похоже, проявляет только ко мне.

И этого хватает, чтобы я расплакалась.

– Ну вот… Реву совсем как в наш первый разговор… – пытаюсь сквозь слезы иронизировать. – Я же говорила, что слишком эмоциональная для этого дела… Тем более с Сашей… Я не справляюсь…

Полторацкий едва слышно вздыхает.

– Что ты ему сказала? – спрашивает с той же отличительной терпеливостью.

– Я… – глубокий вдох. – Господи… – шумный выдох. – Я призналась, что измены не было, – озвучиваю это и вздрагиваю.

Не дышу, когда осмеливаюсь поднять взгляд на Тимофея Илларионовича. Он, прищурившись и пожевывая губы, неспешно обдумывает полученную информацию.

– Как именно призналась? Про похищение и всю постановку выдала?

– Нет… – мотаю головой. – Просто сказала, что никогда ему не изменяла. Ни с Лаврентием, ни с кем-либо другим… Но… Саша… На самом деле он очень внимателен к словам и деталям… Боюсь, начнет копать, проверять, задавать вопросы… И тогда… Боже… Мне даже предполагать страшно… – выдаю задушенно все то, что за ночь навертелось в голове.

– Значит, ты уверена, что он зацепится за эти слова настолько, чтобы начать расследование? Уверена, что поверил простому заявлению? – из уст Тимофея Илларионовича это звучит нелепо.

Но…

Я ведь помню глаза Георгиева. В момент, когда я обрушила эту правду, там произошла новая катастрофа. Эмоции, которые разорвали его внутренний мир, были такими сумасшедшими, что я попросту не выдержала этого шквала и сбежала.

– Уверена, – с дрожащим вздохом прикрываю глаза.

Под веками тотчас начинают сверкать молнии.

Я дрожу. Мне очень-очень страшно.

– Пожалуйста, Тимофей Илларионович… – шепчу отрывисто. – Мне нужно уехать.

– Хорошо, София, – соглашается, поняв, наконец, что толку от меня сейчас так и так не будет. Разве что, еще сильнее все испорчу. – Возвращайся в Киев. Только придумывай какое-то правдоподобное объяснение своему преждевременному отъезду, – как всегда, призывает к продуманности каждой детали, даже самой незначительной. – Мы никуда не торопимся. В этом деле спешка может испоганить весь результат. Поэтому выдыхаем и успокаиваемся. Будем наблюдать за действиями Александра. И уже на основании них принимать решения относительно следующего шага с твоей стороны. В конце концов, если Лаврентий жив, только Александр нас на него выведет.

Вздрагиваю и судорожно перевожу дыхание.

Саша избил парня до полусмерти, когда застал меня полуголой в его квартире. То, что этот спектакль был разыгран его адской мамашей, не знал, а я в тот миг не могла сказать, потому как моей жизни и жизням моих сестер прямым текстом угрожали. На Георгиева наложили домашний арест, а Христов на вторую неделю своего пребывания в больнице пропал из реанимации. По документации якобы был выписан. Но, черт возьми, с такими травмами домой не отправляют. А то, что он не появлялся ни в квартире, которую на тот момент снимал, ни в академии, лишь добавляло ситуации жути.

Лично я очень надеюсь на то, что Лаврентий жив. Но не только потому, что вместе с Полторацким жду от него показаний против Людмилы Владимировны. Просто… Не хочу до конца своих дней думать о Саше, как об убийце. Это было бы чересчур ужасно.

– Соседка позвонила. Габриель приболел. Мне нужно срочно возвращаться в Киев, – сообщаю я Лизе по телефону.

И, не заезжая в дом, который покинула утром, до того как все проснулись, отправляюсь на автовокзал. А вечером уже вхожу в подъезд многоэтажки Голосеевского района в прекрасном городе каштанов.

– Вернулась? – удивляется соседка Анжела Эдуардовна, когда я стучу к ней, чтобы забрать ключи. – Говорила же, что на целую неделю к сестре едешь, – любопытствует, как и все старушки, для которых чужая жизнь не менее интересна, чем турецкий сериал.

– Да… – вздыхаю я. – Не выдержала долго. Заскучала.

– Мм-м… А своего-то, своего-то видела? – глаза на добродушном морщинистом лице женщины блестят, как две голубые бусины.

Я улыбаюсь, потому как с Анжелой Эдуардовной вспоминаю о Сашке только хорошее. Даже наше расставание вызывает лишь светлую грусть. Возможно, я изначально сильно приврала, когда делилась, но мне так нравились эти будто бы исцеляющие ощущения, что остановиться было невозможно.

– Видела.

– И?.. – расцветает старушка в слепой надежде. – Вы разговаривали?

– Разговаривали.

– Ох, и искрило, наверное!

– Угу.

Естественно, такими ответами пытливый ум Анжелы Эдуардовны не насытить.

– Я сейчас заварю чай. Расскажешь все в подробностях.

– Окей, – и не думаю сопротивляться. – Только домой забегу. В душ, переодеться и Габриэля приласкать. Дайте, пожалуйста, ключи, – со смехом напоминаю, зачем стою у нее на пороге.

– Жду, – подмигивая, бросает мне связку старушка.

Габриэль, в отличие от соседки, не особо рад меня видеть. Проявляет характер. На руки не дается. И всячески выказывает свою обиду. Даже к миске с кормом, который я ему насыпаю, не подходит.

– А так? – достаю из шкафчика его любимую вкусняшку – кусочки сухой куриной грудки. Обычно Габриэль бурно реагирует на один вид жестяной банки, но сейчас игнорирует даже провокационное потряхивание содержимым. – Меня не было всего три дня. Это не вечность! Нельзя быть таким обидчивым, – выдыхаю скопившееся негодование. И тут же захлебываюсь чувством глубокой жалости. Он же не просто капризничает. Так проявляется его страх меня потерять. Его ведь уже бросали. Я подобрала его на улице. – Ну, прости меня, – подхватывая своего пушистого питомца на руки, меняю тон на приглушенное воркование. – Я тебя люблю. И никогда тебя не оставлю. Эта поездка была вынужденной. Я тоже скучала.

Габриэль идет на контакт, удостаивая меня долгим холодным взглядом. Но я и тому рада. Насыпаю вкусняхи в отдельную мисочку и оставляю его на кухне одного. По пути в ванную на всякий случай прячу всю свою обувь в шкафчик. Знаю, что мой мелкий поганец бывает мстительным.

После душа надеваю теплый домашний костюм. Несмотря на приближающееся лето, мне отчего-то зябко в квартире. Но когда я смотрю через окно на ставший привычным лесной вид, чувствую умиротворение, которого лишилась в Одессе.

Чтобы не оставлять Габриэля, приглашаю Анжелу Эдуардовну с чаем к себе. Мы, как бывало и раньше, проводим чудесный вечер за разговорами, в которых моя трагическая любовь кажется волшебной сказкой с открытым концом.

– Все еще будет, – заявляет старушка. – Точно тебе говорю, такие чувства не умирают.

Ох, знала бы она, что притягивает! Ведь одними чувствами разбитую жизнь не склеить.

Ночью мне снится кошмарный сон, повторяющийся далеко не впервые. Сон, который является реальностью. Нашим с Георгиевым прошлым.

Я сижу на полу между его ног.

Чувствую холодное касание пистолета к центру своего лба. Чувствую учащенное и хриплое дыхание Саши. Чувствую нарастающую дрожь в теле.

Восприятие гипертрофировано.

– До смерти, малыш… До смерти, блядь… – шепчет тише и ласковее, чем я помню.

Боль, ярость, любовь, страх – меня изнутри разрывает. Все направлено на моего жестокого принца. Но я все равно вцепляюсь пальцами в его футболку настолько, чтобы и после смерти никто не оторвал. Царапаю его кожу. Врезаюсь ногтями. Могла бы, прорыла бы туннель внутрь него. Но времени мало.

Господи… Прости нас, грешных… И исцели для следующей жизни…

– Прости…

Выстрел оглушает, но не вызывает физической боли.

Лишь удивление…

В поту подрываюсь. В удушье мечусь по кровати, пока сознание не становится полностью ясным. Зная, что уснуть больше не удастся, отбрасываю одеяло и покидаю комнату. Габриэль тут же спрыгивает со своего домика и бежит следом за мной.

– Ты оттаял? – с улыбкой подхватываю его на руки. В ответ удостаиваюсь урчания. – Любимчик мой.

День сурка стартует, как и всегда, задолго до рассвета. Кормлю кота, завариваю кофе и, оставив его остывать, иду в душ.

– Почему ты отвел пистолет? Почему?! – собственный крик распиливает мозг на пульсирующие частицы.

Но надрыв, который выдает Саша, приносит урон посущественнее:

– Потому что не могу с тобой разлучиться! Даже после смерти!

– Дурак! Пускай бы она разлучила уже!

– Нет. Никогда. Ни за что.

– Дурак…

– Уходи!

– А ты?..

– Уходи и не возвращайся.

– Ты… И ты!!! – кричу не в себе. – Обещай не искать встречи. Не звонить. Не писать. Никогда не давать о себе знать.

– Обещаю. Ты для меня мертва, – припечатывает он.

– Ты для меня тоже.

Воспоминания той ужасной ночи воспаляются, как старая рана. Зудят, кровоточат и гноятся. Я не могу придумать, чем лечиться, кроме как снова довериться времени.

Начало недели проходит довольно сносно. Близится сессия. Зубрежки, несмотря на ежедневный труд в течение семестра, приваливает немало. Да и на работе, в кафе на набережной, тоже становится оживленно. Оно и понятно, потеплело, и людям приятно проводить время вне дома. Ноги, конечно, к концу смены гудят, но я стараюсь воспринимать это как позитивный фактор. Чаевые радуют. Ради них стоит улыбаться почаще.

«Видел бы меня сейчас Георгиев… Тогда бы точно понял, что никакого папика у меня нет…», – мелькает порой в голове, пока ношусь с подносом между столиками.

Я, конечно, гоню эти мысли. Не хочу думать о нем. Скорей бы снова забыть. Но… Я ведь знаю, что чудо не случится. Даже когда мы не видимся, на расстоянии в пятьсот километров связь между нами остается. Тонкая-тонкая ниточка. Но такая прочная, что ничем не разрубить.

Чувствую, что и он думает обо мне. Это ощущение настолько явное, что порой кажется, словно бы мы напрямую мыслями обмениваемся. Чертовщина, конечно. Бред, в котором я схожу с ума.

Только вот как объяснить следующее?

«Я же тебя не спрашиваю, почему ты с Владой… Любишь ли ты ее… Ревнуешь ли так же маниакально, как ревновал меня… Я не спрашиваю, Саша!»

В одну из ночей, когда я в тысячный раз прокручиваю нашу с Георгиевым ссору, от него приходит сообщение.

Мое сердце начинает бешено тарабанить еще до того, как я снимаю блокировку на телефоне и читаю содержимое.

Александр Георгиев: Привет. Мы много вопросов подняли в последнюю встречу. И даже если тебе реально неважно, я бы хотел ответить. Владу я никогда не ревновал – это ответ на твой третий вопрос. Не ревновал, потому что не люблю – это ответ на второй. Даже когда я с ней, я сам. Без тебя – остальное значения не имеет. В этом ответ на первый вопрос.

Пульс, сердцебиение, дыхание – все на пределе. Подводит меня к инфаркту. И пусть бы он уже случился, чтобы прекратить это безумие раз и навсегда. Но я лишь гоняю кровь на повышенной скорости и дурею от своих эмоций.

Александр Георгиев: Трахаюсь. Секс есть. Я им себя добиваю. Спросила бы, я бы сказал, что физической потребности в том нет. После тебя. Если бы не было так похрен на свою дальнейшую жизнь, я бы забеспокоился и обратился к специалисту, потому что по факту ты сделала меня импотентом.

Боже… Сердце у меня все-таки останавливается.

Александр Георгиев: Сейчас, когда ты сказала… Те последние слова – выстрел в грудь разрывными пулями. Я в тебя не смог вытолкнуть ни один патрон, ты же в меня выдала целую обойму! Честно? Мне хуже, чем в проклятом феврале. Как так получилось? Объясни. Просто, блядь, объясни, чтобы я смог уснуть! Попроси меня приехать, и я утром буду у тебя. Выслушаю, ничего больше. Я хочу понять… Хочу во всем разобраться!

Мое сердце срывается, принимаясь снова гонять на дикой скорости кровь и зверски долбить мне по всем критическим участкам пульсом. Плохо соображаю, но пальцы сами собой приходят в движение.

Сонечка Солнышко: Нет! Забудь обо всем. Давно неважно.

Александр Георгиев: Серьезно неважно? Поклянись!

Сонечка Солнышко: Клянусь!

Господи… Прости…

Александр Георгиев: Не простит.

Знает меня, черт возьми, настолько, что читает мысли. В голове сидит. А очевидного тогда не понял!

Александр Георгиев: Я узнаю все сам. И приеду за другими ответами.

Сонечка Солнышко: Какими еще другими?

Александр Георгиев: Услышишь.

Александр Георгиев: Сладких кошмаров, родная.

Сердце заходится таким страшным ритмом, что мне приходится стучаться ночью к Анжеле Эдуардовне.

– Накапайте мне чего-нибудь отравляющего, – прошу обессиленно, когда впускает на кухню.

– Трясет тебя как… Температуры точно нет? Может, скорую вызвать?

– Нет… Все нормально. Нужно только сердце успокоить.

И вот я, словно дряхлая старуха, заливаюсь смесью каких-то препаратов. Сердце притормаживает, давление падает, но даже при этом я полночи с тревогой таращусь в окно.

А утром приходит весточка от Полторацкого.

Тимофей Илларионович: Александр вылетел в Болгарию. Подозреваем, что там находится Лаврентий. Наблюдаем.

Ну, все… Конец света стартовал.

7

Ничего, блядь, не было…

© Александр Георгиев

Любовь – лабиринт.

Самый огромный. Самый запутанный. И самый, мать вашу, фантастический.

Не зря Соня обозвала меня когда-то Минотавром. Сейчас чувствую себя именно им. Блуждаю по темным коридорам, не находя выхода. А выход у этой любви только один. Если найду путь, доберусь до Сони. Нет – останусь в лабиринте навсегда. Один.

Я не умею жить в безверии. Всегда ориентируюсь на какую-то истину. Придерживаюсь определенных убеждений. Первый раз их пошатнула Соня Богданова, влюбив в себя и вызвав желание стать кем-то особенным. Настоящим. Для нее.

Второй раз мою веру разрушила тоже она. Вместе со всем остальным миром, заточив меня в эти чертовы туннели ада. Я поступил как чудовище. На пике боли я снес свою святыню физически. Я ее ударил. Никакая измена не может служить оправданием подобному. Но в своей тьме я цеплялся именно за нее. Отгораживаясь от всех интуитивных сомнений и инстинктов, которые кричали, что Соня Богданова по-прежнему моя, верил в измену, как в ту самую истину. Цеплялся за мучительные страдания разрушенного обладания, как за спасательный круг.

Иначе как?

Я бы не выплыл.

И вот Соня в третий раз отнимает эту, пускай черную, но поддерживающую меня, как химиотерапия, веру.

Зерно сомнения облито бензином и подожжено. Но под воздействием этого пламени оно не гибнет, а, напротив, дает поросль и заплетает мне душу терниями. Обширная рана с моей виной открывается и заливает все внутри меня кровью. По самое горло. Под завязку. Так, что вкус ее во рту ощущаю.

Я ведь ее… Я ее… Я ЕЕ!!!

Звериный вопль в груди. И я разорван.

Если раньше чувство вины жрало мне сердце, то после Сониного признания оно ломает мне спину и ноги, придавливает к почве и вбивает, на хрен, в землю.

Вопреки тому, что видели глаза, душа тотчас отзывается на сказанные слова. Просто она умнее разума. Когда я пытался выжить, поклоняясь ложной вере, она уже знала, что является истиной.

И эта истина… Вот, что оказывается по-настоящему страшной мукой.

Темная ночь выпускает наружу все полчища демонов. Пока они, опутывая мороком мое сознание, с мятежными криками и безумным смехом носятся вокруг меня, я закрываю глаза и вижу повешенного в этом мраке ангела. Темноволосая девушка в белом, заляпанном кровью, платье.

Убил ее я. Убил ведь. Убил.

Не иду за ней больше. Нельзя. Позволяю сбежать. Даю возможность уехать.

Лиза сообщает всем, что у Сони заболел кот. Какой кот, блядь? Даже если эта животина реально существует, я же понимаю, что причина не в ней.

«Я никогда не спала с Лаврентием. Ни с кем тебе не изменяла. Ты был единственным! Даже поцелуи были только с тобой. Ну вот… Дождался? Жить с этим сможешь, Саш? Хватит силы поверить? Принимай!»

Жить? Вряд ли… Разлагаться.

Я закрываюсь в квартире. Врубаю на полную катушку музыку. Но голос Сони все равно громче звучит. Я в том состоянии, когда легче бы было, будь ее признание ложью. Уже ведь не выбраться из этой преисподней. Сделанного не отменить. Жизнь – не игра. В ней нет рестарта.

Но…

Именно в этой квартире, в дополнение ко всему, мозг распиливают счастливые воспоминания. Просыпаются и другие, более давние слова.

Слова-наркотики.

«Са-а-аша… Я люблю тебя…»

«Ау… Мы же… Мы – вечность…»

«Санечка… Я так тебя хочу… Сейчас… Поцелуй меня…»

«Я всегда буду твоей…»

Моя? Как такое возможно? Как?!

Была… Пока я не убил нас.

Я… Только я сам… Лишь моя вина… Моя!!! Осознаю, даже не зная подробностей.

И куда теперь с этим бежать? Куда, блядь?!

Я должен узнать все. И подохнуть, наконец.

Пишу своей Богдановой лишь с этим намерением. Чего мне еще опасаться? Только Соня отказывается посвящать в подробности, которые я не попытался спросить и услышать в прошлом.

Это будит меня ледяной водой. Обмораживая и сковывая морозной коркой, заставляет выключить все чувства и собраться физически.

Выдвигаясь в Болгарию, куда мать упрятала от меня парня, который, как я полагал, отнял у меня Соню, беру с собой Шатохина.

– Можно уточнить? – выдает Тоха уже в салоне самолета, переморгав на старте всем присутствующим бабам, включая стюардесс. – Понял, что ты боишься добить Еблантия. Но никак не догоняю, что именно может вызвать это желание. Что ты хочешь у него спросить?

– Было, не было? – сухо выдаю я.

– Ну, ок, – мотает гривой. – И сейчас… – протягивает, утыкаясь в мое лицо въедливым взглядом. – Что способно тебя порвать? Положительный или отрицательный ответ?

– Не знаю, – отвечаю так же ровно, защелкивая ремень. Пока самолет выезжает на взлетную полосу, бездушно смотрю прямо перед собой. – Оба варианта – смерть. Которая из них мучительнее? Скоро поймем. В любом случае, хочу разобраться. Если ничего не было… – ощутив зарождающую в груди дрожь, беру паузу. Медленно вдыхаю и тяжело выдыхаю. – Мне нужно узнать, кто и с какой целью устроил спектакль. Может, эта падаль Христов что-то сделал Соне и, прислав фотки с адресом, таким образом попытался опорочить ее в моих глазах. А возможно… Я им просто помешал. Вероятность того, что секс был запланирован, но не успели, тоже есть.

– Да хуйня это, – выталкивает Тоха приглушенно. – Не верю я, что Сонька могла загулять. Сразу тебе говорил. Ты баран, – последнее растягивает жестко. У меня аж рожа загорается, так охота вмазать ему. – Был тогда. И сейчас продолжаешь тупить.

– В твоих выводах я не нуждаюсь, – грубо отсекаю я и, откидывая голову, прикрываю глаза.

– Не спи, пока не взлетели, – буркает Тоха, присаживая мне, как обычно, добродушно под дых.

Я, не открывая глаз, лишь слегка ухмыляюсь.

Если бы я мог спать… Без транквилизаторов не отключаюсь.

В Варне, чтобы выйти на след Христова, приходится пометаться. Пробивая имеющиеся у меня адреса, двое суток петляем от двора ко двору, стараясь при этом не привлекать особо внимание. Последнее удается слабо. Болгарским я, увы, владею коряво. Да и без того мы, это очевидно по взглядам, выделяемся.

К вечеру второго дня теряем надежду.

Усаживаемся задницами прямо на песок. На загородном пляже, ясное дело, ни души. Холодно, недавно шел дождь. Мы в сырой одежде. Голодные. Измотанные. И одинаково злые.

Не в первый раз начинаем на ровном месте грызться.

– С чего ты вообще решил, что он здесь? – выплескивает Тоха скопившееся раздражение.

– Отслеживал по денежным переводам, которые проводила теневая фирма отца, – поясняю я столь же угрюмо. – Адрес за три месяца раз десять менялся. Этот был одним из последних.

– Еботня какая-то, – выплевывает Тоха.

И в этот самый момент… Поворачиваем головы и одновременно впечатываемся в Христова, идущего к тому самому дому, из которого мы недавно вышли ни с чем.

– Ты как? – протягивает Шатохин на поверку, не отрывая взгляда от ныряющего в подъезд Еблантия.

Вместе его провожаем.

Молниеносный выплеск адреналина в кровь гонит сердце как комету, но я перевожу дыхание и абсолютно сухо отвечаю:

– Нормально.

– Знаешь же, что в случае чего, я тебя сам не удержу? Могу только вырубить, – уточняет Тоха тем же приглушенным и безэмоциональным тоном.

По массе и силе проигрывает мне. Но, владея каким-то необычным боевым искусством, способен выключить любого Кинг-Конга.

– Знаю, – даю добро, если что.

– Тогда пойдем.

Поднимаемся и, машинально отряхиваясь от песка, неторопливым шагом валим к дому. Ускоряемся уже в подъезде. Пока лифт поднимается, взбегаем по лестнице вверх и перехватываем Христова аккурат на входе в квартиру. Узнав меня, он начинает визжать, как девчонка. Затыкаю ему рот и заталкиваю в квартиру.

Пульс в висках выстукивает бешено. По разгоряченному телу выступает пот. В груди нарастает дикая тряска. Сердце я не отслеживаю.

Стараюсь держать себя на контроле, в то время как охота просто разорвать этого долбаного Ромео на куски и закончить.

– Жора? – хрипит вопросительно Тоха.

Проверяет.

– Все нормально, – заверяю я.

И толкаю Христова на стул. С такой силой, что он, качнувшись, влетает затылком в стену.

Перевожу дыхание, не отрывая от этой мрази взгляда. Чувствую, как в груди очередная волна ярости поднимается. Прикладываю тотальные усилия и давлю ее.

– Пару дней назад я узнал, что все это дерьмище с фотками, твоей квартирой, гондонами и моей, сука, девушкой, было подстроено, – выдаю ледяным тоном, двигая тупо наобум. – Мне нужно знать, кто и зачем это сделал? Кто тебе, мать твою, помогал? С какой, блядь, целью?

Христов выкатывает глаза и вываливает язык, заходясь в непонятном нам с Тохой припадке. Благо, длится эта хрень недолго. Только я шагаю к нему, он приходит в себя.

– Я не могу тебе сказать! Меня убьют! – вопит на всю квартиру.

– Ты, сука, ебаный пернатый шут, думаешь, я тебя теперь в живых оставлю?! – рявкаю, прижимая подошву кроссов ему между ног и толкая чертов стул снова к стене. – Называй имена! Объясняй, пидор, кому это надо было?!

Жму ему на яйца, Христов визжит, но упорно отказывается говорить. А у меня в мозгах на гребаном повторе одна-единственная хрень кружит: он не отрицает, что та блядская «измена» была постановой.

Он не отрицает!

Блядь… Блядь… Блядь…

Первым порывом охота бросить все и лететь обратно в Одессу. Сука, бежать! Потому что рейса я, мать вашу, не дождусь!

– Я не могу сказать! Не могу, даже если ты меня резать станешь!

Не сдержавшись, хватаю его за шею и яростно бью головой о стену. Раз, другой, третий… Пока Тоха не оттягивает и не толкает меня в противоположный угол кухни. Поймав равновесие, тотчас валю обратно на Христова.

– Жора, ебаный ты Прокурор, – орет Шатохин, силясь усмирить пробудившегося во мне монстра. – Так ты ни хуя не выяснишь! Приди в себя, пока не убил его!

Мелкая падаль в этот момент рискует подскочить на ноги и броситься к двери. Перехватываю, поймав за шкирку. Сжимаю ладонью тонкую шею, готовый на хрен ее свернуть. Тоха вовремя выдирает. Деремся с ним за эту жалкую добычу, как коты – за воробья.

– Я тебя сейчас выключу, – предупреждает, естественно, меня. – Выйди, на хуй, из кухни. Остынь!

И таки выталкивает, захлопывая перед носом дверь.

Разворачиваюсь, и вместе со мной весь этот долбаный мир раскачивается.

Бурный надрывный вдох.

Перед глазами пелена. Резь. Жжение. Влага.

В голове – гребаный армагеддон. Яростная пульсация. И лютая боль.

В глотке – горечь и слизь. Тошнота непреодолимая. Критическое состояние удушья.

Из ноздрей на пике летит юшкой кровь. Не пытаясь ее остановить, съезжаю по стене на пол. Даю горячей и густой кровяхе свободно стекать, мечтая, на самом деле, ею захлебнуться.

Не было… Ничего, блядь, не было… Не было!!!

Это осознание размазывает меня до основания. Кажется, после него уже не выплыть. Да и нет такого желания!

Кроме порыва узнать, как случилась все эта хрень, никаких значимых стимулов не возникает! Кроме… Ха-ха… Блядь… Кроме адского стремления увидеть Соню!

Но это я как раз себе позволить не могу.

– Сунул ему в пасть кляп и пристегнул к стулу, – оповещает Тоха, присаживаясь рядом со мной на корты. Вставляя в рот спичку, жует ее зубами. – Пусть посидит.

Я утираю футболкой кровь и стреляю у него сигарету.

Подкуриваем вместе. Первая тяга, вторая… Сердцебиение идет на спад.

– Что делать думаешь? – спрашивает Шатохин, поймав момент, когда меня накрывает апатия.

– Женюсь, – выталкиваю без каких-либо эмоций.

– Пф-ф… Уже вижу, как Сонька тебе на твое блядское предложение в рожу плюнет!

– Не на ней, – блекло отбиваю я.

Внутри же все переворачивается, летит кубарем и стискивается в огненный камень.

– Сука… А на ком тогда? – изумляется Тоха.

– На Владе.

– На хуя?! Вконец ебанулся?! Жора, мать твою! Вместо того, чтобы порвать теперь… Где, сука, твоя логика?!

– Если я с ней порву, через пять часов буду в Киеве. А так нельзя. Мне нужно себя связать.

– Почему нельзя? Что ты городишь? Ну, Сонька, конечно, попинает тебя, как говно! Ты полюбэ заслужил, не отрицаешь же... Но со временем, я уверен, заработаешь и прощение.

– Да блядь… Нельзя, чтобы она меня прощала!

– Чё ты зарядил? Нельзя, нельзя…

Глубокий вдох. Шумный выдох. Сигарета – пальцами в крошево.

Новый судорожный вдох… И признание, которого не слышал никто, кроме мозгоеба, к которому я третий месяц хожу.

– Я ее ударил.

– Что?!

– Что слышал! Когда я увидел Соню голой в квартире Христова, я, блядь, зарядил ей пощечину, понимаешь?! – проорав это, вскакиваю на ноги.

Ошарашенный Тоха подрывается следом. Смотрит на меня как на ублюдка. Да я им и являюсь. Несомненно. Не отрицаю. Обиды не ощущаю. Только выжигающие нутро боль и стыд.

– Я хренею… Блядь… – выплевывает Шатохин агрессивно и вместе с тем все еще растерянно. – Ты конченый, ясно?!

– Думаешь, я этого еще не знаю?! – выдаю звериным ревом. – Потому никаких долбаных иллюзий и не строю! Не должна Соня меня прощать! Не должна! Сейчас… Тем более!!!

– Безусловно. Сейчас согласен.

Я отворачиваюсь. Иду в ванную. Скидываю окровавленную футболку. Не заостряя внимания на своем отражении, умываюсь. И нащупав состояние какого-то извращенного хладнокровия, направляюсь к Христову.

Нахожу в шкафчике бутылку водки, вскрываю ее, выдергиваю из Еблантия кляп и, запрокинув ему голову, заливаю в него алкоголь, пока он не начинает давиться и блевать.

Никаких эмоций его мучения у меня не вызывают. Все то время, пока длится экзекуция, я думаю лишь о том, что должен наказать каждую причастную к той катастрофе тварь.

Тоха в процесс не вмешивается. Видит, что я контролирую себя и легко сдохнуть Христову не позволю. Перед новой порцией водки даю ему проблеваться и даже отдышаться.

А потом… Обессиленный шут раскалывается, и я узнаю, что режиссером-постановщиком того ебаного спектакля была моя мать.

Моя родная, блядь, мать.

8

Забери. Мне больше не нужно.

© Соня Богданова

Три недели спустя

Когда-то я мечтала быть постоянным участником помпезных светских мероприятий. Сейчас же все мое естество лишь на звуки специфического музыкального сопровождения оживает нервной дрожью. После всех печальных событий прошлого, мелодичный джаз вызывает у меня тревожные ассоциации.

С трудом, но сохраняю естественный ритм дыхания. А вот сердце… Заходится в панике. Разобрать не могу, чем обусловлена эта реакция.

Страхом?

Или все же предвкушением новой встречи?

– Сложно понять, что происходит… – проговаривает Тимофей Илларионович, пока мы с ним продвигаемся по залу. – Однако совершенно точно, что-то происходит.

Встретился ли Саша с Лаврентием? Узнал ли правду? Поверил ли ему?

Ни на один вопрос ответа получить не удалось.

То ли Георгиевы хитрее Полторацкого и его команды… То ли поездка в Болгарию никак не связана с Христовым…

Суть в том, что местоположение последнего генеральной прокуратурой так и не было определенно. Мы до сих пор не знаем, жив ли тот! Тимофей Илларионович получил странный отчет, будто бы в Варне Саша занимался экстремальными видами спорта.

Сто девять прыжков с парашютом за неделю. Что это? Зачем? Он будто бы в прямом смысле играл со смертью.

Я когда эту информацию получила, внутри все загорелось, словно судорожным рывком не обычный воздух вдохнула, а настоящее пламя. Оно выжгло все: обиду, боль, злость. Остался лишь страх… За Георгиева! И проклятая нерастраченная любовь.

Набрала его номер. Сердце едва не разорвалось, пока дождалась холодное:

– Привет.

Заплакала. Ничего сказать не смогла.

– Соня… – выдохнул Саша.

И снова тишина, которую нечем заполнить.

Жив, убедилась лично. Отключилась. Он не перезванивал.

Тянулся день за днем, неделя за неделей… Георгиев не давал о себе знать. Как изначально и договаривались, не писал и не звонил. Зря только переживала, будто он что-то выяснит и примчится за объяснениями.

Облегчение… Разочарование… Злость… Я снова не знала, каким чувствам отдаться. Но удивление все же было самым глубоким и сильным.

Не мог мой Саша Георгиев проигнорировать то, что я ему сказала. Не мог не проверить эту информацию. Не мог отпустить!

Разве только… Больше не нужно? Все прошло?

Полторацкий устал ждать его реакции и попросил меня снова явиться в Одессу. Я тотчас все бросила и прилетела. Он все еще возлагал на нас с Георгиевым большие надежды. Я же не знала, что и думать.

Казалось, что первая встреча была тяжелой.

Наивная…

Сегодня я несу настоящий траур по нашей любви.

Внешне вся в черном. Внутри вся в красном.

– Сначала Александр изъявляет желание перейти из статуса формального владельца компании с правом первой подписи в статус генерального директора, – рассказывает Полторацкий по факту. – Через три дня после назначения он увольняет утвержденного ранее помощника и наперекор всем мозговым вливаниям отца назначает своей правой рукой кого-то из рядовых сотрудников. Еще через два дня он заворачивает первую липовую сделку, которая, как и ряд предыдущих, служила банальной отмывкой денег. И еще через четыре – полностью перекрывает весь южный трафик. Никаких пояснений своим действиям он пока не дает. Все зависимые от Георгиевых люди рассчитывают, что это временно. Мол, пройдет перестройка, утихнут амбиции, и сотрудничество возобновится. Но смута посеяна. Кажется, Александр готов развалить бизнес деда. И все бы ничего… Как вдруг эта помолвка с Машталер. Зачем?

По моему телу сбегает не первая и не последняя волна озноба. А вот щеки, напротив, опаляет жаром. В висках начинает выстукивать отравленная кровь. Будь кожа чуточку тоньше, вероятно, прорвались бы фонтаны.

Но я заставляю себя улыбнуться.

– Любовь… – выдыхаю. – Не думали об этом? Когда ситуация выглядит чересчур странной, чаще всего оказывается – все просто.

«Владу я никогда не ревновал… Не ревновал, потому что не люблю…»

Лгун.

Господи… Я здесь, чтобы поздравить его с предстоящей свадьбой… Господи… Могло ли произойти что-нибудь хуже?.. Господи… Мы приближаемся к ним.

– Любви не вижу, – резюмирует Тимофей Илларионович коротко.

Глубокий вдох. Частое моргание. Широкая улыбка.

– Поздравляю, – выдаю я, протягивая Саше руку.

Не вижу смысла расшаркиваться в приветствиях.

Только вот Георгиев не спешит отвечать. Моя рука на неприлично долгое время повисает в воздухе. Он смотрит на нее абсолютно беспристрастно. И даже наличие браслета из нашего прошлого – той самой ценной ювелирной вещицы, которую Саша вместе с первыми оглушающе громкими признаниями надел мне на запястье, и которую я при разрыве не смогла швырнуть ему вкупе с остальными подарками – не вызывает у него никаких эмоций. Если в прошлую нашу встречу преобладали злость и ненависть, то сейчас все, что я вижу – это равнодушие.

…– Это из той же коллекции, что и твой браслет.

– Love?

– Угу, love… Love…

Итак, четыре месяца… Наша убитая любовь разлагается со скоростью света.

Пауза затягивается. Моя рука вздрагивает. Потяжелев, опускается ниже… И вдруг Георгиев останавливает это падание. Его большая смуглая и безумно горячая ладонь приникает к моей охладевшей кисти, как рана к ране. Как половина той бесконечности, что мы когда-то вместе рисовали, к другой половине бесконечности – петля к петле. Всеми его линиями жизни к моим линиям жизни.

Пальцы не сплетаются. Они с обеих сторон заходят на запястья и позволяют нам чувствовать дикий ритм пульса друг друга. Катастрофа продолжается. Несмотря на то, что Сашины лицо и глаза сохраняют то же безграничное хладнокровие, знаю, что его сердце сейчас вместе с моим разбивается.

По моей руке из-под его пальцев ползут крупные мурашки. Медленно они стягивают все открытые участки моей кожи – предплечья и плечи, шею и грудь, затылок и спину. Но мне плевать, сколько человек, кроме Саши, это видят.

Он не произносит ни слова. Даже благодарности на мои поздравления не выказывает. Я со вздохом отнимаю ладонь и синхронно с взглядом опускаю ее вниз.

Вижу, как вздымается грудь, грозясь выпрыгнуть из черного корсета платья, которым я ее сдавила, лишив себя возможности дышать на полный объем легких. Пока Тимофей Илларионович, перенимая внимание, обменивается со всеми членами чертовой семейки – настоящими и будущими – какими-то дежурными фразами, чувствую себя так, будто вот-вот лишусь сознания.

– Соня-лав, – ласкающий слух оклик Шатохина заставляет встрепенуться. – Привет, красотка!

Мне ничего делать не приходится. Мгновение, и я с облегчением обнаруживаю себя прижатой к его груди.

– Можно я ее у вас ненадолго украду? – обращается к Полторацкому секунд пять спустя.

– Если только ненадолго, – подмигивая, Тимофей Илларионович мягко отражает Данькину улыбку.

По дороге из зала здороваемся и перекидываемся парочкой фраз с Чарушиными. Лизы с Темой, хвала Богу, нет. А старшие, хоть и заостряют внимание на моем пребывании в этом адовом месте, никаких неловких вопросов не задают.

Мы шагаем с Даней дальше. Время будто бы замедляется.

На моем затылке тот самый тяжелый взгляд – неотступно. А впереди обилие бездушных лиц – нескончаемо. Сердце в груди на разрыв – неудержимо.

Чувствую себя так, словно бы гребу против течения, но не беру ни единой передышки.

– Что это за клоунада, Дань? – выпаливаю, едва оказываемся на террасе. – Зачем он на ней женится? Любит? Скажи?!

Шатохин растерянно пожимает плечами и как-то виновато отводит взгляд.

– Я сам ни хрена не понимаю, Сонь, – толкает после паузы. – Не любит, конечно. Говорит, что… – вздыхает. – Так, мол, надо. Какие-то свои планы строит.

Кажется, что знает больше. Всего не рассказывает.

Надо! С ума сойти!

– Он… Он нашел Христова? Скажи, пожалуйста! Я никому не выдам… Жизнью клянусь!

Даня отворачивается. Долго молчит. Но я и без слов догадываюсь, к чему все идет.

– Нашел. И все узнал, – обрушивает Шатохин, наконец. – Только это уже неважно теперь, понимаешь?

Не понимаю. Но зачем-то киваю.

Сердце обрывается. И пропадает. Не чувствую его. Совершенно. В груди – свистящая пустота.

Как я еще стою на ногах? Сама удивляюсь!

– А ты как? – заставляю себя переключиться. – Как у тебя дела?

– Порядок.

– Ладно… – пожевав губы, шумно втягиваю носом воздух. – Пойду.

– Подожди… – тормозит меня Шатохин, прихватывая пальцами у локтя. – Я хотел сказать, Сонь… – впервые вижу, чтобы слова ему так трудно давались. Хотя, возможно, мне так только кажется. Потому как у самой сознание подтормаживает. – Дай ему какой-то сигнал, что остался шанс… Что, блядь, готова когда-нибудь его простить…

– Ты не знаешь, что он сделал! – выпаливаю задушено.

– Знаю! – перекрывает мой крик Даня. Не нужно никаких слов, чтобы догадаться – осуждает Сашку. И при этом, не добавляя аргументов, смеет требовать: – Дай ему сигнал.

И уходит.

Я закрываю глаза. Долго к себе прислушиваюсь. И все, что чувствую, это фееричное возвращение сердца. Оно устраивает внутри меня настоящий фестиваль песен, салютов и акробатических плясок.

Полторацкий одобрил бы Данин совет. Но я сама… Чего хочу я?

Осознаю лишь то, чего точно не хочу… Чтобы Георгиев женился на Владе!

Дверь на террасу открывается. В стремлении продлить свое одиночество, машинально сбегаю по ступенькам вниз и, прижимаясь к стене, прячусь за удушающе ароматными кустарниками жасмина.

– Зря вы помешали ее устранить, – в этом истеричном шепоте тяжело узнать идеальную Владу Машталер. Сомневаюсь, пока она не продолжает чуть более спокойно: – Папа бы все решил правильно. Ваш же план не разорвал их связь.

– Закрой рот, – припечатывает Людмила Владимировна, не особо церемонясь с этой Барби. – Ни я, ни мой сын никогда не будем замешаны в подобном!

– Но…

– Я сказала, успокойся. Не пори горячку, Влада. Не заставляй меня в тебе разочаровываться. Это что, вообще, за истерики? Ты как себя ведешь? Ты же леди! Не дворняга какая-то, чтобы срываться в паническую атаку, едва только замаячили проблемы. Эта девчонка лучше тебя держится! Где это видано? Расстраиваешь меня, Машталер!

В моей голове не рождается ни единой здравой мысли. И эмоций, впрочем, тоже не возникает. Оцепенев, временно превращаюсь в популярную здесь бездушную статую.

– Людмила Владимировна… – продолжает ныть Влада. – Алекс после прошлой их встречи отдалился… Совсем… И сейчас эта дрянь снова здесь!

– Ну, он ведь сделал тебе предложение. Не ей!

А вот это больно. Колет за грудиной спицей и, протыкая сердце насквозь, пускает по ребрам и лопаткам литры крови.

– Все равно… Людмила Владимировна… Мне страшно… Я чувствую, что теряю его…

– Успокойся, сказала! Дикость, как жалко сейчас выглядишь. Позорище. Перестань тарахтеть! Это все бессмысленно. Просто дыши. Давай, со мной, – слышу, как они какое-то время на пару циркулируют воздух. – Вот так. Умница.

Я сама практически не дышу. Пока эти стервы находятся рядом, испытываю затруднение в работе всех систем жизнедеятельности. Кажется, откинусь раньше Влады. А меня ведь никто не примчится спасать.

Зачем я во все это ввязалась? Зачем?!

Даже если удастся упрятать за решетку всех этих оборотней, мне легче не станет. Альтруизм – дело благородное. Но если ты при этом губишь свою собственную жизнь, то кто в итоге побеждает? Да и… Что, если Саша теперь во всем этом тоже замешан?

Пока я пытаюсь нормализовать дыхание и выровнять сердцебиение, на террасе, как на театральной сцене, происходит новая рокировка.

Дамы исчезают, и появляется мужчина.

Я вижу лишь тень и слышу, как часто и глубоко он затягивается, распространяя по ночному воздуху табачный дым, и только поэтому идентифицирую его личность.

Отстраняюсь от стены, будто кто-то в спину толкнул. Сердце при этом, кажется, приклеенным на крови там остается. Взбегаю на террасу. И задыхаюсь, едва сталкиваемся с Сашей взглядами.

«Дай ему сигнал…»

Не могу.

Если он так не понимает, то и не стоит… Срываю с запястья браслет.

«Я буду беречь его всю жизнь, Саша…»

Еще два шага… Самых трудных.

Резкий вдох под прицелом его безразличия. Дрожащий выдох. И, наконец, я протягиваю последнюю вещь, что нас связывала.

– Забери. Мне больше не нужно.

– Оставь, – хрипит он и едва заметно сглатывает. – Мне тоже без смысла. Я думал, ты тогда еще выбросила.

– Не смогла… – признаюсь неожиданно.

Рука с браслетом безвольно падает вниз. Прячу ее в складках платья, чтобы скрыть дрожь.

– А теперь можешь? – спрашивает так спокойно.

Я же… Выплескиваю полную бурю своих эмоций.

– Ты женишься!

Трясет меня нещадно. Взгляд застилают слезы.

Но…

Саша будто бы тоже передо мной пошатывается.

Моргаю спешно.

И…

Ничего. Та же маска.

– А ты трахаешься с Полторацким. По любви, как сама сказала.

Закусываю губы так сильно, что кровь ощущаю.

Вздыхая, всхлипываю. Но тут же беру себя в руки. Сжимаю ладони в кулаки. В ту, где браслет, ощутимо больно впивается чертово золото. И снова я вгрызаюсь зубами в губы, чтобы скрыть их дрожь. Качаю головой, когда кажется, что мир к чертям улетает.

– Дурак ты, Саша… – выдыхаю отрывисто.

Кладу браслет на широкое ограждение террасы и уношусь прочь.

9

Проблема только в Соне …

© Александр Георгиев

Ночь. Блеск молнии. Дождь никак не дозреет накрыть город водяными потоками. Кажется, словно бы, подобно мне, копит силы, чтобы за один приход смыть, на хрен, весь южный регион.

Я сижу на полу, подпирая спиной диван. Тот самый диван… Перебираю пальцами отверженный, как и я сам, браслет и смотрю в окно, пока на стекле не начинают появляться дождевые капли. И лишь тогда, когда ливневая стена закрывает панораму, которая разрушает меня, поднимаюсь и иду в спальню.

Здесь, конечно, все еще хуже. Каждая мелочь связана с Соней.

И зеркальный потолок до сих пор «видит» ее. И соседняя подушка по-прежнему пахнет ею. И сам воздух незримо наполнен ее присутствием.

Все по местам. Все правильно. Все идеально.

Часы коротко пищат. Полночь. Пару дней назад год откупорил новый месяц. Общий седьмой и мой личный мертвый пятый. Почему-то каждый день из этого месяца выдается особенно тяжелым.

Поворачиваясь набок, закрываю глаза и замираю.

«Сладких снов, мой любимый принц…»

Глубокий вдох, пока грудную клетку не распирает до болезненного состояния. Планомерный выдох. Пальцы в последний раз прокручивают кольца на браслете и судорожно их зажимают.

Еще один натужный вдох. Уже бесконтрольный выдох. И сознание, наконец, отключается полностью.

Любовь – морок.

Самый бездонный. Самый чарующий. И самый, мать вашу, одуряющий.

Кружит меня. Кружит всю ночь напролет. Без остановок.

В этих сновидениях я молодой, взрывной, влюбленный… Живой.

***

Утро выдается сырым, но свежести в этой влаге не ощущается. Парит ощутимее, чем вчера, а это говорит о том, что дождь вернется. Мысль об этом греет ярче агрессивного солнца. Веду плечами назад, и по спине под рубашкой сбегает волна колючей дрожи.

Прохлада офиса сковывает тело привычным напряжением и гасит жалкие остатки внутреннего волнения. Поднимаясь на свой этаж, чувствую себя роботом. Созданным думать, но не способным чувствовать.

Створки лифта открываются. И я шагаю в холл.

– Александр Игнатьевич, – подскочившая за стойкой секретарша озаряет пространство чересчур радушной улыбкой. – Доброе утро!

– Доброе утро, – сухо отражаю я. – Кофе и расписание на день через две минуты на стол. Мельника – через пять.

Анжела заторможенно моргает.

– Эм… Мельника тоже на стол?

Подозреваю, что эту странную соискательницу приняли в штат исключительно ради меня. Таких пустоголовых ведь отсеивают на этапе телефонного звонка, не допуская даже к собеседованию. Кто-то сильно постарался в попытках парализовать мою работу.

– Анжела, вылетишь, на хрен, если не начнешь соображать раньше, чем говорить, – предупреждаю без каких-либо эмоций.

Мне плевать, как это воспринимается со стороны. Я знаю, что такое корпоративная этика, но, соррян, я не намерен ее соблюдать, если сотрудник безбожно тупит.

Анжела еще на своем рабочем месте только потому, что: а) как показала проверка, не метет по углам языком; б) варит отличный кофе; в) мастерски выполняет бумажную часть работы; г) не косячит с расписанием, включая в него даже мои баскетбольные тренировки; д) с первых дней ненавидит мою мать.

Пока этот список перевешивает глухое раздражение, которое возникает, когда Анжела начинает говорить.

– Я поняла, Александр Игнатьевич, – заикается и краснеет. – Все будет вовремя.

– И без слов, – напоминаю ей я.

– Конечно. Без слов.

Закрываю дверь. Пересекаю кабинет. Бросаю портфель с документами на стол. Расслабляю удавку галстука. Перевожу дыхание. И затягиваю ее обратно.

Опускаюсь в кресло. Достаю ноут. Еще минута, и я уже включаюсь в работу.

День проходит согласно расписанию, пока не заявляется моя мать. Не то чтобы ее визит вызывает у меня хоть какие-то эмоции. Я преодолел желание уничтожить ее еще в Болгарии. Иначе бы не вернулся оттуда никогда. Хоть последнее светлое пятно в моей душе – безусловная любовь к матери – и было выдрано из груди цепкими лапами разъяренного монстра, я не собираюсь причинять ей физический вред. Финал моего существования предусматривается совсем другим.

– Привет, дорогой.

Поднимаясь, даю ей возможность себя поцеловать.

– Ты выставил на продажу пакет акций «Вектора»? – тщательно скрываемая встревоженность в ее голосе не трогает, лишь приносит хладнокровное удовлетворение.

– Да, – подтверждаю и, дождавшись, когда она займет место напротив, опускаюсь в свое кресло. – Помню, это хотел сделать еще дед.

– Э-г-гм-м… – то ли давится, то кашляет мама. Равнодушно наблюдаю за тем, как она хватает воздух, чтобы успокоиться и продолжить. – Ладно. Пусть так. Но не сходу же на сто двадцать пять миллиардов!

Беззаботно фыркаю. Покачиваясь в кресле, ухмыляюсь.

– Что такое сто двадцать пять миллиардов, мам? Ерунда для нас.

Она прижимает к пульсирующему виску два пальца и на мгновение прикрывает глаза.

– Я не понимаю твоей стратегии, – выдает после паузы. Взглядом давить пытается. Никак не поймет, что эти уловки на меня давно не действуют. – Зачем это делать сейчас? Компании не требуются дополнительные финансовые вливания. Нам не нужны акционеры! Даже мелкие. А если весь пакет выкупит один человек? Это десять процентов уставного капитала!

– Ты же хотела, чтобы я включился в семейный бизнес. Я включился, мам. Расширяюсь. И никому извне командовать не позволю. Серые кардиналы мне не нужны. На хрен.

– Ты слишком молод, чтобы принимать все решения самостоятельно, – говорит быстро с выразительной дрожью в голосе. – Твои дед и прадед жизнь положили, чтобы создать эту компанию, и если ты сейчас пустишь все по ветру…

– То они об этом не узнают, мам, – усмехаюсь я.

– Саша… – свистит на эмоциях.

Я перебиваю, намеренно переключая ее на другой уровень шока.

– С понедельника в компании стартует аудиторская проверка.

– Зачем?! – хватается за сердце. – Кто инициировал?

– Я, – признаю твердо и нерушимо.

– Саша… – выдыхает мама уже реально возмущенно. – Что вообще происходит?!

– Я же сказал, в планах – расширение, – повторяю тем же равнодушным тоном. И акцентирую немного более жестко: – Законным путем. Мне нужен анализ и оценка эффективности системы внутреннего контроля, оптимизация некоторых процессов. Ну и, естественно, – снова точки выставляю, – выявление всех возможных злоупотреблений со стороны руководящего состава.

– Значит… – шелестит мать убито. – Я так понимаю, прекращение сотрудничества с известными нам всем организациями – не временные меры? Ты не планируешь ничего возобновлять, ведь так?

– Так, – подтверждаю и ухмыляюсь.

Мама совершает демонстративный вдох. Так же театрально выдыхает. И, наконец, поднимается со своего кресла.

– Мне срочно нужно на воздух.

Раньше я бы последовал за ней. Проводил. Проконтролировал. Позаботился, несмотря ни на что.

Сейчас же, выдерживая затяжной зрительный контакт, жму на селектор и просто отдаю указание:

– Анжела, проводите, пожалуйста, Людмилу Владимировну на балкон. А после – к машине.

Мама награждает меня взглядом полным разочарования и уходит. Я возвращаюсь к работе. Но ненадолго. Буквально час спустя Анжела оповещает о посетителе, которого нет и никогда не могло быть в моем расписании.

– Добрый день, Александр!

– Добрый, – выходя из-за стола, встречаю Полторацкого с тем же хладнокровием, что и до этого – мать. Даже некоторое изумление неспособно расшатать моего самообладания. Пожимая руку, не снимаю оппонента со зрительного прицела. – Чем обязан, Тимофей Илларионович? Что привело вас в «Вектор»?

– Исключительно любопытство, – отвечает старик и с улыбкой пересекает мой кабинет, чтобы остановиться у стеклянной стены.

Я же с прищуром наблюдаю за этим продвижением и за тем, как он замирает, бесцельно глядя на морской вид, что открывается из моего офиса.

– Меня трудно удивить, – проговаривает Полторацкий. – Но вам, Александр, должен признать, это удалось сделать уже не единожды, – поглядывает хитро, будто расколоть меня таким незамысловатым подкатом пытается. – Хороший расклад в «Векторе» разыграли. Запуск, конечно, по максимуму крутой. Рискованный. Но очень уверенный. Так могут запрягать только люди вашего возраста, – потрясывая указательным пальцем, тихо смеется старик. – Не все, безусловно. Только самые сильные. Вы на своем месте, Александр. Никто не может вам помешать. К тому же эта свадьба несколько областей связывает… Я долго думал, зачем вы это делаете, – морщит лоб, собирая там глубокие складки. Будто до сих пор мозгует над озвученным вопросом. – Вам нужен Машталер, я прав?

Я лишь приподнимаю брови. Снисходительно смотрю на того, кто явно привык разоблачать всяких-разных «элементов» покрупнее меня. Ждет, что расколюсь и я. Это, конечно, зря. Сам же должен понимать: у меня за плечами ебаная двадцатилетняя муштровка от двух таких же, если не более жестких, прокуроров.

То, что отсутствие каких-либо ярких реакций с моей стороны Полторацкого не смущает, удивления тоже не вызывает. Такие люди, как он, крайне терпеливы. Могут раскручивать тебя часами, не поднимая ни внутреннего, ни внешнего тона.

– Одного никак не пойму, – пауза столь же знакомая, как и все остальные приемы внушения. – Как вам удалось провести моих людей в Болгарии?

– Не понимаю, о чем вы.

– Вы же встречались с Христовым? Как его здоровье?

Не отвожу взгляда, хотя зрительный контакт между нами определенно затягивается.

– Не в курсе, – выдаю неизменно ровно. – Я был на отдыхе.

– Угу, угу, – издавая эти звуки, кивает и ухмыляется шире. – Полагаю, что информация относительно того подляцкого спектакля с изменой вам все же открылась. А то, что ему предшествовало?

– Не понимаю, о чем вы, – упорно повторяю я.

– Что ж… Жаль. Мы могли бы объединить силы.

Едва сдерживаюсь, чтобы не заржать.

– Я еду на три дня домой, – первое, что звучит по-настоящему неожиданно. – В Киев, – уточняет явно намеренно.

Я торможу дыхание. Но… Прицельный выстрел прокурора уже пробивает грудь. Жгучий жар вспыхивает, словно внезапно открывшаяся язва. Нутряк заливает густой и ядовитой кровью.

Сердце на инстинктах высоту берет. На тех же инстинктах заставляет меня дышать чаще.

– Подумайте об этом предложении до моего возвращения, – бросает мне в лицо, как грязь. – Через три дня.

Дверь тихо хлопает. Я остаюсь один.

Дергаю галстук. Хватаю кислород. И все равно задыхаюсь.

Он едет к ней… К ней… К ней…

Я успешно игнорирую целый вал гребаных жизненных ситуаций. Но, как оказывается, относительно Сони был в последнее время спокоен только благодаря тому, что ее папик находился в Одессе.

А сейчас… Они встретятся и… Она с ним… Она…

Понимаю, что стремительно лечу с катушек. Понимаю, что надо тормозить. Понимаю, что сам не справлюсь.

Александр Георгиев: Мне нужно к вам на прием. Срочно.

Валерий Романович: Приезжайте.

Сначала было крайне стремно вываливать кому бы то ни было свои чувства. Но после всего случившегося в феврале у меня попросту не было иного выхода. Мы давно не виделись. Но до мая я проводил на кушетке у психотерапевта больше времени, чем где-либо еще.

– Умом я понимаю, что у нее есть полное право устраивать свою личную жизнь без меня, – изливаю душу сорок минут спустя. На мозгоправа не таращусь, ибо это всегда казалось мне некомфортным. Он и так видит меня насквозь. Сосредотачиваюсь на монотонной работе кондиционера и смотрю через стекло на территорию приусадебного участка. Там, как и в предыдущие мои сеансы, гоняет совершенно неадекватная мелкая псина. Из приема в прием тешит то, что она, походу, дебильнее меня. Если Валерий Романович терпит эту ошибку природы, выдержит и меня. Логика убойная, знаю. Но мне похрен. Я тащу все, что только способно принести мне успокоение. – Сам я не могу переключиться на другого человека и начать строить свою собственную личную жизнь. От этого возникают злость на Соню, зависть и та же отравляющая все мое гребаное нутро ревность. Я использовал все приемы, которые вы мне советовали, но я по-прежнему не могу принять факт нашего окончательного разрыва.

– Повторяйте ваши терапевтические задания, пока не будет достигнут желаемый результат. Ибо я не могу сделать работу за вас. Сколько бы вы мне не заплатили.

– Выпишите мне еще какие-то пилюли.

– Я не вижу необходимости в медикаментозной психокоррекции. Вы адекватно оцениваете действительность. Вы признаете свои проблемы. Вы над ними работаете. И вы постепенно с ними справляетесь.

Блядь… Блядь… Блядь…

Ну бред же… Бред… Ни хуя я не справляюсь!

– Две недели назад Соня поздравила меня с помолвкой, – проговариваю я вслух. – И вернула, можно сказать, последнюю связывающую нас вещь. Браслет. Я подарил его ей перед самым началом нашим отношений. И она обещала тогда беречь его всю жизнь. А потом… – обрыв дыхания. И бешеный обвал эмоций. Они сыплются, как острые камни, разрезая и забивая мне нутро. От пояса и по самую глотку. – Пришла и отдала браслет мне. Зачем? – последний вопрос звучит глухо.

Но внутри я буквально горланю.

– Наверное, тем самым поставила крайнюю точку, – подсказывает Валерий Романович очевидное. Будто я сам не понимаю! – И вы должны это принять.

Хм… Должен.

Я столько всего в этой жизни должен… Вывожу все. Кроме этого.

– Я пытаюсь.

Так и есть. Именно поэтому я здесь.

– Как ваши отношения с Владой?

– Да никак, – раздражает один лишь вопрос о ней. Ибо она – не тот человек, на котором я весь сейчас сфокусирован. – О ней нет необходимости говорить. Там все ровно. Просто по плану. Близости нет. Ни духовной, ни сексуальной. Это временно. Для дела, – выдаю быстро без каких-либо эмоций. Просто констатирую факты. – Проблема только в Соне! – на этом же предложении неосознанно повышаю голос.

– Хорошо, – Валерий Романович медленно кивает. – Давайте, вернемся тогда к Соне. Что вы сейчас хотите сделать? Что вас тревожит?

– Я хочу поехать к ней, – признаюсь перед ним и перед собой одновременно.

– Угу, – специалиста эта информация, в отличие от меня, нисколько не ужасает. – И что бы вы ей сказали?

– Не знаю, – выдыхаю абсолютно потерянно. – Просто… – замолкая, прикрываю глаза. Прислушиваюсь к себе. – Хотел бы увидеть ее. Убедиться, что у нее все нормально. Эм… Возможно, посмотреть на нее с ним… Я знаю, как Соня выглядит, когда счастлива… И… Этого состояния не было рядом с ним в наши предыдущие совместные встречи… Хотя она врет мне… – каждое слово с трудом дается. Но я не напрягаюсь. Я в месте, где можно вести себя как полный даун и быть понятым. Изъясняюсь так, как получается. Главное, докопаться до сути. – Я спросил прямо, счастлива ли она… Она написала, что да, мол, счастлива… И потом… Не отрицала, что любит его, когда я опять-таки сам спросил… Но я… Я знаю, что это ложь, – выталкиваю и только сейчас все это осознаю.

Резко распахиваю глаза.

– Возможно, – протягивает Валерий Романович. – Но есть вероятность, что это просто ваши иллюзии.

– Нет, – давлю уверенно. – Мне было бы проще, если бы сказанное ею являлось правдой. Больнее, но проще.

– Да. Определенно, – подтверждает психотерапевт. – Пока с ее стороны остаются какие-то чувства, вам тяжело отпускать свои. Это естественно. Но вы же понимаете, что сделать это в любом случае необходимо? Вы сейчас не готовы с ней встретиться. Это ни к чему хорошему не приведет. Вами управляют ваши главные слабости: собственнический инстинкт и патологическая ревность. А Соня не ваша. И дело не в том, что она не является больше вашей девушкой. А в том…

– Я знаю, – заканчиваю за него. – Она отдельный человек. Она мне не принадлежит.

– Верно. Держитесь за эту мысль. Сегодня особенно крепко. Потому как… – шумный вздох. – Если случается откат, добиться заново прогресса, как правило, гораздо сложнее. Вы должны это осознавать. Быть сильнее своих эмоций. Понимать, что последствия могут быть разрушительными.

Слушаю Валерия Романовича еще на протяжении часа. Принимаю правильность каждого сказанного им слова.

– Сейчас, когда вы успокоились, я предлагаю вам отпустить все переживания сегодняшнего дня. Осознать, что это, как и ваши отношения с Соней, уже прошлое. Вы прожили эти события. Они позади. Смотрим вперед.

– Вперед, – повторяю и киваю.

Очень хочется закурить. Но здесь нельзя. Поэтому я держу это желание про запас, как нечто реально ценное, что я смогу себе позволить, как только выйду.

– Никаких больше эмоциональных всплесков сегодня допускать нельзя, – продолжает мозгоправ, пристегивая меня к действительности своим обычным мирным взглядом. – Ограничьте контакты с людьми, которые могут вызвать какие-либо сильные эмоции. Неважно, с кем или с чем они могут быть связаны. Необходимо зафиксировать баланс, который мы сейчас поймали.

– Я не уверен, что смогу быть в этот вечер один, – делюсь своими мыслями, как всегда, прямо.

– Нет необходимости быть одному. Если вы чувствуете, что хотите контактировать, допускается встреча с любым человеком, с которым у вас здоровые отношения. Это может быть кто-то из ваших друзей. Проведите спокойный вечер.

Я благодарю Валерия Романовича. Покидаю территорию его дома. Сажусь в тачку. С тем самым кайфом, которого так ждал, закуриваю и набираю Тохин номер. Но он, как ни странно, не отвечает. Долблю его мобилу звонок за звонком. Тщетно. Предполагаю, что может торчать у Чарушиных, и еду к ним. Только и тут шляпа. Нет его, не было, и никто даже не видел сегодня.

– Да заходи ты... Что встал на пороге?

– Нет времени.

Пока говорю с Тёмычем, на глаза попадается его жена… Сонина сестра.

– Привет, – ее улыбка не такая яркая, как у моего Солнышка, но тоже слепит. Я лишь один вдох совершаю, и за грудиной раскручивается долбаная турбина. Телу враз горячо становится. – Ты голоден? Будешь с нами ужинать?

– Нет. Не голоден.

– Точно?

Чарушины смотрят на меня, а я тотально подтормаживаю. Не могу сгенерировать ни слова. В голове запускается мощный мыслительный процесс. И направлен он не просто в противоположную от заданной темы сторону. Он охватывает абсолютно иную область жизни. И он… Противоречит всем догмам, что я себе успел внушить.

– Мне нужен Сонин столичный адрес. Можешь дать? – толкаю для самого себя неожиданно.

Срыв. Падение. Подъем.

Умопомрачительное предвкушение.

– Да… – шепчет Лиза после недолгих переглядок с Чарой. – Конечно.

Еще полчаса, и я обнаруживаю себя на киевской трассе. Осознаю, что делаю. Полновесно. Но повернуть назад уже не могу.

10

Ты – моя. Запомни это навсегда.

© Александр Георгиев

Ночь, трасса, музыка, огни машин – это тоже своего рода терапия. Помогает окончательно упорядочить мысли, успокоиться и примириться с интуитивным выбором, который был сделан в критический момент.

Я еду к ней.

Я еду к Соне, и только от осознания данного факта мое сердце летит. Летит как самолет, значительно превышая скорость, которую способен выдать двигатель моего автомобиля. И умудряясь при этом выписывать фигуры высшего пилотажа.

Как мало человеку нужно для счастья… Поразительно.

Уже в пути, когда я преодолеваю больше половины километров, объявляется Тоха. Прошу его в случае чего прикрыть меня перед долбанутой родней.

– Если кто-то спросит, то я у тебя.

– А кто-то – это твоя мама? – загоняет Шатохин со своим обыкновенным скотским чувством юмора.

И ржет, гондон.

– Ты заебал, – рычу на автомате.

Но на самом деле это явно не то, что способно меня сейчас расшатать.

– Соррян… – толкает почти серьезно. – Ладно. Не ссы, Прокурор. Прикрою. Удачи тебе!

Отключаюсь. Перевожу дыхание. Сосредотачиваюсь на трассе. Из динамиков, будто происками дьявола, бомбит исключительно пиздострадальческий трек. Хрен знает, каким образом это убогое дермище оказалось в моем альбоме. Зашкваривает, конечно, по всем понятиям. Но я не спешу переключать. Ощущаю себя тем самым поплывшим от любви пацаном, который мог сорваться и рвануть за Богдановой в деревню, и вдруг усмехаюсь.

«Все это делаешь, чтобы показать, как я тебе безразлична?! Браво, Саша! Я почти поверила. Не останавливайся. Весь мир за мной исколеси!»

Да, именно так я и делаю…

Хочу ее увидеть. Это желание сильнее меня. И похер на то, что Соня давно не ждет. Не успокоюсь сегодня, пока не отыщу ее.

И все-таки… Как какая-то гребаная музыка может сгущать чувства!

Я тону в чьих-то сопливых куплетах. Я нахожу в каждом слове НАС. Я от этого отравляющего коктейля пьянею.

Любовь крепнет. Тоска разрастается. Желание достигает одуряющих пределов.

Блядь… Как же это дико…

И все же…

Я ведь сразу понимал, что мои чувства к Соне не пройдут. Против них не существует лекарств. Ничего не работает.

Сопротивляться себе – мука.

Все на свете можно выдержать и пережить. Даже тот удар, который мне нанес, казалось бы, самый родной человек – мать. Я упал, проорался и поднялся.

А с Соней так не получается.

Она начала новую жизнь. Без меня. Это охренеть как больно. Но я, блядь, хочу узнать эту жизнь. Окунуться в нее. Получить новые ожоги и шрамы. И заполнить ею всю свою память.

Это безумие. Но я же знаю, что перекрыть его, не добравшись до финиша, невозможно.

Подъезжаю к Сониному дому поздно. Перевалило за полночь, однако я не мешкаю. Надо быть полным кретином, чтобы, преодолев пятьсот километров, растеряться на последних метрах. Выхожу из тачки и на негнущихся ногах направляюсь к домофону.

Да… Меня начинает люто крыть физически.

Можно, конечно, списать на то, что все эти ощущения – последствия пятичасового нахождения за рулем, но я ведь знаю, где правда. В каждой клетке моего тела разгорается пожар только потому, что я, блядь, испытываю волнение.

Сердце горит неистовее всего. Бьется сходу на максималках. Оглушает весь организм, на каждом подъеме блокирует работу легких. Грудь распирает, но наполняется она с трудом. Перехватывает дыхание ощутимо.

Мать вашу… Точно как пацан… Точно, блядь…

Если бы Соня еще ждала, как раньше… Если бы… Но даже когда не ждет, меня уже не сбить с координат.

Дождь прошел, но я не поэтому дрожу, как псина.

Просто…

Я здесь… Я здесь… Я здесь…

Судорожно захватываю большой объем кислорода и преодолеваю остаток пути довольно-таки решительно. Только вот тут меня и поджидает убийственное разочарование, к которому я никак не готов – Соня на звонок домофона не отвечает.

Звоню в домофон так долго, что трелью, как я понимаю, поднимаю с постели ее соседку. Старуха высовывается из окна второго этажа и, окликнув меня безликим «молодой человек», призывает прекратить безобразие.

– Сонечки все равно нет дома.

Я отшагиваю, чтобы иметь возможность видеть человека, которого, как я быстро соображаю, следует заиметь в союзники.

– А где она? – спрашиваю, чувствуя себя при этом неожиданно смущенным.

Сую ладони в карманы брюк и, шаркнув подошвой туфли по насыпи гравия, совершаю шумный вдох. Галстук давно скинул. В открытый ворот рубашки проникает свободно влажный воздух. Ночь держит прохладу, но она никак не гасит пылающего в моем теле огня.

– А вы кем, собственно, будете? – задавая этот вопрос, бабуля вертит головой. Уличный фонарь работает ей на пользу, с головы до ног меня освещает. Вот она и приглядывается: то ли пытаясь узнать, то ли стараясь запомнить. – Меня Анжелой Эдуардовной зовут. А вас?

Блядь… Что за напасть? Еще одна Анжела.

– Александр, – сообщаю приглушенно.

Оглядываясь на свою машину, прикидываю, как дальше поступить.

Если старуха не в курсах, или просто не хочет выдавать информацию, где мне теперь искать Соню?

Мать вашу…

Вероятно, она ночует у Полторацкого. В этом, безусловно, нет ничего предосудительного. Умом я это понимаю. Чувства же… Нутро разносит бешеной волной ревности. Сердце за секунды превращается в уголь. И пламя теряет к нему интерес. Свирепой вспышкой озаряет под ребрами, в районе того самого «солнышка».

– Ох… – толкает бабуля неожиданно взволнованно. – А вы, случайно, не из Одессы?

– Ну да, – отбиваю мрачно. – Оттуда.

– Георгиев, да? – шокирует не столько то, что Анжела Эдуардовна знает мою фамилию, сколько интонации, которыми она вдруг начинает орудовать. Эм-м… Будь ей лет на сорок меньше, я бы решил, что она в меня влюблена. – Принц-антигерой Александр Первый! Ну вот, надо же… Услышал Бог мои молитвы! Дождалась!

Я окончательно теряюсь. Не знаю, как на это реагировать. Мозги плавит яркое осознание: Соня рассказывала обо мне. И судя по эмоциям старухи, информация подавалась в положительном ключе.

Блядь… Я, конечно, сходу захлебываюсь желанием услышать все, что она говорила. Это важно!

Я был прав? С Сониной стороны все тоже живо?

Эти домыслы заворачивают мне мозги, ошпаривая их кипятком. Сердце оживает, будто кто-то педаль газа втопил. Я уже готов лететь дальше, понимать бы только – куда.

– Могу я узнать, что здесь происходит? – в соседнем окне появляется недовольная рожа какого-то помятого мужика. – Анжела Эдуардовна, я, конечно, все понимаю… Но мне вставать в шесть утра!

– Ой, Николай… Завелся! Как сам в субботу половину ночи аккордеон разрывал, так все в порядке. А как я с красивым парнем пять минут поговорила, так караул!

– Анжела Эдуардовна… – гремит тот якобы предупреждающе, потряхивая в сторону старухи указательным пальцем.

– К нашей Сонечке жених приехал. Из Одессы! – отражает та, провоцируя у меня новый приход горячего волнения. – Что же, человека прогнать? Надо помочь!

– Так помогайте у себя в квартире, Анжела Эдуардовна! Или у Сонечки! Весь двор из-за вас страдать не должен!

– Коля, остынь. Сейчас все решим.

– Еще пять минут вам, и я звоню в полицию, – выталкивает сосед и с треском закрывает окно.

– Алкоголик, – сообщает Анжела Эдуардовна снисходительно. И, не дожидаясь моей реакции, наконец, переходит к делу: – А Сонечка сейчас на работе. Кафе на набережной Днепра. Называется «Фантазия». Они работают до двух. Езжайте скорее!

И я, конечно же, сходу срываюсь. Не удосуживаюсь даже поблагодарить старуху. Просто не соображаю. Сердце снова на максимум втапливает. Единственная мысль, которую я способен раскручивать, пока разгоняю тачку: Соня не с ним.

Боже… Блядь… Вашу мать…

Спасибо, что ли…

Полторацкий ведь успел приехать. Если бы у них с Богдановой все было плотно, разве не должна она бросить дела, чтобы увидеть этого чмыря? Зачем ей вообще работать? Неужели старый козел не способен ее обеспечить? На хрена он тогда нужен? Почему Соня шатается по каким-то сомнительным заведениям? А если к ней там кто-то пристает? Или по пути домой… Как она, кстати, добирается среди ночи?

Пиздец… Просто пиздец.

Облегчение и какая-то тупая радость быстро рассеиваются, стоит только задаться всеми этими вопросами. Знаю, что дело не мое. Но я, блядь, не могу не беспокоиться о ней! Башня выкидывает ракету за ракетой. И все они с грохотом падают внутри меня. Пока доезжаю до чертовой «Фантазии», весь киплю и дымлю.

Выскакиваю из машины. Три шага в сторону темного кабака. Дверь распахивается, и… Мое сердце словно бы затискивает чей-то кулак. Выжимает, как кусок мокрого поролона, пока из него не начинает литься литрами кровь.

Я стопорюсь, не в силах двигаться.

Соня поправляет сумку, откидывает с лица волосы, поднимает взгляд и так же резко тормозит.

– Привет, – выдаю глухо.

Дышу глубоко, словно бы перед прыжком. И планета, конечно же, срывается с орбиты. Давление стремительно меняется. Внешнее с внутренним вступают в сопротивление. Мутное и пульсирующее ощущение медленно поднимается из самого низа моего живота, проходит шаткими волнами мою грудь, забивает горло и, наконец, расфигачивает умопомрачительным головокружением мою башню.

Если бы я мог, я бы прикрыл глаза. Но правда в том, что я не могу этого сделать, даже когда в них возникает жжение.

Уплывает примерно минута общего времени… Самая длинная минута в моей жизни. А мы все не двигаемся.

Соня потрясенно таращится на меня. Моргает. Очевидно, что ждет, будто исчезну. Огорченно вздыхает, когда этого не случается. И оживает.

– Что ты здесь делаешь? – шелестит испуганно. – Ты нарушаешь договор!

В ее голосе бьется боль и сочится тоска. Но самое главное здесь – ее праведный гнев. Словно эта встреча первая после того ужасного февральского вечера, что впоследствии стал нашим общим кошмаром.

– Ты нарушила его первой, – жестко отражаю это обвинение я.

– Да… Прости…

Выдохнув это, Богданова разворачивается и… Она, блядь, уходит от меня.

Это, безусловно, правильно.

Соня имеет все основания обижаться. Блядь, да всего, что я натворил, хватит, чтобы ненавидеть меня оставшуюся часть жизни. И нам, конечно же, ни при каких обстоятельствах нельзя контактировать.

Но…

Мне все равно больно.

Оторопело смотрю на то, как Соня пересекает парковку, приближается к пешеходному переходу и перебегает дорогу на красный свет. Пронзительный визг клаксонов распиливает мне, на хрен, мозг.

И я бросаюсь следом за ней.

Ловлю в полумраке между многоэтажками. Сжимая локоть, требовательно разворачиваю.

– Прости?

Какое там хладнокровие? Я задыхаюсь от ярости. Блядские любовные чувства распирают нутро и буквально выворачивают меня наизнанку.

– Ты, мать твою, снова мир мой перевернула! И теперь… Хочу тебе кое-что напомнить.

– Не надо… Не надо, Саш… Просто уезжай, пожалуйста… – отталкивая, пытается отвернуться и снова сбежать.

Только я уже хватаю ее за плечи. Заставляю смотреть в глаза.

– Ты – моя, – обрушиваю как приговор. – Запомни это навсегда.

Соня не пытается спорить.

Блядь… Неожиданно, но… Она, мать вашу, врывается в меня взглядом… И смотрит так, как смотрела раньше, когда ждала, чтобы я ее поцеловал.

Только думаю об этом, и тело будто бы током поражает. Под воздействием этой энергии за ребрами что-то клинит и прекращает работать. Грудная клетка натужно расширяется, кислород заполняет легкие, но тут же сгорает как реактивное топливо.

Зверское желание охватывает все мое существо. Управляет мной на самых низменных инстинктах. Обволакивает буйством разум.

– Соня…

Я чувствую на своих губах ее сладкое дыхание. Вдохнув его, давлюсь и задыхаюсь. В сердце отрывается какой-то клапан. Моя жизнь держится на волоске. Но суть не в том, что я боюсь своей финальной физической смерти. Все, чего я боюсь – полноценно воскреснуть душой.

С трудом сглатываю, отвожу взгляд и отстраняюсь. Богданова тут же отшагивает в противоположную сторону. Ловлю ее за запястье, чтобы не дать убежать. Пальцы покалывает. Эта шелковистая кожа по-прежнему имеет на меня какое-то мгновенное токсичное воздействие. Машинально опускаю взгляд на руку, которую Соня пытается вырвать, и снова прихожу в ярость.

– На хуя? – все, что спрашиваю, глядя на вытатуированный на ее запястье знак бесконечности. Так расстроен тем, что она посмела это сделать на своей коже, что в эту секунду реально готов свернуть ей шею. – Твою мать! Что за дерьмо, Сонь?!

– С тобой никак не связано! – выпаливает она и краснеет.

– Да мне похуй, с кем! – рявкаю все так же огорченно. – Ты, блядь, девочка, или кто? Зачем бить на себе эти ебаные отметины?! На хрена?!

– Знаешь что… – выдыхает явно растерянно. – Ты кто вообще такой, чтобы поучать меня?! Следи за своей Владой! – последнее выкрикивает отличительно громко. – Ненавижу!

– Я тебя тоже, Соня! Больше всей своей гребаной жизни!

– И я… И я больше жизни!

Выдернув руку, все-таки уносится прочь.

– Что за детский сад, блядь?! Я должен за тобой всю ночь гоняться? – горланю ей в спину.

– Не гоняйся, – выкрикивает Соня, не прекращая идти.

– Я, мать твою, проехал пятьсот километров!

Она даже не оборачивается.

– Молодец. Дорогу обратно найдешь.

Сука…

– Соня, вернись. Сейчас же, – уже не ору, но звучу в разы жестче. – Я по делу приехал. Давай поговорим как взрослые люди.

На этот раз она и вовсе никаких реакций не выказывает. Просто продолжает идти вперед, словно больше не слышит меня. Но я ведь понимаю, что не настолько далеко она ушла.

Блядь…

Отрывисто вздыхаю и медленно шагаю за ней.

11

Нет больше никаких нас.

© Соня Богданова

Он приехал. Преодолел посреди ночи пятьсот километров, чтобы увидеться со мной.

Этот поступок потрясает. Долгое время я просто не понимаю, что чувствую. Когда же психика справляется с шоком, освобожденные эмоции вызывают внутри меня тот самый армагеддон, которого я так боялась, когда Саша больше месяца назад предупреждал, что приедет за какими-то там ответами.

Но с тех пор ведь столько всего произошло!

Он узнал, что измены не было. Не сказал мне по этому поводу ни слова. Дал понять, что для него это так или иначе в прошлом. Не потрудился даже извиниться за то, что поверил устроенному его паскудной мамашей спектаклю. Надумал жениться на Владе.

И вдруг… Без каких-либо предпосылок приехал ко мне в Киев.

Да, Боже ж мой… Зачем?!

Меня так сильно трясет, что приходится обхватывать себя руками. Трудно сдерживать рвущиеся из горла рыдания. Я бы хотела думать, что чувства, которые там собрались – лишь обида, горечь и боль.

Но, черт возьми… Увы, это не является абсолютной правдой.

Внутри меня бьется и сумасшедшая радость, и дикий трепет, и неугомонная любовь… Эйфория бешеная!

Эмоций столько, будто я не маленькая единица Вселенной, а как минимум целый космос. Распирает так сильно изнутри, что хочется закричать. Но я не могу себе этого позволить, потому как Саша нагоняет меня и, подстраиваясь под мой шаг, идет рядом.

Вот зачем? Ничего не понимаю!

Почему он не уезжает?! Сказала же ясно… Прогнала! Намеренно задела его гипертрофированное чувство гордости. А он продолжает преследовать.

Взглянуть на него больше не решаюсь. Кажется, что сразу же рассыплюсь на атомы. Все ведь проснулось. Все!

Думала, что раньше с ним с ума сходила… Наивная.

То, что происходит сейчас, просто нереально пережить. Мало того, что запущены все из возможных эмоциональных процессов, так еще каждый из них бушует на полную катушку. Ощущение, что у меня в груди – внутри моего космоса – все звезды, кометы, метеориты, астероиды и планеты разом падают. Сгорая на ходу, с безумной скоростью несутся к твердой поверхности, чтобы разбиться там остатками в микроскопическое крошево.

Саша сказал, что я снова его мир перевернула.

А он с моим что делает? Уничтожает полностью.

За время, которое нам требуется, чтобы дойти до моего дома, немного успокаиваюсь. Понимаю же, что должна его прогнать окончательно. Собираю остатки сил, когда останавливаемся перед подъездом, чтобы повернуться к Георгиеву и посмотреть на него.

Только сейчас могу заметить, что он при полном параде: начищенные до блеска туфли, строгие темные брюки, белая рубашка. Лишь пиджака и галстука не хватает.

Откуда такой? Правда, весь в работе? Или с очередного пафосного мероприятия своей мамаши?

Вот, казалось бы, злюсь беспрецедентно из-за того, что посмел явиться сейчас! И презираю его неистово.

Но…

Отчего-то бессознательно плыву от обволакивающего меня до ужаса знакомого и до одури родного парфюма. От сильной мужской энергетики Георгиева. И просто от того, какой он подавляюще большой рядом со мной.

Взгляд застревает на распахнутом вороте рубашки. Жадному обзору доступны не только крепкая шея с выступающим кадыком и сексуальной ямкой над ключицей, но и верх мускулистой груди. А на ней… Справа виднеется несколько римских цифр. Это что-то новое. Когда мы встречались, этой татуировки у Саши не было.

Что там за число? Помня зацикленность Георгиева на цифрах, догадываюсь, что это нечто важное для него.

«Числа всегда что-то значат… Вся наша жизнь оцифрована, Сонь…»

Вот какого черта?.. Еще об этом думать теперь!

Однако это не самое тяжелое испытание все же… Страшно поднять глаза к Сашиному лицу. А он этого явно ждет. Стоит, не двигаясь, пока я торможу.

Боже…

Я вынуждена это сделать, чтобы не допустить у него мыслей, будто что-то еще живо настолько, что можно использовать.

Вскидываю взгляд решительно и быстро… Задерживаю дыхание, но в груди все равно словно бы гранаты разрывает. Совершаю незапланированный бурный вдох и прикрываю веки. Волна тотчас идет на спад, сыпя искрами в низ живота. Мгновение, и там все жуткими спазмами скручивает.

– Блядь… – выдыхает Саша глухо.

Меня еще отчаяннее жаром охватывает. Щеки пылают – не скрыть этого. А он смотрит в упор – знаю. Несколько рваных учащенных вздохов с его и с моей стороны звучат как своеобразная партия. И это, увы, не сражение. Чрезвычайно взволнованно бомбим.

Только этого не хватало…

Мельком наблюдаю, как Саша достает из брюк сигареты. Резко чиркает зажигалка, а сразу же после нее слышится шумная глубокая тяга. Медленный выдох, и нас окутывает табачным дымом.

«Самое время уйти…» – соображаю я с опозданием.

И не потрудившись попрощаться, разворачиваюсь к подъезду.

Только Георгиев не позволяет сбежать. Ловит вдруг ладонь. Конкретно этот контакт рождает мощнейший разряд электричества. Вздрагиваем оба и на мгновение цепенеем. А начав обратно двигаться, критически замедляемся. Каждое движение, пока наши пальцы сплетаются – чувственное безумие. Невыносимая, поразительно интимная близость накаляет вскипевшее внутри нас напряжение до состояния ядерного взрыва.

Последствия будут губительными. Осознаю это.

Но вырвать кисть из Сашиной ладони, когда он так нежно держит, не могу.

«Это ничего не значит… Это всего лишь руки… Люди идут на этот контакт миллион раз за жизнь… В этом нет никаких чувств…» – убеждаю себя я.

Убеждаю и не верю. Потому что, как и в вечер Сашиной помолвки, кажется, будто мы с ним душами соприкоснулись.

«Помолвка…» – напоминаю себе, чтобы вырваться из морока проклятой любви.

Однако, несмотря на всю мою осознанность, уйти мне так и не дают. Георгиев сжимает мою ладонь крепче и решительно увлекает в сторону парка.

Пытаюсь отыскать оправдания своему безмолвному повиновению. Но, оставаясь честной, не могу найти ничего рационального. Щеки горят все жарче, когда я принимаю тот факт, что просто хочу побыть с ним еще немного.

Боже…

Да я готова ходить с Георгиевым всю ночь. И даже больше. Только бы он не возвращался обратно в Одессу. К ней.

«Какая глупость…» – понимаю, конечно.

Но чувства, как это часто случается, живут вразрез с рассудком.

Останавливаемся в архитектурной беседке между каменных колонн. Я бывала здесь раньше, конечно. Но именно сейчас, с Сашей, эта фактура и полумрак кажутся мне мистическими.

Он выпускает мою руку. Подталкивая к одной из колонн, занимает место напротив. Неторопливо затягиваясь, позволяет огненному зареву осветить свое лицо. Сам же в это время сосредоточенно смотрит мне в глаза.

Густой терпкий выдох. Удаляющийся полет окурка.

Вижу его губы, подбородок и шею. Ниже лишь рубашка белеет. А выше… будоражащий мрак.

– Полторацкий сказал, что тому ебаному спектаклю с изменой предшествовало что-то еще, – предъявляет Георгиев сухим и резким голосом.

А меня то ли от выданной информации, то ли просто от звуков его голоса будто бы на батуте подбрасывает.

Подъем давления. Поток жуткой дрожи. Подаюсь вперед, чтобы оттолкнуть Сашу и получить доступ к неотравленному им кислороду.

– Она тебе угрожала? – поймав за плечи, удерживает на месте. – Чем?

В изумлении поднимаю взгляд. Георгиев в это же время наклоняется ближе. Вырываясь из темноты, инициирует зрительный контакт.

Жгучий. Психотропный. Головокружительный.

Его глаза – пылающая бездна.

– Это уже неважно.

– Полторацкому ты все рассказала, – этот упрек вызывает у меня новый приступ дрожи. – Почему мне не можешь? Это ведь касается нас.

– Нет больше никаких нас!

Вдох. Скрежет. Рык.

– Ошибаешься, – сипит, убивая взглядом.

Снова меня трясет, словно к высоковольтным проводам подключили.

– Это ты, Саш, похоже, абсолютно не в себе сегодня, – высекаю строго, только голос предательски дрожит. – Приехал тут… – первая осечка. – Непонятно, зачем… – вторая. – Мы… – третья. Сердитый вдох и решительное обобщение: – Мы расстались!

– На хрен такое расставание, Сонь, если ты по-прежнему внутри меня сидишь, – припечатывает надсадно, разбивая остатки моего равновесия. – И никакие слова, никакие долбаные обещания, никакое чертово расстояние изменить это не могут.

Что он такое говорит?! Зачем вскрывает этот проклятый портал?

Нельзя ведь… Как жить потом?!

– Ну, с Владой я тебе быть не мешаю, – выталкиваю намеренно ровно.

На самом же деле… Задыхаюсь.

– Как и я тебе с Полторацким.

– Это не то! – выпаливаю, прежде чем успеваю себя остановить. – Не так, как было у нас!

– Блядь, Сонь… – хрипит Саша, почти касаясь лбом моей переносицы. А мне и от его горячего дыхания становится пьяно. Знобит в лихорадке. Если бы он не держал, наверное, упала бы. – Вот и у меня не так, понимаешь? Совсем не так.

– Ты женишься… – захлебываюсь странными звуками. – О чем вообще речь? Ты меня за дурочку, что ли, принимаешь?

– Ты же не любишь его, – заявляет Георгиев вместо того, чтобы дать мне какие-то ответы. – Знаю, что не любишь. Зачем издеваешься над собой? – он вроде как остается спокойным. Лишь дышит тяжело. И умудряется требовать: – Прекрати эти отношения, Сонь.

Ну, вообще… Оборзел принц!

– Прекрати свои, Саш!

– Полторацкий тебе не нужен, – продолжает методично долбить. – Пошли его на хрен. Я буду тебе помогать. Как раньше. Каждый месяц первого числа – перевод на твоем счету. Со мной не придется работать. Я обеспечу тебя полностью. Сколько скажешь, Сонь… Все.

Это наглое предложение просто ошарашивает и лишает дара речи. Хорошо, что ненадолго.

– А взамен что, Саш? Просто интересно… – нервно смеюсь. – Женишься, а меня попросишь быть твоей любовницей?

Он, к моему стыду, выглядит удивленным, но быстро хватается за предоставленную возможность.

– А ты бы согласилась? – приглушенно бьет вопросом на вопрос. И зачем-то оповещает: – Я с Владой с мая не спал.

Что еще за бред?!

Женится, но не спит? И не планирует?

– Между нами не может ничего быть, – не знаю, каким чудом мне удается вернуть себе самообладание и сказать это сдержанным тихим тоном. – Ты знаешь, что дело не во Владе и не в Полторацком. Даже если не станет их, мы не будем вместе.

Печальная правда. Горечь всей моей жизни. Но это так. Нет смысла плакать и биться в судорогах боли.

И Георгиев это тоже понимает. Сразу же отступает. Далеко отшагивает. Вижу лишь общие очертания его фигуры.

– Да, верно, – отзывается мрачно. – Хрен знает, о чем подумал… На секунду допустил мысль, что ты готова попробовать снова.

И эта чертова мысль захватывает меня. Парализует. Лишает возможности говорить и думать. Секунда за секундой бегут, собирая целую минуту, а может, и того больше… А мы все молчим.

Надо же… Надо что-то сказать… Надо!

Шагаю к нему, обхватывая себя руками. В надежде поймать взгляд, не останавливаюсь, пока не оказываемся друг к другу вплотную.

– Что ты почувствовал, когда получил подтверждение, что измены не было?.. Когда понял, что сам все разрушил? – тихо выдыхаю я.

Наверное, это жестоко – спрашивать подобное. Но я не могу не спросить. Мне нужно понять.

В Сашиных глазах появляется блеск. Он не дышит. И не моргает. Смотрит на меня сквозь это стекло долгое-долгое мгновение.

– Я умер, – хрипит он. – И больше не воскресал.

По моей спине рассыпаются жгучие, как язвы, мурашки. От затылка и до самых ягодиц. Не скрывая этого, позволяю телу вздрогнуть.

– Ты вспоминаешь?.. Иногда… Нас… – шепчу едва слышно.

Звуки улицы в разы громче.

– Мне снится, – выдыхает Георгиев так же тихо. – Каждую ночь.

И снова его ответ вызывает у меня острую дрожь. На этот раз по всему телу она разлетается.

– Еще… Есть одна песня, – говорит он отрывисто. – Я слышу в ней нас.

– Скинешь мне?

– Угу, – выдает он.

И со вздохом поднимает взгляд куда-то выше моей головы.

– Мне пора возвращаться, – сообщает то, что я уже с мучительной тоской жду. – Насчет денег. Утром переведу. Ты в ответ ничего не будешь должна.

– Саш… – вырывается у меня задушено. – Не делай мне еще больнее.

Вижу и слышу, как тяжело сглатывает. А потом… Скупо кивает.

– Забери, – в моей руке оказывается злополучный браслет, отдав который две недели назад, я чуть не разодрала от отчаяния себе запястье – так не хватало этой значимой безделушки. Потому и сделала татуировку, заполняла ею пустоту. – Если не нужен больше, продай. Или выброси. Не хочу это делать за тебя.

И вновь Георгиев отшагивает, скрываясь от меня в темноте. Я машинально сжимаю браслет. Не знаю, что с ним теперь делать. Вроде бы и держать у себя не могу… Но как позволить Саше его выбросить?

А он… Понимаю, что больше Георгиев мне ничего не скажет.

И тогда я решаюсь сказать то, что изначально не хотела вываливать.

– Меня привезли на склад в порту. Я почти постоянно была в отключке, но иногда приходила в себя. Слышала, как они обсуждали, что все нужно сделать чисто. Утопить хотели, чтобы просто исчезла. Яхту уже готовили. Но вдруг появилась Людмила Владимировна. Спросила, кто отдал приказ, и отменила его, сделав упор на то, что весь криминал прикрывает она. Мне же, когда я окончательно пришла в себя на квартире у Лаврентия, был предложен выбор: молчаливое участие в ее постановке или возврат к смертельному приговору через ад насилия всеми теми ублюдками, которые изначально меня держали в порту. Эту же участь она сулила всем моим сестрам, включая самых маленьких.

Вдох. Выдох.

Вдох. Выдох.

Вдох. Выдох.

Все эти шумные процессы со стороны Георгиева исходят.

– И кто отдал первый приказ? – толкает он ледяным тоном, в котором не разобрать ни одной эмоции.

– Машталер Владимир Всеволодович и… Георгиев Игнатий Алексеевич.

Выдав это, наконец, разворачиваюсь и медленно убираюсь с места, где, я знаю, Сашу разбомбят новые адские эмоции.

Дома я запираюсь и долго стою у двери. Тяжело дыша, таращусь в глазок, боясь и одновременно надеясь увидеть, как на лестничной клетке вдруг вспыхнет свет.

Минуты тянутся долго, но неизбежно накручивают большой отрезок времени, после которого становится понятно, что Георгиев не появится.

Покидаю пост. Кормлю возмущенно мяукающего Габриэля. Принимаю душ. Закладываю стирку. А уже в кровати получаю обещанный месседж. Ждала, поэтому наушники держала наготове. Нажимаю на воспроизведение и, закрывая глаза, откидываюсь на подушку.

С первых же строк плачу. Весь текст пропитан такими сильными мужскими чувствами, что они меня накрывают и сносят, как шторм. К тому же я точно знаю, что Саша сейчас в дороге, но слушает эту песню со мной. Кажется, что рядом находится. Наполняет своими эмоциями. И меня, вкупе со своими, от лютого переизбытка буквально разрывает на куски.

Я тебя люблю,

И это навсегда.

Сердцу моему –

Невыносимо.

Я тебя люблю,

И это навсегда.

Больше не держу,

Но мы же неделимы[1].

К концу трека я с таким отчаянием рыдаю, что попросту захлебываюсь и задыхаюсь. Прихожу в себя лишь тогда, когда в динамиках стынет тишина.

Порываюсь на эмоциях отправить Саше то, что слушаю эти месяцы сама… То, что связываю с ним… То, что способно выказать чувства, которые нельзя говорить прямо…

Уже добавляю несколько треков в переписку, а потом со стоном удаляю и отбрасываю телефон куда подальше.

Первый день после этой встречи, как и все предыдущие, выдается мучительно сложным. На второй становится легче. На третий градус спадает еще немного. Учеба закончилась, и я стараюсь брать больше работы. Но жизнь все равно трудно заполнить. Поэтому я встречаюсь с подругами, хожу с ними в клуб. Отвлекаюсь всеми возможными способами. Мечтаю в кого-то влюбиться, хотя давно не верю, что это возможно.

В середине июля ко мне приезжают в гости Лиза с Артемом. Я, конечно, встречаю их на всю широту души. Беру выходной, чтобы погулять с ними по городу – Лиза ведь первый раз в столице. Уступаю свою спальню – кровать у меня хоть и полуторная, и все же поудобнее совсем узенького диванчика в гостиной. Но главное, что я делаю исключительно ради самых важных людей в своей жизни – я становлюсь к плите готовить. У Лизы седьмой месяц беременности. Кажется, в этот период нужна особенно полезная и вкусная еда. Я стараюсь изо всех сил. И, слава Богу, Чарушины остаются довольны. Нахваливают меня, что, не скрою, безумно тешит.

– Боже, я влюбилась в твоего кота, – мурлычет Лиза, тиская Габриэля перед отъездом. Он вообще не любит посторонних, но ее принял сразу же: то ли мы реально очень похожи, то ли моя сестра все-таки божественное существо, способное влюбить в себя любого. – Как хорошо, что он у тебя есть! Заботься о моей сестренке, Габи. Охраняй и оберегай, малыш… Ласкотун какой… Мм-м… – смотрит на Темыча, пока тот не прыскает смехом.

– Пойдем уже, Ласкотун Лиза.

И снова мы остаемся с Габриэлем вдвоем. Нет, Анжела Эдуардовна, конечно, заглядывает каждый день. Да и есть работа, девчонки… Но тоска в душе – как ущелье, которое ничем не заполнить. Оно не зарастает, а, напротив, становится глубже. А самое страшное, что на дне котловины тикает бомба с часовым механизмом. В один из дней прилетает сообщение от Сашки, и она тут же, черт ее дери, взрывается.

Александр Георгиев: Привет. Приеду сегодня ночью. Будешь дома? Нужно, чтобы ты просмотрела фотографии. Это к делу по южному региону.

Догадываюсь, что и зачем он делает. Мне Тимофей Илларионович рассказывал, хотя я в половину тонкостей так и не врубилась.

Сонечка Солнышко: Что за фотографии? Пришли на мыло. Зачем в такую даль ехать?

Сердце после взрыва не просто колотится… Буквально летит, заставляя дрожать и задыхаться.

От одной мысли, что увижу Сашу, становится настолько плохо, что впору вызывать скорую.

Александр Георгиев: Не доверяю сети.

Нет, я не выдержу еще одного раза!

Сонечка Солнышко: Передай фото Полторацкому. Ему можно доверять. Он завтра будет в Киеве на пару дней. Я посмотрю и так же верну.

Какое совпадение, кстати: снова они вместе приедут.

Александр Георгиев: Это наше с тобой дело. Я буду лично. Примерно в половине первого.

Сонечка Солнышко: Я работаю до двух.

Александр Георгиев: Ок. Приеду в кафе. Подожду.

И снова сердце считает секунды на убыль.

[1] «Я тебя люблю», Кирилл Туриченко.

12

Просто я любил ее… И недолюбил.

© Александр Георгиев

– Тебе дома плохо, что ли? Зачем снова ехал в такую даль? – первое, что я слышу от Сони, когда она подходит с блокнотом и карандашом к столику, который я занимаю в основном зале «Фантазии» в надежде на то, что именно здесь буду чаще ее видеть.

Даль? Разве это расстояние? Смешно.

Когда я еду к Соне, пятьсот километров ощущаются как квантовый скачок. И чем ближе я к ней, тем выше я поднимаюсь. Жди меня она, я бы мотался в Киев каждый чертов день своей жизни. Я бы не спал ради этого столько суток подряд, сколько бы физически выдержал мой организм.

Но…

Правда в том, что ей это на хрен не нужно. Вторая встреча исключительно по моей инициативе.

– Кофе. Тройной, – сухо делаю заказ вместо никому не нужных ответов.

– С ума сошел? Не спишь нормально, еще и кофеином накачиваешься, – выдыхает Соня, направляя в меня неожиданно мощно заряженным обеспокоенным взглядом. Этот взгляд, как спецэффект прошлого, вмиг душу поджигает. Цепенею и, не моргая, смотрю на нее, в то время как грудь уже засыпает крупнокалиберными искрами жара, а спину обкидывает долбаными мурахами. – Не принесу, – заключает Соня строго.

Краснеет, но стоит на своем, даже когда я усмехаюсь и заверяю:

– Кофеин – явно не то, что способно меня убить.

– Все равно, – сипит она, нервно постукивая карандашом по блокноту, в который в какой-то момент вцепилась с такой силой, что его скрутило. – Есть хорошие фруктово-овощные энергетические коктейли, – транслирует на одном дыхании, уткнувшись-таки глазами в белый лист. – К примеру: персик, груша, руккола и базилик. Мой любимый. Очень вкусный.

Несколько ничего не значащих слов… И меня накрывает второй волной дрожи.

– Окей, – соглашаюсь со вздохом. – Неси.

– Записала, – быстро отзывается Соня. – Есть что-нибудь будешь?

– Нет. Не голоден.

– Никаких изысков, конечно, предложить не могу. Не тот уровень. Но, помнится, обычное картофельное пюре с отбивной и овощным салатом тебе неплохо заходило. У нас все свежее…

– Я же сказал, что не голоден, – останавливаю ее резковато, когда жар из груди поднимается к горлу.

Соня вздрагивает. Сглатывая, молча кивает.

– Хорошо.

Уносится от моего столика так быстро, словно за ней черти гонятся. Да в чем-то так и есть. Мой взгляд преследует, пока остается физическая возможность. Жар медленно опускается, застревая на долгое мгновение под ребрами. А после вздоха и сокращения мышц опадает хлипкой пульсацией внизу живота.

Да, я знаю, что мне ни хрена не светит. Даже прикоснуться к Соне нет шансов. Но желать этого мне ничто не может запретить.

И дело даже не в похоти, которой скопилось во мне немерено.

Просто я любил ее… И недолюбил.

Как я ни пытаюсь приглушить эти чувства, они продолжают гореть. Еще и растут как голод, который нечем утолить. Я сильно рискую, приезжая в Киев. Сам своего зверя раздразниваю, получается. Сила воли у меня, конечно, стальная. Но сегодня я вдруг понимаю, что с ней все не так однозначно. Результат испытаний, которым я себя подвергаю, может быть весьма непредсказуемым.

Нахожусь в зале почти два часа до закрытия. Но Соня подходит ко мне только еще один раз – не глядя в глаза, опускает на стол бокал с коктейлем и молча уходит. Забирает тару и принимает новый заказ уже другая девушка. Она, естественно, без проблем приносит мне мой тройной кофе. Соня стреляет в меня недовольным взглядом и остаток вечера полностью игнорирует.

– Ладно, – выдыхает прерывисто, когда оказываемся, наконец, наедине. Пусть и посреди оживленной улицы, но все же вдвоем. – Что там за фотографии, которые ты хотел показать?..

– В машине, – киваю в сторону парковки у кафе. – Пойдем.

– Эм-м… – выдает Соня, облизывая губы. Я практически сразу же увожу взгляд, но реакции оказываются быстрее. И они, мать вашу, не щадят меня, каким бы заржавевшим я себя не считал. – Я бы не хотела садиться к тебе в машину. Прости.

Стискивая челюсти, достаю из брюк сигареты. Молча вскрываю пачку и, вроде как, спокойно подкуриваю. Только все это спокойствие такое, блядь, наносное, что даже стремно становится.

– Мне кажется… – шелестит Соня, в очередной раз добивая неожиданными эмоциями. – Ты как будто повзрослел. Сильно.

Смотрю на нее и понимаю, что не найду ответа.

Не рассказывать же, что я сам чувствую себя объемнее, тяжелее и старше. Настолько, что порой кажется, несу не только крест нынешней жизни, который будто прибили к хребту, но и всех предыдущих. Раскаленные и непосильные, они все на мне. Тащу их, чувствуя себя многовековым духом.

Горечь, боль, разочарование, тоска, ужас, ответственность, вся тяжесть мирского бытия и, конечно же, любовь – все это заставило меня преждевременно состариться. Но прикол в том, что лишь Соня это заметила.

Пожимая плечами, продолжаю молча курить.

Отвести взгляд не могу. И она зачем-то продолжает смотреть. Так, как может только она – прямо в душу. Ну и пускай. Блокирую большую часть чувств.

И все же открывается одна из самых свежих ран.

Всегда было похрен на то, насколько черны окружающие меня люди. Я был достаточно циничен, чтобы понимать, что дерьмо происходит повсеместно, и с этим нет смысла бороться. После любой перетасовки людей ситуации повторяются. Так устроена наша алчная и жестокая планета. Это не остановить. Для психики проще игнорировать.

Я и игнорировал. Пока эта гниль не коснулась Сони.

Сейчас смотрю в ее бездонные глаза и вижу, как там тонет весь этот гребаный мир.

«Утопить хотели, чтобы просто исчезла…»

«…когда я окончательно пришла в себя, на квартире у Лаврентия, был предложен выбор: молчаливое участие в ее постановке или возврат к смертельному приговору через ад насилия всеми теми ублюдками, которые изначально меня держали в порту…»

«Машталер Владимир Всеволодович и… Георгиев Игнатий Алексеевич…»

При мысли, что кто-то из окружающих меня тварей мог причинить Соне боль, нанести какой-либо вред, лишить ее жизни… Снова и снова разрывает нутро!!!

Снова и снова…

Снова и снова…

Снова и снова…

Бесконечные циклы. Мышцы, все внутренности и кости смешивает в одно сплошное месиво, так что кровью захлебывается та самая многовековая душа.

А Соня волнуется, что у меня сердце от кофе застопорится? Смешно.

Люди, которых я терпел долгие годы подряд, пробудили во мне настоящего монстра. Теперь уже ничего не важно. Есть одна цель. И я знаю, что дьявол во мне не затихнет, пока не уничтожит всех, сука, причастных. Лично, непосредственно или же косвенно. Главное, каждый должен быть устранен навек. Месть – все, ради чего я существую. И заряжен я как никогда прежде. Мне плевать, каким будет финал. Ничто не способно меня остановить.

Труднее всего было не сорваться в тот самый момент, как получил от Сони последнюю информацию. Если после Болгарии я еще сохранял здравую мысль: не становиться убийцей. То после Киева это меня, на хрен, вообще не занимало. Единственное, что сдерживало – осознание того, что смерть – слишком мелкое наказание для таких, как мой отец и Машталер. Они разрушали мою жизнь и жизни сотен людей, в попытке удержать ебаную власть. Лишить их ее и будет полным уничтожением. С последующим медленным гниением за решеткой.

– Если ты боишься меня, то не стоит, – выдаю глухо, когда из сигареты уже нечего тянуть, а подкурить новую не хватает, сука, сил. – Я никогда не причиню тебе вред. Клянусь.

Соня горько улыбается и, вздыхая, как будто смеется.

– Я не боюсь, – шепчет так же тихо. – Просто не хочу оставаться с тобой наедине.

Это больно, однако я, несомненно, заслуживаю. Стойко терплю огненную вспышку, даже когда в глазах жечь начинает.

– Понял, что не хочешь, – выдыхаю сдержанно. – Но это нужно для дела. Надолго тебя не задержу. Посмотришь снимки, и я уеду.

Соня сглатывает и нервно оглядывается. А потом снова совершает это одуряющее движение языком по губам, делая их влажными и будто бы ждущими. Меня.

Любовь – бесовская сила.

Самая непредсказуемая. Самая манящая. И самая, мать вашу, страшная.

Подрыв за грудиной такой мощный, что я почти подаюсь в ее сторону. Я столько всего в своей жизни выдерживаю, и лишь встречи с Соней раз за разом расшатывают, выбивая почву, и заставляют терять равновесие.

Знаю это. Испытываю ужас. И все равно я здесь.

– Хорошо, – наконец, соглашается она.

Первой идет к машине, давая мне возможность перевести дыхание и вернуть себе контроль. Беру все чувства в оцепление. Почти не реагирую, когда оказываемся вдвоем в салоне автомобиля. Игнорирую Сонин запах, ее близость и высоту дыхания… Но замечаю ведь все.

Мать вашу…

Снимаю с телефона блокировку, открываю нужную папку, ввожу дополнительный защитный пароль и молча передаю мобильник ей.

Соня сосредоточенно смотрит на фотографию одного из людей отца, шумно вздыхает и пролистывает снимок. За ним, практически не задерживаясь, так же поступает со следующим.

– Никого не узнаешь? – сиплю я, не в силах перестать пялиться.

Вижу, как на очередном бурном вздохе вздымается Сонина грудь, как лихорадочно бьется жилка у нее на шее, как трепещут ее ресницы и как подрагивают руки.

– Нет… Я не узнаю так… Почти не видела лиц, когда приходила в себя… Разве что по голосу… – вскидывает взгляд, и я удерживаю этот контакт так долго, как только могу. – По голосу я бы, наверное, узнала… Они мне до сих пор снятся…

Сука… Вот как тут не заорать, если грудь будто когтями дерет?! Рвущая мое окаменевшее тело болезненная ярость оглушает и ослепляет. Размазывает элементарное восприятие. И лишает какой-либо адекватности.

Вдох. Выдох.

Вдох. Выдох.

Запредельное жжение по всем слизистым. Весьма слабое прояснение сознания.

– Один из этих людей вышел на пенсию вскоре после того, как ты уехала в Киев, и переселился с семьей в Карпаты, – озвучиваю первое, что всплывает в памяти. – Думаю, стоит найти его и попытаться поговорить, – так же на ходу прикидываю. И вдруг… Выпаливаю без какого-либо анализа: – Ты бы согласилась поехать туда со мной?

– Нет, – отвечает Соня так же быстро, едва я успеваю сформулировать свое предложение. – И ты тоже не смей… Саша, брось это дело, пожалуйста… Это ведь очень опасно! – выпаливает с очевидным волнением. – Если что-то знаешь, передай Тимофею Илларионовичу и его людям. Они справятся!

– Тимофею Илларионовичу? – все, что я в тот момент слышу. Срывается сначала мое дыхание, а потом и Сонино. Впиваясь в ее лицо взглядом, замечаю, как оно бледнеет. – Почему ты называешь его по имени-отчеству? К нему лично тоже так обращаешься?

– Ну да, и что? – парирует задушено.

– А то, что это выглядит как долбаное извращение.

Богданова распахивает в возмущении рот. Да так и застывает.

Я же, подтверждая ее слова, подвисаю на этом рте.

«Не осли ты… Поцелуй ее!» – взрывает мне мозг один из многочисленных эпизодов прошлого.

Блядь…

– Каждый судит в меру своей собственной распущенности… – стартует было Соня и все же замолкает.

Воздух и без предъявленных нами друг другу оскорблений трещит. Чиркни я сейчас зажигалкой, точно взлетим. Но я ведь завязал с опрометчивыми поступками. Живу по уму, а не чувствами.

Совершаю глубокий вдох и, разблокировав успевший заснуть мобильник, вновь его отдаю Соне и отворачиваюсь к окну.

– Просмотри фотографии еще раз, – прошу сухим тоном.

Она слушается. Боковым зрением вижу, как повторно листает папку.

– Нет, нет, нет… – бормочет, не пытаясь выровнять дыхание. – Ну, не видела я их… Не помню, не помню… – с каким-то стоном закрывает альбом и резко замирает.

Я стыну синхронно. Знаю ведь, что видит там… Огромную папку с ее собственными фотографиями.

Там и название старое – «Соня-лав».

– Зачем ты хранишь?.. – сипит едва слышно. – Удали…

– Прости, но это мой телефон, – выдаю относительно спокойно, отбирая у нее трубу. – Что хочу, то и храню.

На это она ничего не отвечает. Я же завожу двигатель и, не дав возможности опомниться, везу ее домой.

В дороге молчим. А у подъезда, когда Соня выскакивает из моей машины, словно из душегубки какой-то, я, по укоренившейся привычке, не позволяю ей сразу же сбежать. Несмотря на зарядивший было дождь, преграждаю путь до тех пор, пока Богданова не оставляет попытки меня обойти.

Опираясь на прошлое, которое никак не забыть, принимаю эту противную морось за небесный знак.

И вдруг, для самого себя неожиданно, нагло заявляю:

– Я хочу попасть к тебе в квартиру и увидеть, как ты живешь.

– С чего вдруг, Саш?.. – теряется Соня, часто моргая.

Ее длинные волосы и густые ресницы уже слипаются от воды, а лицо становится блестящим.

И меня бросает на год назад, когда так же стояли под подъездом ее дома друг против друга под дождем, когда так же было невыносимо много чувств, и когда точно так же не было нужных слов.

– Ты помнишь? – тихо выдыхаю я.

Практически одними губами шевелю, склоняясь так низко, чтобы видела их.

– Не помню, – отрицая, Соня резко мотает головой.

А я совершаю первый за сегодня свободный вдох и смеюсь.

– Помнишь.

Еще отчаяннее мотает головой, а я еще громче смеюсь.

Дождь усиливается, но лично мне лишь в кайф эти потоки. Внутри все буквально вибрирует от кипящего в каждой чертовой клетке восторга.

– Я же не пытаюсь узнать, как живешь ты! – выкрикнув это, Солнышко агрессивно толкает меня в грудь. – Не спрашиваю, где бываешь после работы, кого пускаешь в свою квартиру и с кем проводишь свободное время?.. Я не спрашиваю, Саша!

– А ты спроси.

Дежавю. По интонациям практически зеркалим тот самый первый диалог, который произошел между нами у Чарушиных.

– А мне неинтересно!

– Блядь, Сонь… Было бы неинтересно, ты бы все это сейчас не озвучивала, – предполагаю я.

И, как вижу по ее встревоженным, мечущим огни глазам, попадаю точно в цель.

– По-моему, тебе пора… Дальняя дорога, ночь, возможная слежка… – бормочет спешно.

И испуганно.

– Прогоняешь? Или, может быть, волнуешься?

Жадно жду ответа, но она мне его, конечно же, не дает. Да и не обязана, знаю.

Система домофона издает приглушенный писк. Я понимаю, что кто-то выходит, и, схватив Соню за руку, буквально втягиваю ее в подъезд, прежде чем дверь успевает захлопнуться.

– Ты обалдел?.. – шипит Богданова, когда мы уже, преодолев два лестничных пролета, оказываемся на площадке второго этажа.

Встречаемся глазами ненадолго. Но этого достаточно, чтобы выдать такие киловатты чувств, после которых в организме не только удушье и тахикардия разворачиваются, но и происходит бешеный, как техногенное землетрясение, тремор всех мышц. Когда же на площадке гаснет свет, напряжение достигает таких высот, что Соня пронзительно взвизгивает.

– Открывай, – хриплю я и подталкиваю ее к двери.

________

Следующая глава платная. Цена сейчас – 129 руб. По завершению стоимость возрастет до 179 руб. Покупая подписку, вы платите один раз. Книга останется в вашей библиотеке навсегда. Всем спасибо

13

Если бы был шанс вернуться в самое начало…

Ты бы хотел, Саш?

© Соня Богданова

Как объяснить то, что я открываю дверь? Что я скажу себе утром? Как переживу, когда Саша снова уедет?

Нельзя… Нельзя… Нельзя его впускать!

Мысли истерично носятся по моей черепной коробке. В висках бешено выстукивает пульс. Артериальное давление столь сильное, что кажется, в моей голове грядет взрыв.

Нельзя… Нельзя… Нельзя! Прогони его!

Вот только прогнать Георгиева я не могу.

Сомнений и страхов сотни. В одиночку я с ними не справляюсь. Охватившая мой организм паника столь явная, что вскоре ощущаю острую нехватку кислорода. Сердце в резонансном беге вот-вот разлетится на миллионы крохотных осколков.

Я так устала погибать от боли, когда по своей природе заточена умирать лишь от счастья.

Пока дрожащие руки с трудом выполняют свою работу и, наконец, пристраивают ключ в замочную скважину и проворачивают механизмы, взбудораженный ум уже таит первые надежды получить дозу дофамина, без которого часть нервной структуры моего организма за полгода будто бы сдулась и иссохла.

Саша Георгиев – синтетический гормон. Агрессивно ядовитый и чудовищно опасный. Но такой, черт возьми, критически желанный.

Боже… О чем это я?!

Мне просто жаль его. Он ведь уставший и насквозь промокший. Я же не зверь отправлять его в таком состоянии в дальнюю дорогу!

Со вздохом шагаю через порог. И Георгиев, не испытывая в отличие от меня никаких сомнений, тут же двигается следом. Захлопывает дверь и проворачивает замок изнутри тоже он. Я же… Я делаю вид, что ничего не замечаю. Хотя паника внутри меня уже врубает оглушающую сирену.

– Похоже, свет во всем доме пропал, – шепчу задушено, когда выключатель не реагирует на обычное давление.

Боже… Еще только этой интимной темноты не хватало…

– Это что, блядь, за барабашка? – долетает до моих ушей приглушенный и такой характерно грубоватый, волевой и любимый голос Саши.

– А? Что? – отзываюсь машинально, силясь вернуть разум в реальность.

Поверить не могу, что мы снова вдвоем в одной квартире… В моей квартире… Наедине… Безумие!

После очередного шумного вздоха и некоторой внутренней перестройки осознаю, что Саша включил на телефоне фонарик и, направив его вглубь жилья, высветил из мрака Габриэля. Мохнатая фигурка питомца слилась с темнотой, а вот глаза, отражая яркие лучи, устрашающе мерцают. Тихонько смеюсь еще до того, как пространство квартиры пересекает возмущенное «Мяу!».

– Это Габриэль. Мой кот.

– Серьезно? На хрена тебе этот монстр?

– Сам ты монстр… – шиплю обиженно. И, конечно же, сразу же жалею о сказанном. Сокрушенно перевожу дыхание и, смягчая тон, прошу: – Выключи фонарик, Саш. Не пугай Габриэля. Он и так чужих боится.

– Сонь… – выдыхает Георгиев как-то рвано.

А у меня тут же все внутренние системы сбиваются. Сердце, срываясь с ремней безопасности, толкается в горло и, заставляя меня задыхаться, вместе с забродившей кровью посылает по телу трескучую дрожь. Чувствую в каждой клетке организма колоссальное напряжение, но при этом ощущаю и поразительную слабость.

Как бы не свалиться от переизбытка эмоций в обморок…

– Саш… – шепчу чересчур взволнованно. Спешно прочищаю горло, когда он наклоняется ближе. – Выключи, пожалуйста, фонарик. Я сейчас свечи зажгу, – звучит неоднозначно. Но что еще предложить? Чересчур яркий свет пугает Габриэля. Не сидеть же нам теперь в темноте. – Дашь свою зажигалку?.. Чтобы я сейчас не искала в потемках на кухне… – голос снова и снова срывается.

А череда следующих за этим шелестом вздохов беспощадно выдает запредельный уровень моего волнения. Я не способна его скрыть.

Георгиев выключает фонарик. И пару секунд спустя, поднимая мою руку, вкладывает мне в ладонь зажигалку.

– Держи, – сопровождает действия словом, будто сомневается в том, что не уроню, едва он отпустит.

Я игнорирую новые разряды тока, которые расходятся между нами, едва случается мимолетный контакт кожи с кожей. Быстро отнимаю руку и сбегаю в маленькую гостиную, на комоде в которой и хранится целая батарея крупных ароматизированных свечей. Поджигаю их я редко, но мне нравится, как они здесь смотрятся, добавляя скромному интерьеру моего жилища тепла и уюта.

– Проходи, – приглашаю несколько запоздало.

Но…

Саша и не ждет. Мгновение спустя понимаю, что он уже за моей спиной. Зажигалка едва не выпадает у меня из рук, так сильно я на нервах вздрагиваю. Часть свечей так и остается неподожженными. В попытке ускользнуть, отхожу к окну. Но, увы, Георгиева это не останавливает. Ощутив его ладони у себя на плечах, боюсь пошевелиться. Он же… Прижимается полностью. Выбивая из меня сдавленный полувздох-полустон, перехватывает одной рукой поверх груди, а второй – поперек живота и буквально вдавливает меня в свое каменное тело.

Мокрая одежда не снижает исходящего от Саши жара и не умаляет моих сумасшедших ощущений. Меня за миг начинает лихорадить.

– Зачем ты?.. – выталкиваю задушено.

– Не могу иначе… – выдыхает он тяжело. – Позволь хоть так… Ненадолго моя… Моя…

В этот момент из моего горла вырывается натуральное всхлипывание. Поздно прикусываю губы и прекращаю дышать. Только как бы с собой ни сражалась, за ребрами такие судорожные процессы происходят, что грудная клетка дергается. И Саша это чувствует. Не может не чувствовать эти резкие движения.

В отражении оконного стекла вижу, как он морщится и кривит губы, словно и ему так же больно, хоть и проживает эту бурю молча, лишь качая головой.

– Прости… – хрипит он нереально скрипучим, будто бы заржавевшим глубинным голосом.

Я затыкаю себе рот ладонью и тихо скулю в нее. Саша же переводит дыхание и, прикрывая глаза, прижимается лицом к моим волосам. Позволяю себе сделать то же – опустить веки и застыть в этом мгновении.

Вдохи на полный объем легких совершаем на пару. Так же синхронно выдаем неторопливые выдохи. Шкала шторма несколько выравнивается. Замираем уже спокойнее. Саша окутывает меня своими запахом, теплом, силой и какой-то необъяснимой стойкостью. Я тону в нем, но не захлебываюсь. На миг ловлю всепоглощающее умиротворение.

– Все получат по заслугам. Я разрушу эту чертову систему, – заверяет Саша таким жестким тоном, что у меня мурашки проступают. Но в разы больше их становится, когда он, смягчая тон, шепчет: – Верь мне.

Почему-то именно эта просьба звучит как оглушающий выстрел. Мы вместе дергаемся – оба испытываем удивление. Расходимся и в растерянности смотрим друг другу в глаза. Понимаю, что он из-за того, что посмел просить, ошарашен не меньше меня, а потому не комментирую. Игнорирую полностью, несмотря на то, что западает в душу.

– Ты совсем другим стал, – не могу не заметить снова. – И раньше был чересчур серьезным. Но сейчас вообще… Меня от тебя знобит, – признаюсь, не в силах удерживать в себе.

– Почему? – тихо отзывается Саша.

– Ты смотришь… И нас будто тьмой окутывает.

– Ты же говорила, что не боишься.

– А я и не боюсь… Это другое.

Замолкая, не разрываем зрительного контакта. Выдерживаем долгий напряженный отрезок времени, прежде чем я одергиваю себя и опускаю взгляд.

– Можешь снять мокрую одежду, – предлагаю сдавленно. – Я дам сухие вещи, чтобы ты не ехал в сыром.

Не дожидаясь реакции, иду обратно к комоду, чтобы вытащить из нижнего ящика оставленные Чарушиным удлиненные трикотажные шорты и такую же простую футболку.

– Чей шмот? – высекает Георгиев глухо, но ощутимо резко, едва протягиваю ему вещи.

– Есть разница? – выпаливаю я раздраженно.

– Для меня, блядь, есть.

– Ты будто ревнуешь! – заявляя это, собираюсь напомнить, что прав на это у него нет.

Да только не успеваю.

– Мать твою, Сонь… Конечно, ревную, – выдыхает Саша зло и вместе с тем откровенно уязвимо. – Конечно, ревную, блядь! Я ведь мечтал, чтобы ты была только моей.

Хочется наплевать на все и, бросившись к нему в объятия, заверить дурака, что так и есть. Но… Хоть меня и задевают его эмоции так сильно, внешне остаюсь хладнокровной.

– Я тоже много о чем мечтала, Саш... Увы, ни черта в этой жизни не сбывается до конца.

Он со вздохом выдергивает у меня вещи. Отбросив футболку, встряхивает шорты и, разглядывая их, хмурится.

– Не похоже, чтобы твой старик такое носил… Кельвин, блядь!

– Ох, Боже… Да ты дурак просто! – вырывается у меня. – Это Чарушин оставил, когда гостил у меня с Лизой, ясно?!

– Ясно! – парирует так же громко.

И почему-то, черт возьми, улыбается.

Я прикусываю губу и, качнувшись, увожу взгляд в сторону.

Вздох. Неосознанно снова смотрю на Сашку. Жду, что он пойдет с вещами в ванную. Но вместо этого… Георгиев поддевает воротник своей мокрой футболки и раздевается прямо передо мной.

Моргаю суматошно. Со свистом втягиваю воздух. Однако не отворачиваюсь, когда он вдруг оказывается обнаженным. Я забыла, какой он потрясающе красивый мужчина. Нереально оторвать взгляд, даже если придется за эти минуты вновь умереть.

В мягком мерцании свечей определенно есть какая-то особая магия. Таращусь на обтянутые смуглой кожей литые мускулы и бесстыдно часто дышу. Выпуклые грудные мышцы, покатая линия плеч, рельефные руки, разбитый на четкие кубики пресс с влажной от дождя порослью темных волос.

Знаю, что если прикоснуться, на ощупь он божественно твердый и обжигающе горячий.

Большой. Сильный. Сексуальный.

Слава Богу, что спину не вижу. Сашкина широкая спина – слабость, которую я никогда перерасти не смогу.

Но, черт возьми… Его идеальный спортивный торс и убийственно низкая посадка брюк заставляют меня забывать все, что осталось за пределами моей квартиры, и желать жадно его целовать.

Соберись, Соня принцесса-воин… Ты же не какая-то пустоголовая малолетка. У тебя ум и достоинство.

Только я соображаю, как избавиться от проблемы с дыханием, Георгиев распускает ремень. Мысли бросаются врассыпную, когда мне в кровь впрыскивается какой-то адский коктейль, после которого я становлюсь катастрофически пьяной. Кружит не только в голове. По всему телу курсирует этот шаманский дурман.

В груди полыхает жар. Низ моего живота стягивается узлами и люто пульсирует. Возбуждение охватывает настолько стремительно, что практически сразу же чувствую огненное сокращение в промежности.

Я сама от себя в шоке. Но ничего поделать не могу.

Задыхаюсь от какого-то дикого трепета. Если бы Саша сейчас подошел, я бы не сопротивлялась. И он это, черт возьми, замечает и понимает. Смотрит на меня и сам выразительно глубоко дышит. Раскачанная силовыми нагрузками грудь высоко вздымается и так же резко опадает.

– Пойду… Тоже переоденусь… А то прозябла вся… Трясусь… – транслирую в надежде, что это сойдет за оправдание всем выданным реакциям.

Подхватив одну из свечей, ухожу в ванную.

Едва закрываю за собой дверь, прижимаю к пылающим щекам ладони. Громко перевожу дыхание и выдаю ряд каких-то бесполезных напутствующих мантр.

Спешно скидываю мокрое платье. А за ним и белье. Встаю под теплые струи душа, хотя так и не смогла понять… Холодно мне? Или все же жарко? Успокоиться помогает скорее уединение.

«Все будет нормально… Я справлюсь», – убеждаю себя, уже вытираясь.

Сдернув со змеевика трусы, бездумно натягиваю их. Там же обнаруживаю тонкую маечку – надеваю и ее. После кутаюсь в большой банный халат. И только после серии медленных вдохов-выдохов решаюсь показаться обратно в гостиной.

– Ты одет? – спрашиваю издалека.

– Одет, блядь, – бомбит Саша мрачно.

Когда захожу, вижу на нем одни лишь шорты. Злюсь, конечно, что футболку не потрудился надеть. Но не требовать же этого теперь, подчеркивая то, как нездорово он меня волнует.

– Что-то не так? – шепчу, когда замечаю, что он стоит прямо около свечей и разглядывает свой бок и предплечье.

– Твой неадекватный кот набросился на меня, едва я стащил штаны.

– О-о… Боже! – бросаюсь к Сашке. – Поцарапал? Где? Дай посмотреть…

– Не надо, – выталкивает сдавленно и, отворачиваясь, отходит в сторону.

– Серьезно? – поражаюсь я. – Что ты как маленький?! Покажи, где поцарапал? Может, нужно обработать…

– Я сказал, ничего не нужно.

Но я вижу глубокие красные борозды на его руках и боку… Расстроенно ахаю.

Забываю, что планировала держать дистанцию, когда сокрушает беспокойство.

– Ты в своем уме?! – повышаю голос до звенящего крика. – Стой тут! Я принесу аптечку.

В волнении почти не думаю. Фокусируюсь на действиях. Поэтому быстро возвращаюсь обратно. Заставляю Сашу опуститься на диван. Сама без каких-либо задних мыслей приземляюсь между его ног на колени. Прищуриваясь, сосредоточенно обрабатываю все царапины, включая самые мелкие. И лишь под конец патронажа замечаю, как сокращаются его мышцы, и как гладкую кожу стягивает дрожью.

Не думаю, что Сашке больно. Подозреваю, что это реакция исключительно на нашу близость. И едва позволяю себе это допущение, всю меня будто пламенем охватывает.

– Эм-м… – лепечу сдавленно. – Вроде как все… – не решаюсь поднять взгляд выше его груди. Но того, как она расширяется на каждом новом вдохе, достаточно, чтобы мое волнение достигало критических высот. – Под шортами… Мм-м… Под шортами все нормально?

Мое беспокойство меня и губит. Смотрю на черную ткань и прихожу в трепетный ужас, когда понимаю, что у него стоит… Стоит на полную! Мне ли не знать! Вижу очертания и вспоминаю его член во всех подробностях.

– Боже… – подскакиваю на ноги. Деловито собираю использованные ватные тампоны. – Если есть царапины там… Я выйду, чтобы ты обработал, ок?

– Там ничего нет, – отзывается он сипло. – Сворачивайся.

– Да… – подбираю аптечку и, пользуясь возможностью сбежать, сразу же уношу ее обратно в ванную.

Если мое зверское волнение не прикончит меня до утра, это можно будет считать чудом.

– Я развесила твою одежду…

Вместе с трусами, которые он снял…

Господи… Черт… Дьявол… К кому обращаться?

– Спасибо, – благодарит Георгиев в отличие от меня сдержанно.

– Но вряд ли она высохнет до утра… Отопление сейчас не работает, все холодное…

Боже, конечно, не работает! Конец июля!

Дайте мне умереть…

– Как будет, – отмахивается Саша. – Поеду в сырой.

– Мм-м… Не хотелось бы… Все-таки пятьсот километров…

– Ерунда.

– Выпьешь чая?

– Можно.

Приготовления занимают мой вскипевший мозг и благодаря передышке позволяют снова выровнять дыхание. Занося поднос с дымящимися чашками в гостиную, чувствую себя достаточно сносно.

– А где Габриэль? – спохватываюсь неожиданно.

– Заорав, сбежал, – извещает Саша равнодушно. Уже подслащивает чай, в то время как мои внутренности снова сминает тревога. – Возможно, катается на люстре в твоей комнате. Кажется, туда летел, когда понял, что прикончить за раз меня не получится. По-моему, ему нужен экзорцист.

– Прекрати, – шиплю я.

Беру свечу и отправляюсь на поиски Габриэля. Благо сразу же нахожу. Свернувшись в клубок, он безмятежно спит на моей кровати.

– Бедняжка, испугался, – наклоняясь, несколько раз провожу ладонью по пушистой шерсти. – Отдыхай. Не бойся. Никто тебя здесь не обидит.

Притягивая дверь, возвращаюсь в гостиную.

Сашка сидит у журнального столика на полу. Мне не остается ничего другого, кроме как опуститься на ковер напротив него.

– Что это за числа? – спрашиваю немногим позже, упирая взгляд в татуировку на груди Георгиева.

Хорошо, что есть чай. Чашкой можно занять дрожащие руки.

– Прочитай.

– Тридцать. Семь. Две тысячи пятьдесят семь, – послушно озвучиваю я.

– Верно.

– И? Это?..

– Было ровно год назад, – подтверждает он спокойно.

Но зрительный контакт, который при этом устанавливается между нами, заставляет пространство сотрясаться.

– Наш первый поцелуй, – выдыхаю я.

В комнате сохраняется приглушенное мерцание свечей, но перед глазами зарево разливается, будто тот самый рассвет случается, в лучах которого ласкали друг друга год назад.

– Верно.

– Это… Настолько важно для тебя? – спрашиваю умышленно беззаботно.

Якобы для меня – нет.

– Этот день изменил меня, – констатирует Саша прямо.

И мое тело разбивает дрожь.

– А меня пленил, – выдаю зачем-то.

Прикусываю язык в последний момент, но сказанного, увы, уже не воротить.

– Любовь – капкан, – заключает мой Георгиев с тяжелым выдохом.

– Дело не в ней.

– Именно в ней, Сонь. И мы до сих пор в этой ловушке.

– Глупости… – опуская взгляд, утыкаюсь им в темную жидкость в своей чашке. – Есть Влада… И вообще…

– Да нет ее… Никого нет, – выдыхает Сашка будто бы устало.

Я задыхаюсь. И упрямо мотаю головой.

– Почему ты не доверяешь Полторацкому? – спешно меняю тему.

– Хотя бы потому, что он – бывший любовник моей матери, – обрушивает он, вынуждая меня вскинуть взгляд и оцепенеть. – Вижу, ты не знала. Это происходило, конечно, много лет назад, когда моя мать была студенткой юридического, а твой Полторацкий – ее преподом. Походу, у него тяга к малолеткам хроническая. Не противно тебе от такого? Мне, блядь, пиздец как противно! Я его вижу… Разорвал бы на хрен! А ты про какое-то доверие… – пробормотав это, хватает лежащую на столике пачку сигарет. – Можно тут покурить?

Киваю без раздумий. Оторопело наблюдаю за тем, как Саша подкуривает. Самой вдруг охота затянуться. Но я ведь знаю, что не позволит. Приходится довольствоваться горьковатым дымом, который он выдыхает.

– Тебе от меня противно? – не могу не спросить, как ни борюсь с собой.

С трудом выдерживаю взгляд, которым Георгиев в тот же миг припечатывает.

– Нет, – грубо высекает он. – От ситуации в целом.

Шумно затягивается. Так же громко и протяжно выпускает никотин в пространство между нами.

– Это тебе мать рассказала? – тараторю, когда удается справиться с эмоциями.

– Да щас, – хмыкает Сашка, сбивая пепел в подставленную мной металлическую крышку от сахарницы. – Сам выяснил. Мать делает вид, что не знает его. За то и зацепился, когда нарыл, что он был ее преподом. Зачем такое скрывать? Копнул глубже, и… вылезли подробности.

– Кошмар какой-то… – бормочу, чувствуя, как сердце в тревоге едва ли не разрывается. – Никому в этой жизни нельзя верить… В который раз убеждаюсь…

– Мне – можно, – звучит так же сухо, как и все предыдущие речи, но безапелляционно. – Знаю, что пока не заслуживаю. Виноват много в чем. Нет смысла перечислять. Просто… Блядь…

Вдох. Трескучая затяжка. Густой выдох никотина.

Глаза в глаза. До скрипа внутри. До дрожи внешне. До всепоглощающего единения.

– Просто знай: я все понял и принял. Никогда не притронусь к тебе в каком-то превратном смысле. Никогда не причиню вред. Никогда не предам. Я бы… – и снова вдох, затяжка, выдох. Не разрывая зрительную сцепку, от которой уже разве что стены не плавятся. – Сонь, я бы очень хотел стать снова близким тебе человеком. Приезжать вот так, иметь возможность видеть и разговаривать. Ничего более. Просто чтобы ты знала, что мне можно доверять… Что я для тебя все, блядь… Абсолютно.

Я смотрю в его глаза… Затем спускаюсь к губам, подбородку, шее, плечам, груди… Все это такое… Такое родное для меня! А он так говорит, будто принадлежать мне могут только душа и сердце. Тело отдано другой. И это должно быть неважно. Должно! Но не получается. Несмотря ни на что!

– А если бы… – шепчу сбивчиво, едва слыша себя за ударным стуком сердца. – Если бы был шанс вернуться в самое начало… Поступить нам обоим иначе… Возможно, уехать вдвоем тогда… Ты бы хотел, Саш? Ты бы рискнул? Оставил все? Ради нас…

В его глазах сначала загорается темнота. А потом… Она начинает сверкать почти так же, как мерцали очи Габриэля, когда мы вошли и ослепили его светом.

– Не думаю, что нам стоит думать об этом сейчас, – говорит Георгиев с приглушенной горечью.

– И все же… Ответь, пожалуйста, Саш…

Он стискивает зубы до побеления губ и появления светлых пятен на коже челюсти.

– Да, Сонь, – выталкивает резко. – Хотел бы. Рискнул. Оставил.

Я едва сдерживаю слезы. В груди с такой силой все сжимается, что кажется, я сегодня все-таки задохнусь.

– Ладно… Пора спать… Не сидеть же так до утра… – хоть очень хочется. – Тебе надо отдохнуть перед дорогой… – прошелестев все это, поднимаюсь и начинаю убирать со столика. – Я сейчас заберу Габриэля, чтобы ты лег в спальне, – говорить все-таки легче, чем молчать. – А я здесь… Диван очень маленький.

– Нормальный.

– Ты на нем даже ноги вытянуть не сможешь.

– Делай так, чтобы удобно было тебе, – едва ли не требует Саша, вставая и нависая надо мной. – Я в любом случае… Не думаю, что смогу уснуть.

– Мне удобно, – заверяю чересчур пылко. Не хочу думать о том, что он просидит остаток ночи без сна. – Я часто сплю здесь… Когда Лиза с Темой приезжают… И когда отрубаюсь у телевизора… – насчет последнего вру. – Не заставляй препираться оставшуюся часть ночи… Иди в спальню, пожалуйста.

– Окей, – роняет он, на этот раз без каких-либо эмоций.

– Возьми свечу, – прошу я.

Оставляю поднос с посудой и веду Сашу в свою комнату, пока не передумал. Забираю встрепенувшегося Габриэля и сдираю с кровати покрывало.

– Белье чистое, я утром меняла… Если захочешь умыться, можешь воспользоваться ванной…

– Спасибо.

На этом наше общение, которое и без того оказалось сегодня неожиданно долгим, заканчивается. Зрительный контакт разорвать тяжелее. Затягивает непозволительно. Я вбираю его образ, понимая, что до следующей встречи снова минимум месяц ждать.

Ждать?..

А как не ждать?!

Прижимая Габриэля, выскальзываю из спальни. Слышу преследующий меня тяжелый вздох и покрываюсь в очередной раз мурашками, но не останавливаюсь, пока не добредаю до дивана.

Даю Габи устроиться, стягиваю халат и, раскидывая плед, устраиваюсь рядом. Неподвижно лежу бесконечное количество минут подряд. Саша за это время успевает сходить в душ и тихо вернуться в мою спальню.

Сон никак не идет, несмотря на физическую усталость. Мыслей в голове – вагон! Вспоминаю все, что сказал сегодня Георгиев. Перебираю каждое слово и, наверное, додумываю что-то свое. Я так часто мысленно с ним говорила, что порой забываю, где реальность.

«Позволь хоть так… Ненадолго моя… Моя…»

«Верь мне…»

«Любовь – капкан…»

«Есть Влада…»

«Да нет ее… Никого нет…»

«Сонь, я бы очень хотел стать снова близким тебе человеком…»

«Я для тебя все, блядь… Абсолютно…»

«Хотел бы. Рискнул. Оставил!»

Застывшую было тишину разбивает мощный грохот грома. Я вздрагиваю и инстинктивно подскакиваю. Отрывисто дыша, смотрю в окно, пока раскат не повторяется.

Не то чтобы я когда-то боялась грозы… Просто это служит каким-то толчком. Откидываю плед, соскальзываю с дивана и решительным шагом иду в сторону спальни.

Дверь скрипит, когда я вхожу. И Саша это наверняка слышит. Но не реагирует. Не двигается, пока я приподнимаю одеяло и, боже мой, заползаю к нему в постель.

– Испугалась? – полагает он.

– Нет, – шепчу я. – Просто… Саша…

То ли слов не хватает, то ли дыхания. Я захлебываюсь.

– Обнять тебя?

– Да…

И едва он прижимается, у меня из груди выбивается громкий натужный вздох.

– Саша… Я хочу ненадолго воскреснуть… Можем мы на одну ночь вернуться на год назад?.. В тот миг, где мы любили… Только на одну ночь… Только на одну, Саш!.. Оживи меня, отрави, опои, исцели… А завтра все забудем!

Не знаю, что происходит с ним, когда я созреваю для столь опрометчивого прыжка в пучину непреоборимо манящей бездны, а меня всю колотит настолько, что зубы стучать начинают. Я ничего не вижу. И даже не слышу… Лишь чувствую, как Георгиев стремительно накрывает своим большим и горячим телом, тотчас пронизывая с головы до ног огненными волнами высоковольтного электричества.

– Мой… – выбиваю отчаянно, как ни искусываю губы, желая молчать.

Ресницы дергаются, из-под них выскальзывают слезы, а расплавленный страстным трепетом организм трясется до судорог.

Вздох. Стон. В каждой клетке томление искрометного пламени.

Раскрываю бедра, чувствую Сашу там… Да я всего его чувствую! Он везде! Я в прямом смысле пылаю. И теку так, что густой секрет сходу делает белье насквозь мокрым.

– Соня, малыш… – почти касается губами моих губ.

Вот-вот… Я так жажду этой отравляющей сладости! Одержимо ловлю головокружительное тепло дыхания. Запах его хочу, вкус, жар… Втереть в себя, наглотаться, сгореть, умереть от счастья и воскреснуть.

Саша такой огромный, такой тяжелый, такой запретный, такой опасный, такой родной и такой чужой… Но, боже мой, это самое лучшее, что я когда-либо чувствовала!

– Соня… Блядь… Девочка моя… Блядь… Моя…

Его раскаленные влажные губы втискиваются между моими. Раздвигают медленно и одуряюще трепетно. Наполняют грехом, болью, сладким ядом любви и потрясающей энергией жизни.

– До смерти, малыш… И после нее тоже…

Мое тело словно бы физически ломает. Дергаюсь, лихорадочно двигая по напряженным плечам Георгиева ладонями. Впиваюсь в горячую кожу ногтями. Постанываю, словно сумасшедшая. Пока то, чего я так отчаянно желаю, наконец, не случается… Сашин язык проникает в мой рот, и мир вокруг нас взрывается.

14

До смерти, малыш… И после нее тоже…

© Александр Георгиев

Любовь – капкан.

Самый жесткий. Самый каленый. Самый, мать вашу, опасный. И единственный из желанных.

Если ты попадаешь между его стальными зубьями, выбраться уже не получится, в какую сторону и с какой силой ни рвись.

У настоящей любви смертельная хватка.

Я это принял. Давно не пугает. Выкарабкаться не пытаюсь. Живу тем, что получаю. Даже если большая часть этих ощущений – непреодолимая глухая боль.

Первые недели после той проклятой разлуки я погибал и завидовал каждому, кто способен лечь и уснуть. Со временем, когда стихийные эмоции углубились и укоренились, а организм окреп физически и психологически, я понял, что, несмотря ни на что, в какой-то мере гребаный счастливчик только потому, что в мире есть человек, который подарил мне возможность любить.

Этого достаточно.

А если еще повезет этого человека увидеть… За грудиной случается фейерверк.

Поговорить, прикоснуться… Вокруг Солнца летишь, причем на плетеном из собственных нервных волокон ковре-самолете.

Обнять… Как сегодня… Блядь, это прорыв солнечной оболочки и путешествие к ядру небесного светила. Уже не просто опаляет. Горишь конкретно, каждой ебучей клеткой, но несешься настолько стремительно, что достигнуть главной точки все-таки удается. И только там – энергетический взрыв, радиоактивный распад, смерть.

Одними этими воспоминаниями можно жить. Греет изнутри, заставляя улыбаться охватившему все вокруг мраку.

Соня позволила мне остаться... Она, мать вашу, позволила мне остаться, несмотря на все, что я, сука, сделал.

Есть шанс?

Нет… Конечно, нет. О чем я вообще, на хрен, думаю?

Повел себя нагло, Соня растерялась. Воспользовался, получается, ее природной добротой и старой привязанностью.

Блядь… Немного по-скотски, конечно, вышло.

Немного?

Ну да, почти вышка.

Не хочу мотать сопли и накручивать какие-то исключительные мотивы Сониным поступкам. Но за грудиной сами собой летают гиперзвуковые ракеты. И жжет там, и ноет, и трещит. Прекратить эту войну невозможно. Никак.

Наверное, не стоило оставаться. Надо было уезжать.

Спать в Сониной кровати… Да, блядь, просто в квартире, когда она через стенку… Все равно не смогу.

Полпачки сигарет выкурил, а все равно давлюсь ее запахом, как мощнейшим психотропным стимулятором. Вроде и без того живет во мне как нечто духовное этот аромат, а вот так вот, когда по всем рецепторам насыщенным концентратом разит, сваливает, на хрен, таким передозом, что как не нормируй поступление воздуха в легкие, а в груди лопается какой-то резервуар и обжигает весь организм кислотой. Дыхание срывается, становится тяжелым и хриплым. Под ребрами расходится «солнышко», выжигает нутро до пустоты. Не пил ничего реактивного, а в башке «вертолеты». Настолько кружит, что теряюсь в пространстве. Куда-то лечу, малодушно упиваясь большей частью запредельных ощущений.

И не то чтобы я все же надеюсь уснуть, но глаза закрываю. Это тот же рефлекс, который срабатывает, когда мы целуемся и подсознательно стремимся сосредоточиться на своих чувствах. Именно их я и смакую, когда дверь в спальню внезапно открывается.

Вашу мать… Блядь…

Скрип петель, тихие шаги, движение одеяла, шорох, пронзительный вздох… И моя Соня-лав рядом.

Сказать, что я потрясен этим пассажем – ни хрена не сказать.

Что это значит? Зачем она здесь?

– Испугалась? – задвигаю самое очевидное предположение, опираясь на раскаты грома за окном.

– Нет, – отвергает Соня эту версию. – Просто… Саша…

Дышит так, что кажется, с секунды на секунду придется откачивать. А у меня у самого процесс легочной вентиляции полностью из-под контроля выходит. Перестает быть явлением, работающим на мой чертов организм позитивно. Агрессивно валит на подъем. Раздувая грудь, едва не ломает ребра. И все равно я травлюсь и задыхаюсь.

– Обнять тебя? – выдаю одним ровным составом.

Просто пытаюсь понять, что ей от меня надо. В чем она нуждается, когда так трясется?

– Да…

Блядь… Да что тут, мать вашу, происходит?

Разбираться сил нет. Обнимаю, пока не передумала. И от ее громкого натужного вздоха моя реальность тотчас одуряюще плывет. Я подсознательно закрываю глаза. Вжимаю ее в себя и цепенею, позволяя своему безумно тарабанящему сердцу собрать в себе все физические силы.

Мать вашу… Это она… ОНА!

Моя Соня Богданова… Моя важная, желанная, родная, единственная… Моя загубленная мечта… МОЯ!

Чтобы удержаться в каком-то адеквате, мне приходится вести себя несколько отстраненно.

Молчу. Не двигаюсь. Обнимаю Соню, и на этом все.

Она, конечно, чувствует и сумасшедшее сердцебиение, и эрекцию, но в остальном я – нерушимая глыба льда.

Пока Соня, слегка отдышавшись, не выкатывает следующее:

– Саша… Я хочу ненадолго воскреснуть… Можем мы на одну ночь вернуться на год назад?.. В тот миг, где мы любили… Только на одну ночь… Только на одну, Саш!.. Оживи меня, отрави, опои, исцели… А завтра все забудем!

Ее взволнованный голос звучит задушено и сбивчиво, но на меня действует словно какая-то уникальная гипнотическая мантра.

«Оживи… Отрави… Опои… Исцели…»

Ей это тоже нужно… Блядь, она без меня тоже не живет… Блядь… Кто-нибудь, запишите! Переведите мне с русского на русский, что это значит… Боже… Переведите мне, мать вашу, что это значит!

Одну ночь… Только одну ночь… Я в том охреневшем состоянии, когда этого сразу и много, и мало.

Не ждал ничего, но… Реальность постепенно растворяется, и мы оказываемся в прошлом. В одной точке, на гребне самой высокой волны, без всяких «до» и «после». В моменте, где Соня Богданова безраздельно моя.

Я не думаю ни минуты. Без промедления накрываю ее хрупкое дрожащее тело своим с одной целью – слиться в единое целое. Нас простреливает током, но эти ощущения настолько желанны, что не способны вызвать промедление.

Соня издает много звуков, вздохов и стонов. Я же, проживая чрезмерное количество обрушившихся на организм эмоций, какое-то время консервирую все внутри себя и не выдаю вообще ничего. Никаких отличительных реакций.

Соня… Моя Соня… Она… Со мной… Моя…

Блядь… Это так охуительно невероятно!

Я сплю… Я точно сплю. Обдолбанный какими-то спасительными препаратами, генерирую альтернативную реальность. Но как же эта иллюзия натуральна!

Вжимаюсь в Сонино тело плотнее, вдыхаю на полную ее запах, грею в густом и сладком дыхании онемевшие губы, заново знакомлюсь с нежностью божественной плоти, пока внутри от переизбытка эмоций не происходит взрыв. Он и провоцирует стремительное и аномальное деление клеток в организме. Вся моя выдержка рассыпается в прах. Все, что натаскало за эти полгода, смывается.

Я больше не чувствую себя многовековым стариком.

Я снова обычный пацан. Влюбленный до потери, мать вашу, пульса.

– Соня… Блядь… Девочка моя… Блядь… Моя…

Толкаюсь ближе к ней, но не спешу. Трусь о ее губы губами, осторожно раздвигаю, медленно пробираюсь между ними, трепетно и методично исследую… Все действия, будто это наш первый и последний раз. Будто? Да, по сути, при нынешних исходных, так и есть.

Блядь…

«Только на одну ночь… Только на одну, Саш!..»

Несмотря ни на что, Соня чувствует то же, что и я… Она так же, как и я, умирает от любви?

Я готов дать ей все, чтобы облегчить эту агонию и наполнить ее тело жизнью. Но взять я собираюсь тоже все. Все, что можно.

Любовь – потребность.

Самая глубинная. Самая фундаментальная. И самая, мать вашу, непреодолимая.

От любви нет лекарств. Когда от нее ломает, можно лишь увеличивать дозы. И при этом нереально насытиться впрок. После этой ночи зависимость только усилится. Я это понимаю. Но ни себе, ни тем более Соне отказать в этом временном счастье не способен.

– До смерти, малыш… И после нее тоже…

После этой клятвы, будто бы рухнув с обрыва, проникаю в ее горячий рот языком. И снова застываю.

Я целую Соню… Я целую… Блядь, я снова ее целую…

Даю себе волю зависнуть в этом мгновении и пропустить по долбаным крупицам каждое ощущение, которое это, мать вашу, волшебство дарит моему организму сквозь натужно качающее кровь сердце. Этот жгучий энергетический поток – словно подача тока. Один бешеный разряд, и я воскрес. Электричество разлетается по венам. Прорывает все плотины. Сносит пульс. Раздувает мышцы. Наполняет меня такой свирепой мощью, что кажется, не человеком перерождаюсь, а каким-то высшим существом.

Тело пылает нестерпимо.

Огненная кровь, замкнув первый цикл оборота, скапливается и начинает бурлить во всех стратегических местах – в висках, в ушах, на шее, в груди, на запястьях, в паху… Рвет вены и кожу яростно.

Мы оба живы. Живы. Есть. На Соню тоже работает. На нее, мать вашу, тоже работает эта любовь. Все еще работает… Боже… Блядь...

Ускоренно и громко втягиваем через ноздри воздух. Одновременно с этим с лихорадочной дрожью усиливаем хватку. Вот она – та самая смертельная сцепка. Без крови не оторваться теперь.

Едва я осознаю процесс, когда наши вкусы смешиваются в один реактив, следует новый химический взрыв. Языки после заглушенных стонов одномоментно приходят в движение.

Мы ведь точно знаем, что делать. Знаем, как друг друга ласкать. Знаем, как исступленно любить.

Думал, что вымахал, возмужал, очерствел... Да просто забыл за ненадобностью. Но все эти предположения на хрен слетают, когда начинаются конкретные действия. Предохранители выбивает на старте. Сдержанно, зрело и благородно не получается.

Сасная Соня – сасные влажные поцелуи.

Губы затягиваем, кусаем, посасываем. Толкаемся языками, бьемся, сплетаемся. Ртами крест-накрест – это сейчас, блядь, тоже как клятва. С низким мычанием замираем. Мгновение, и по-новой на ускорение идем. Вздохи все громче. Стоны все ярче. Причмокивание все звонче.

Потому что ни тормозов, ни стыда, ни запретов не существует. Существует лишь неудержимая жажда, заправленная таким, сука, зверским голодом, что сохранять какие-либо рамки – шансов нет изначально.

– Соня… Сонька… Солнышко… – бомблю в рваных паузах, которые предназначены на экстренное поглощение кислорода. – Моя… Моя девочка…

– Не говори… Хватит… Ах-х-х-х… Х-х-х… Ах-х-х… Молчи… Ах-х-х-х… Х-х-х…

Так охренительно сладко и так оглушительно громко задыхается, что кажется, будто над ней кто-то микрофон закрепил. Мы в порно. Но, блядь, какими бы ни были действия с любовью, даже завязка у этого порева – душевный отрыв.

– Не буду молчать, – заявляю, фиксируя пальцами ее подбородок. Жестко сжимая, жадно прохожусь по распухшим губам языком. – Раз пришла, буду говорить все.

– Саша… Только эту ночь… – пытается напомнить.

– Я скучал… Сука, Сонь, я так скучал… – разбиваю это признание мучительными стонами, и все равно то, что пережил, они не передают. Не передают ни хрена! – Ты моя девочка… Моя сладкая… Моя… – долблю с отличительным убеждением. – Навсегда, Сонь! Поняла меня? Пока человечество к хуям не уничтожит эту ебаную планету… И даже тогда… Если вдруг останется какой-то жалкий клочок суши, я там, сука, вдоль и поперек все вскопаю, лишь бы только найти тебя! Ты это, блядь, понимаешь?! И под долбаной водой, если она вдруг накроет все материки и острова, жить научусь, Сонь! Слышишь меня? Тебя, блядь, поездки в Киев удивляют? – сам не могу определить, спрашиваю я или все-таки, констатируя, изумляюсь сам. – Пиздец, да ты меня ни хрена не знаешь, что ли?! Я стану перерождаться и искать тебя по свету столько, сколько будет нужно! – не ору, потому как не хватает дыхания. Но даже приглушенно высекаю по струнам знатно. Мы и до этого дрожали как ненормальные, а сейчас… Трясемся оба на максимум. Впору скидывать кожу, которая за пару минут вдруг стала слишком тонкой и уязвимой. Износилась, спадает волнами. – Буду искать и находить, Сонь. Пока ты не сможешь меня простить. Пока я, сука, сам себя не прощу… Я буду рядом! Всегда, Сонь. Готовься.

– Боже… Прекрати сейчас говорить…

– Готовься, сказал, – повторяя это, впервые за долгое время ощущаю какую-то абсолютно головокружительную свободу. Наверное, что-то подобное чувствует птица, когда удается вырваться из клетки и раскинуть отекшие от бездействия крылья. – Я хочу быть с тобой… Хочу, – шепчу одурело. – Ты сейчас пришла, и я понял, что… Есть шансы, Сонь! Ты пришла… Пришла, малыш…

Рискую, безусловно. Если ошибся со знаками, она сейчас должна убежать. Сажусь на колени и, глядя на распластанную передо мной девчонку, терпеливо жду ее реакций.

«Ой, долбоеб… Феерический!» – отзывается ушедший после Влады в молчанку член.

Меня это пробуждение ни хрена, конечно, не радует. Хотелось верить, что из этой хероты я тоже просто вырос. Где такое, на хрен, видано? Глава миллиардной компании разговаривает со своим членом! Но, блядь… Вернулась Соня, и все остальное подтянулось за ней.

«Короче, заткнись!»

«Если мы ее сейчас не трахнем, это наш последний стояк, ясно? Ты заебал ослить! Я проклинаю тебя и накладываю на тебя венец безбрачия!»

«Пошел ты на хуй!»

«Я и есть хуй! А ты без меня, даже со всеми своими миллиардами, ничтожество…»

Мой чертов член, обрывая свою тупую болтовню, заходится агонистическим воем, когда Соня приподнимается. Порыв остановить ее, конечно же, по своей силе перекрывает все. Все, кроме самого главного – любви. Поэтому я сжимаю ладони в кулаки и увожу взгляд в сторону. Потом и вовсе со вздохом прикрываю веки. Не хочу видеть то, как она уходит, даже мельком.

Закусываю изнутри губы, пока во рту не появляется вкус крови.

И вдруг… Соня меня в очередной раз… Нет, даже не удивляет. Она меня, блядь, шокирует! Когда находит мою руку и, накрыв ею одну из своих сисек, опадает обратно на подушку. Я сжимаю… Сжимаю инстинктивно. Не могу удержаться. С тяжелым выдохом открываю глаза.

И вновь происходящее кажется сном.

Самым волшебным. Самым реалистичным. И, сука… Самым, блядь, прекрасным.

Соня снова лежит передо мной на спине. Дрожит вся – несмотря на все мои слова, ток от нее не отключали. Грудь, когда я убираю ладонь, вздымается высоко и часто. Дыхание синхронно этому действию срывается. Соски сквозь белую майку рвутся к тому слабому свечению, что выдает луна за окном.

Она моя… Она признает это… Есть шанс… Боже, есть шанс! Все еще будет! Все у нас впереди! Еще можно исправить… Когда-нибудь…

С бурным вздохом наклоняюсь и прихватываю торчащие через тонкую ткань горошины губами. Дразняще всасываю, вызывая у Сони новый приступ удушья. Просто панические атаки, блядь. Если бы вздохи можно было охарактеризовать как крики, то из нее именно они летят. Меня оглушает бешеной похотью.

– Ты такая сладкая, я хуею… – выдаю на выдохе. Сердце начинает работать с перебоями. Амплитуда страшная – из самой высшей точки – в самую низшую. И интервалы между ними странные – то доли секунды, то убийственные десятки. – Блядь… Блядь… Со-оня… – толкаюсь к ней, пока посасываю соски, потому как она сама провоцирует это движение, выгибаясь, приподнимая бедра и потираясь о мой пах промежностью. Мой ошалевший от счастья член готов к херам разорваться. С критическим перевесом набирает в себя всю мою гормонально перезаряженную кровь. В голове пусто становится, аж свистит. Но при этом сохраняется какой-то абсолютно трешовый хмель. Он и накручивает мне башню так, что каждую секунду весь организм колошматит приходами. – Соня моя… Меня пиздец как вставляет то, как ты, мать твою, дрожишь… Как ты дышишь… Как ты, блядь, стонешь… Накалена до предела… Вся моя… Моя есть и будешь… Моя!

Последнее ее пугает и стопорит.

Оцепенение, два судорожных вдоха, толчки ладонями мне в грудь и решительная попытка подняться. Но благородство закончилось, когда моя Богданова дала понять, какие чувства за этим появлением хранятся. Со смехом наваливаюсь сверху и сдергиваю с нее майку.

– Все уже. Не отпущу, – хриплю и, поймав на миг взгляд, прикусываю мочку ушка. При очередном раскате грома отстраняюсь, чтобы снова в глаза посмотреть. Они у нее сейчас темные и огромные. – Неужели страшнее, чем в первый раз?

– Конечно, страшнее… – отвечает без раздумий.

– Не бойся. Верь мне, – все, что я могу выдохнуть.

Опуская взгляд вниз, не скрывая своего одичалого удовольствия, любуюсь Сониной наготой. Лунного света хватает, чтобы восхититься главным в этом мире искусством. Мое извращенное восприятие ничего больше не признает. Только ее – мою любовную порно-мечту Соню Богданову.

А потом… Я замечаю очевидное уродство, которым она это искусство подпортила – еще одна гребаная татуировка. Под рукой на левом боку вертикальной надписью тянется вниз – «Любовь убивает». Единственное, что меня останавливает от того, чтобы конкретно так на нее не разораться – до боли понятный смысл этой фразы.

– Где еще? – все, что в глухом гневе выталкиваю.

– Что?

– Татуировки, блядь… Где еще наделала?

– Нигде… – краснеет так, что даже в полумраке разглядеть не проблема. – Только две...

Прикрываю ненадолго глаза. Перестройка дыхания, и снова ловлю взгляд. В каждом затяжном блеске молнии пью Соню изнутри.

– Не делай больше, – задвигаю требование, на которое, сам знаю, не имею права. Но промолчать не могу. – Прекрати.

– Да прекрати ты… Говорить… – вырывается у нее. – Саша… – в этом полустоне-полувсхлипе уже голая потребность.

А потому, когда возвращается полумрак, снова ласкаю физически. Трусь щетиной по нежной коже, впиваюсь в раздраженную плоть губами, раскатываю языком мурашки, сжимаю пальцами крохотные соски, с хриплым дыханием скольжу пальцами по дрожащему животу и стаскиваю с нее плавки.

– Боже… Саша… – стонет, когда касаюсь между ног.

– Блядь… Соня… – сиплю я, задыхаясь.

Знал, что она уже мокрая. Чувствовал это через белье. Но, как оказывается, полновесно потопа не оценил. Влаги столько, что можно напиться. Вставляя в ее орхидею два пальца, сразу же ощущаю пульсацию и сокращения. Толкнись пару раз, она взорвется.

– Блядь… Ты так течешь, будто после меня ни разу не кончала…

– Так и есть… Не кончала…

– Почему?

– Не знаю… Не возникало потребности…

– Блядь… Соня… Малыш… Как мне это перекрыть теперь?

Договорить она не дает. Подается ко мне, стремительно обнимает. Прижимается губами к моему уху.

– Забудь, забудь все… – шепчет с интуитивно понятным, близким мне самому отчаянием. – Просто люби меня сейчас, Саша… Пожалуйста…

И меня ебучей дрожью осыпает. Перебивает добрую половину нервных клеток. Адская бойня на самых высоких нотах. Задыхаюсь, но похрен. Пусть играет на них эта взрывная симфония, даже если она на самом деле – реквием. Распуская чувствительные волокна, как провода, которые уже никогда не натянуть и не врубить в работу обратно, приглушенно выдыхаю Соне в ухо малую дозу своей одержимости.

– Люблю. Несмотря ни на что.

Распахивая в ужасе глаза, Богданова запечатывает мне рот ладонью. Я просто снимаю ее со своих губ, прикладываю к груди и, не разрывая зрительного контакта, добиваю:

– Ты нужна мне, Соня… Во всех смыслах.

– Ты мне тоже… Нужен, Саша… – со вздохом сдается она. – Сейчас… – за это слово хватается, как за спасательный круг.

Еще надеется, что ночь крушения всех наших чувств не станет тем губительным возрождением, после которого не будет возврата к другой жизни даже в статусе зомби. Я же… Принимаю последствия, но ее ими пугать не спешу.

Сгребая Соню железной хваткой, которую просто нет сиюсекундной возможности ослабить, набрасываюсь на ее рот. И пока целую, чувствую, как прохладная ладонь сползает по моему взмокшему от напряжения торсу вниз.

Блядь… Она трогает мой живот.

Там тотчас нарастает огненная вибрация. Казалось бы, крепкие мышцы перебивает дрожью и скручивает какими-то невообразимыми спиралями. Член, конечно же, несмотря на всю свою мощь, жалкая тварь. Сходу скулит, зверюга, отчаянно выпрашивая ласку. И оголтелая болезненная пульсация лишь подтверждает начало острого приступа спермотоксикоза. Еще ни хрена не было, а семя грозит извергнуться наружу.

Стоило бы в душе подрочить, но об этом, блядь, пиздец как поздно думать.

– Подожди… – толкаю, оторвавшись от Сониных губ.

Дышу натужно, как та самая дрожащая скотина. Но отдышаться не судьба. Моя порно-лав-мечта поддевает резинку моих шорт и стягивает их вниз. Трусов на мне нет, и напряженный член, вырвавшись на свободу, тяжело пружиня в воздухе, вызывает у меня гудящий стон охуительного наслаждения и ебаной боли.

– Блядь…

На долгий решающий миг прекращаю дышать. Таращусь в Сонины глаза, пока она… Она, мать вашу, обхватывает мою люто пульсирующую плоть ладонью. Оболочка моего тела остается целостной, но внутри я рассыпаюсь, как дешманский суповой набор. Кровь единоличным решением вся в член сливается. И пока его растаскивает, как горящую воспалением гангрену, мышцы и остальные внутренности зафигачивает в фарш.

За грудиной со всех сторон гремит. Яростнее, чем за окном. И мои веки, как я ни сражаюсь, падают утяжеленным забралом вниз.

Судорожный вдох. Хриплый свистящий выдох. Придавливаю Соню к матрасу.

Она за мгновение раскрывается… Раскрывается, мать вашу, как никогда прежде. Полностью моя. Доступная, жаждущая и, боже мой, доверчивая. Почувствовав мой пылающий член у своего влагалища, замирает, точно зная, что произойдет дальше.

Глаза в глаза. Раскаленный контакт.

Даже если бы я не выдал перед этим себя на словах, этот зрительный обмен обнажил бы все. И Сонины чувства тоже. Добивает такой волной напряжения, которую пережить нереально. Но, блядь, я лучше буду умирать от профицита любви, чем от ее гребаного дефицита.

Вдох. Выдох. Несинхронно сейчас. Внахлест. Соня выталкивает воздух, я его захватываю. И следом обратный обмен.

Возможности говорить не остается. Заблокированы все лишние функции. И все же я не могу не прохрипеть выгоревшим шепотом:

– Я люблю тебя…

Вдох. Выдох. Толчок.

И когда я, наконец, врываюсь в Сонино тело, на ее прекрасном лице отражается то самое безграничное счастье, которое я у нее все эти проклятые месяцы выискивал.

Отражается только сейчас. Только со мной.

– Боже…

– Блядь…

Наша идеальная песня.

Я внутри Сони. Полностью. И это даже лучше, чем я, мать вашу, помню. Она такая горячая, что этот жар мигом пробирается в меня. Проносится, блядь, по вибрирующему от собственного переизбытка сверхчувствительной дури члену, как те самые молнии, что продолжают рассекать небо за окном, и наполняет мое тело таким количеством энергии, что я весь, должно быть, загораюсь, как лампочка.

– Ты же… Ты ведь только моя, правда? – нахожу в себе силы, чтобы принять то, что чувствовал всегда. – Ты моя… Блядь… Моя же… Соня… – задыхаюсь, на хрен.

Господи… Каким же невозможным кретином я был!

Ни хрена у нее с этим Полторацким не было… Ни с кем не было!

– Только твоя, Саша…

– Блядь, малыш… Блядь… – стону Соне в губы и со вздохом давлю лбом ей в переносицу.

Мне от этого ответа и больно, и сладко.

Горит любовь. Трепещет дико. Бурно томится.

– Поцелуй меня… Пожалуйста, Саша… Пожалуйста, до утра целуй…

Целую, конечно. Как бы сложно это сейчас не было, сам хочу того же. Ведь я влюблен в ее губы. Я, блядь, в них тупо влюблен. В каждую часть Сони Богдановой по отдельности. Перечислять можно бесконечно. Суть в том, что когда все эти чувства соединяются, происходит масштабнейший обвал эмоций и ощущений. Кажется, что с очередной волной озноба и пота меня покидает жизнь.

Но…

Очередной влажный, бесстыдно животный поцелуй… Тугой толчок члена в Соню до упора… Надсадный выдох… Совершено неконтролируемое сжатие ее хрупкого тела… И за грудиной случается новый выброс ядерной энергии. Эта сила по своим физическим способностям стремится отбросить нас в разные стороны. Но я вцепляюсь в Соню. Преодолевая все земные законы, обрушиваю на нее все свои чувства. Вколачиваюсь беспощадно. Восторг, который фонтанирует внутри меня, настолько охренительно фантастический, что я попросту не способен сбавить обороты. Задержусь – в ту же секунду сдохну.

А поэтому… И все же не только поэтому… Сонина заслуга тоже весомая… Но суть не в этом… А в том, что каждый последующий толчок в ее тело резче, яростнее, крепче, громче, туже, мокрее, отрывистей, судорожнее, безумнее… Быстрее, быстрее, быстрее… Стискиваю зубы до скрипа, когда Соня будто вся изнутри сжимается… Быстрее, быстрее, быстрее… Отчаянный глоток кислорода, когда она ощутимо замирает… Быстрее, быстрее, быстрее… Вибрирующий, протяжный и оглушающий, как гудок парохода, выдох, когда она вздрагивает и, начиная биться в конвульсиях удовольствия, кричит… Быстрее, быстрее, быстрее… Резкая пульсация рубящими перекатами толкается из глубин живота в яйца, а после, собрав все силы, устремляется в член. Рвущий все мое трясущееся нутро стон неожиданно переходит в звериный рев. Подъем лавы, реактивное ее продвижение, последний выпад и, наконец, сокрушающий выброс. Впрыскиваю внутрь Сони не просто сперму, а часть энергии, которая валит из меня одним сплошным одуряющим потоком и, достигая цели, обретает внутри ее лона дополнительную разрядку, раскатываясь там каким-то ошеломляющим магнитным полем.

Мокрые и дрожащие, мы даже не пытаемся отдышаться. Почти сразу же начинаем снова целоваться. Не покидая Сониного тела, возобновляю толчки. В этот раз, раскрывая ее, делаю их медленнее и чувственнее. Трахаю как в последний раз, хоть и не верю тому, что этой ночью все закончится. Просто утоляю бушующий голод и насыщаю саму Соню.

За оставшиеся до рассвета часы мы проживем целую вечность. С ярким рождением, страстной жизнью и тихой смертью. Спать не приходится. Ни у меня, ни у Сони не возникает даже мысли, чтобы тратить на это столь драгоценное время.

К утру я выношу еще одну истину.

Любовь – молитва.

Самая самоотверженная. Самая возвышенная. И самая, мать вашу, заряженная духовная практика.

Если твоя вера в свою любовь крепка, то обращение к ней выше каких-либо физических и психологических возможностей. Этот акт собирает все силы человеческого организма, все его горячие стремления и отчаянные желания. Он подобен преклонению. И он же – искреннее покаяние.

Именно так в ту ночь я люблю свою Соню Богданову.

На износ. По всем показателям.

15

Все пройдет… Все забудется…

© Соня Богданова

Рассвет, увы, неизбежен.

Когда первые солнечные лучи просачиваются сквозь тонкий тюль в спальню, упираюсь Саше в грудь ладонями. Надавливая, без слов пытаюсь добиться освобождения. Мгновение назад мы прожили очередной пик удовольствия, и он до сих пор остается во мне.

– Тяжело, – шепчу практически беззвучно.

Дыхание громче. Но послание все-таки достигает цели. Саша приподнимается. С приглушенным шипением выскользнув из моего тела, нависает надо мной на вытянутых руках.

Игнорировать направленный взгляд возможности нет. Приходится отражать. Стараюсь казаться хладнокровной, но едва зрительный контакт устанавливается, огненный клубок нервов, который пару минут назад собрался у горла, рассыпается по груди искрами. Пусть это Георгиев видеть не способен, но он точно замечает, как я вздрагиваю, и как на моей коже проступают мурашки.

– Ночь закончилась, – констатирую факт.

И все равно голос вырывается из-под контроля. Виляет и пружинит, выдавая эмоции, которых сейчас, к моему полнейшему ужасу, больше, чем было до того, как я забралась к Саше в постель.

Едва справляюсь с накрывающей сознание паникой. А он продолжает давить взглядом и сохранять молчание. Хотя лучше бы так и молчал? Потому что когда после затяжной паузы задает вопрос… Это оказывается не тем, с чем я могу быстро справиться.

– Хочешь, чтобы я ушел прямо сейчас?

Сердце будто бы обрывается. Рухнув вниз, оставляет после себя жгучую и пульсирующую пустоту. Когда под кожей еще тем самым сладким ядом струится любовь, за грудиной уже бьется боль. Я хочу спрятаться, свернуться калачиком, обхватить себя руками, застыть неподвижно в темноте. Лежать так, пока Сашин запах не покинет с дрожью мое тело.

– Холодно, – шепчу рвано. – Дай, пожалуйста, подняться… – эта просьба звучит, несмотря на низкие ноты, едва ли не истерично.

Но, по крайней мере, действует результативно. Георгиев отстраняется, давая мне возможность сесть. Не глядя на него, спешно соскакиваю с кровати. Нет сил искать сброшенное ночью белье, поэтому я убегаю в душ голышом.

Отстраненно отмечаю, что в квартире снова есть электричество. Но удовлетворения от этого почему-то не чувствую. Свет ослепляет и обнажает то, что можно было игнорировать в темноте. В зеркале ванной отражаются мои всклоченные волосы, лихорадочно сверкающие глаза, раздраженная и покрытая розоватыми пятнами кожа щек, подбородка, шеи, груди и живота. Губы, соски, промежность и вовсе выглядят подпухшими и покрасневшими. На бедрах багровеют синячки, а между ними поблескивают потеки Сашиного семени и моего собственного удовольствия.

В прошлом мы были парой полгода. Пять месяцев из них вели активную половую жизнь.

Но…

Такой пошляцкий вид я замечаю за собой впервые.

Стыд топит пробудившиеся грусть и тоску. Я бросаюсь в душевую кабину. Врубаю воду и, не дожидаясь того, когда она станет теплой, начинаю смывать следы своего греховного исцеления. Лишь намылившись с головы до ног, даю себе возможность застыть. Невольно прислушиваюсь к грохоту сердца и понимаю, что оно то туго сжимается от боли, то раздувается от счастья.

«Я стану перерождаться и искать тебя по свету столько, сколько будет нужно! Буду искать и находить, Сонь. Пока ты не сможешь меня простить. Пока я, сука, сам себя не прощу… Я буду рядом! Всегда, Сонь. Готовься…»

«Я люблю тебя…»

Как после этого его ненавидеть? Как?!

Обида, конечно же, никуда не делась. Ею пропитана вся моя душа. Но злости больше нет. А обида… Это не то, что способно держать крепкую оборону.

«Влада…» – буквально цепляюсь за тень, которую она отбрасывает на моего мужчину.

И понимаю, что эта чернота страшнее и мучительнее всего, с чем мне в мире Саши Георгиева пришлось столкнуться.

Я не могу его винить в том, что он был с ней… Все-таки мы расстались, разорвали все обязательства, обещали друг другу никогда не встречаться, пытались вернуться к жизни разорванными и бесконечно кровоточащими половинами… Я понимаю, зачем он был с ней… И хоть это понимание не умаляет моей боли, но…

Слишком много этих «но».

Что бы Саша не говорил, в этой жизни, после всего, что успели натворить, нам уже вместе не быть.

Смываю пену, вытираюсь, обматываюсь полотенцем и выхожу из ванной, тая надежду, что Георгиев за время моего отсутствия уехал.

Увы, нет.

Едва я прикрываю дверь, из кухни доносится грохот. Стискиваю узел полотенца у груди и иду на шум. В первую секунду при виде полуголого Саши ожидаемо смущаюсь. Успеваю только порадоваться, что он соизволил надеть шорты, как уже в следующую секунду все мое внимание перехватывает Габриэль. Выгнув агрессивно спину и распушив угрожающе шерсть, он с яростным шипением смотрит на Сашку, готовый вот-вот зверем наброситься на него.

– Боже… Что здесь происходит? – выдыхаю я потрясенно. – Что ты ему сделал?!

– Я сделал? – толкает Георгиев свирепо. Размазывая по животу свежие капли крови, приглушенно матерится. – Покажи своего блохастого монстра ветеринару.

– Что? Как ты смеешь? – восклицаю с обидой я. Без колебаний снимаю кота со стола. Прижимая к груди, чувствую, как он моментально успокаивается и притихает. – Габриэль – самое доброе существо на всем белом свете. И вовсе у него нет блох!

– Доброе, говоришь? – злясь, фыркает принц. – Он второй раз на ровном месте на меня набросился. Я подошел к холодильнику, чтобы найти что-нибудь попить… Так это твое гребаное «доброе» существо пилотировало на меня с потолка.

– Не с потолка. Со шкафчика, – машинально поправляю я. – Он любит вон там сидеть и смотреть в окно, – указываю одной рукой на угол кухонного гарнитура. – Просто ты… Ты пугающий, ясно?! В нашем доме никогда не было мужчин, и тут вдруг ты – двухметровая гора!

Возникает пауза. Во время которой мы с Георгиевым, шумно дыша, сражаемся взглядами. Я стараюсь не поддаваться абсолютно неоправданному сейчас волнению, но по итогу проигрываю. Лицо вспыхивает, а в теле возникает дрожь. Под кожу будто тысячи горячих иголок загнали. Естественно, что они провоцируют появление предательских мурашек.

– Не думаю, что это объяснение, – бросает Саша все так же раздраженно и, отворачиваясь, разрывает мучительный для нас обоих зрительный контакт.

Я открываю рот, чтобы выпалить что-нибудь типа: «Не нравится что-то? Так тебя тут никто не держит!». Но натыкаюсь взглядом на несколько крупных кровоподтеков на его смуглой шее и резко теряю дар речи.

Боже… Как стыдно…

Перед ним. И перед всеми, кто это увидит, пусть они и не узнают, чей жадный рот такое сотворил.

– Следующая неделя у меня планируется загруженной, – сообщает Сашка, подкуривая сигарету. Поглядывая на нас с Габриэлем из-подо лба, неторопливо затягивается. – В «Векторе» идет серьезный аудит. После этого еще где-то неделю буду привязан. Но в конце августа смогу взять неделю выходных.

Меня разбирает тревожная дрожь. Зачем он говорит со мной так, словно бы делится жизненными планами? На каком, черт возьми, основании? Разве не понимает, что мне все равно? И вообще… Не хочу ничего о нем знать. Поэтому молчу.

Но Сашу это, увы, не останавливает.

– Поедешь со мной в Карпаты? – задвигает нахально, топя меня какими-то совершенно невыносимыми настойчивыми взглядами.

– Ты обалдел?.. – выдыхаю я. – Сказала же, никуда с тобой не поеду! И ты… Не приезжай больше, Саш!

Он хмыкает. Затягивается. Выдыхает кольцами дым. И снова смотрит в упор.

– Ну, ты тоже знаешь, что я по этому поводу думаю, – произносит жестче. – Приеду, что бы ты ни говорила. И очень скоро.

Мои затылок и спину бьет такой волной жара, что на коже вмиг проступает испарина. Покачивая Габриэля, отворачиваюсь. Знаю, что в такие моменты Георгиева результативнее всего игнорировать. Открываю шкафчик, чтобы достать пакетик влажного корма. Молча опускаю Габи на пол и наполняю его миску.

– Есть что-нибудь пожрать? Я голоден, – заявляет Георгиев неожиданно.

– Для быстрого перекуса ничего, – хриплю, наглаживая замурчавшего недовольно кота. – А готовить тебе я не собираюсь, – выставляю этот ультиматум скорее себе, чем ему.

Потому что чертово сердце предательски дрожит и подбивает меня включить Сашу в круг избранных.

Черт… Ну вот, как он поедет?

Голодный, уставший…

«Не будь дурочкой, Соня! У него есть все возможности, чтобы остановиться в самом крутом отеле, поесть и отдохнуть!» – одергиваю себя сердито.

– Разве что не погнушаешься кошачьим кормом. Но тогда Габриэль может снова тебя поцарапать…

Реакция на это, конечно же, следует незамедлительно. Саша въедается в меня жестким укоризненным взглядом. Никак мой дурацкий юмор не комментирует, но мне и без слов вдруг хочется провалиться на этаж ниже.

– Ок. Понял, – выдает он сухо. – В душ тогда... И поеду.

И снова у меня в груди какой-то палящий нервный клубок разрывается. Опуская веки, задерживаю дыхание.

– Вещи на змеевике, – с трудом напоминаю мгновением позже. Потому как он стоит и стоит… Никак не уходит! – В ванной, – добавляю это архиважное уточнение, чтобы поторопить.

Это срабатывает.

Саша покидает кухню. И, скрывшись за дверью санузла, принимает самый короткий в своей жизни душ. Нет, возможно, мне так только кажется… Много времени теряю, пока стою столбом в спальне и пялюсь на измятую постель, на которой мы с Георгиевым ночь напролет предавались греху.

Все болит от него… Между ног особенно. Стоит пошевелиться, отзывается мукой. Так еще и воспоминания беспощадно свежи – воскрешаю, и низ живота скручивает спазмами. За этим вновь следует ноющее чувство боли.

Срываю с кровати постельное и, вынеся его в коридор, открываю окна на проветривание.

«Все пройдет… Все забудется…» – настойчиво убеждаю себя.

Хотя уже знаю: все, что связано с Сашей Георгиевым, не забывается.

Меня по-прежнему трясут двойственные ощущения. С одной стороны, я чувствую боль, грусть и сожаление, а с другой – облегчение, живость и радость.

«Ничего не изменилось!» – ругаю себя.

Но преодолеть это помешательство не получается.

Едва я успеваю накинуть на тело сарафан, дверь ванной хлопает. Приглушенно слышатся шаги, а потом из прихожей доносятся шорохи. В спешке натягиваю стринги и, закрыв Габриэля в спальне, зачем-то выскакиваю провожать Сашу.

– Твою мать… Что за хуйня?

Эти сердитые ругательства остужают мое размякшее было нутро.

– Что опять не так?.. – выталкиваю и резко затихаю. Только вижу, как Георгиев подносит к носу свой кроссовок, все понимаю.

– Черт… – пищу едва слышно.

– Твою ж мать, блядь! Этот вонючий мститель нассал мне в обувь!

– Подумаешь… – бормочу якобы снисходительно.

Но быстро затыкаюсь, когда Саша припечатывает меня разъяренным взглядом.

– О, ужас… – выдаю шокировано и пристыженно. Соответствующим тону и выражению лица жестом прижимаю к лицу ладони. И тут же ощущаю желание расхохотаться. Сдерживаюсь изо всех сил. В носу аж першит. Глаза слезятся. – Прости… Мне так неудобно…

– А по-моему, тебе тупо смешно.

Если бы он это не заметил, я бы, возможно, смогла вытерпеть. Но это заключение, тон и выражение лица моего принца-антигероя доводят меня до предела. Я прикладываю ладони крепче ко рту, зажимаю пальцами ноздри и беззвучно ржу, мотая при этом головой, мол: «Нет. Мне не смешно. Как ты мог подумать?»

Когда Сашка бросает кроссовок и, шагнув ко мне, сердито дергает мои руки вниз и в стороны, из моих глаз уже брызгают слезы.

– Весело, да? – хрипит он, толкая меня к стене. Прижимая, почти касается губами щеки. Смотрит как-то сверху наискосок так, что мне приходится выгибаться, чтобы поймать этот неожиданно горячий и тяжелый взгляд. – Будешь ли ты так смеяться, когда догонишь, что мне, блядь, придется у тебя задержаться? – толкает крайне уверенно и чрезвычайно нагло. – Не думаешь же, что я выйду отсюда в обоссанной обуви?

– Саша… – выдыхаю натурально испуганно.

Но придумать ответ не успеваю. Пространство квартиры, заставляя вздрогнуть, прорезает трескучая трель дверного звонка.

– Твою мать… Кто?..

16

Это ничего не значит…

© Соня Богданова

Прежде чем успеваю что-либо сообразить, Георгиев идет открывать дверь. Я отмираю лишь после этого. Возмутившись, отлепляюсь от стены и шагаю за ним. Решительно настроенная отчитать наглеца, преграждаю ему путь. Но едва лишь разлепляю губы, Саша приставляет к ним указательный палец и, смерив меня нахальным, дико бесящим, безосновательно властным усмиряющим взглядом, подается к двери и смотрит в глазок.

– Все понятно, – выдыхает с приглушенным раздражением.

И даже не удосужившись посоветоваться со мной, проворачивает замки. Я отпихиваю его руку и в нелепом ребяческом порыве выразить свое недовольство, умышленно жестко щипаю его за бок.

Саша тут же напрягает мышцы, делая их каменными до непробиваемости. Лишь слегка сморщившись, пристыжает меня очередным укоризненным взглядом.

– Серьезно? – толкает шепотом.

Я не выдерживаю зрительный контакт. Чувствуя, что краснею, отворачиваюсь. Георгиев выдает какой-то вздох и открывает-таки дверь.

– Доброе утро, – пропевает с улыбкой Анжела Эдуардовна.

– Доброе утро, – приветствуем с Сашей практически в унисон, и это меня тоже бесит.

– Мне тут ночью не спалось, и я, чтобы зря не отлеживать бока, ударилась в готовку, – извещает соседка с самым милым видом.

Но я… Буквально тону в смущении. Ведь только сейчас осознаю поразительную слышимость между нашими квартирами. Иногда, если находишься в граничащей с другой квартирой комнате, чей-то диалог можно услышать с такой четкостью, словно стены между вами вообще нет. А уж стоны и прочие сопутствующие страстному сексу звуки… Боже… Какой стыд!

– Мне одной столько не съесть, конечно, – продолжает соседка. – А чего ж добру пропадать? Приглашаю вас, молодежь, на завтрак.

– Спасибо, – благодарю я с улыбкой. – Анжела Эдуардовна, познакомьтесь… Мм-м… – в какой-то момент теряюсь, не зная, как его представить. В конце концов, называю лишь имя: – Это Саша.

– А мы уже с Александром знакомы, – сообщает соседка, глядя на Георгиева со смущенной улыбкой. И выглядит при этом, несмотря на свой почтенный возраст, как школьница. Это так умилительно, что я, стрельнув в хмурого Сашку взглядом, не могу не усмехнуться. – Одессит наш представлялся. В начале месяца, когда приезжал впервые... Искал тебя, я рассказывала.

– Ну да… Давно это было. И неважно, – вновь смотрю на Сашку. – Вот я и забыла.

Он сжимает челюсти и, трепеща ноздрями, выразительно выдыхает.

– В общем, жду вас, милки. Поторопитесь, пока не остыло все.

Анжела Эдуардовна, припеваючи, скрывается за дверью своей квартиры, а мы с Георгиевым так и замираем на пороге моего жилья.

– Пойдешь? – спрашиваю я после паузы. Все-таки жаль мне его голодным отпускать. – Или ты спешишь?.. – голос падает до шепота.

И я вдруг злюсь.

Сколько раз я сегодня мысленно с ним простилась? Сколько раз умерла? Сил нет! Уже бы оторвать, перемучиться и начать восстанавливаться.

Разумно, правда?

– Пойду. Уехать все равно пока не могу.

И почему же мое истерзанное сердце как оголтелое радуется, едва слышит это?

– Эм… Окей… – бормочу, покусывая губы и с трудом контролируя дыхание. Так тяжело смотреть на Сашу, что долго выдерживать зрительный контакт не удается. Но при этом я каждую вторую секунду рвусь суматошно стрельнуть в него взглядом. – Давай я пока закину твои кроссы в стиралку…

– Да один хер, пизда им, – выталкивает грубо. Я невольно заливаюсь жаром, но в целом стараюсь не принимать эти маты на свой счет. Знаю, что Георгиев не со зла так выражается. По крайней мере, раньше знала… – Сделаю заказ на новые, – озвучив это решение, прикрывает входную дверь и вытаскивает из кармана джинсов телефон. – Да и шмот сыроват. Надо бы из тряпок что-то кинуть в корзину… Думаю, за пару часов доставят.

– Ну да… – соглашаюсь я. – Должны.

Подхватываю пострадавшую обувь и сбегаю в ванную. Настраиваю программу, засыпаю порошок и запускаю стирку. А потом иду в комнату, чтобы взять Габриэля и отнести его на кухню. Оставляю его на лежанке. Проверяю наличие корма и воды. И возвращаюсь к Саше. Он как раз завершает свой заказ.

– Блин… А в чем ты сейчас через площадку перейдешь? – в растерянности смотрю на его сорок пятый размер. – У меня есть широкие пушистые тапочки. Может, попробуешь в них хотя бы мысками всунуться?

Георгиев закатывает глаза.

– Никаких, блядь, тапочек, – ворчливо отвергает мое великодушное предложение. – Босиком пойду. Веди, давай. Я пиздец как голоден.

Со вздохом подхватываю с тумбочки ключи и выхожу. Первым делом открываю дверь соседней квартиры, а когда Сашка, невозмутимо прошагав босиком по площадке, в нее заходит, возвращаюсь, чтобы закрыть свою. Боковым зрением вижу, как он стаскивает носки и, бросив их у порога, следует за выскочившей навстречу Анжелой Эдуардовной с голыми ступнями.

– Сонечка, мы тебя ждем, – выкрикивает старушка, прежде чем скрыться в недрах своего жилища.

– Иду, – отзываюсь на автомате.

И незамедлительно следую за ними на кухню.

Стол у Анжелы Эдуардовны, как и всегда, буквально ломится от блюд. Только вареников четыре вида – с картошкой, с творогом, с капустой и с вишнями. Блинов два – с печенкой и с грибами. Пирожков три – со сливовым вареньем, с мясом и, мои любимые, с брынзой и шкварками. Я уже по форме знаю, что с чем.

– Ого, – выдает Сашка, очевидно, ошалев от этого изобилия, как и я в первый раз. – Вот это я понимаю столичный размах.

Анжела Эдуардовна смущенно, но довольно смеется.

– С тестом не знаю меры, – лепечет она. – Работала долгие годы в студенческой столовой и безумно любила это дело!

– Круто, – одобряет Георгиев и, даже не приземлив свой зад на табурет, хватает со стола пирожок. Откусывая, мычит от удовольствия. – Мм-м… Реально вкусно! Оху…

У меня едва глаза из орбит не вылазят. Квакнув что-то непонятное, резко толкаю Сашку в бок.

– Боже, где твои манеры, принц? – одергиваю строго. – От голода совсем одичал, что ли?

– Да… – едва не давится от моего тычка Георгиев. Прикрывая рот, краснеет. Смотрит на меня, словно придушить готов, но все же, восстановив дыхание, извиняется: – Простите.

– Ой, Сонечка, не кусай мужчину зря. Садись лучше, – журит меня соседка. – И вы, Александр, садитесь. Не стесняйтесь, пожалуйста! Я уже разливаю чай!

Переглянувшись напоследок, скользим за стол. Но пока Анжела Эдуардовна отворачивается к плите, этот чертов Александр щипает меня за ягодицу, заставляя от неожиданности взвизгнуть.

– Что такое, Сонечка? Что? – суетливо озирается старушка.

Я заливаюсь жаром. А Сашка… Он просто ржет.

И хотела бы я сказать, что меня это раздражает. Но на самом деле… Он же такой красивый, когда смеется, что это просто должно быть запрещено законом! Дух захватывает, и скрыть это очень трудно.

– Показалось, что на что-то острое села… – лепечу я запыханно, отдаляясь от усевшегося, наконец, Саши. – Давайте я помогу вам с чаем.

К сожалению, быстро справляемся. Так или иначе, приходится возвращаться за стол. Ну а там я перманентно чувствую себя взволнованной. Из-за близости Георгиева, из-за его взглядов, из-за его запаха… Да просто из-за того, что вижу его! Из-за него!

Благо, хоть поддерживать разговор не приходится.

Обычно я люблю поболтать. Но сейчас, после этой грешной страстной ночи и всех сопутствующих переживаний, чувствую, как силы скоротечно покидают мой организм. Хорошо, что Анжела Эдуардовна в одиночку справляется с беседой за столом. Похоже, рядом с принцем Георгиевым она чувствует себя звездой. Пока тот ест как не в себя, трещит без остановки. Я слегка перекусываю и большую часть времени просто молча сижу.

– Вы же к нам теперь часто будете наведываться, я правильно понимаю?

Едва ли не впервые подаю голос, встревая:

– Вовсе нет. Его сиятельству некогда. У него бизнес и невеста. Скоро свадьба!

– Свадьба? – повторяет ошарашенно старушка.

Я ведь ей не рассказывала плохого. Вот и об этом умолчала. А тут… Выдала на эмоциях.

– Вообще-то нет, – отсекает Саша достаточно ровно. – На мне венец безбрачия.

Последнее заявление лично меня заставляет поперхнуться чаем, которым я спасаюсь от бесконечной сухости во рту.

– Ох… – вздыхает Анжела Эдуардовна, хватаясь за сердце совсем как при просмотре очередного шедеврального сериала, где обречен на вечные страдания какой-то Хусейн. – Какая беда… С этим нужно срочно что-то делать… Но что? – в растерянности смотрит то на меня, то на чертового Георгиева. – Ах… – задыхается от эмоций. – Я знаю, кто нам может помочь! Есть одна женщина… Мы должны пойти к ней… Она выливает воском все!

– Э-э… – теряется Сашка ненадолго. – В следующий раз, – обещает, несмотря на все мои нарочито гневные взгляды. – А сейчас нам пора… Большое спасибо! Это был самый вкусный завтрак в моей жизни!

– Ой… – краснеет от удовольствия Анжела Эдуардовна. – Вам спасибо, Александр! Так приятно… Так приятно… Мне на месяц вперед приятно… Но вы, когда в следующий раз будете в Киеве, заходите, пожалуйста. Не забывайте.

– Обязательно, – снова обещает этот демон. – Солнышко, – окликая меня, протягивает руку. – Курьер подъезжает. Пойдем скорее, родная.

Я вкладываю в его ладонь свою только потому, что в данной ситуации испытываю глубочайшую растерянность.

Мурашки разбегаются по коже еще до того, как случается физический контакт. Достаточно этого хриплого «родная», и у меня все волоски дыбом встают. А уж когда соприкасаемся… В обе стороны такие импульсы летят, что кажется, искры в воздухе сечет.

«Я ведь обожаю его руки…» – признаю неожиданно.

И в каком-то совершенно непреодолимом нуждающемся порыве прижимаю вторую ладонь к тыльной стороне Сашиной кисти. Таким образом обхватываю с обеих сторон. Сжимаю чрезвычайно трепетно и интимно.

Георгиев это, конечно же, замечает. Задерживает на мне переполненный чувствами взгляд. Но, хвала Богу, ничего не говорит и не заостряет внимания на странности создавшейся ситуации.

Еще раз благодарим тихо вздыхающую старушку и прощаемся.

Едва входим в квартиру, звонит курьер. И это тоже спасение. Потому как за секунду до этого мы готовы были броситься друг другу навстречу и натворить глупостей.

Саша забирает ворох пакетов. И у меня серьезно ускоряется сердцебиение, когда я понимаю, что одежды больше, чем требуется человеку на один день. Наверное, нужно было бы это как-то прокомментировать… Напомнить принцу, что он здесь в последний раз… Но я слишком сильно поражена, чтобы вымолвить хоть слово.

– Мне нужно поспать, – шепчу устало.

– Мне тоже, – отражает Георгиев нахально.

– Тебе скинуть список гостиниц? – вспыхиваю, наконец.

От злости порываюсь рвать на себе волосы.

От злости? Или от отчаяния?

– Не хочу терять время. У меня его не так много осталось, – заявляет Саша невозмутимо.

Судя по взгляду, включил этого своего железного человека, и хоть ты взорвись перед ним, ничего не проймет.

– Окей, – выталкиваю едко. – Черт с тобой. Спи.

Разворачиваюсь и молча ухожу в спальню. Пока застилаю свежее белье на кровать, слышу, как в ванной включается вода. И это, честно говоря, последнее, что я запоминаю... Скользнув на прохладные простыни, обессиленно закрываю глаза.

Почти проваливаюсь в сон, когда ощущаю, как спину обдает жаром.

– Это ничего не значит… – выдыхаю, не открывая глаз.

– Понял, – отзывается Георгиев глухо.

Нет ресурса уточнять, что именно он понял.

– Почему ты продолжаешь колоть гормональный контрацептив, если ни с кем не трахаешься?

Этот вопрос будто в параллельной реальности звучит. Где-то далеко-далеко, хотя на самом деле – мне на ухо.

Словно пьяная, не поднимая век, слегка улыбаюсь.

– А кто сказал, что я продолжаю его колоть? – бормочу затянутым и мало разборчивым шепотом.

– Что?.. Что это значит, Сонь?.. Соня??

– Потом… – толкаю я и, безмятежно причмокнув губами, падаю в глубины чарующего сновидения.

Огонь обволакивает со всех сторон, но не обжигает. Затылок, лопатки, поясницу, ягодицы, бедра, грудь, живот и даже ступни… Сквозь все места, где Саша касается, просачивается энергетическое тепло.

Я чувствую себя спокойной, свободной, защищенной… Я чувствую себя счастливой. И на этом все.

А после пробуждения?

После будет после.

17

Верить. Все, что мне остается.

© Александр Георгиев

Соня всегда болтала во сне, но раньше я этому значения особо не придавал. Забавно было послушать, как болтает – да и только. Тогда я и без этого понимал, что она чувствует.

Блядь… Конечно, понимал.

Каким же все-таки конченым дебилом я со своей ревностью был!

Сейчас же… Едва с губ Солнышка срывается первый рваный и задушенный шепот, меня словно током прошивает. С головы до ног. Резко разлепляю веки, тяну носом воздух и, сосредотачиваясь на своих ощущениях, начинаю часто моргать.

Неясно, сколько времени прошло, но мы до сих пор находимся в том же положении, что и засыпали – приклеив Соню спиной и ягодицами к своим груди и паху, крепко сжимаю руками. Между нами жар до испарины, но желания отстраниться не возникает.

– Не отпускай меня… Не отпускай… Не отпускай… – вот, что Солнышко выталкивает в бессознательном состоянии сейчас.

Тело раскалено, а все равно ознобом накрывает. Лихорадит люто. Кажется, не просто дрожь проступает, а иглы из-под кожи лезут.

Пошевелиться неспособен. Несмотря на чувства, которые подняли по всему организму бурные лавы, внешне тело цепенеет до паралича. Спать больше не могу, но и подняться возможности нет. Долго лежу, прежде чем дохожу до состояния критического кипения.

Шумно выдыхая, стягиваю ладонь по Сониному животу вниз. Достигая лобка, усиливаю давление. Она тут же замирает. Не то чтобы до этого прям металась в бреду, но я точно ощущал сокращения мышц и незначительные движения. Сейчас же, когда она напрягается, обрывается даже ее дыхание.

Стискиваю крепче и, ускоряясь, подныриваю ладонью под край ее платья. По шелковым бедрам, которые тотчас осыпает мурашками, добираюсь до промежности. Вжимаю пальцы в пышущую жаром плоть, и у нас двоих срываются стоны. Белье не служит преградой. Чувствую Соню, и мне охуеть как мощно присаживает в голову кровь.

В комнате моментально становится горячо и влажно. Видимость плывет, будто морок опутывает все. Адреналин идет на освобождение первым. Сердце раздувается и принимается одуряюще качать кровь, в которой уже расщепляется не просто весь доступный человеку гормональный набор, а целая таблица Менделеева.

– Что ты делаешь? Договор был только на один раз… – тарахтит Соня хрипло и, блядь, толкается задницей на мой член.

– Ну, давай, еще на раз… – сиплю я. – Еще раз, и все, – бессовестно обманываю.

Но она же сама просила не отпускать. Пусть это и было во сне.

Блядь… Да во сне еще важнее!

И дело даже не в сексе. Просто я любыми путями стремлюсь продлить нашу близость.

– Нет… – выдыхает Соня сначала отрывисто и не особо уверенно. Но, мать вашу, уже знаю, что это лишь разгон. Она умеет быть твердой. Мгновение спустя повторяет уже строгим и непреклонным голосом: – Нет, Саша. Больше между нами ничего не будет. Убери руки… Дай мне подняться!

Убираю. Поднимаюсь первым. Когда Соня застывает по ту сторону кровати, достаточно ровно спрашиваю:

– Так что с контрацепцией? Помню, ты не хотела детей. Передумала?

– Господи… Конечно, нет!

В то время как я остаюсь невозмутимым хотя бы внешне, по лицу Богдановой явственно видно, что не самые лучшие эмоции ее кроют.

– Да и… – дыхание учащается, а голос ломается. – Как бы это выглядело, если бы я вдруг решила сейчас от тебя забеременеть?! Глупость же… Подлость! Полный треш!

Сам я не могу определить, что думать.

Блядь, да я не знаю даже, что по этому поводу чувствую.

«Полный треш…»

– Значит, с этим порядок? Настраиваться на пополнение нужды нет? – уточняю сухо.

– Конечно, – уверяет Соня. – Я сейчас таблетки по назначению врача принимаю. У них высокий контрацептивный эффект. Если бы их не было, я бы никогда тебя без презерватива не подпустила. Я же не дурочка, Саш… Хотя, учитывая наличие твоей невесты, глупость в любом случае… Все-таки дурочка!

Я понимаю, что ей неприятна моя блядская связь с Владой... Но мне, сука, все эти слова тоже охуеть как по нервам бьют.

– С ней я никогда без резины не трахался, – высекаю я грубее, чем следует. И вношу предельную ясность: – Да и с кем-либо до тебя в принципе. Без защиты ни с кем секса не было.

Соня тупо отворачивается.

Я сжимаю челюсти, напряженно циркулирую дыхание в легких и, подавшись вперед, начинаю одеваться. Сердце, безусловно, продолжает колотиться. Но в целом на фоне гордости, которая, вполне возможно, не всегда вовремя вылезает, мой организм охватывает и укрепляет какая-то жесткая бездушность. Ее я и выливаю вовне, транслируя миру абсолютно нездоровое и, конечно же, фальшивое равнодушие.

Джинсы, футболка, носки… Натягиваю, и покидаю Сонину спальню.

В ушах странно шумит, пока преодолеваю короткий путь по коридору в прихожую. Игнорируя это с тем же олимпийским спокойствием, достаю из шкафчика одну из трех новых пар кроссовок. Обуваюсь, подхватываю с тумбочки ключ от машины, телефон и портмоне. Щелкаю замками, берусь за дверную ручку… Уловив позади себя шаги, тут же оборачиваюсь.

– Эм-м… – выдает Соня, заправляя за уши волосы. Краснеет стремительно, но все же вскидывает на меня взгляд. – Напишешь мне, когда доберешься? Ну, знаешь, чтобы я не волновалась… – шепчет едва слышно. – Все-таки дорога…

Резко наклоняясь, заставляю ее замолчать. Скольжу ладонью на затылок, толкаю к себе и в коротком крепком поцелуе прижимаюсь к губам.

Когда отстраняюсь, вижу, что Сонины покрасневшие глаза блестят от слез. Сдерживая их, она стопорит дыхание.

– Напишу, – обещаю глухо. Вдох, и рублю уже весомее: – Не прощаемся.

Она не отвечает. Лишь как-то неопределенно мотает головой, уводит взгляд в сторону и усмехается.

Стремительно разворачиваюсь и, наконец, покидаю квартиру. Еще в Киеве нахожусь, а по сути, в тот же миг, как сажусь в машину, возвращаюсь в свое пекло. Внутренности опаляет болью, как огнем. Душу же, напротив, заполняет льдом. Сердце на этих перепадах после нескольких оглушающих ударов сжимается в камень.

В телефоне десятки пропущенных. Один только взгляд на них подрывает внутри меня тошноту. Завожу мотор, накидываю ремень и вместо того, чтобы отзваниваться по номерам, выбираю из контактов тот, который вызывает гребаный трепет.

Александр Георгиев: Люблю.

Александр Георгиев: Скучаю.

Александр Георгиев: Горю.

Дождавшись появления галочек о прочтении, выруливаю на дорогу и направляюсь в сторону выезда из города.

Люблю. Скучаю. Горю.

Вот я и дорос до той высоты, когда слова перестали быть просто словами. За каждым из них тонны смысла стеной стоят.

В груди блядски дрожит все. Слизистые адски обжигает. Дышать становится тяжело. Видимость расплывается.

Вдох. Поворотник налево. Выдох. Судорожное сжатие рулевого колеса.

Красный моргает. Желтый задерживается. Зеленый опаздывает.

Вдох. Выдох. Скрежет зубов.

Тишина удушающая. Врубаю радиостанцию, просто потому что копаться в собственных альбомах не хватает терпения. И пиздец… Там, как назло, очередное стонущее любовное дерьмо. Будто мне, сука, своего мало! Но вот сижу же, слушаю. Необъяснимо, но факт.

Вдох. Выдох.

Короткий писк, и я резко переключаюсь.

Сонечка Солнышко: Будь осторожен, пожалуйста.

Зеленый. Срываюсь с места.

Вдох. Выдох. Сбрасываю скорость.

Содержание ее сообщения, конечно, не то, чего до одури жаждет моя черная душа. Но все-таки… Сонина забота – сладкая пилюля, помогающая выдерживать боль и преодолевать все трудности. Тогда как все дороги ведут к ней, иметь силу, чтобы ехать туда, где должен быть.

Верить в себя.

Верить в нас.

Верить. Все, что мне остается.

Александр Георгиев: Дома.

Набиваю Соне на въезде в Одессу, прежде чем включить геолокацию. Она ничего не отвечает. Лишь лайкает мое сообщение. Таращусь на это крохотное сердце дольше, чем должен. Пока сзади какой-то реактивный долбодятел не трубит.

Не перезваниваю ни матери, ни отцу, ни даже Владе. Просто еду в родительский дом, предполагая, что там всех чертей и застану.

– Алекс! – подскакивает Машталер с радостным воплем. Челюсть сводит от одного взгляда на нее. – Ты где гуляешь, дорогой? Мы тебя потеряли.

Заставляя себя придержать девушку за талию, в который раз удивляюсь, как неправильно она ощущается. Ее огромные силиконовые сиськи встают между нами, словно подушки безопасности. Но Влада, увы, использует их как инструмент соблазнения. Если раньше я просто игнорировал это, то сейчас охренеть как трудно сдерживать неприятие. Дождавшись, пока оставит на моей щеке жирный отпечаток помады, бесцеремонно отодвигаю ее в сторону.

– Добрый вечер, – приветствую свою долбаную родню.

– Ну и где ты пропадал? – выплевывает отец.

Сидящий рядом с ним Владимир Машталер приподнимает в подобии улыбки верхнюю губу, обнажая ряд мелких зубов.

Стискивая ладони в кулаки, давлю очередной порыв разорвать этих ебаных тварей на части.

– Заебался. Отдыхал, – оповещаю намеренно флегматично.

Даю всей троице оценить засосы на шее и свой сволочной взгляд. Знаю, что схавают молча. Выебываться перестали, как только я встал у руля дедовской компании и перекрыл им кислород. Отец, конечно, попытался меня по старой привычке прижать, но едва я напомнил, что он по отношению к «Вектору» никогда никаких прав не имел, и все затихло.

На прошлой неделе показательно одну черную линию пропустил, так они чуть ноги мне не целовали. Я не собирался делать это регулярно. На хуй мне их счастье не сдалось. Но пока дело со всех сторон в раскрутке, вынужден периодически раскидывать «пряники».

– А мама где? – спрашиваю так же холодно.

Удивлен, что не встречает. В прошлый раз она выбежала во двор, едва я ворота открыл.

– Она отошла. Позвонили по работе, – бормочет отец, тщательно скрывая недовольство. – Ужинать останешься?

– Да, – соглашаюсь из своих личных корыстных соображений. – Только в душ схожу.

Поднимаюсь на второй этаж.

Пока иду по длинному коридору, с неосознанной улыбкой вспоминаю, как чуть больше года назад столкнулись здесь с Соней.

Она – в форме официантки. Я – сорванный с якоря.

Глянул на нее, и понесло.

Вот бы уснуть и проснуться в том дне… Таким долбоебом был, когда считал Соню Богданову своей проблемой. Пытался бороться с зависимостью. И, блядь, с рассвета до рассвета сох по ней все сильнее.

Захлопнув дверь в свою спальню, с той же мятой тоской по прошлому выхожу на балкон.

Выхожу и резко замираю.

Ноздри медленно тянут паркий вечерний воздух. Глаза напряженно прищуриваются. Сердце стынет в ноль. Кардиограмма рисует сплошную ровную линию, пока вглядываюсь в темноту.

Из-за дальности расстояния не долетает ни звука. Но по жестикуляции матери я точно знаю, что она разъяряется бурными возмущениями. И целью ее гнева является Полторацкий.

Он что-то говорит. Кажется, что пытается ее успокоить, взять за руку… Она хлещет его по щеке.

Я по-прежнему ощущаю себя оглушенным, но вместе с тем… В ушах возникает звон. Сердце срывается и принимается агрессивно бомбить в ребра.

Полторацкий дергает мою мать на себя и, блядь… Блядь, он ее целует. Видя явные попытки его оттолкнуть, я буквально заставляю себя оцепенеть. А мгновение спустя запредельно охуеваю, потому что ее долбаное сопротивление прекращается, а их ебучее лобызание – нет.

Во мне, мать вашу, вопреки всему закипает праведный гнев, ненависть, стыд, презрение, сострадание… Да, сука, эмоций до хрена! Без подготовки. Давно не сталкивался с таким дома.

Рвано выдыхаю и натужно втягиваю свежую порцию кислорода. Заторможенно моргаю.

Они, блядь, продолжают целоваться.

– Алекс? Дорогой?

Оклик Влады вынуждает меня отмереть, перевести дыхание и стремительно покинуть балкон. Закрываю дверь, когда она пересекает спальню.

– Решила составить тебе компанию, – мурлычет приторно, снова толкая в ход свои буфера. – Просто помассирую спинку, ок? Ты выглядишь очень распаленным… Мм-м…

18

Иногда мне кажется, что я тебя просто выдумала…

© Соня Богданова

Насыщенные рабочие часы, унылый быт, приятные встречи с друзьями, милые разговоры с Анжелой Эдуардовной, беспокойный сон… Время вновь начинает тянуться с несвойственной Вселенной скоростью.

В один из своих редких, свободных ночных выходных я распахиваю все оконные створки застекленного балкона и располагаюсь в плетеном кресле с электронной книгой. Включаю гаджет и несколько долгих минут бесцельно пялюсь в экран. С того страшного февраля, когда умерла моя душа, я, пылкая фанатка романтической прозы, не прочитала ни одной книги о любви. Начинала и на первых же страницах бросала. Все эти якобы яркие эмоции и трепетные волнения вызывали у меня если не боль, то раздражительность, разочарование и гнев.

Казалось, я навсегда утратила веру в светлые чувства.

Но…

Пару дней назад, дочитывая очередной триллер, я вдруг поймала себя на мысли, что хочу, как в старые добрые времена, погрузиться в любовные переживания.

Словно мне своих мало…

Стоит признать, что в последний приезд Георгиева я будто в высокую траву упала. Упала и застыла на прохладном шелковистом покрывале. Тонкие острые верхушки растений точно так же, как когда-то, сошлись надо мной, закрывая от остального мира. Я вижу лишь небольшие участки безоблачного голубого неба, качаюсь в теплом коконе своих чувств и, вопреки всем доводам рассудка, не желаю подниматься.

На самом деле я даже боюсь того момента, когда энергетическая связь с Георгиевым прервется, эмоциональная насыщенность выдохнется, и меня снова вытолкнет в реальность.

Восемь дней августа уплывает... Он не приезжает, не звонит и почти не пишет.

Я гоню неконструктивные переживания, глушу необоснованную ревность, всячески успокаиваю свои нервы и отвлекаюсь… Сознательно погружаюсь в дополнительный воздушный рулон сахарной ваты – перечитываю один из любимейших романов. Мало того, что книга сама по себе прекрасная, так еще ассоциируется у меня с тем временем, когда мы с Георгиевым были парой.

В августе Киев изумительно спокоен. По крайней мере, наш микрорайон. Этот месяц, как и прошлый, является периодом массовых отпусков, и все, кто имеет возможность, покидают столицу до осени. Часть жителей едут на юг к морю, часть – летит за границу. Ну а приверженцы более продуктивного отдыха прячутся в дачных поселках.

В непривычной ночной тишине я сама забываю, что нахожусь в чертах многомиллионного города. Полностью увлекшись книгой, слышу и вижу лишь то, что происходит в мире героев. Плачу с ними, тревожусь, смеюсь, чувствую их любовь и испытываю страстное возбуждение. Подобное так давно со мной не происходило. Сейчас же все эти чувства своими живостью, силой и яркостью наполняют душу, вызывают дрожь и неизбежно изматывают.

Когда телефон пищит, сигнализируя о новом входящем, от неожиданности вздрагиваю. Охнув, резко подаюсь в кресле вперед и выпрямляюсь.

Александр Георгиев: Не спишь?

Мышцы живота сокращаются. Сжимаются до жгучей боли. И расслабляются лишь тогда, когда полость заливает лавой. В ней выживают, но превращаются в каких-то жадных голодных монстров мои трепетные бабочки. Разлетевшись по всему организму, эти странные существа устремляются к сердцу и создают в груди главный очаг воспаления.

«Проигнорируй… Проигнорируй… Проигнорируй…» – убеждаю себя я.

Но все равно набиваю ответ. И не потому, что боюсь показаться грубой, после того как Георгиев получил подтверждение прочтения. Давно не боюсь. Просто не могу удержаться.

Сонечка Солнышко: Нет.

Дыхание сбивается. Становится чрезвычайно частым и шумным. И виной тому уже не эмоции, вызванные книгой. Это мое мощное, настоящее, живое сумасшествие.

Александр Георгиев: Привет. Как у тебя дела?

Вот казалось бы, что такого? А у меня мурашки!

Сонечка Солнышко: Привет. Все нормально.

Александр Георгиев: Хорошо. Рад.

Александр Георгиев: Тут такой пиздец творится… Если рассказать, не поверишь.

Мне интересно, конечно. Да и по подбору слов вижу, что Саше необходимо кому-то высказаться. Однако я старательно делаю вид, что не чувствую этого.

Сонечка Солнышко: А ты как? Почему не спишь?

Понимая, что больше к чтению не вернусь, выключаю электронку. Поднимаюсь и иду с телефоном в спальню. Успеваю забраться под одеяло, прежде чем приходит ответ.

Александр Георгиев: Только зашел в квартиру, перекусил, принял душ… Лежу в нашей кровати.

Заскочивший мне на подушку Габриэль с урчанием перебирает лапами пряди моих волос, а я не реагирую. Застываю неподвижно, какое-то время опасаясь даже дышать.

Александр Георгиев: Думаю о тебе.

Александр Георгиев: Скучаю. Очень.

Мой организм с грохотом отмирает. Все внутри сотрясается с такой силой, что кажется, обратно на место уже не встанет.

Забываю о том, что собиралась спросить, откуда он так поздно вернулся домой… Что собиралась переступить через себя и сострить, поинтересовавшись едко, где Влада… Что собиралась сказать, будто выбросила все его вещи…

Дышу с каждым мгновением тяжелее. Сердце сходит с ума.

Александр Георгиев: А ты? Скучаешь?

Игнорировать этот вопрос, когда все нутро скручивает, крайне сложно. Но врать я не хочу, а правду писать – не имею права.

Сонечка Солнышко: Иногда мне кажется, что я тебя просто выдумала… Что не было никогда ничего… Что ты ненастоящий…

Саша с реакцией не задерживается. Карандаш рядом с его именем практически сразу же начинает двигаться.

Александр Георгиев: Я настоящий.

Александр Георгиев: Помнишь?

Бывает так, что в огромном потоке слов мы цепляемся за какие-то определенные. По сути самые обычные, но именно они будоражат, вскрывая последние тайники души.

«Я хочу все это с тобой, Соня… Хочу быть твоим настоящим…»

Помню. Как забыть? Я на две Вселенные существую. И все равно, когда нахожусь в этом угрюмом сером мире, тот второй, яркий, кажется иллюзией.

Сонечка Солнышко: Да.

Не могу не признать.

И Саша сразу же напирает, усиливая и без того невыносимое давление.

Александр Георгиев: Можно набрать тебя? Хочу услышать голос.

Наконец, он вызывает во мне не только волнение, но и негодование.

Сонечка Солнышко: Не стоит. Мне уже пора спать. Завтра дел много, а вечером на смену.

Карандаш движется долго. Наверное, он набивает текст и тут же стирает его. Потому что позже, когда сообщение все же приходит, оно не является ожидаемо большим.

Александр Георгиев: Не прощаемся.

Я заставляю себя заблокировать телефон и положить его на тумбочку. Лишь когда в комнате становится темно, возвращаюсь в свою реальность. Улавливаю сопение Габриэля и мерные дыхательные движения его теплого бока у своей головы и с улыбкой закрываю глаза.

Утром неожиданно просыпаю.

Чтобы успеть на встречу с подругами, приходится носиться по квартире как угорелой. Никакой сакральной важности наше рандеву на Крещатике, конечно, не несет, но больше опаздывающих я ненавижу, только когда меня саму ждут.

Хвала Богу, успеваю. Выходим на станции одна за другой. Поздоровавшись, покидаем метро и отправляемся на нашу обычную пешую прогулку от Европейской площади до Бессарабской. Разомлев от жары и приятной усталости, забегаем в кафе. Девчонки берут себе бургеры и картошку, а я, за неимением аппетита, заказываю только огромный стакан освежающего лимонада. Зато в торговом центре неожиданно разгуливаюсь. Давно ведь прекратила болеть шмотками, стала практичной и экономной… И вдруг покупаю два дорогущих комплекта белья и абсолютно ненужное платье.

«Вот зачем?» – сокрушаюсь уже дома, еще раз примеряя все это добро и жалея потраченные деньги.

Злясь на себя, закидываю покупки на полку, до которой достаю только с табуретки. Там же спрятала Сашины вещи. Боялась натыкаться и болеть каждый раз. Вот не зря… Сейчас вижу, и сразу же по телу горячая волна прокатывается.

С трудом сдерживаюсь, чтобы не схватить верхнюю из футболок и не уткнуться в нее лицом. Дождь, порошок и время не перебили запах его парфюма. Стойкий он, на всем подолгу хранится. Едва уловимо, конечно. Но все же ощутимо.

Соскакивая с табуретки, резко захлопываю шкаф.

Без особой охоты занимаюсь домашними делами, кормлю и вычесываю Габриэля и, наконец, начинаю собираться на смену. Подумать только… Радуюсь возможности сбежать из дома! Пусть даже придется полночи таскаться между столиками, обслуживая не всегда приятных и благожелательных посетителей.

С обеими моими подругами – Ниной и Женей – мы трудимся в одну смену. Встречаясь вечером на работе, некоторое время обсуждаем дневную прогулку и строим планы на следующий выходной.

– Нужно съездить на Днепр, пока лето не закончилось, – рассуждает Женя.

– А может, мотнемся к тебе на родину, в Одессу? – усмехается Нина. – Я никогда не была на море!

– Мне, конечно, хотелось бы вас пригласить… – бормочу я, не отрываясь от протирания столика. – Но пока не могу. Давайте позже.

Девчонки, слава Богу, не обижаются. В общих чертах осведомлены, почему я не рвусь домой.

И, естественно, уже узнают Георгиева в лицо.

– О, твой приехал, – толкает Женька через динамичные ноты музыки, едва я лишь ощущаю колючие шпоры холода на затылке. – Чем ты его все-таки привязала, что он ездит за пятьсот километров, только чтобы посмотреть на тебя?

Едва этот вопрос повисает в густом воздухе, разражается грохот и звон разбивающегося стекла – это я не удержала на подносе пивные бокалы.

– Черт… – присев, быстро собираю осколки.

Мне так стыдно из-за своей возмутительной нерасторопности, что я даже забываю о вспыхнувшей было злости. Зато разыгравшееся в груди волнение никуда не исчезает. Напротив, с каждой секундой напряженного наблюдения, которое я столь явственно ощущаю, усиливается.

«Он приехал… Приехал… Приехал… Он здесь… Сейчас…» – стучит у меня в висках.

– Так, давай, убирайся и приходи в себя, – шепчет мне Женя, ненадолго сжимая мою ладонь. – Я пока обслужу его.

Но прийти в себя не получается. Эта встреча почему-то оказывается в разы тяжелее, чем две предыдущие. Я не могу себя заставить даже встретиться с Сашей взглядом. Периферийным зрением улавливаю, за каким столиком сидит, и всячески его избегаю. Достаточно того, что перманентно ощущаю внимание на себе.

Доработать смену стоит мне нереального труда. Я, вполне возможно, половину жизненных сил теряю, пока выдерживаю эти несчастные полтора часа.

Людей слышу, будто сквозь огромную толщу воды. В голове непрерывно звучит голос Георгиева. Какие-то давние его признания и фразы.

Ну, и то, что говорил в свой крайний приезд.

«Ты нужна мне, Соня…»

«Я люблю тебя…»

«Ты же только моя, правда?»

«Ты такая сладкая, я хуею…»

«Все уже… Не отпущу…»

«Я тебя везде найду…»

«Я буду рядом, Сонь… Всегда. Готовься!»

В голове такой гул стоит, что кажется, в какой-то момент она взорвется. Но, как ни странно, этого все-таки не случается.

Смена заканчивается, кафе готовится к закрытию, и я просто вынуждена покинуть здание. Можно было бы выйти через другую дверь и таким образом сбежать от Георгиева, но я ведь понимаю, что это ничего не решит. Да и… Несмотря ни на что, я жажду его увидеть. И отказать себе в этом желании, как бы ни было волнительно и страшно, не могу.

– Привет, – едва взглянув на Сашу, тут же прячу взгляд.

Пары секунд хватило, чтобы за грудиной развернулась буря. Медленно дышу, чтобы ее унять.

– Привет, – выдыхает хрипло. Пока я, закусывая губы, проживаю стремительную волну дрожи, выдерживает паузу. – Подброшу тебя домой, ок? Привез новые снимки, чтобы ты посмотрела.

Однако о фотографиях мы оба забываем, едва садимся в машину. Сначала в моем травмированном мозгу какого-то черта всплывает постельная сцена, которую я читала ночью. А за ней… Яркими порочными вспышками тянутся наши собственные порнокадры.

Замирая, дико расширяю глаза. На Сашку не смотрю, но точно знаю, что он тоже не двигается. А еще… Почему-то кажется, что он «видит» то же, что и я.

Наше дыхание тяжелеет и ускоряется.

Я с уже привычным трепетным ужасом жду взрыв.

Но…

К счастью, Георгиев не дает ему случиться.

Прочистив горло, он заводит двигатель и выезжает на дорогу.

Молчание мне совсем не свойственно. Однако сейчас я молчу. Удивляюсь своему ступору и молчу. Сама себя не узнаю. Меня будто вмиг подменили. И эта новая «я» не понимает, что должна делать. Ей некомфортно и страшно.

– Провожу тебя до квартиры, – заявляет Георгиев, заглушая мотор на парковке моего дома.

Я спешно скидываю ремень и без слов покидаю салон. Первой иду, Саша постоянно держится позади. Но… При этом заходит за мной в квартиру. Я включаю свет и, наконец, смотрю на него. Сохраняя напряженный зрительный контакт, он словно бы с каким-то вызовом медленно разувается.

Я едва дышу… Натужно хватаю по верхам и шумно выдыхаю… И все равно молчу.

Саша открывает шкаф, где в прошлый раз оставил свою обувь. Неторопливо оценивает неприкосновенность нагло отжатой у меня полки и отправляет туда же пару, которую только что снял.

Точно так же, без приглашения, он идет на кухню.

Я сбрасываю босоножки и, сердито выстукивая пятками, двигаюсь следом.

– Знаешь что… – выдаю и задыхаюсь.

Пока я стою, хапая воздух, оборзевший принц абсолютно спокойно устраивает свою задницу на моем подоконнике и, не спрашивая разрешения, подкуривает сигарету.

– Посмотри фотографии, – равнодушно кивает в сторону стола, где, как оказывается, оставил папку.

Я бросаюсь к ней, распахиваю, суматошно просматриваю содержимое и с чувством выполненного долга так же быстро закрываю.

– Ничего нового. Никого не узнала, – тараторю отрывисто. Стреляю в него воспаленным взглядом. – Можешь ехать!

Едва на ногах стою. Он же… Пригвоздив меня взглядом, неторопливо затягивается.

– Дай докурить, – выдает лениво после серии дымных колец.

Я сжимаю вспотевшие ладони в кулаки и просто жду.

Однако…

– Все? – шепчу, когда затаптывает окурок в блюдце, которое сам же нахально достал из шкафчика. – Уезжай… – замолкаю, когда Георгиев, запрокинув голову назад, пронизывает меня каким-то невообразимо порочным взглядом.

Не успеваю больше ничего сказать, как он так же демонстративно вставляет новую сигарету в рот и чиркает зажигалкой.

Затяжка. Трескучая пауза. Густой выдох. Едва заметная усмешка.

И дерзкий повтор:

– Дай докурить.

Я прихожу в оглушающую ярость. Бросаюсь к нему, выхватываю висящую между его расслабленными пальцами сигарету и, пыхтя неадекватной злостью, вдавливаю ее в грязное от пепла дно блюдца.

– Хватит, – высекаю взбешенно. – До свидания!

Выпалив последнее, стремительно разворачиваюсь. Не знаю, куда бежать собираюсь.

«Не прощаемся…» – бомбит в голове, пока делаю первый шаг от Саши.

Первый и последний.

Потому что он ловит мою руку и заставляет резко развернуться.

Головокружение, темнота в глазах, давление ладони на затылок, властный рывок… Мой судорожный вдох, его горячий выдох… И наши жаждущие распахнутые рты сталкиваются.

19

Без каких-либо тормозов…

© Соня Богданова

«Дай докурить…»

Только сейчас, когда Георгиев меня целует, понимаю, что он на самом деле далеко не так спокоен, как изначально показывал. Его железная хватка, жадные ласки и горячая дрожь за короткий миг выпускают в мое тело киловатты безумной страсти. Чтобы не чувствовать аналогичного сумасшествия, нужно в ту же секунду умереть. Я же с ним, напротив, воскресаю. Сотрясаюсь и приникаю ближе. Вцепляюсь в Сашину футболку пальцами с тем оголтелым рвением, которое выдает, что мне нужно держаться за него, чтобы не рухнуть в разверзнувшуюся вокруг нас пропасть. Давление его ладони на моем затылке усиливается. Кольцо второй руки, которым перетянута моя талия, сжимается.

Не даст упасть… Конечно же, не даст.

«Дай докурить…»

Не о сигаретах ведь речь… Вовсе нет.

Затягивайся, родной. Наполняйся нашей любовью. Травись, пока не остановится Земля.

В один момент срываюсь и перехватываю инициативу. Посасывая Сашин язык, чувствую, как он замирает, шумно тянет носом воздух, а затем всем своим могучим телом вздрагивает. Эта яркая реакция рождает внутри меня соответствующую бурю. Не пытаясь сдержать дрожь, с надсадным вздохом отстраняюсь. И тут же набрасываюсь на Георгиева с какими-то альтернативными ласками. Выдаю явно не то, чего он ждет – лихорадочно чмокаю его губы. Верхнюю, нижнюю… В конце концов, выхожу за контур. Набрасываюсь с поцелуями на его подбородок, щеки, скулы, глаза… Я так сильно скучала! Я так отчаянно люблю! Я так боюсь остановиться!

Дай докурить… Дай…

Надышаться. Напиться. Насытиться.

– Соня… Малыш… – хрипит мой Георгиев, выталкивая часть того вибрирующего напряжения, которого так много внутри него.

Мой… Сегодня снова мой…

– Ладно… Все уже… Хватит… Тебе пора уезжать… – выдвигаю рваным шепотом не требование, а очевидный бред.

Хватит?

Сама себе не верю. Под ребрами что-то протестующе сжимается и расплескивается по всей моей груди жаром. Едва не сгораю заживо от буйства этого пламени.

Дай докурить… Дай…

Саша же на мой неуверенный ультиматум реагирует тяжелым и многозначительным вздохом. Без слов подхватывает меня на руки и несет в спальню.

– Остановись сейчас же… – шокируя саму себя, шлепаю его ладонью по плечу. – Ничего не будет… Я не поддамся! – выпаливаю, а ему хоть бы что! С каменным лицом продолжает шагать. – Ну, все… Все, Сань… – касаясь пальцами подбородка, заставляю его повернуть голову в мою сторону. – Все…

А что «все», и сама не знаю. Его карие глаза торопливо исследуют мое лицо. Вижу в них отлично знакомый обезоруживающий блеск похоти. И понимаю, что сегодня все будет иначе. Но не потому, что Георгиев готов, как раньше, полностью отпустить себя, а потому что я сама хочу ему это позволить.

Если в прошлый раз мы по большей части занимались любовью, то сегодня между нами со старта клубится темная требовательная страсть. Вот почему я весь вечер боялась смотреть на него… Чтобы не выдать себя.

Я не могу думать… Не могу сопротивляться своему телу… Не могу хоть немного снизить градус кипящего во мне возбуждения…

Когда мы оказываемся в полумраке спальни, я еще пытаюсь с ним справиться. Думаю, раз не видно ничего, должен быть спад. Но никакого снижения ощущений не происходит. Сердцебиение, напротив, учащается. И кровь начинает бешено и пьяняще пульсировать по венам.

Саша ставит меня на пол и, отшагивая, включает верхний свет. Стягивая футболку, взъерошивает по ходу действия волосы. Пока берется расстегивать ремень, смотрит из-подо лба с тем самым вызовом. Несомненно, нагло. В своей чертовой манере! И вместе с тем… Горит потребностью, которую я неспособна игнорировать.

Со вздохом отворачиваюсь от него. Но только затем, чтобы подойти к окну и задернуть шторы. Управившись с этой миссией, замираю.

Слух обостряется, будто вознамерившись сию секунду довести меня до критической точки безумия. Звяканье пряжки, скрип молнии, шорох ткани – все это оглушает.

Мой и без того сорванный пульс набирает силы. Если, не приведи Господь, одолеет толщину вены и кожи, кровь брызнет фонтанами.

Боже… Я и так на грани… А Саша еще подходит сзади, касается горячими пальцами плеч, обжигающе выдыхает в затылок… Пока я пытаюсь сообразить, что сказать, поднимает мои волосы и, перекинув отяжелевшие вдруг пряди мне на грудь, находит на платье замочек застежки.

Не двигаюсь. Кажется, и не дышу. Просто жду, позволяя Георгиеву себя раздевать. Он не оставляет ничего. Медленно, будто давая мне шанс себя остановить, последней деталью стягивает с моих бедер стринги. Дальше они сами падают. Я машинально переступаю, с опозданием осознавая, что осталась полностью обнаженной.

А вот Георгиев нет. Когда разворачивает меня, с судорожным вдохом отмечаю, как его член устрашающе натягивает эластичную ткань боксеров.

Почему именно устрашающе – я не знаю…

В прошлом я сталкивалась с его эрекцией сотни раз. Но, черт, именно сейчас она меня пугает.

Или же я сама себя пугаю... Своими реакциями, которые раскручивают внутри настоящее торнадо.

Мне стыдно признавать, но я ощущаю, что между ног не просто влага и жар… Там зарождается быстрая пульсация.

Я не нуждалась в сексе так долго. Не было потребности даже в мастурбации. Я просто не думала об этом. Но в прошлый раз приезд Георгиева… Он разбудил мое тело после долгой спячки. И теперь я испытываю одержимый сексуальный голод.

С трудом держу себя, чтобы самой на него не наброситься. Молча подаюсь, когда подталкивает к кровати. Якобы отстраненно разбираю постель. Сама ложусь на спину. Смотрю в потолок, пока Саша раздвигает мои ноги.

Громко сглатываю. И едва не давлюсь слюной, когда чувствую, как он прижимается к моим влажным складкам ртом.

– О-о-о, Бо-о-оже… Да! – выпаливаю практически бездыханно.

На вдохе же глаза, нос, горло жжет, будто я резко вдохнула какой-то вирус. Все тело вздрагивает. Соски при этом, качнувшись в воздухе, словно бы с каким-то физическим предметом сталкиваются. Наполняются жаркой болью. Следом сокращаются мышцы живота. А за ними, ожидаемо, стенки влагалища. Лихорадочно сжимаются, выталкивая из меня потоки моей огненной похоти наружу. Саша издает какой-то хриплый звук и подбирает их языком. Я одуряюще красноречиво стону, напрочь, блядь, забывая, что собиралась вести себя достойно.

Бедра раздвигаются шире. Руки так же самовольно тянутся к голове Георгиева. Зарываясь пальцами в волосы, бессовестно прижимаю ближе.

– Да-да… Боже, Саша, лижи мне… – тарабаню, теряя связь с мозгом.

Черт… Черт… Зачем?! Как стыдно!

Надо прекратить… Блин, да хотя бы притормозить…

Сашкин язык проходится между моих складок, воспаляя за пару таких взмахов все имеющиеся там нервные окончания. Сдерживаясь изо всех сил, я буквально грызу губы в кровь. Но когда Георгиев добирается до клитора и начинает его умело натирать, снова теряю голову.

Кажется, что в прямом смысле улетаю в космос. По всему моему телу разливается огонь. Я содрогаюсь, выгибаюсь и адски вульгарно стону.

– Боже… Боже… – выталкиваю отрывисто, когда напористое лизание превращается в настоящее сосание. – Бо-о-ж-же! – горланю до хрипа.

Толкаюсь бедрами навстречу Сашиному рту. Пульсация во влагалище нарастает. Мои руки падают. Голова откидывается назад. Ресницы начинают трепетать. Дыхание сгущается. Я собираюсь кончать, зная, что оргазм будет до потрясения ярким. Предвкушаю это, не имея возможности отстрочить основной пик и таким образом растянуть наслаждение.

Внизу живота возникает томительная боль. Тело принимается гудеть, как критически перегретый резервуар со взрывоопасной жидкостью, способной вынести любую крышку.

Вот-вот… Боже… Да…

И вдруг все прекращается.

В замешательстве распахиваю глаза. В этот момент Георгиев уже нависает сверху. Смотрит мне в глаза, будто впервые внутрь заглядывает.

– Лижи мне? – несомненно, дразнит, повторяя мои слова, хоть и не улыбается. – Это сильно, Соня-лав.

Мне казалось, что я и без того вся с головы до ног красная. И все же в этот миг прилив крови усиливается. Я и сама чувствую, что дохожу до багрово-фиолетового окраса. Но Саша имеет наглость это еще и прокомментировать.

– Соня-баклажан.

Боже… Я едва сознания не лишаюсь от стыда.

И все равно не могу вовремя прикусить свой чертов язык.

– Покажи свой баклажан… – выталкиваю я шелестящим шепотом.

Господи… Что я несу???

И хоть Георгиев не смеется… Полагаю, испытывая высокую степень возбуждения, попросту не в состоянии этого сделать… Этот момент определенно – самый кошмарный конфуз во всей моей жизни!

– Покажу, если ты сядешь на него, – задвигает провокационно.

Я задыхаюсь и цепенею.

Не то чтобы я была против этой позы… Боюсь соглашаться, потому что, если двигаться буду я, скрывать свое одичалое возбуждение у меня не получится.

Но как себя остановить, когда происходит следующее?..

Саша садится к изголовью. Приподнимая бедра, стягивает боксеры и обхватывает свой максимально раздутый от похоти член. Глядя мне прямо в глаза, медленно надрачивает.

Я закусываю губы, чтобы сдержать какой-то очередной ненормальный стон. Ерзаю ногами. Затем со вздохом кручу головой.

«Приди в себя… Приди в себя… Приди в себя…» – настойчиво трещит прорвавшийся голос разума.

Только у меня от напряжения чертовски разбухла наружная плоть, а внутри живота уже будто схватки пошли. Даже во время месячных не болело так сильно. Терпеть нереально. По крайней мере не тогда, когда мой Георгиев сидит передо мной весь такой взбудораженный, пылающий и ждущий. У меня нет шансов.

Я себе не принадлежу… Я нуждаюсь в сексе... Я нуждаюсь в нем! Немедленно!

Поднимаюсь и ползу к Саше. Оказавшись лицом к лицу, с первым же вздохом выдаю свое кричащее волнение. В попытке перекрыть это, не своим от возбуждения голосом заявляю:

– Дело не в любви… И не в тоске… Я просто хочу тебя… Как раньше… Без каких-либо тормозов…

Он не отвечает. Молча тянет меня на себя, пока не обхватываю его бедра ногами. Ощутив его плоть между своих складок, едва не визжу. Прикрывая веки, прячусь от раскаленного взгляда, которым Георгиев меня распинает. А когда он, приподняв меня, направляет в мое влажное и трепещущее от похоти лоно головку члена, закусываю верхнюю губу и протяжно мычу.

Крупные ладони Георгиева оказываются на моих бедрах. Давят, заставляя меня опускаться. Я, не отрывая глаз, мотаю головой, показывая, что не готова.

Но он не воспринимает этот жест, как должен.

Резко нажимая мне на ягодицы, одновременно толкается пахом вверх. И я со всей дури насаживаюсь. Зубы соскальзывают, рот распахивается в коротком рваном крике.

– Блядь… – все, что я слышу от Сашки.

Сама его обматерить готова. Но по итогу только слезы из глаз брызгают.

– Тебе больно?

Я всхлипываю.

– Нет…

На самом деле понять не могу, что чувствую. Меня за секунды будто бы разорвало. Горячий и твердый член Саши ощущается неоднозначно. Мне дискомфортно до ужаса. И вместе с тем жутко приятно.

– Ты дико твердый и… просто огромный…

Пока его плоть не начинает пульсировать, кажется, будто что-то неживое впихнули.

– Все как обычно, – утверждает Георгиев сипло. – Не вырос.

– Угу… Только перезрел… – шиплю я, до сих пор в страхе пошевелиться. – Баклажан, блин…

– Ты сегодня необычайно мила, малыш…

– Боже, не двигайся! – ору задушено и, качнувшись к нему, вся сжимаюсь.

– Я не двигался, – цедит Сашка, жестко впиваясь в мои ягодицы пальцами. – Это ты… Разожми тиски, Сонь…

– Как? – потерянно выдыхаю я.

– Расслабься.

– Угу… Сейчас…

Ничего особо не получается. Я почему-то вспоминаю все наши неудачные попытки лишить меня девственности и чувствую себя так, будто уже никогда с этого члена не встану. Ну, знаете, тот самый совет: если в вас загнали нож, не вынимайте его до приезда скорой.

Боже…

– Это провал… Полный провал… – тарабаню я, погружаясь в какую-то странную панику.

Но потом… Ладонь Георгиева невесомо скользит по моей спине вверх. Я вздрагиваю и вся покрываюсь мурашками. Когда он сжимает рукой заднюю поверхность шеи, со вздохом приоткрываю глаза. В этот миг Саша начинает неторопливо и влажно целовать мои плечи, ключицы, грудь… Стон вырывается из моего рта, еще до того, как он всасывает сосок. А уж когда включается это волшебство, я вспыхиваю и забываю о дискомфорте совсем. По факту, конечно, просто возбуждаюсь и расслабляюсь.

Издавая что-то наподобие мычания, начинаю медленно раскачиваться. Чувствую, как в этот момент по Сашиному телу проносятся судороги, и безбожно смелею. С громким и хриплым вздохом приподнимаюсь. И с жарким стоном опускаюсь обратно.

– Боже… – толкаю почти беззвучно, сжимаясь вокруг восхитительного члена своего принца.

Он больше не ощущается огромной стальной арматуриной. Сейчас это, точь-в-точь как раньше, священный жезл любви.

– Я люблю… – рвется из меня в пылу страсти. «Тебя» не успеваю добавить. Сашка напрягается и до боли сильно стискивает меня. С жестким насасыванием выпускает сосок на волю. И ждет, конечно, продолжения. Я выкручиваюсь, как могу: – Я так люблю твой член…

– Блядь, Соня… – практически рычит он. Подавшись ко мне всем телом, властно сжимает. – А я люблю тебя, – заявляет агрессивно прямо в губы.

А потом… Набрасывается на мой рот с каким-то штурмующим поцелуем. По моему сердцу будто молния шаркает. Я резко начинаю всем телом трястись. И все равно… Отвечаю на этот яростный поцелуй, насколько это только возможно, учитывая его агрессивно-доминирующее поведение.

Двигаться он мне больше не позволяет. Сжимая, вбивается в мое тело самостоятельно. И это так чересчур сильно, так одуряюще грубо, так чрезвычайно кайфово… Если бы мой рот не был занят, я бы определенно орала.

Хлюпающие звуки создают поражающее звучание. Кажется, будто в маленькой, стиснувшейся до размера этой жалкой кровати, комнатке эхо плывет.

Мне не хватает кислорода. Я практически задыхаюсь. Чувствую ужасающую асфиксию. Тело раздувается и содрогается. Ребра будто вовнутрь заламывает. По щекам струятся слезы. Но я ощущаю приближение оргазма, и, черт возьми, это единственное, на чем я способна сфокусироваться.

Саша кончает первым. Возможно, таким образом наказать меня желает. Да только я, едва его член дергается и начинает толчками выбрасывать мне в матку сперму, все это принимаю с аномальной гиперчувствительностью. Стрелы удовольствия прошивают меня насквозь. И я, захлебываясь от иступленного восторга, безвольно отшатываюсь назад, пока не падаю. Хватая губами воздух, не сразу понимаю, что Саша наваливается сверху. С оглушающими стонами кусает мочку моего уха и продолжает до последнего неистово вколачиваться в мое тело.

– Охуеть, Солнышко… – хрипит он минутами позже. – Охуеть… – с шальной и какой-то мечтательной улыбкой закидывает голову назад. Натужно вдыхает. В уголках глаз слезы блестят. Но он совершенно точно счастлив. – Все нормально? – спохватываясь, смотрит мне в лицо.

Я могу лишь покрываться пятнами стыда. Чувствую это так явно, что труба. Кожу будто стремительно поражает какая-то вирусная фигня.

– Нормально, – наконец, выдыхаю с трудом.

И все-таки Георгиев извиняется.

– Прости…

– Я же сказала… Все в порядке…

Единственное, что мне в эту секунду нужно – это чтобы он вытащил из меня член, позволил подняться и куда-то спрятаться.

Но…

– Ты же просила, как раньше. Без тормозов, – припоминает мой лютый бред. – Затрахаю тебя сегодня, моя порно-Соня-лав… Прости, – это уже авансом летит. Пока я перевариваю всю эту информацию, Саша прижимается к моей переносице лбом и выталкивает тоном, от которого меня перебивает дрожь: – Соскучился. Сильно, малыш.

– Боже, Георгиев…

– Покурим?

Лежи, догадывайся, что на этот раз подразумевает. Паника накрывает до того, как какие-то ниточки распутываю.

– Черт… Хватит, Саш…

– Не хватит, Сонь. Я ни хрена и не понял за раз.

– Да иди ты, блин… – вырывается у меня вместе со всхлипыванием.

– Куда? – уточняет непробиваемый принц удручающе серьезно.

– К дьяволу, Георгиев! Там тебе самое место!

Он на мой выпад ухмыляется.

– Только с тобой, малыш.

Чмок в верхние губы. Чпок из нижних.

«Вытянул… Поднялся… Слава Богу…» – навязываю себе мысленно.

Сдвигая дрожащие ноги, закрываю ладонями лицо.

– Ты застеснялась?

Вот теперь в голосе Георгиева совершенно точно смех вибрирует.

– Сонь?.. Малышка?..

– Сказала же, иди к дьяволу! – разъяряюсь я.

Подскакиваю с кровати и, даже не взглянув на него, устремляюсь к двери.

– Хочу, чтобы ты позже еще поскакала на моем члене, Соня-лав, – прилетает мне в спину от охамевшего бывшего. – Сама.

Резко разворачиваюсь. Прищуриваясь, отчаянно ругаю себя за то, что любуюсь этой наглой голой борзотой.

– Я же твой главный герой, да? – лыбится вовсю. Похоже, от счастья окосел не на шутку. Прямо-таки развезло! – Я помню, Сонь.

Хотела бы я заявить, будто в свою очередь забыла все, что ему когда-то говорила… Но не могу. Даже когда злюсь на него, врать не получается.

– Прежде чем покидать спальню, надень трусы, Санечка, – улыбаюсь натянуто. – А то не будет на чем скакать, мой главный антигерой! – выпалив последнее, наконец, вылетаю из спальни, хлопнув при этом дверью с такой силой, что, ей-Богу, вся наша многоэтажка сотрясается.

20

Я много всего хочу .

© Александр Георгиев

Помимо своих вещей, сложенных аккуратно на самой верхней полке в Сонином шкафу, нахожу два комплекта самого, мать вашу, сасного женского белья.

– Ох, ни хуя себе… – выдыхаю и присвистываю.

Опавший, но все еще переполненный кровью член тотчас снова устремляется вверх. С полным мочевым это, сука, особое удовольствие.

Медленно втягивая воздух, неспешно подавляю врубившуюся, как порнофильм, сексуальную фантазию. Но блядское кружево прятать духу не хватает. С определенным намерением бросаю один комплект на кровать.

«Дело не в любви… И не в тоске… Я просто хочу тебя…»

Ну да, пусть рассказывает. Будто я не знаю, что в нашем случае трахать «без каких-либо тормозов» хочется одного конкретного человека. И все мысли, даже в подсознании, только о нем.

Грудак натужно раздувает, когда вспоминаю свою собственную воспалившуюся пацанскую привычку гонять лысого по паре раз на дню. Порно-Соня живет в каждой клетке моего извращенного организма. Каким бы суровым мамонтом себя сейчас не чувствовал, я не могу не мечтать о ней, загоняя себя в адские минусы.

Сдергиваю с полки спортивные штаны. Встряхивая их, с самодовольной ухмылкой отмечаю, что Соня срезала все бирки и этикетки.

Не ждала и не скучала, ага.

Натягиваю треники и, игнорируя стойкое напряжение в члене, выхожу из спальни.

Пересекая гостиную, яростным взглядом пригвождаю вскочившее с дивана мохнатое чудовище.

– Угомони свои таланты, кот. Замри, блядь, на месте. Еще одно движение, и я организую тебе прогулку на помойку, – предупреждаю приглушенно. В ванной шумит вода, и все же я проявляю отличительную предусмотрительность, зная, что любое кривое слово в адрес этого гребаного зверя Соня воспринимает как личное оскорбление. – Ладно, кот, – цежу реально сквозь зубы. Не идиот же, секу, что эта наглая тварь понимает все не хуже человека. – Уясни, что я являюсь для нее первым. Главным. Не ты, короче. Тебя здесь вообще быть не должно. Но, если ты попустишься, я согласен терпеть твое наличие в этой квартире.

Мохнатый моим предложением, походу, не впечатляется. Распушив шерсть как иголки, воображает себя, очевидно, минимум львом. Бестолковая рыжая щетка, блядь. Медленно крадется ко мне и уже ожидаемо набрасывается. Едва успев отразить долбаную атаку, сжимаю вездесущие лапы и притискиваю дикобраза к груди.

– Ты, блядь, здоровый? – шепчу сбивчиво. – Попиздуешь сейчас… – толкаю зло, но вынужденно себя одергиваю.

Тягостно вздохнув, несу буйного на кухню. Бросаю у миски и, вспомнив, что делала Соня, даю ему, сука, жрать. Брезгливо вытряхиваю содержимое пакета и следующие минут пять тупо наблюдаю, как гордого ломает. В конце концов, смертельная ненависть не мешает ему с какой-то абсолютно лютой жадностью наброситься на корм.

Подкуривая, молча наблюдаю за проявлением этого бешенства.

Сука… Что за чудо?

Вода в ванной никак не стихает, а мой мочевой уже, блядь, прямо-таки настойчиво сигналит о необходимости опорожнения.

Что там можно так долго делать?

Чудовище заканчивает с едой. Хищно облизнувшись, бросает на меня полный презрения взгляд и, вот неожиданность, неторопливо сваливает из кухни.

Я же давлю окурок и направляюсь в сторону ванной. Нажимаю на ручку в тот самый момент, когда стихает вода. Дверь, к моему удивлению, поддается, и я без раздумий вхожу.

Соня взвизгивает. Прикрывая мокрое тело полотенцем, начинает звенящим тоном меня отчитывать.

– Что, по-твоему, ты делаешь, а? Разве непонятно, что здесь занято?

– Мне нужно в туалет, – отражаю довольно-таки сдержанно.

В этот момент яростно сокрушаюсь несовершенству чертового мужского организма. Тупой отросток у меня между ног игнорирует критическую потребность к опорожнению мочевого пузыря и начинает подрываться на поебать. Стоило только увидеть Богданову.

«Уймись, блядь…» – рычу я мысленно.

Под Сонины шокированные взгляды направляюсь прямиком к унитазу, оттягиваю резинку штанов и выпускаю на волю тяжелый член.

Прицелившись, пытаюсь расслабить мочеиспускательный канал.

«Зачем нам эта пустая трата времени? Спроси лучше, что твоя зазноба думает про золотой дождь!» – подбивает эта неадекватная тварь.

«Нет… Нет, блядь… Только не вставай… Сука, не вставай!» – приказываю испорченной скотине.

И, наконец, с облегченным вздохом начинаю медленно сливать жидкость.

– Ты, блин, нормальный?.. – задыхается где-то на периферии Соня. – Георгиев? У тебя, черт возьми, напрочь кукуха уплыла?

– Закрой рот, Сонь… – почти стону я, изо всех сил убеждая себя в ее отсутствии.

– Нет-нет-нет… Не делай этого при мне!

– Я уже делаю… – шиплю очевидное. – Просто, блядь, не мешай...

– Георгиев!

– Сука, Сонь… Серьезно… – каждое чертово слово с трудом дается. – Если не хочешь, чтобы я обоссал всю ванную, заткнись…

– Я отказываюсь на это смотреть!

– Так не смотри! – гаркаю, на мгновение обрывая струю.

В ответ раздается чрезвычайно громкий удар закрываемой в гневе двери. Я выдыхаю и, наконец, заканчиваю процесс.

Еще минут десять провожу в ванной, чтобы принять душ. Хотя дело по сути бесполезное: на озверевший член даже ледяная вода слабо действует. Чувствую себя реально психически больным.

Я не знаю, чего от нее ждать сейчас. Готов, вероятно, ко всему. И все же теряюсь, когда вхожу в спальню и обнаруживаю ее в том самом красном кружевном комплекте. Вроде не совсем безмозглый неандерталец, а реагирую сразу. Закладывая руки в карманы свободных треников, сжимаю их там в кулаки, чтобы натянуть ткань, но член все равно первенство берет. Выступает, блядь, как гора. Соня прослеживает взглядом и, распахивая губы, шумно втягивает воздух.

По моему напряженному и раскаленному телу дико колючая дрожь проносится. Мышцы живота каменеют. Дыхание стопорится. Сердце высокими ударными нотами срывается.

– Ты покормил Габриэля.

Это не вопрос. Констатация факта.

А мне отчего-то так зашкварно стыдно становится, что ничего разумного в голову не приплывает.

– Он волочился за мной, – привираю механическим голосом. – Я решил, что голодный.

– Да… Спасибо, – благодарит неожиданно, пока я заторможенно моргаю. – Откроешь вино, Саш?

То ли реально крайне тихо шелестит, то ли я из-за своего барахлящего организма воспринимаю с трудом.

– Куда еще вино, Сонь? Лишнее, – хриплю авторитетно.

В последнее время в принципе стараюсь не бухать. Стремно разбудить то, что спит в глубинах нутра. И без того эмоций до хренища.

– Меня трясет, – сообщает Богданова прямо. – Хочу согреться и расслабиться.

– Эффект может быть обратным.

В ее глазах вспыхивает сомнение. Вспыхивает и гаснет.

– Проверим… Раньше хорошо работало…

Знаю, что вспоминает. Наш первый раз, когда намеренно опоил ее шампанским и ликером, чтобы поплыла и отпустила все свои страхи.

Прочистив горло, без слов иду к письменному столу. Так же молча срываю этикетки, закручиваю штопор, выдергиваю пробку и разливаю вино по бокалам.

Соня стесняется. Вижу, как нестерпимо ей хочется прикрыться. Она и раньше порывалась так делать, когда раздевал. Но сейчас ее волнение чувствуется особенно сильно.

Прикладывается к вину, едва я вручаю ей бокал. Громко сглатывая, застывает на моем лице каким-то чересчур назойливым взглядом. Я и рад тем ярким эмоциям, которые она выплескивает, но вместе с тем принимать их невыносимо тяжело.

– Ты не устал от этой войны?

Залпом осушаю свой бокал. Отставив тару, нервно прохожусь по губам языком. Жестко стискиваю челюсти. Вытаскиваю из кармана сигареты и зажигалку. Упершись задницей в стол, якобы спокойно подкуриваю. Задерживаю никотин в легких. И лишь после планомерного выдоха смотрю Соне в глаза.

В голове резко шумно становится.

– Я устал только без тебя, – заявляю без каких-либо нежностей. Скорее грубо звучу. Просто за грудиной уже подрывает дрожь. Трясет, я на автомате пытаюсь с этим справиться. – Это изматывает. Остальное… – пока думаю, снова затягиваюсь. Скашивая губы, выпускаю плотную струю дыма. Но взгляда с Сони не срываю. – Остальное как-то ровно идет.

Она роняет ресницы и после рваного вздоха делает новый осторожный глоток вина.

– Ты писал, происходит что-то удивительное, – тарабанит быстро, а это самый явный признак того, что волнение, несмотря на алкоголь, растет. – Расскажешь?

В следующую секунду стреляет глазами так, что, блядь, разит буквально насмерть.

– Не сейчас, когда ты в этом белье.

Вильнув взглядом вниз, проношусь по нежному разврату как сумасшедшее торнадо.

– Скучал?

– Скучала?

Эти вопросы выпаливаем одновременно и как будто на одной эмоциональной волне, перекрывая сердечный грохот и отсекая все лишнее.

Соня не отвечает, но шагает ближе. Я тут же обнимаю свободной рукой и притягиваю ее к себе между ног. Повертевшись, Солнышко устраивается спиной ко мне. Мой охуевший член тотчас принимается одурело вибрировать, как какой-то, блядь, заклинивший китайский фаллоимитатор.

Прикрываю веки и незаметно перевожу дыхание. Ладонь легко, с ощутимой дрожью, скользит по ее животу и останавливается на кромке трусов.

– Не принимай близко к сердцу, хорошо? – выдыхает Соня, вновь снимая свое оружие с предохранителя. – Эта ночь разового безумия. Что-то происходит… Затмение, полнолуние… Я не знаю…

Ее потерянность и очевидное опьянение неожиданно веселит.

– Ретроградный Меркурий, блядь, – усмехаюсь я.

И наклоняюсь, чтобы поцеловать в плечо. Несмотря на разлившуюся в теле истому, оторваться уже не могу. Медленно, но курсирую к шее. Влажно и пошло всасываю кожу сантиметр за сантиметром. Прижимаю при этом все крепче.

– Скучал, конечно. Не врал же. Писал. Говорил, – голос понижается и из-за эмоциональной насыщенности становится нестабильно густым.

– Просто увидеть хотел? – шепчет Соня задушено. – Или из-за секса?

– Увидеть, услышать, вдохнуть, вкусить… – перечисляю так же неспешно. – Смотрю на тебя, меня сразу вштыривает. Я счастлив. Только в этот момент счастлив. Счастлив так сильно, будто мне в кровь ширнули убойную дозу дофамина. Потом голос, запах – меня на фейерверки фигачит. Когда же целуемся и прочее, я в фантастическом любовном угаре, малыш.

Соня даже вздыхает судорожно. Чувствую, как ее грудная клетка под моей рукой дергается. Затем она делает новый глоток вина и, прокручиваясь, поворачивается ко мне.

– И прочее? – переспрашивает, заглядывая в глаза.

– И прочее, – повторяю я.

Качнувшись ко мне, приподнимается на носочки. Я на автомате подаюсь навстречу. Ощущаю, как Соню потряхивает, и у самого по спине бешеный шквал несется. Мы соприкасаемся грудью, а затем бедрами, и с моих губ сходит глухой стон. Мой ебучий баклажан сегодня просто пиздец какой активный. И, конечно же, сходу приветствует Сонину орхидею. Ни мои штаны, ни ее трусы не мешают ему ее чувствовать. Берет ее на таран, животное.

Моя Богданова ерзает, краснеет и бесконечно долго смотрит в глаза. Я на миг забываю о похоти. С каким-то оглушающим треском, на реактивной перемотке в который раз проживаю наше кошмарное прошлое, которое никак не получается забыть и отпустить. Все свои гребаные ошибки. А за ними проступает безумный страх. И я понимаю, что мне нужно выпить еще.

Не знаю, как именно, но Соня видит, что меня колбасит. Пока я отстраняюсь, чтобы загасить сигарету и наполнить бокалы, она вдруг задвигает:

– Не думай… Сегодня не думай.

– Угу… – выдаю, стараясь переключиться. – Ты не ответила. Скучала? – задаю вопрос быстро, на одном дыхании и без особых эмоций.

– Да… Думала о тебе. Много.

Киваю, выказывая такую скупую реакцию, словно этот факт в данную секунду не важнее всего на свете.

Фокусируясь на своем бокале, взбалтываю содержимое.

– До дна, – советую ей и сам опрокидываю, ненадолго отвлекаясь на то, как алкоголь обжигающе проносится от горла в желудок.

Солнышко морщится, делит вино на три раза, в промежутке между глотками жадно хватает воздух, но по итогу справляется. Когда забираю стекло, она снова тянется ко мне лицом. Едва я с выдохом наклоняюсь, целует.

Сталкиваемся ртами и погружаемся в темноту. Мое нутро закручивает ураганный вихрь. Сердце принимается скакать по всей груди и пытается поймать связь с космосом. И ему это, блядь, удается, едва Сонин маленький горячий язычок скользит мне в рот. Влетает, мать вашу, как торпеда, и тут же без предупреждения взрывается. Раскидывает внутри меня бесчисленные огненные снаряды. Заряжает неизмеримыми дозами радиации и всеми другими видами энергии. Это как бесконечность, помноженная на миллион. Это стремительная гибель всех клеток. И их немедленное аномальное воскрешение.

Застонав, сжимаю зубы вокруг ее язычка. Когда ускользает, бросаюсь вдогонку. Сладкие губы кусаю до первых капель крови. Только после этого, захлебнувшись диким восторгом, врываюсь Соне в рот. Одновременно жадно стискиваю ладонью ее грудь, следом обеими руками – бедра. Вдавливаю член в развилку между них.

Стон, который в этот момент выталкивает мое тело, настолько долгий и напряженный, что мне приходится оторваться, чтобы глотнуть кислорода.

– Без тормозов? – уточняю, заранее зная, что не дам Соне пойти на попятную. – Я много всего хочу.

Но мы уже конкретно пьяные, поэтому она без запинки выдает:

– Я тоже.

Хватаю ее и не самым деликатным образом подгоняю к кровати. Заставляю приподнять ноги и встать на матрас коленями. Пока Солнышко машинально ловит равновесие, упираясь в него еще и ладонями, стягиваю с ее выпяченной задницы трусы.

Она вздрагивает, отрывисто вздыхает и замирает.

Набухшая орхидея обильно сочится похотью. Я наклоняюсь, раскрываю ее ягодицы шире и размашисто лижу, заставляя Соню кричать. Ее соки густые, терпкие и вязкие. Никогда особо не задумывался, но походу я к ним пристрастился, как наркоман. И до этого член, сука, гудел как вскипевший и забытый на костре чайник. А уж после приема этого ядреного химического агента, от скакнувшего резче, чем артериальное давление возбуждения, похотью вибрирует каждая ебаная клетка в моем организме.

– Блядь… – сиплю я на пике. – Мне нужно вставить в тебя член, Соня. Срочно.

– Вставляй…

Едва получаю разрешение, стаскиваю штаны и направляю к ее узкой щелке член. Вхожу, однако, не с лету. Трусь пылающей головкой. Собираю влагу и тупо дразню. Себя? Или ее? Хрен знает!

Мне сносит башню. И я тупо не могу решить, чего хочу больше. Трахать Соню-лав? Или смотреть на нее в этой беззащитной, покорной и охуенно пошлой позе?

– Дай сюда свои руки, – требую сухо. Она теряется. В замешательстве пытается обернуться. Я удерживаю, давлю ладонью на спину и не позволяю ей выпрямиться. – Только руки. Приподнимись и заведи назад.

Пошатываясь, Соня выставляет их ладонями вверх. Я направляю, разворачиваю в нужную сторону и показываю ей, чтобы раздвинула пальцами ягодицы.

– Да… Вот так… Натягивай жестче… Хочу видеть всю тебя, пока буду трахать.

Она в ответ только всхлипывает.

Я же долго рассматриваю, как ее маленькая киска краснеет и приоткрывается. Сокращения, которые в этот миг происходят внутри нее, как личное сексуальное кипение, заставляют сжиматься не только это крохотное отверстие между ее нежных розовых губок, но и тугое колечко ануса.

– Пиздец, малыш… Это так охуенно… Ты, блядь, даже не представляешь…

Она издает какой-то дрожащий звук и снова оставляет мои извращенные комментарии без ответа.

Недавний оргазм и наличие алкоголя в крови должны помочь мне продержаться подольше, однако, едва я снова упираюсь в ее горячую щелку членом, тут же осознаю, что поблажек, мать вашу, не будет.

С хриплым вздохом заставляю себя закрыть глаза. Всеми силами пытаюсь снизить градус. Но, блядь… Не выдерживаю и пары секунд. Подрываю веки и снова жадно впиваюсь в эту охуенную порно-картину взглядом.

Соня же ерзает по матрасу коленями, расставляет ноги шире и нетерпеливо подается ко мне попкой.

– Ах… Уе-е… – выталкиваю я, когда ее жадная киска, вбирая в себя мой озверевший член, засасывает его будто в вакуум.

Перехватываю контроль тупо на инстинктах. Не знаю, кого победить пытаюсь, когда с размаху загоняю в Соню до упора. Она, конечно, вскрикивает и падает лицом на матрас, но меня и самого так, сука, кроет, что сходу сперма начинает подниматься.

– Блядь…

– Боже…

– Замри…

– Подожди…

Ладно. Считай, договорились. Секунд десять стоим тело в теле, не шелохнувшись, будто экспонат. Внешне лишь двустороннее громкое надсадное дыхание свидетельствует о том, что мы живые. А внутри… Клетки начинают активное деление. То ли готовятся к революции, то ли уже ведут войну – непонятно. Я просто чувствую себя так, словно все стихии мира получили в моем теле заточение, обозлились и, развернув всю мощь, принялись расшатывать меня, как сосуд. Который, конечно же, в любом случае полетит, на хрен, в пропасть. И разорвется там на миллиарды невидимых осколков.

Осознавая неизбежность всех катастрофических последствий, я тупо игнорирую эту войну. Не накладываю никаких ограничений, просто потому что ресурса на питание сдерживаемых сил у меня не хватает. Проживаю все, что вырабатывает эта борьба.

Во рту скапливается слюна. И я вместо того, чтобы сглотнуть ее, сплевываю Соне на анус. Она сдавленно пищит и дергается. Перехватываю ее одной рукой поперек тела, чтобы зафиксировать. А большим пальцем второй – размазываю слюну, массирую сжавшийся в панике сфинктер и проникаю внутрь нее на всю длину первой фаланги.

– Что… Ты… Саша…

– Кхм-м… Вытащу, когда признаешь, что до сих пор любишь меня, – рождается у меня на пределе эмоций.

Сам, мать вашу, не ведаю, что творю!

Просто охреневаю.

И понимаю, что неправ, но слово, как говорится, не воробей.

Благо моя Богданова снова только пищит. В этот раз реально, как мышь. Разогретая и взмокшая с головы до ног.

– Мне пиздец как нравятся все твои норки, Соня.

– Мм-м-м-м… – мычит она, а меня дрожь как ток бьет.

С трудом вдыхаю. Слегка загибаю палец, чтобы растянуть ее анус вверх. С болезненным шипением подаюсь членом назад, резко толкаюсь обратно в ее киску и начинаю, наконец, одичало трахать свою порно-Соню. Правда, буквально через пару выпадов притормаживаю, потому как она так громко стонет, что мне приходится прислушаться к реакциям внутри нее, чтобы убедиться в исключительности того удовольствия, которое бомбит тело Солнышка.

– Тебе же не больно? – тяжело сиплю ей на ухо.

Пот льется с меня потоками. Я бы мог сказать, что сходит, как вода с ледника, если бы внутри той скалы, которой является мой организм, не бурлила вулканическая лава.

– Продолжай… – все, что требует Соня, стискивая меня всеми мышцами – с двух своих входов.

Я совершаю глубокий вдох. Задерживаю весь этот кислород в груди в надежде на томительную переработку. Сцепляю зубы. И заряжаю в Сонино тело серию монотонных, но безумных по своей мощности толчков. Пока она не зажимает мой охваченный огнем член и не начинает с криками и с судорогами адски по нему пульсировать, буквально вынуждая меня сорваться на свой последний выпад и с каким-то первобытным кличем выплеснуть в нее не просто сперму, а, мать вашу, всю свою душу.

21

Рассказывай, Саш… Все рассказывай!

© Соня Богданова

По времени эта ночь выдается какой-то бракованной. Нереально быстро уплывает. Только крадется рассвет, а я уже проклинаю весь день. Ведь сегодня мой Георгиев снова уедет.

Вроде как не питала иллюзий, заставляла себя помнить про краткосрочность нашего единения, и все равно… К сердцу будто гири привязали. Тянут ко дну, вызывая сумасшедшую боль, стоит лишь пропустить одну-единственную мысль, что скоро все закончится.

Зачем он только опять явился? В который раз душу разбередил. Не успокоить теперь.

– Что делаешь? – хрипит Георгиев, незаметно подбираясь со спины.

Не слышала, когда он покинул ванную и вошел в кухню.

– Просто смотрю в окно…

Позволяю себе крошечный тягостный вздох, когда он обнимает несколько странным образом: крест-накрест поверх моих плеч, словно бы пытаясь поглотить своим большим телом. Мне тотчас становится тепло и хорошо. Вновь я отмечаю чувство непробиваемой защищенности, которое дарит только Саша.

Он нагло скользит ладонью в вырез халата, который я накинула на голое тело после крайнего посещения ванной. Сжимая грудь, перебирает пальцами мой сосок, но именно сейчас делает подобное без похоти. Чувствуется в этом жесте какое-то сытое собственничество. Мне оно нравится. Очень-очень сильно нравится.

– Сама говорила: «Не думай», – припоминает мою недавнюю просьбу. – Тебя это тоже касается.

Киваю в знак согласия и с новым вздохом накрываю его руки своими ладонями. Бездумно поглаживая, прочесываю пальцами короткие жесткие волоски на сильных, увитых венами предплечьях.

«Он мой… Сейчас он мой…» – эта уверенность расталкивает все остальные мысли.

И я с ощутимым довольством перевожу дыхание.

Саня сжимает меня крепче и касается губами виска. Так и застываем, глядя через окно кухни на разливающееся оранжевыми лучами по небу солнце.

– Пойдем в спальню, – зазывает Георгиев чуть позже, наполняя голос какими-то дико интимными и безумно сексуальными нотками. – Хочу тебя. Бесконечно.

Это приглушенное и вместе с тем шумное, на потоке густого дыхания, заявление окутывает меня жаром и пронизывает острыми иголками трепетного волнения.

– Мм-м… Чуть позже, Саш.

Отказываю, потому что физически уже ноет все тело. Даже спазмы возбуждения вызывают внизу живота и в промежности боль.

– Почему позже? Дай долюбить, Сонь.

Невозможный нахал.

Но…

Заставляет улыбаться.

– Дай отдышаться, Саш, – пытаюсь отразить ему в тон, но голос слишком явно звенит переполнившим душу счастьем. – Ты и так уже слизал с меня кожу… Про остальные места молчу!

– Почему молчишь? М? Что я с ними сделал?

– Георгиев! – возмущаюсь задушено.

И ерзаю, когда ощущаю, что его член, упирающийся мне в поясницу, снова абсолютно, черт его дери, твердый. Сжимающая мою грудь ладонь так же меняет характер движения.

– Давай… Чаю попьем… – нахожу решение, чтобы выскользнуть из его объятий.

Саша неохотно, но все же выпускает.

А едва я подхожу к чайнику, выдает:

– Кстати, я голоден.

– Начинается… – протягиваю и цокаю языком, будто это что-то реально раздражающее.

Проверив уровень воды, жму на кнопку и оборачиваюсь.

Георгиев смотрит на меня. Смотрит в упор. Я и раньше нередко стеснялась столь пристального внимания с его стороны, но сейчас это вообще что-то запредельное. И дело даже не в том, что он повзрослел за короткий период времени и стал каким-то суровым брутальным мужиком. Порой ведь ведет себя как безбашенный мальчишка. А все равно при любых раскладах подавляет своей какой-то совершенно неуемной мужской энергетикой, заставляет меня чувствовать себя маленькой и безвольной.

Это пугает, конечно. И вместе с тем усиливает трепет.

Черт…

– Когда у вас начинает работать доставка еды?

Его голос так же вибрирует от напряжения. Не знаю, как он умудряется еще и о еде думать. Излучает совсем другой голод. Флюиды похоти забивают пространство и вытесняют из воздуха живительный кислород.

– Половина пятого, Саш, – бормочу я, надеясь, что звучу хоть сколько-нибудь серьезно. По собственным ощущениям, не покидает чувство, словно мы разыгрываем глупую эротическую сцену из фильма. – Доставка из общепита начинается не раньше девяти, думаю… Или даже десяти… – дышу слишком тяжело и часто, как ни пытаюсь выровнять эту функцию. Завожу руки за спину и вцепляюсь пальцами в столешницу. – Ночью нормальные люди спят.

Отвожу взгляд, когда он усмехается.

– Тогда пойдем к твоей соседке. Колядовать будем.

Врубает того самого мальчишку, который, например, способен ворваться в ванную, когда я там, чтобы сдернуть штаны и без какого-либо стеснения облегчиться.

По мне, так это слишком… Слишком… Просто перебор!

Боже… Зачем я это вспомнила? Щеки молниеносно загораются.

– Половина пятого, Саш! – напоминаю я уже сердито. Хотя эта злость не столько на него, сколько на себя саму направлена. – Я сделаю тебе очень сладкий чай! Или… – иду к холодильнику. Открываю, смотрю. Наслаждаюсь ударившей в пылающее лицо свежестью. – Есть яйца. Приготовь себе омлет.

Пауза.

Не дождавшись Сашиной реакции, рискую посмотреть ему в лицо. Он же… Таращится на меня так, словно я предложила ему поджечь квартиру.

– Что значит «приготовь себе омлет»?

Закрываю холодильник и, всплеснув руками, выпаливаю:

– Гос-по-ди! Я забыла, какой ты принц!

Сейчас это реально оскорбительно звучит. Просто я устала. Чувствую себя так, словно вот-вот от эмоционального напряжения взорвусь.

Георгиев стискивает челюсти. Играя желваками, жестко тянет ноздрями кислород. Но никак не отвечает на мое незапланированное ехидство.

– Сигареты закончились, – сипит поражающе ровно. – Спущусь к машине.

И сразу же покидает кухню.

Мгновение спустя входная дверь хлопает. Я продолжаю неподвижно стоять. На самом деле буквально силой себя держу.

Обиделся? И зачем я так? Тем более жалко его… Голодный… В кафе не помню, чтобы что-то ел… Пять часов из Одессы… И там тоже неизвестно, когда последний раз принимал пищу… Может, ну их, эти правила?.. Это же просто яйца… Разбить, взболтать, посолить… Это даже не считается за готовку!

Боже… Нет… Я не буду ему готовить! Облезет! Пусть Влада старается! Да кто угодно! Мне-то что?! Мне вообще все равно!

Это всего лишь омлет, Соня…

Ненавижу себя и все равно не могу игнорировать какие-то глубинные чувства. Не могу оставить Сашку голодным! Две минуты внутренней борьбы, и я уже взбиваю чертовы яйца.

Пока ставлю сковороду на плиту, прибегает Габриэль. При взгляде на него злость стихает. В конце концов, Георгиев кормил моего кота, когда увидел, что тот голоден. Это огромный плюсик ему в карму. За это можно и приготовить омлет.

Подсаливаю яйца уже спокойнее. Отправляю на разогретую сковородку, убавляю огонь и сразу же накрываю крышкой. Пока прожаривается, достаю из холодильника сыр и помидоры. Тонко все это нарезаю.

Габриэль мяукает, и я даю ему несколько кусочков томата. Он его просто обожает. Со смехом наблюдаю, с каким зверским аппетитом набрасывается.

Возвращаясь к готовке, переворачиваю омлетный блин, выкладываю на одну половину подготовленную начинку, а второй спустя пару минут накрываю.

Когда выключаю плиту и выкладываю еду на тарелку, входная дверь хлопает. Я тут же забываю о пойманном мгновение назад дзене. Начинаю суетиться, не зная вдруг, куда приткнуть горячую сковороду.

– Там хлебный ларек как раз открыли, – оповещает Георгиев с порога. – Я подождал выгрузку. Свежих булок накупил.

– Не помню, чтобы ты булки любил… – бормочу машинально.

– Я голодный, Сонь, – оглашает Сашка выразительно. – Блядь… А чем это тут так пахнет?

Опускаю, наконец, сковороду в раковину. Открываю кран и неблагоразумно сую под струю руки. Вода, попав на поверхность раскаленной сковороды, конечно же, сходу вызывает шипение и поднимает горячий пар, который обжигает мне кожу. Взвизгнув, отскакиваю.

– Тихо, тихо… – Георгиев ловит мои плечи руками и разворачивает. – Дай посмотреть.

Мне мало того, что очень больно… Еще и стыд душит… Не только за то, что готовила для него… Вот зачем?! Но и за то, что выгляжу сейчас перед ним как какая-то неумеха! Просто одно на одно, и я… Едва взглянув с Георгиевым вместе на свои краснеющие ладони, с трудом справляюсь с накатывающей резко и неожиданно пугающей по своей силе истерикой.

Всхлипнув, закусываю губы и прекращаю дышать. Дрожу дико, невообразимо странно. Когда приходится сделать вдох, на выдохе, не прекращая трястись, скулю.

– Блядь, Соня… – толкает Саша. Из-за стоящей в глазах влаги не вижу его, но слышу по низкому и отрывистому голосу сдерживаемую им самим панику. – Так сильно больно?

Я ответить не могу. Потому что если начну говорить, просто закричу.

Больно так, что аж страшно. Но только не от пара, который обжег руки. Он лишь катализатор. Внутри что-то лопается. Какой-то нерв, который последние месяцы держал в режиме целостной работы весь организм.

Саша это, видимо, понимает. И просто обнимает меня, прижимая к груди. Я вцепляюсь в него, зажмуриваюсь, делаю самый долгий, самый тяжелый и самый отчаянный вдох в своей жизни. Секунда, две, три… И мне удается справиться с эмоциями, не расплескав ничего вовне.

Слышу, как колотится Санино сердце. Понимаю, что он тоже испугался того, что могло случиться. А может… Напротив, ждал, чтобы я взорвалась. Боялся и ждал.

Не знаю… Не знаю… Ни о чем думать не хочу!

Трудно предположить, сколько мы стоим посреди кухни, покачиваясь. Но омлет Саше приходится есть холодным. И все равно он сияет от счастья. Не улыбается, но будто бы светится изнутри при каждом взгляде на меня! И дело не в голоде, который я позаботилась утолить. Мы оба это понимаем, хоть и не комментируем. Он, черт возьми, с восторгом того самого шального мальчишки смотрит на свою тарелку как на летательное средство инопланетян.

Утро уже наступило. Саша скоро соберется в дорогу. Я просто обязана снизить зашкаливший у нас обоих уровень дофамина, иначе будет передоз. А потом… Потом будет страшная и мучительная ломка.

Дождавшись, когда он доест, я подтягиваю ноги на табуретку, обхватываю их руками и сосредотачиваю взгляд на верхушках деревьев, которые виднеются в окне.

– Знаешь… В марте я обнаружила, что действие контрацептивной инъекции закончилось, а месячные так и не пришли, – шепчу сухим безэмоциональным голосом. – Я едва не ополоумела, сутками размышляя, что делать с ребенком… А может, и ополоумела…

– Кхм… – прочищает горло Георгиев. – Что, блядь? – хрипит так, будто перед этим час кричал и сорвал голос. – Еще раз! Соня, блядь! Повтори еще раз! Почему я не узнал об этом в тот же, сука, день, что и ты?! А?!

Не смотрю на Сашу, но слышу злость.

Злость, на которую он не имеет никакого права.

– У нас был договор. После которого ты для меня умер, – напоминаю я, не меняя своего столь же мертвого тона. – А значит, проблема была только моей.

– Это… – вибрирует жесткими нотками. Подскакивает на ноги, становится напротив меня, угрожающе наклоняется и, упершись ладонями в края моей табуретки, прямо мне в лицо рявкает: – Это ебаный пиздец, Сонь! Ебаный, мать твою, пиздец!!!

От этого крика все внутри меня содрогается и, пульсируя, начинает сжиматься в какие-то жесткие комочки нервов.

Мне не нравится, как блестят Сашины глаза. Не нравится, как сокращаются какими-то нервными спазмами его лицевые мускулы. Не нравятся волны тех сумасшедших эмоций, которые он высвобождает в меня, словно обойму того самого проклятого пистолета.

Я вспоминаю, как он смотрел на меня, когда поверил в мое предательство… Как он смотрел, когда ударил… Как смотрел, когда собирался нажать на курок…

Мне страшно до ужаса. И все равно я чувствую облегчение.

– Ты сделала аборт? – этот глухой мрачный выдох такой яростной волной по моему телу проносится, что буквально срывает с него кожу.

– Я тебе всегда говорила, что не хочу детей. Хорошо, что ты женишься сейчас на Владе, и у тебя будет возможность создать с ней нормальную семью.

– Что ты несешь?! – вновь срывается на крик Георгиев. Дыхание, которое он выдает прямо мне в лицо, едва ли не касаясь моего лба своим, такое горячее, что разит сильнее того самого пара, о который я обожгла руки. – При чем тут Влада? При чем тут семья? При чем тут какие-то возможности? Я тебя, блядь, просто спрашиваю: ты сделала аборт? Сделала?! Ответь мне!

– Кстати… – я стойко держу один уровень тона, хоть голос давно безбожно дрожит. – Расскажи мне о своей Владе. Как вы начали встречаться? Где впервые поцеловались? Каким был ваш первый секс? Что ты чувствовал, пока трахал ее? Что говорил? Куда кончил? Это было так же приятно, как со мной? Ты делал ей куни? А она тебе сосала? Ты смотришь на нее, когда она сверху? А она… Следит за тобой через зеркальный потолок, когда сверху ты? – эти слова льются без какого-либо контроля и подготовки. Чистое гнилое подсознание. Разверзнувшийся в моей душе ад. Я чувствую, как из глаз выскальзывают слезы, но упорно продолжаю бомбить: – Рассказывай, Саш… Все рассказывай!

– Рассказывать, Сонь?! – выдыхает надсадно и крайне жутко усмехается. – Слушай!

22

Мое потухшее светило.

© Александр Георгиев

– Что ты несешь?! При чем тут Влада? При чем тут семья? При чем тут какие-то возможности? Я тебя, блядь, просто спрашиваю: ты сделала аборт? Сделала?! Ответь мне!

Нет, это, мать вашу, не просто. Это не гребаное уточнение. Это акт чистейшей агрессии. На фоне критического уровня боли я полностью выбит из зоны контроля. Не зная, куда сливать яростную силу, которая появилась в моем теле вместе со стадом заскучавших было монстров, со всей дури стискиваю края Сониной табуретки.

Только бы ее не коснуться. Никак. Даже лбом в ее лоб не даю себе упереться. Кажется, с этим контактом способен раздавить.

В затылке и вдоль позвоночника скапливается жжение. Горячими становятся лицо и дыхание. А вот температура во всем остальном теле достигает поражающе низких отметок. По ощущениям, как будто бы минусует. Внутри меня все органы леденеют и прекращают свою работу. Сердце не исключение.

Глаза в глаза.

С ней. Я с ней. Я все еще с ней. Неразделимо.

Все, что меня сейчас держит. И это оцепенение подобно сонному параличу. По части психики состояние – пиздец какое пугающее. Кажется, что вот-вот случится необратимое горе, а я не могу пошевелиться и остановить его.

В разрывающем череп отекшем и закоротившем мозгу пульсирует всепоглощающая мысль: «Что я буду делать, если окажется, что помимо прочего Соне из-за меня пришлось проходить через процедуру долбаного аборта?».

И дело даже не в том, что она, судя по словам, как минимум готова убить моего ребенка. Это задевает, конечно. Ломает и трамбует в землю мою нездоровую гордость. Размазывает, на хрен, мое мужское начало. Вырывает, в конце концов, мое ебаное сердце. Но эпицентром ада же являюсь не я.

Она. Моя маленькая хрупкая девочка. Мое потухшее светило.

Тяжело. Больно. Горько.

Но я все же могу понять, почему Соня способна на аборт. После того, как я и моя семья обошлись с ней, могу представить, что чувствовала. И сокрушает меня именно то, что ей пришлось переживать еще и это!

Паралич никак не проходит. Разбивает его Соня. Только вот когда я, блядь, готовлюсь к тому, чтобы услышать очередные чудовищные подробности прошлого, она вдруг срывается и начинает вскрывать совсем другие раны.

– Кстати… Расскажи мне о своей Владе. Как вы начали встречаться? Где впервые поцеловались? Каким был ваш первый секс? Что ты чувствовал, пока трахал ее? Что говорил? Куда кончил? Это было так же приятно, как со мной? Ты делал ей куни? А она тебе сосала? Ты смотришь на нее, когда она сверху? А она… Следит за тобой через зеркальный потолок, когда сверху ты? – Соня тарахтит, выдавая не просто ревность, которую по большей части всегда сдерживала. Нет, это, блядь, гораздо сильнее. По эмоциональной шкале это та самая истерика, которую я так боялся и так, мать вашу, долго ждал. – Рассказывай, Саш… Все рассказывай!

Меня, безусловно, ужасает то, что она от меня требует. Но не потому, что я как-никак испытываю вину за тот период своей жизни. А потому что глубина Сониных страданий, как высшая мера наказания, пронизывает меня, блядь, переменными волнами тока насквозь.

Я как никто другой знаю, что именно ею сейчас руководит. И я, мать вашу, чисто на эмпатии задыхаюсь от прихода этих катастрофических эмоций.

Ревность – это гниющая рана в груди, которая беспокоит и зудит практически постоянно. И ты понимаешь: чесать ее нельзя, иначе воспалится, и будет гораздо-гораздо хуже. Но… Наступает момент, и ты все равно скребешь ее.

Маниакально выискиваешь мельчайшие подробности тех событий, которые связывают твоего любимого человека с той тварью, что разрушила вашу целостность… В мерзких деталях пытаешься прочувствовать все, что он ощущал… Горишь и воешь, но дерешь и дерешь эту рану… До мяса. До кости. До стертых по локоть рук. До проломов в гребаных ребрах. До смертельного удара в сердечную мышцу. До полной ее остановки.

Я проделывал это сотни раз. Именно это сейчас впервые делает Соня.

Знаю, что мне стоит остаться трезвой стороной. Успокоить Соню. Но я как зверь, учуявший желанную кровь, несусь к ней, преодолевая за мгновение тысячи километров пропасти.

Взгляд. Вдох. Эмоциональное заражение. Пандемия.

– Рассказывать, Сонь?! – выдыхаю, поглощенный созданным ею адом. – Слушай! – толкаю и срываюсь в эту черноту еще ниже. – Трахал ее во все места. Во всех позах. Сосала, конечно. Я не лизал. Смотрел на нее и смотрю, когда того требует ситуация. В нашей кровати ее не было. Да и в самой квартире тоже.

Этого достаточно, чтобы разодранная рана Сони наполнилась болью и, взорвавшись, заставила ее захлебнуться. Она будто до этого в отрицании жила. Подсознательно отвергала любые факты. До последнего не верила в то, что я мог быть с другой.

Только сейчас принимает эту информацию полновесно. Издает какой-то дикий, яростный и одновременно болезненный крик. Дергаясь, расшатывает под собой табуретку и толкает меня в грудь. А потом… С очередным одуряюще пронзительным воплем лупит меня по роже.

Я отшатываюсь. Прикрываю глаза. И задерживаю дыхание.

В ушах звенит. В груди гремит. В глазах искрит. Глотку сжимает спазм.

– Наконец-то, – роняю практически безжизненно.

И отворачиваюсь, чтобы иметь возможность сделать вдох.

Но Соня практически мгновенно бросается за мной следом. Дернув за руку, заставляет обернуться.

Глаза в глаза. Столкновение сумасшедших эмоций.

– Как это началось? Где? – продолжает в истерике выкрикивать.

Я ее такой никогда не видел. Даже тогда, в феврале, когда расставались, Соня держалась с охренительным достоинством. Сейчас же ее колошматит вовсю. Она издает непонятные рваные и стонущие звуки. Глубокие карие глаза сверкают безумием.

Подспудно чувствуя, что все шатко и в какой-то момент обязано рвануть, чтобы наступило облегчение, не представлял подобного накала.

– Этого тебе знать не надо, – хриплю с трудом.

Соня рычит и бьет меня в грудь кулаками.

– Говори! Я должна знать! Должна!

– Думаешь, я помню?! – реву агрессивно в надежде, что это ее остановит. Но она, напротив, сильнее расходится. Не прекращая плакать, бьется и царапается. Это могло бы ощущаться больно, если бы не душевная мясорубка, которая значительно мощнее. – Да, мать твою… В машине! Наверное, в машине… Я, блядь, правда, не помню!

– В этой машине?! В этой?! Где мы с тобой…

Договорить ей не даю. Зажимаю ладонью рот. И, казалось бы, у меня силовое преимущество, но этот маленький разъяренный зверек вьется так, что выкручивает мне руки.

– Как именно? Ты захотел? Или она? В какой позе?

– Я не помню, блядь!!!

Меня накрывает. Капитально нахлобучивает. Вся восприимчивая нервная структура под кожу подползает. Рвет бешеной вибрацией мне кожу. А Соня умудряется на ней играть, как на струнах, целый, мать вашу, рок-концерт.

– Вспоминай!! Вспоминай!

Я бы никогда никому не позволил такого давления прежде. Никому. Даже Богдановой. Но после февраля все мои принципы с Соней на хрен стерлись.

– Раком! Мать твою, я ебал ее раком! Втопил до упора и чуть не высадил ее головой стекло пассажирской двери. И да, я сам был инициатором. Я! Хотел ее трахнуть и уничтожить то, что оставила ты. Отрезать все пути к тебе. Забыть тебя. Хотя бы на один проклятый миг забыть! Перестать тебя видеть и чувствовать! Оборвать, на хуй, эту связь! Но у меня едва стоял, блядь. Тверже, сука, вытаскивают. И кончить я в первый раз так и не смог. Позже научился. Так тебе, мать твою, достаточно подробностей?!

Соня снова заряжает мне по морде. Не раз, и не два, превращая мою щеку за серию ударов в один сплошной синяк. Я бы сказал, что мне похер на это… Но на самом деле я, словно шизанутый мазохист, чувствую облегчение, которого, мать вашу, так долго ждал.

– Нет, недостаточно, Саш! Давай еще! Что ты чувствовал?

– Мы расстались, Сонь! Мне было похрен, кто рядом. Я пытался жить дальше! Знал, что тебя больше не будет, и все. На этом точка. Я не обязан оправдываться. Ты охренела, если думаешь, что имеешь право выжимать из меня всю эту хуйню! Ты охренела, Сонь!!! Но я рассказываю, потому как я, блядь, понимаю, что ты чувствуешь!

– Мне плевать… Плевать, что ты думаешь и чувствуешь… – бормочет она, кусая в этом бредовом кумаре свои губы. Мотает головой, продолжая рыдать и избивать меня. – Что ты ощущал, когда все эти месяцы трахал ее???

– Что ощущал? В том-то и дело, что я, блядь, ни хрена не ощущал! У меня, сука, все нервные окончания эмигрировали в неведомые дали вместе с тобой! Я, блядь, сдох после твоего отъезда, понимаешь? Я, мать твою, жил как конченый зомби. Я в прямом смысле не чувствовал ни души, ни тела. Я окаменел, онемел, очерствел… Перестал воспринимать этот чертов мир!

Замолкаю, когда Соня приникает к моей щеке своей. Вжимаясь, со всхлипываниями трется влажным лицом. И тогда я понимаю, что моя кожа пылает огнем. Но и ниже шеи все раскаляется до таких температур, что будь я все-таки из стали, стал бы красным.

– Целовал?! – выпаливает почти бездыханно, будто умирая.

Я и сам… Умер. Воскрес. Умер. Воскрес. Умер. Воскрес.

Походу я стал асом в этом деле. Справляюсь за секунды.

– Целовать?! Кого я, мать твою, мог целовать, если мой ебаный мозг, несмотря на полную деградацию, знал и помнил лишь твой вкус?!

Соня отстраняется, чтобы посмотреть мне лицо. Но взгляд почему-то не выдерживает. Почти сразу же спускается к губам. Касаясь их пальцами, вызывает в одеревеневшей плоти пожар.

Сердце так же быстро вспыхивает. Сжимаясь, принимается пульсировать. Разгоняется и раздувается за секунды от крохотного сгустка до безразмерного шара, переполненного кипящей кровью, хронической болью, одержимой тоской и патологической любовью.

Я молчу. А Соня прижимается к моей груди и начинает так отчаянно плакать, что меня этим цунами едва, на хрен, не сносит. Она практически непрерывно содрогается, надсадно дышит, издает громкие глубинные рыдания, раз через раз захлебывается, хрипит и кашляет. Не знаю, где беру силы, чтобы стоять неподвижно. Ведь каждый этот звук отзывается внутри меня такими, мать вашу, муками, после которых я вспоминаю формулу геометрической прогрессии. Они множатся и множатся. До бесконечности. Растут так быстро, что в какой-то момент мне кажется: еще секунда, и я, блядь, тоже заплачу.

Именно в этот миг Сонины дрожащие плечи опадают, грудь перестает так натужно и быстро двигаться, всхлипывания постепенно стихают. Спустя несколько вздохов она крайне тихо, сквозь остаточный скулящий плач, нашептывает:

– Тест показал две полоски. И я… Я осознала, что больше не могу сражаться. Сил не осталось. Я сдалась.

Блядь... Блядь. Блядь!!!

Все мои внутренности выкручивает с такой силой, что нутро за мгновение превращается в прах.

Но я сцепляю зубы, тяну носом воздух и так же тихо отвечаю:

– Я понимаю.

– Я знала, что не смогу сделать аборт…

– Тебе надо было позвонить мне… Просто позвонить.

Звучим сейчас оба в меру ровно, но при этом почти не слышим друг друга. Смотрю на нее и не слышу.

Она же… Она как зефир. Такая же нежная. А ее там… Из-за меня! Страшно думать о том, что с ней делали! Просто… Мать вашу… За это мне на ком отыграться?!

– Я не могла… Не могла… Не могла… Проще было бы отрезать руку… Хотя, казалось бы… Парадокс! – хрипло и горько смеется. – Рука мне нужна, но ее я могу отдать! Ребенок не нужен, а его – не могу!

Блядь... Блядь. Блядь!!!

– Надо было просто набрать мне, Сонь. Нужно было позвонить, родная. Мы бы все решили. Вместе.

– И я подумала… Ночью проснусь, пойду к мосту и прыгну в Днепр…

– Ты че, дура?! – взрываюсь раньше, чем успеваю что-либо сообразить. Хватаю ее за плечи, трясу нещадно. – Ты дура, что ли?! Соня?! Что ты молчишь?! Сонь… Сонь… – буквально стону, не встречая в ее лице ни единой значимой реакции. Она опустошена. И я… – Прости, – сиплю со скрипом, едва удается опомниться. И понимаю ее, и в то же время отказываюсь принимать этот выбор. Мать вашу, отказываюсь! – Прости… Прости меня… – обнимая, крепко сгребаю в кольцо. Изо всех сил сжимаю, не могу иначе. – Пожалуйста, прости.

– Я проснулась… Живот болит… Пошла в туалет, а там… – шепчет учащенно и сбивчиво, пока я стираю о халат у нее на плече лоб и корчусь в агонии, едва сдерживая стоны. – Кровь… Там была кровь… Как обычно при месячных… Ничего более…

– И… – торможу разогнавшееся сознание, но голова все равно, словно сорванная с орбиты планета, куда-то летит. – Все?

Выпрямляясь, поднимаю на Соню воспаленные и, определенно, мокрые глаза.

Не смотрю, а вглядываюсь. Будто внутри нее, словно фильм, увижу все необходимые подробности.

Кровь… Кровь… Кровь? Что это значит?

Я просто не имею понятия, как и почему это происходит.

Было ли ей больно?

– Я ничего не почувствовала, – продолжает Солнышко, словно бы читая поток моих запутанных мыслей. – Ни боли, ни сожаления, ни радости, ни печали, ни даже облегчения… Ничего, Саш.

– Это хорошо, – выдаю первое, что на ум приходит.

Хорошо же?

– Я помылась, легла спать и все забыла.

– Хорошо, – повторяю я.

– А с тобой… Саш, с тобой я все вспомнила… С тобой мне стало больно.

23

Если вдруг что-то в этот раз…

© Александр Георгиев

«С тобой мне стало больно…»

Прокручиваю эти слова. Инстинктивно отвергаю. Слишком тяжело принять. Внутри очередная война разражается. Но я заставляю себя подавить агрессивно растущий протест и задать висящий как топор над моей головой вопрос.

– Мне не приезжать больше?

Голос звучит глухо и ровно. Но за грудиной бомба разрывается. После опаляющей вспышки в плоть влетают мелкие и острые металлические осколки. Я стискиваю челюсти и терплю, пока эта поражающая огневая волна не идет на спад. Тело накрывает ознобом.

Дышу без остановок только потому, что неосознанно уже тороплюсь надышаться. Смотрю на Соню, стремительно гоняя всю ту информацию, которую сегодня узнал и с которой еще не успел смириться. Ее чрезвычайно много. А вызванных ею эмоций еще больше. Не со всеми мне удается примириться. А некоторые и вовсе еще не опознаны, как влетевшие внутрь меня посторонние объекты.

Она была от меня беременна… Она не могла оборвать эту жизнь, но была готова оборвать свою…

Мне снова хочется орать во всю глотку. Орать без какого-либо смысла. Орать от боли. Орать от бешенства. Орать, чтобы справиться с валом чувств и ощущений, которые не притупляют даже мои ебаные режимы смерти.

Был бы в этот проклятый миг в Одессе, точно бы сорвался и начал вершить правосудие физически.

Соня вздыхает. Тонко. Прерывисто. Со свистом.

Расширяет глаза. Смотрит на меня так же, как и я на нее, не мигая.

А когда, наконец, приоткрывает губы, чтобы дать ответ на заданный мною вопрос, я вдруг понимаю, что не готов его услышать. Слишком свирепый замес за ребрами происходит. Меня, блядь, просто порвет, на хрен, на микрочастицы, которые позже будет не собрать.

– Подожди, не отвечай, – сиплю, касаясь ладонью Сониной нежной щеки. – Я пойду… – голос с хрипом срывается. Теряя возможность говорить, с рваным вздохом и с жестким нажимом тру пальцами свободной руки часть своего лица: крыло носа, уголок глаза, бровь. Опускаю взгляд. – Пойду пройдусь немного… Нужно успокоиться… Ты как? Нормально? – говорить все тяжелее, но я заставляю себя посмотреть на нее.

– Я – да… А ты?

Читаю в ее красивых глазах беспокойство, и даже с ним с трудом справляюсь. Не в силах вымолвить ни слова, сжимаю зубы и просто киваю.

Схватив со стола сигареты, пихаю их в карман штанов и, пошатываясь, валю на выход. Меньше минуты утекает, прежде чем за спиной хлопает дверь подъезда, но облегчения я не ощущаю. Напротив, чувствую, шманает все сильнее. Двигаюсь на каком-то автопилоте. Огибаю многоэтажку. Буквально за угол захожу и отпускаю себя. Издавая накопившиеся непонятные, но определенно дикие отрывистые звуки, яростно атакую кулаками стену здания. Вбиваю, сдирая казанки. Чувствую, как кровь стекает по напряженным рукам. Чую ее запах.

Но не останавливаюсь, пока физическая боль не становится настолько сильной, чтобы убрать фокус с душевной агонии. Пока она не заставляет меня застонать и на выходе сил снова всем телом крупно задрожать. Пока притесненные за грудиной страдания не выпархивают из меня духом черной птицы и, покружив коршуном, не замирают сзади, обнимая крыльями и заслоняя ими весь остальной мир.

Тогда прислоняюсь к шершавой стенке голой спиной и со сдавленным стоном съезжаю по ней вниз. Едва задница касается цемента, из груди выбивает воздух. Я водружаю на колени руки, сцепляю их в замок, притискиваю к губам, натужно вдыхаю носом и даю волю всем остальным эмоциям.

Не знаю, кто придумал, что слезы дарят облегчение. Для меня они как ртуть. И сдержать их не могу – сосуд разбит, и выцеживать адски мучительно приходится – скупые, жгучие и чрезвычайно токсичные капли.

Это какой-то пиздец… Полный пиздец… Лютый пиздец!

Столько ужаса, боли, испытаний и душевных мук причинено Соне по моей вине. Я просто не знаю, чем все это перекрыть. Я, блядь, просто не знаю!

Не представляю, как она после всего впустила меня в свой дом. Не представляю… Блядь… Блядь… Допираю, насколько сильно Соня меня любит, и, сука, захлебываюсь гребаными слезами, как желчью. Задыхаясь, размазываю соль по лицу вперемешку с кровью, которая покрывает кисти.

Все причастные к пережитому Солнышком кошмару, конечно, твари. Но подвел ее именно я. Тут-то и вылезает проблема.

Себя мне как наказать?

Возможно ли при таком раскладе искупление? Мое желание быть с Соней, несмотря ни на что – это любовь? Или все-таки махровый, мать вашу, эгоизм?

Ответов не нахожу, сколько не ломаю голову.

Едва дыхание восстанавливается, вставляю в рот сигарету. Одну, вторую, третью… Дымлю, пока демон паралича не сковывает измученную душу и не притормаживает психопатическую работу мозга.

«И я подумала… Ночью проснусь, пойду к мосту и прыгну в Днепр…»

Никогда мне не вытравить из своего сознания эти слова. Уже понимаю: сколько бы времени не прошло, буду помнить Сонин голос, ее взгляд и свои собственные эмоции. За грудиной для них отдельная емкость – новая смертельная рана.

Если бы Соня шагнула в бездну… Моя жизнь тоже бы в тот же день закончилась. Я бы не сомневался. Я бы, блядь, в принципе не думал. Потому как одно дело – существовать вдалеке от нее, но знать, что у нее все нормально. И совсем другое – пытаться продолжать жить, когда ее на этой гребаной планете уже нет!

Возвращаюсь в квартиру тихо. Открываю дверь ключами, которые прихватил, когда уходил. Целенаправленно шагаю в ванную. Не хочу, чтобы Соня видела меня в крови. Только вот даже после душа выгляжу, мягко говоря, паскудно.

Рожа дико опухшая. Глаза тупо убитые и жутко красные. По всему телу свежие царапины. Костяшки сбиты до мяса.

Да уж… Красавчик.

Шляпа. Просто пизда.

Но делать нечего. Вытираюсь и, обмотав бедра полотенцем, иду на кухню, откуда доносится жизнь.

Соня стоит у плиты и что-то помешивает в кастрюле. Зрелище немного сбивает с толку, ведь я никогда не видел, чтобы она готовила. Но я не заостряю свое восприятие. Вдыхаю и заставляю себя заморозить воспаленную чувствительность. Иначе не вывезу.

– Я думала, что ты уехал, – бормочет Солнышко, не оборачиваясь.

Звучит спокойно, но я же заметил, как напряглась, когда я вошел. Пресекая ублюдочные реакции своего организма, поднимаю взгляд, который самовольно упал на обтянутую лосинами маленькую круглую задницу Сони. Курсирую по спине вверх и зрительно ухожу в сторону, переключаясь на самую раздражающую вещь, которую только можно найти в этом помещении – сидящего на столешнице кота.

Судя по взгляду, этот чмошник явно прется, когда я отхвачиваю или лажаю.

– Я же сказал, что пройдусь, – напоминаю хрипло, но ровно.

– Да… Но перед этим спросил, приезжать ли впредь… И надолго пропал.

– Сразу поясню, чтобы ты еще чего-то не додумала: этот вопрос со сроком. Насовсем ты от меня не избавишься. Но если требуется пауза… – даже договаривать трудно. Не представляю, как выдержу хоть сколь-нибудь долгие временные рамки. И все же я должен. – Обозначь прямо, Сонь. Я пойму. И приму.

Блядь… Как я намереваюсь сдержать свое слово, если прямо сейчас вся моя концентрация уходит на то, чтобы оставаться на месте, тогда как чертово нутро стремится подойти и обнять Соню.

– Знаешь… – шепчет она еще тише, продолжая помешивать соус, который по виду и запаху напоминает бешамель. – Я не хочу, чтобы ты считал себя виноватым, – звучит крайне серьезно. И хоть Солнышко до сих пор не смотрит на меня, я подхожу достаточно близко и встаю рядом, чтобы видеть хотя бы ее профиль. Честно говоря, я не думаю о том, что она сказала. Оцениваю ее и с облегчением заключаю, что она, за исключением легкого волнения, выглядит достаточно уравновешенно. – Это я, как позже оказалось, забыла обновить контрацепцию. Проходила на неделю-полторы больше. Все это время мы, конечно же, занимались сексом. А защита была понижена. Не знаю, как я так просчиталась... Наверное, из-за нервной обстановки, которая у нас была в последние месяцы. Я думала лишь о том, как не вызвать у тебя очередной приступ ревности. Была зациклена на этом.

– Сука, это пиздец, – заключаю со вздохом.

– Что именно?

– То, как я себя вел, – признаю, и рожа от стыда вспыхивает огнем. Но я хриплю и извинения, которые задолжал: – Прости.

Соня кусает губы, вздыхает и, выключая плиту, поворачивается ко мне. Тотчас охает и хватает меня за руки, которые я скрестил на груди. Заставляя их развести, тянет одну из кистей на себя.

– Что ты натворил?

– Ничего.

– Кто-нибудь пострадал?

– Нет, – этот ответ выходит достаточно резким, потому что меня задевает то мнение, которое у Сони Богдановой обо мне хранится.

– Давай обработаем…

– Херня. Так заживет.

Выдернув руку из ее теплых ладоней, отворачиваюсь.

Солнышко вздыхает и, достав из духового шкафа стеклянную форму, начинает суетиться с листами и начинкой для лазаньи.

«Я думала, что ты уехал…»

– Ты кого-то ждешь? – спрашиваю, как мне кажется, нейтральным тоном.

Ревную, конечно. Но превращать это снова в паранойю не намерен.

– Вообще-то нет… А что?

– Да так спросил… Никогда не видел, чтобы ты готовила.

– Ненавижу это дело. Но иногда приходится.

– А сейчас зачем?

Говорим тихо. Главное скрыто в интонациях и взглядах, которыми мы все же то и дело обмениваемся.

– Просто захотелось, ясно? – последнее слово совсем шепотом.

– Ясно, – отражаю ей в тон.

Что удивительно, после друг другу улыбаемся. Слабо, будто бы неосознанно и рассеянно. Но сам факт: это происходит. И это поразительно.

Какое-то время, пока Соня возится со слоями лазаньи, молчим. Когда же отправляет форму в духовку, не сговариваясь, а лишь переглянувшись, идем в спальню.

Не то чтобы я на что-то рассчитываю… Настрой не тот. Вообще не тот. Сам себе удивляюсь, но мой полутвердый член, когда скидываю полотенце, чтобы одеться, никаких грязных инсинуаций не выдает. Упаковавшись в чистые вещи, застываю перед Соней с вытянутыми вдоль тела руками. Однако, едва она вскидывает взгляд, я шагаю и все-таки делаю то, к чему стремился после улицы – обнимаю ее.

И она не сопротивляется.

Осознаю, что вздыхаю, только лишь тогда, когда раздувшаяся грудная клетка уже сжимается обратно.

– Если вдруг что-то в этот раз… – не знаю, как сказать. Но, блядь, пытаюсь. – Если тест еще когда-нибудь окажется положительным, обещай в ту же минуту сообщить мне.

Соня вздрагивает. Интуитивно сжимаю ее крепче, хоть она и не вырывается.

– Я теперь ответственнее, – заверяет, тихо дыша мне в грудь. – У меня несколько графиков. Один из них на прием таблеток – каждый день в определенное время, секунда в секунду.

– И все-таки, обещай, – настаиваю я.

И Соня сдается.

– Обещаю.

– Отлично, – вздыхаю я.

Она молчит. А потом вдруг отстраняется и выпаливает:

– Все! Уезжай, Саш!

Я опускаю веки.

Сжимаю зубы, сжимаю кулаки… Весь сжимаюсь. А на вдохе кажется, что, напротив, вымахиваю до невообразимых объемов.

– На сколько? Ты не сказала, Сонь.

– Потому что я не знаю, Саш!

– Почему не знаешь?

– Боже, Саш… Каждый твой отъезд – как конец света! Это дико мучительно, понимаешь?!

– А приезд? – выталкиваю, рискуя на нее посмотреть.

Солнышко вздыхает и, обхватывая себя руками, качает головой. В глазах появляются слезы. Губы начинают дрожать.

– Счастье, – шелестит она, когда я уже теряю надежду на ответ.

Откидывая голову, со свистом втягиваю воздух. Кивая, усиленно моргаю.

– Хорошо, я сейчас поеду, – сиплю и продолжаю стоять. – Насчет ебанутых новостей из Одессы, которые хотел тебе рассказать…

– Ну.

– Полторацкому нельзя верить.

– Пф-ф… – вспылив, фыркает Соня. – Ты опять?? Хватит ревновать, Саш. Это, чтобы ты знал, уже просто оскорбительно!

– Дело не в ревности, – отсекаю я.

– А в чем же? М?

Смотрю на нее недвижимо секунд десять.

А потом все-таки выталкиваю:

– Он ебет мою мать.

– Что???

По тону слышу, что считает, будто я в бреду.

– Да, Сонь. Так и есть.

– Откуда ты знаешь?

– Я их видел. Они лизались прямо у нас во дворе, – говорю равнодушно, потому как успел свыкнуться с этим гребаным дерьмом. – Я приставил слежку за матерью. Через пару дней они с Полторацким встретились в загородной гостинице.

– И… И что? Может, это по работе? – упирается побледневшая вмиг Солнышко.

– В гостинице, Сонь? – едко усмехаюсь. – За восемь дней трижды?

– Нет, ну… Тимофей Илларионович ее презирает!

– Угу.

Богданова распахивает губы, явно намереваясь сказать что-то еще, но все же замолкает. Прижав ко рту кулачок, отворачивается.

– Если Людмила Владимировна нащупает нужные ниточки и начнет натравливать Тимофея Илларионовича на меня… – бормочет задушенно спустя долгое-долгое мгновение. – Если он продастся, я лишусь защиты… Боже…

– Не лишишься, – заверяю ее я. Шагнув ближе, сжимаю плечи и заставляю снова в лицо посмотреть. – Сейчас я все контролирую, Сонь. Мать, отца, Машталеров – по всем каналам. Ни один их шаг мимо меня не пройдет. Надо будет, и Полторацкого пристегну.

– А Владу? – снова эта горечь. В глазах, в голосе и в блеклой улыбке. – Владу тоже контролируешь?

– Сонь… – вздыхаю тяжело. – В том плане, который тебя беспокоит, у меня с ней ничего нет. Как я уже говорил, с мая. С твоего первого появления в Одессе.

– Говорил…

– Если я что-то говорю тебе, значит, так и есть. Верь мне, – последнее – несколько с нажимом, потому как эта тема реально важна для нас обоих.

– Неужели… Неужели ее это не удивляет? Я слышала, когда была на вашей помолвке, как она жаловалась и истерила как раз потому, что ты отдалился. Неужели тебе ничего не предъявляет? Не пытается соблазнить?

Я невольно смеюсь.

– По хую мне ее соблазны, Сонь.

– Все равно… Зачем она тебе, Саш? Зачем?!

Планомерно набираю полную грудь кислорода. Медленно выдыхаю.

– Затем, что доступ к некоторым важным документам ее гнилого папаши я могу получить только через нее. Бывая у них дома. Если я ее не ебу, чтобы закрывать глаза на мое скотское поведение, она должна хотя бы надеяться на свадьбу.

– Она знает, что Машталер хотел сделать со мной!

– Я в курсе, – невольно выливаю в голос ярость. – Узнал в процессе последних «раскопок», – вспоминая, до сих пор удивляюсь прокачке своего терпения. Ведь желание тупо свернуть ей шею было всепоглощающим. Сцепляю зубы, перевожу дыхание и уже более спокойно заверяю: – Она ответит за твое похищение наравне со своим отцом.

– Главное, что ты знаешь, – шепчет Солнышко с заметным облегчением. – Ладно. Пора тебе, Саш.

Я сдержанно киваю. И, не заставляя ее повторять, направляюсь в прихожую.

Соня вроде идет следом, но в итоге сворачивает в кухню.

Я не спеша обуваюсь.

Смотрюсь в зеркало. Поправляю волосы, поправляю часы, поправляю одежду… А ее все нет.

– Проводишь? – выдаю басом на всю квартиру.

Соня не отзывается. Но практически сразу же раздаются шаги, и появляется она сама. Запыханная, покрасневшая и с каким-то свертком.

– Это что? – толкаю рассеянно, когда сует его мне.

– Лазанью тебе положила… – поясняет смущенно, едва ли не заламывая руки.

Хочу напомнить, что она не собиралась для меня готовить, но… Даже не то чтобы духу не хватает… У меня, блядь, в принципе нет слов. Я поражен, будто случилось какое-то невероятное чудо. Наверное, потому что это огромный шаг с ее стороны.

И, мать вашу, это не все. Дальше следует еще один шаг и заодно ответ на мой вопрос.

– Контейнер вернешь, – наказывает Соня якобы строго. Вздыхает, достигая по цвету уровня «баклажан». И уточняет: – Восемнадцатого августа.

Блядь… Спасибо!

– Понял, – сиплю вслух.

Наклоняясь, обнимаю. Прижимаю крепко-крепко, а целую мягко. Осторожно. Даже трепетно.

– Люблю тебя, – шепчу, зажмурившись.

Выдерживаю паузу. Еще раз вдыхаю ее запах, еще раз трусь о ее губы, еще раз всю ее сжимаю… И так и не открыв глаз, выхожу.

24

Настоящее воспаление любви.

© Соня Богданова

– Как прошла последняя встреча?

Тимофей Илларионович не в первый раз задает мне подобный вопрос. Но именно сегодня я впервые категорически не хочу отвечать. Скосив взгляд к выходу из ресторана, безумно жалею, что нельзя просто встать и уйти.

Чуть меньше полугода назад я видела в Полторацком свое спасение. Сегодня я не то чтобы потеряла к нему доверие… Я испытываю рядом с ним настоящий страх.

В какие игры он играет? Зачем все это затеял?

То, что желает разрушить преступный синдикат, как когда-то заявлял мне, в связи с последними новостями из Одессы трудно принимать за истину.

Зачем ему эта сука?

Господи…

Неужели у него есть к Людмиле Владимировне какие-то чувства? Неужели все это изначально из-за нее лично затевалось? Неужели он столько лет ее любит? На что готов? Почему разменной монетой снова должна быть я? Что происходит в этом чертовом мире? Почему люди такие твари?

Смотреть на Тимофея Илларионовича, не выдавая бурлящих в груди эмоций, нереально сложно. Но игнорировать его присутствие возможности нет.

Возвращаю внимание, встречаюсь с Полторацким взглядами и невольно вздрагиваю. Он, конечно, подмечает это и еще более въедливо всматривается в мое лицо.

– Встреча прошла хорошо, – выговариваю несколько сдавленно и определенно сдержанно.

Только вот Тимофея Илларионовича столь короткий ответ не устраивает.

– Половой контакт был? – спрашивает со свойственной людям его профессии невозмутимостью. Для меня эта близость – жизнь, для него же – всего лишь факт по делу. – Кто в этот раз выступал инициатором?

– Георгиев, – бормочу, заливаясь жаром.

И лишь после этого подмечаю, что второй вопрос был задан, чтобы лишить меня возможности сориентироваться и попытаться увильнуть от ответа на первый.

Значит ли это, что Полторацкий уловил все мои колебания? Испытывает ли он опасение, что я могу разбить его планы? Почувствовал ли, что вера ослабла? Ломает ли голову, почему?

– Чем еще вы занимались?

– Да в принципе ничем… – шепчу я. И ощущаю, как снова краснею. – Он недолго был… Часов шесть-семь…

– Восемь с половиной, – тут же поправляет меня Тимофей Илларионович, привнося понимание, что за моей квартирой велось наблюдение.

Люди Георгиева следят за ним, его люди – за Георгиевым и мной… Какой-то пиздец! Не иначе.

Этот мир когда-нибудь станет нормальным?

Стискивая руки, которые разбивает дрожью, в кулаки, цепенею. Дышать трудно. Кислород не насыщает, несмотря на усиленное кондиционирование зала. Хочется хватать много и часто, а приходится тщательно вымерять каждый вдох и каждый, черт возьми, выдох.

– Ну и… Что такое восемь с половиной часов для молодого половозрелого парня? – заставляю себя усмехнуться, а за грудиной все так трясется, аж гремит. Лучше я буду выглядеть в глазах Тимофея Илларионовича какой-то инфантильной пустышкой, которую предает тело, чем стану докладывать, о чем мы с Сашей разговаривали. – Саша не доверяет мне. Думаю, до сих пор ненавидит, – сочиняю для надежности. – Поэтому нормального диалога между нами по-прежнему нет. Я не знаю, что он задумал. И вряд ли когда-нибудь узнаю. Дело, очевидно, не во мне. Лучше вам перестать на меня рассчитывать.

Первая реакция, которая проступает на лице Тимофея Илларионовича буквально на секунды – это растерянность. Следом так же скоропалительно проносится разочарование. А уж потом начинается напряженное и вдумчивое изучение.

Мне становится максимально некомфортно. Мало того, что появился страх перед этим человеком, я испытываю сильнейшее огорчение и пронзительную боль. Ведь я успела проникнуться к Тимофею Илларионовичу глубокими чувствами и стала полагаться на него, почти как на отца.

Господи…

Когда я уже перестану видеть в людях исключительно хорошее? Когда перестану слепо доверять? Когда перестану привязываться?

Пока я сокрушаюсь, злюсь на себя и страдаю, Полторацкий, завершает анализ моего состояния.

– Что-то изменилось, – заключает с неизменным спокойствием. – Не хочешь поделиться, София?

Что тут скажешь? Не могу же я, подобно ему, спросить, вступал ли он в половой контакт с ведьмой Людмилой? А если вступал, то зачем??? Нет, эти вопросы лишь в моей голове. Я хочу, чтобы и он прекратил меня допрашивать!

– Ничего не изменилось, – заверяю сухо. – Просто устала, и нет настроения. Наверное, я не была готова, что это затянется на столько месяцев.

– Ну как же? – усмехается Полторацкий. – Я тебя предупреждал, что дело долгое.

Да, предупреждал.

– Вероятно, я не восприняла эти предупреждения всерьез.

Тимофей Илларионович прищуривается, но больше не отвечает. Поднимает чашку и пригубляет, по всей видимости, давно остывший и ставший от этого ужасно невкусным кофе. Ненавижу холодный кофе. Для меня это самая противная вещь на свете. Зацепившись за эти мысли, я даже морщусь. И спешу запить фантомную горечь сладким яблочным соком.

– Торги на акции «Вектора» закончились. Знаешь, кто приобрел выпущенные пакеты?

– Кто? – спрашиваю только потому, что ситуация обязывает.

На самом деле эта информация интереса у меня не вызывает. По крайней мере, до того, как Полторацкий не называет имена.

– Акционерами «Вектора» в равных долях стали четыре человека: Артем Чарушин, Даниил Шатохин, Дмитрий Фильфиневич и Кирилл Бойко.

Едва Тимофей Илларионович это озвучивает, меня накрывает ледяными и колючими мурашками.

– Какие мысли? – интересуется он, пока я силюсь не выдать себя содроганием.

Наконец, долгое мгновение спустя, мне удается пожать плечами, будто для меня это ничего не значит.

– Помимо того, что эти парни – Сашины друзья?

Как же сложно корчить дурочку!

– Эти парни… А точнее, молодые мужчины, потому как у некоторых из них уже есть свои семьи. Так вот, все они являются представителями очень влиятельных семей региона. Это внушительная поддержка. Теперь я понимаю, что твоему Георгиеву нужны были не столько финансовые вливания, сколько подкрепление. Похоже, он вознамерился создать свой собственный синдикат власти. Так как Александр уже от своей семьи почти откололся, остались только Машталеры, которых, судя по всему, они и намерены задавить по всем фронтам.

– Возможно, – шепчу я, снова хватаясь за стакан с соком. – Я в этом ничего не понимаю. И, честно говоря, не хочу разбираться.

Не знаю, что конкретно задумал Саша, но сейчас мне становится очень-очень страшно. За него. Он ведь понимает, кто такие Машталеры. И все равно действует, рискуя всем.

Господи…

Горло перехватывает спазм, я с трудом проглатываю напиток.

– А что с проверкой прокуратуры? Разве она не должна была уже завершиться? – выдыхаю я, чтобы сменить тему.

– Да, она завершена. Сейчас я готовлю дело в суд.

– Значит… Удалось все-таки что-то найти? – удивляюсь я. – На Сашиного отца будет заведено уголовное дело?

– Конечно.

– Он уже в курсе?

– Полагает, что в процессе сможет откупиться.

– Не сможет?

– Конечно, нет. Дело будет на моем личном контроле до вынесения приговора.

– А как же… Как же Людмила Владимировна?

– С ней не так просто.

Стыдно должно быть Полторацкому… Но смущаюсь я.

– В каком смысле? – мой голос звучит несколько взвинченно. – Неужели она останется безнаказанной?

– Профессиональных нарушений комиссия не обнаружила. Но я продолжаю работать.

В каком смысле, интересно?! Потрахивая ее по гостиницам?!

Злюсь и тотчас стыжусь своих мыслей. На эту ведьму плевать, но думать в негативном ключе о Тимофее Илларионовиче мне почему-то неприятно.

– Людмила Владимировна понимает, что ее мужа могут посадить? – тараторю я. – Наверное, в бешенстве… Она ведь любит его!

Выпаливая очевидную ересь, внимательно наблюдаю за мужчиной. Впрочем, зря. Никакой острой реакции мои слова у него не вызывают.

– Она пока еще тоже верит в то, что сможет решить эту проблему, – выдает Полторацкий весьма загадочный ответ.

В каком смысле верит? Он сам ее в этом убедил? Поэтому она с ним спит? Какая мерзость!

– Боже… Кругом одни подонки, – не сдержавшись, заявляю я.

Благо Тимофей Илларионович этот выпад на свой счет не воспринимает. И даже никак не комментирует. Спрашивает, когда Саша обещал приехать. Я вру, что мы не говорили об этом, хоть и понимаю, что о приезде он в любом случае узнает.

– А вы теперь будете постоянно в Киеве?

По-моему, это очевидно, раз проверка закончена.

Но…

– Нет, не постоянно, – отвечает Полторацкий. – В Одессе еще осталось много нерешенных вопросов.

– Ясно, – выдавливаю я. – Ну… Мне пора. Вечером на смену, нужно подремать.

– Да, конечно. На связи, София.

Заставляю себя, как обычно, улыбнуться ему на прощание. И с неспокойным сердцем покидаю ресторан.

Полученная на этой встрече информация весь день не выходит у меня из головы. Ничего поделать не могу, сильно тревожусь за Сашу. Порываюсь даже ему позвонить. Останавливает тот же страх, что могу тем самым как-то подставить его. Сплю совсем мало. Только на работе немного отвлекаюсь. Хотя и во время обслуживания несколько раз едва не срываюсь на особо тошнотворных клиентах.

– Ты сегодня сама не своя, – замечает Нина во время перерыва. – Не разговариваешь, совсем мало улыбаешься… Все в порядке?

– А, да… Месячные. Живот дико болит, – нахожу достаточно правдивое объяснение.

– Обезбол?

– Не берет.

– Засада.

– Угу.

До конца смены я дорабатываю, с трудом сдерживая слезы. То ли боль усиливается, то ли я просто вдруг чересчур себя жалею. Наверное, все-таки второе, ибо дома мне становится значительно лучше. Особенно когда выхожу из ванной и вижу висящее сообщение от Саши.

Александр Георгиев: Привет. Как добралась?

Я укладываюсь под одеяло, сворачиваюсь в клубок и, машинально наглаживая ластящегося Габриэля, набиваю ответ.

Сонечка Солнышко: Все хорошо. Спасибо за такси!

Он заказывает машину для меня каждый день. Следит по приложению, пока я нахожусь в пути. А пару минут спустя, если не находится на каком-то чертовом мероприятии, пишет. Сегодня, вероятно, где-то был, потому что прошел почти час, как я вернулась домой.

Александр Георгиев: Уже в постели? Скинешь фотку?

Я смущенно прочищаю горло и, включая камеру, цепляюсь взглядом за Габриэля.

– Что?

Кажется, что он меня осуждает.

– Прекрати так смотреть. Да, я дурочка. И что? Я люблю его. А ты сам, очевидно, никогда не влюблялся, поэтому не понимаешь, каково это.

Габи мяукает в ответ, и звучит это определенно презрительно.

– Вот вырастешь – поймешь! – заявляю я.

Но камеру все-таки выключаю.

Сонечка Солнышко: Скинь сначала свою.

Уговаривать Сашку, конечно, не приходится. Он, похоже, в отличие от меня, не колеблется ни секунды. Минуты не проходит, как прилетает изображение.

Голый по пояс, в одних лишь черных боксерах он лежит на нашей кровати и, подмигивая, фоткает себя в зеркальном потолке. Не знаю, на что я рассчитывала, когда отправляла просьбу, но по факту от вспыхнувших за грудиной эмоций даже теряюсь.

От восторга задыхаюсь. От нежности таю. От тоски болею. От возбуждения плавлюсь.

Настоящее воспаление любви.

Долго рассматриваю фото. Растягивая пальцами, увеличиваю на максимум. Двигаюсь и изучаю каждый доступный миллиметр. Нестерпимо хочется его обнимать, целовать, ласкать… Господи, да я готова облизывать экран!

Забываю, что должна что-то ответить. Пока телефон не вибрирует, оповещая о новом сообщении. Дергаюсь и роняю аппарат себе на нос.

– Боже… – выдыхаю, чувствуя, как начинает убойно бахать сердце.

Габриэль вновь сердито мяукает.

Александр Георгиев: Я жду твою фотку.

Александр Георгиев: Пожалуйста.

Со вздохом включаю камеру и… фотографирую Габриэля. Отправляя, давлюсь нервным смехом.

Боже… Я не знаю, что и зачем я делаю! Но мне точно становится легче.

Александр Георгиев: Жестоко.

Вроде одно слово, а у меня в груди все сжимается. Я снова вздыхаю, прикрываю веки, считаю до пяти, распахиваю глаза и, отгоняя сомнения, делаю селфи. Не особо вглядываясь, что получилось, быстро отправляю.

Саня тут же присылает ответ. И это не слова, а красное пылающее в огне сердце.

А после уже, когда у меня реально пожар в груди разгорается, появляется текст.

Александр Георгиев: Охуенно красивая. Моя.

Александр Георгиев: И эта пижама… С подсолнухами. Тащусь от нее.

Я даже внимания не обратила, а он сразу заметил и вспомнил, что был когда-то на ней помешан.

Сонечка Солнышко: Я сегодня услышала одну песню. Она будто о нас.

Александр Георгиев: Пришлешь?

Понимаю, что не стоит. Но все равно отправляю.

Пока Саша слушает, и себе включаю. Прикрываю глаза и представляю, что рядом с ним.

…Должно быть, это был смертельный поцелуй...

Только любовь может причинять такую боль[1].

Александр Георгиев: Блядь.

И долгая-долгая тишина.

Предполагаю, что курит. Возможно, прокручивает трек еще раз. Я же немного расстраиваюсь и решаю, что переборщила. Не стоило ничего ему отправлять. Наверное, понял не так. А я не в состоянии объяснить, что чувствую.

Но…

Когда я уже жму пальцами на веки, чтобы сдержать грозящие политься слезы, мобильный вибрирует.

Александр Георгиев: Помнишь, наш смертельный поцелуй?

По телу рассыпаются мурашки.

Сонечка Солнышко: Конечно. О нем и подумала.

Александр Георгиев: Даже этот смертельный был сладким.

И новый приход – крупная дрожь.

Сонечка Солнышко: Горько-сладким.

Поправляю его и, опасаясь, что снова пропадет, быстро печатаю следующее сообщение.

Сонечка Солнышко: У тебя все хорошо? Я волнуюсь из-за твоей работы.

Не знаю, как донести до него суть, не называя имен. Надеюсь, поймет, о чем я.

Александр Георгиев: Все в порядке.

Александр Георгиев: Спасибо за песню. Это от меня.

И ниже прикрепляет аудиофайл.

Я знаю, ты далеко,

между нами города, города,

я с тобою навсегда, навсегда,

ты единственная любовь моя[2].

Сонечка Солнышко: Классная. Добавила себе в альбом.

Я стараюсь отвечать сдержанно, но на самом деле каждое слово заставляет меня сходить с ума.

Александр Георгиев: Да. О нас.

Александр Георгиев: Согласна?

Сонечка Солнышко: Угу.

А потом… Потом он звонит.

Никакая сила воли не способна меня в этот момент остановить. Смахиваю зеленую трубку и прижимаю мобильный к уху.

– Я соскучился, – выдыхает Георгиев.

И замолкает.

А меня сотрясает и накрывает такими эмоциями, что я, сдерживая рыдания, вынуждена зажимать ладонью рот.

– Сонь?

– М?

– Скажи мне что-то, – просит тихо. – Знаю, что не должен звонить. Просто… – вздох. – Увидел тебя и… – вздох. – Эта музыка… – вздох. – Весь день о тебе думал, – вздох. – У меня переговоры, надо вникать… – вздох. – А я поминутно выпадаю, – вздох. – Сонь?

– М?

Вздох.

– Ты мне нужна, – едва слышно разорванным и сиплым шепотом.

Я вытягиваюсь на кровати. Отнимая от губ ладонь, с дрожью тяну воздух и, наконец, отражаю:

– И ты мне нужен.

[1] «Only love can hurt like this», Paloma Faith.

[2] Slava Marlow cover на «Ты далеко» Н. Баскова.

__________

Всем спасибо

25

Ты снова это сделал…

© Соня Богданова

Возврат контейнера в указанную дату не происходит. Потому как свое двадцатилетие я встречаю в Париже. Одна.

Лиза Чарушина: Ну, как впечатления, Солнышко? Надеюсь, все так, как ты фантазировала!

Улыбаясь сестре, а заодно и шумной интернациональной толпе, которая, кажется, бесконечно течет между террасами уличных кафе и ресторанов, я опускаю взгляд на круглый ярко-розовый столик, который принимал бесчисленное количество туристов и который, наконец-то, принадлежит мне.

Парующая чашка эспрессо, румяный круассан, милая вазочка с цветами и электронная книга, лежащая экраном вниз для демонстрации оригинального рисунка на задней крышке.

Не думаю, что кому-то есть дело до последнего. Но это очень важно для меня. Год назад, увидев, что сестра на подарке для меня нарисовала мой собственный портрет в мультяшном стиле, я заявила, что обязательно окажусь с этой электронкой в Париже. И визуализировала этот момент сотни раз, но в реальности он превосходит все мои ожидания.

Я так счастлива, что готова расплакаться. В груди все дрожит, и горло душит ком, но я сдерживаюсь, потому что не хочу портить момент. Хочу наслаждаться! Неспешно вкусить каждую секунду этого прекрасного мгновения.

Смотри, мир! Я здесь! Я – девочка из общины, которой говорили, что роль женщины – рожать детей, стоять у плиты, драить дом и угождать мужу – в Париже! Уверенная, сильная и независимая!

Снова неторопливо скольжу взглядом по окружающей меня красоте – увитому пышным цветом глицинии зданию ресторана, общему колоритному экстерьеру, знаменитой башне, плывущим по голубому небу пуховым облакам и шумным людям. Возвращая внимание на свой столик, поднимаю чашку и делаю небольшой глоток кофе.

Сонечка Солнышко: Все даже лучше, Лиз! Мечты сбываются!

Отправив сестре сообщение, принимаюсь за круассан. Он настолько вкусный, что от удовольствия закрываются глаза.

Лиза Чарушина: Рада за тебя!!! Наслаждайся, дорогая! Целую))

Посылаю в ответ чмокающего экран кота и продолжаю неспешно поглощать десерт, изредка перебивая сладость шоколадной начинки кофе.

Как же мне нравится эта еда! Эта атмосфера! И все эти люди!

Я едва ли не впервые чувствую себя, как говорится, на своем месте.

Нет необходимости вскакивать и куда-то бежать. Нет необходимости грузиться тем, что творится в моей жизни и во всем остальном мире в целом. Нет необходимости в чьем-то обществе.

Когда-то давно я услышала такую фразу, что в жизни каждого человека случается одна важная встреча – встреча с самим собой. Это происходит неожиданно. И, как правило, после того, когда ты в какой-то момент отрекаешься от себя. Живешь, глядя на самого себя со стороны. Просто делаешь то, что должен.

А потом…

Хлопок. Вспышка. Молния.

Ты оказываешься в определенной среде, и внутри тебя будто бы проливается свет.

И ты осознаешь, кто ты. Осознаешь, чего на самом деле хочешь в этой жизни. Осознаешь, что делает тебя счастливым независимо от всех внешних факторов. Счастливым с самим собой. Тебе так хорошо, что ты просто нежишься в этих ощущениях и спокойно «наблюдаешь» за тем, как по кирпичику обнажается твоя внутренняя сущность.

Именно это двадцатилетняя я и ощущаю, встретившись, наконец, с самой собой. Из моей головы ускользают какие-то несостоятельные, навязанные внешним миром теории. И моя душа тут же расцветает.

Природа идеальна без нас. Мы привносим в нее хаос. Но этот хаос генерирует не наш мозг. Оказывается, когда человеку удается поймать баланс, в его голове возникают достаточно упорядоченные мысли. Эти мысли мне хочется записать. И я, вдыхая будоражащую мои рецепторы композицию запахов из смеси терпкого крепкого кофе, сладкой выпечки и божественной глицинии, спокойно так, без какого-либо волнения, прихожу к мысли, что хочу написать книгу, где главным героем буду я.

Я заказываю вторую чашку кофе. Но почти его не пью. Подношу к лицу, вдыхаю аромат и улыбаюсь.

Александр Георгиев: Кайфуешь, Солнышко?

Моя улыбка становится шире. Обнажая зубы, я позволяю себе даже засмеяться. Тоска по принцу, конечно, присутствует. Но это не то жгучее чувство, которое вгоняет человека в апатию и лишает его дееспособности. Сейчас ощущения светлые. Мое сердце не только сжимается, но и учащенно скачет от любви.

Сонечка Солнышко: Запредельно!

Сонечка Солнышко: Спасибо. Я очень счастлива. Ты себе даже не представляешь, что именно ты для меня сделал…

Если бы еще неделю назад кто-то сказал мне, что я окажусь в Париже, я бы не поверила. В ближайшем времени реализация этого желания была невозможной. Однако… Не зря я считала Сашу внимательным, заботливым и благородным. Сам приехать ко мне не смог, но подарил мне мечту всей моей жизни. Ну, если не считать ту тайную и ставшую постыдной грезу, в которой я видела себя в церкви с ним в шикарном свадебном платье.

Утром, шестнадцатого августа, в мою квартиру позвонили. Это был курьер, который доставил букет из ста восьмидесяти одной розы – в этом Георгиев себе не изменял. Сказать по правде, я проигнорировала сей факт. Солгала себе, что для меня это число больше ничего не значит.

Растерялась, когда принимала красный лаковый чемодан. А уж когда открыла… Поразилась не только роскошной одежде и обуви, которые там находились, но и тому факту, что это были не просто бездумно купленные вещи, а идеально подобранные образы, которые тогда еще показались мне несколько неуместными для моей нынешней жизни. Но чуть позже я нашла конверт, а в нем – загранпаспорт и билет на свое имя.

Была и записка.

«Воспоминания – это то, что мы никогда не сможем выбросить. Хочу дарить тебе новые каждый день.

Твой главный антигерой:)»

Боже…

Я понимала, что отсылка идет к тому дню, когда я вышвырнула все его подарки через балкон ему же на голову. Понимала, что его это задело. Понимала, что кому-то другому дарить что-либо снова он бы не стал.

Но со мной Георгиев переступает через свою гордость. Не в первый раз. И мне приходится тоже. В тот момент я не просто приняла возможность осуществить свою мечту посетить Париж. Я приняла решение шагать Георгиеву навстречу.

А нашла в итоге себя.

Александр Георгиев: Я счастлив с тобой.

Александр Георгиев: Скидывай побольше фото.

Я и так позволила себе разгуляться. Начала спамить его личку еще вчера, в аэропорту Борисполя. Никогда прежде не летала, а потому даже вся эта суета с прохождением контроля казалась мне крутейшим событием. И я, такая уж есть, не стеснялась этим с ним делиться. Знала, что Саша, хоть ему все это приелось еще в детстве, смеяться не будет. Чувствовала, что каждая моя бурная эмоция вызывает у него не менее сильный отклик.

Естественно, я отрапортовала фотками и по прибытии в Париж.

С горящими от возбуждения глазами у выхода из здания аэропорта. С шальными от растущего предвкушения – в такси. Со сверкающими от радости – в огромном номере отеля. Со слезящимися от бешеного восторга – у Эйфелевой башни. С прищуренными на солнце, но неизменно счастливыми – по самым знаковым точкам маршрута знаменитой Амели Пуллен, который я тоже когда-то мечтала осуществить. С дурашливыми и шаловливыми – во время всех своих гастрономических приключений: дерзко облизывая рожок, жадно вгрызаясь в длинный багет, нежно прикусывая макарун, ловко закидываясь ломтиками сыра, с трудом вмещая в рот горячие уличные бутерброды и т.п. С блаженными – в постели: перед сном и после сна.

Саша все это спонсировал. Я еще была в Киеве, когда он перевел мне внушительную сумму денег на счет с припиской: «На реализацию мечты». Меня немножко это ковыряло вначале. Заставило запереживать: не наступаю ли я на те же грабли во второй раз? Но пораскинув мозгами, я, как раньше, сдержанно поблагодарила его и пустила эту так и так непредсказуемую жизнь на самотек.

Сонечка Солнышко: Честно? Здесь такая потрясающая атмосфера! Это мое место! Я хочу тут жить!

Пишу все это, расплачиваясь по счету. Пока поднимаюсь, собираю свои вещи и перехожу дорогу, приходит ответ.

Александр Георгиев: Совсем, значит, не скучаешь?

Я смеюсь.

Сонечка Солнышко: Неа:))

Вновь смеюсь. И на эмоциях добавляю еще пару фраз.

Сонечка Солнышко: Ну, немножко))

Сонечка Солнышко: Знаешь, сколько здесь всего? Ты просто идешь по улице, и это уже лучшее приключение в твоей жизни! Я еще никогда не чувствовала себя настолько заряженной.

Александр Георгиев: Хотел бы я это увидеть.

Александр Георгиев: Эгоистично. Лично.

Я заливаюсь жаром, но не перестаю улыбаться. Уходя от неловкой для меня темы, отправляю Саше новое фото.

Александр Георгиев: Охуенная.

Я уже привыкла к этой оценке. Как бы грубо не звучало, знаю, что это высший балл, поэтому неприятия не вызывает. Напротив, мне нравится. И идет все к черту!

Сонечка Солнышко: Вообще-то я тебе интересное здание показывала, а не себя.

Александр Георгиев: Вижу только тебя.

Снова я задыхаюсь и теряюсь, не зная, что написать в ответ. Благо пока я думаю, необходимость в этом пропадает.

Александр Георгиев: Какие планы дальше?

Сонечка Солнышко: Только что я пила кофе в ресторане, здание которого являлось когда-то домом главного священника Собора Парижской Богоматери. А сейчас иду прямиком в собор. Там сейчас начнется месса. Меня немножко потряхивает. Я пропаду, чуть позже отпишусь.

Александр Георгиев: Жду.

Сонечка Солнышко: А ты сегодня свободен?

Рискую спросить, потому что обычно он так долго со мной связь не держит. Даже в выходные дни.

Александр Георгиев: Уже да.

Я не знаю, что именно делает меня столь восприимчивой ко всему, что я вижу в Париже, но Нотр-Дам меня сражает такими сильными эмоциями, что я все же начинаю плакать. Это место – не просто сбывшаяся мечта. Тут царит невероятная духовная энергетика. Она не только окутывает тебя священным теплом, но, кажется, проникает глубоко внутрь и очищает каждую клетку.

Я медленно иду через весь проход, с восхищением разглядывая витражи, колонны, арки и статуи. В какой-то момент на душе становится тяжело. Я вдруг думаю, что видела все это раньше. Очень давно. В несколько другом виде.

Мне приходится присесть. Сворачиваю с прохода и, опустившись на лавку, достаю из сумочки пачку бумажных салфеток. Промокаю ими глаза на протяжении всей службы, которая длится больше трех часов, но они продолжают слезиться до самого финала. И все же покидаю я собор со спокойной душой.

Сонечка Солнышко: Знаешь, я чувствую себя совсем другой.

Делаю на фоне Нотр-Дама селфи и отправляю следом.

Александр Георгиев: Заплаканная.

Сонечка Солнышко: Угу. Но мне хорошо.

Он присылает мне смайл-сердце.

Александр Георгиев: Что дальше?

Сонечка Солнышко: Отправляюсь в отель. Надену красивый наряд и отправлюсь во Дворец Конгрессов на мюзикл.

Александр Георгиев: Красное, ок?

То, что он сам выбирал мне вещи, вызывает какой-то необъяснимый трепет.

Сонечка Солнышко: Ок.

Так и делаю, не забывая выслать Саше кипу различных фотографий. В одежде и без нее. В шикарном красном вечернем платье я ощущаю себя настоящей роковой женщиной. Мне очень нравится то, как на меня влияет Париж. Кажется, что здесь я могу быть кем угодно. Каждый час разной. И, что самое главное, кайфовать от любого своего состояния.

Я много раз перечитала роман Гюго, неоднократно смотрела запись мюзикла в интернете, но вживую «Нотр-Дам де Пари» потрясает меня так сильно, что никаких слов не хватит, чтобы это выразить. Этот прекрасный, величественный, божественный спектакль – самое мощное зрелище, которое мне когда-либо доводилось видеть. Музыка, тексты, голоса, образы и игра актеров, их глубина и эмоциональность, наполненность и объемность создаваемых одна за другой сцен, завораживающие линейность и модуляция – все это безупречно.

Я ловлю каждое слово. Я не двигаюсь. Я боюсь даже без критической на то потребности моргнуть. Только бы ничего не упустить. Впитать и прочувствовать по максимуму.

– Браво! – кричу я вместе со всеми в финале, стоя аплодируя актерам и всем причастным к созданию этого чуда.

Покидая зал, нахожусь в мыслях и ощущениях трагической, но вместе с тем сказочно-прекрасной истории. Упиваясь эмоциями, не спешу писать Георгиеву. Но он, как чаще всего и бывает, объявляется сам.

И…

Едва я получаю это сообщение, у меня останавливается сердце.

Александр Георгиев: Приходи к Триумфальной арке за поцелуем.

Сердце отмирает. И сходу начинает отбивать совершенно лихорадочный ритм. Я не в состоянии ни ответить, ни уточнить детали. Просто иду к тому месту, к которому он меня позвал, не замечая больше ничего вокруг.

До конца не понимаю, что значит это приглашение.

Саша ведь не может быть здесь… Он не может! Не получилось освободиться!

Но…

Едва я подхожу к монументальному строению арки, шум большого города перекрывает оркестр. Люди, будто по чьей-то команде, разделяются на два берега. Я иду между ними, как по проходу, пока не вижу своего неидеального темного принца Александра Георгиева. Он стоит там, в центре города моей мечты, не менее величественный и прекрасный, чем все находящиеся вокруг нас сооружения.

Я подбираю платье и перехожу на бег. Несусь к Саше, чтобы влететь на полной скорости в его раскрытые объятия, прижаться к груди и с исступленно колотящимся сердцем прошептать:

– Ты снова это сделал… Ты подарил мне волшебный день рождения.

Он отстраняется. Смотрит мне в глаза и, закусывая губы, напряженно втягивает ноздрями воздух.

– Сделаем традицией? – хрипит после паузы.

Это ли не новый договор? Договор на всю оставшуюся жизнь?

Мое обезумевшее сердце ухает вниз. И так же резко подскакивает, заставляя меня задыхаться. Но я улыбаюсь и тянусь, чтобы разгладить пальцами застывшую на Санином лбу складку. В который раз поражаюсь тому, каким взрослым и суровым он за последние месяцы стал. Как бы меня это ни восхищало, сердце сжимается от боли. Говорить не могу, но киваю.

Саша вздыхает и упирается в мой лоб своим. Ведет ладонью по моей руке до тех пор, пока не сходятся кисти. Сплетаемся пальцами. Крепко сжимаем.

Другая его ладонь поглаживает мою спину, когда он выдыхает:

– С днем рождения, Солнышко.

Подняв наши сцепленные руки вверх, Георгиев инициирует танцевальное движение. Я инстинктивно подчиняюсь, следуя за ним и попутно тая в чувственном любовном ритме под великолепную увертюру «Нотр-Дам де Пари».

Лоб в лоб. Глаза в глаза. Такт в такт, будто нас этой синхронности кто-то годами учил.

Пока ладонь на моей спине не соскальзывает к пояснице и не прихватывает вокруг тела крепче. Заставляя меня наклониться назад, он практически ложится грудью на мою грудь. Поймав последний взгляд, закрывает глаза и, наконец, дарит мне горячий и сладкий, дико пьянящий поцелуй.

26

Сколько бы у меня не было миллиардов,

я всегда, как пацан, буду лететь к тебе.

© Александр Георгиев

– Я думала, ты занят в эти дни, – проговаривает Соня с очевидным намеком на полноценные объяснения с моей стороны.

Мы стоим у кованых перил на балконе ее номера. Смотрим на простирающиеся виды и пьем шампанское. Учитывая ту бутылку, которую распили за ужином, я уже слегка поддатый.

– Так и есть. Я не должен был прилетать. Не сдержался.

– Хм… – выдает Соня задумчиво. Тонкая шея напрягается, когда она запрокидывает голову и направляет взгляд в раскинувшееся над нами звездное небо. Я сопротивляюсь своей испорченной натуре секунды две, не более. После чего, конечно же, смотрю на ее сиськи. На Соне нет лифчика, я это точно знаю. Вижу, как округлая плоть выступает за края красной ткани платья сверху и по бокам. А еще материю пытаются проколоть крохотные острые сосочки. Мать вашу, как же я хочу их освободить из плена. – Знаешь, ты не перестаешь меня поражать… – выдыхает Соня отрывисто. Мне требуется некоторое время, чтобы вспомнить, о чем мы говорили перед этим. Вскидывая взгляд к ее лицу, машинально и слегка нервно облизываю губы. И, блядь, она тотчас зеркалит мои действия, облизывая и тем самым увлажняя свои. – Ты управляешь миллиардной компанией и воюешь с преступным синдикатом, но не можешь перебороть желание увидеть меня? – по тому, как заплетается в этот момент Сонин язычок, догадываюсь, что она тоже уже прилично захмелела. – Просто увидеть?

Отбираю у нее бокал, вместе со своим ставлю на находящийся неподалеку стеклянный столик и увожу взгляд в безопасном направлении. Смотрю на чертову башню и не могу понять, чем она всех так манит. Елка как елка – горит точно так же. Ну а днем и вовсе не на что смотреть – кусок железяки.

«Просто увидеть…»

Мне, конечно, хочется засунуть в Соню член. Эта тварь, не унимаясь, напоминает о себе. Но летел я не ради секса.

Да, хотел ее просто увидеть.

Чтобы украсть верхушку тех сумасшедших эмоций, которые она здесь проживает. Чтобы стать неотъемлемой частью ее самых счастливых воспоминаний. И чтобы, мать вашу, еще больше усилить нашу связь.

Так что, даже если сегодня ночью между нами не случится секса, я не огорчусь. И без того было много крутых моментов.

«Ты серьезно?» – гудит мой ебаный член.

«Нет, блядь, ты серьезно?!»

«Мы без секса десять дней!»

«И потом… Еще неизвестно, насколько разминемся потом!»

Игнорирую истерику этого ублюдка, смотрю Соне исключительно в глаза.

– У меня, блядь, земля под ногами горит, когда ты не рядом, – признаюсь грубовато, но искренне. – Так что, сколько бы у меня не было миллиардов, я всегда, как пацан, буду лететь к тебе, Соня-лав.

Зардевшись, она уводит взгляд. Кусает губы, не давая себе улыбнуться. И все равно по итогу улыбается. Да так, что у меня захватывает дух. Такая она сейчас… Блядь, не просто красивая. В этом городе она реально немного другая.

Утонченная. Цельная. Чарующая.

И еще более недосягаемая.

– Ты сказала, что хотела бы тут жить, – вспоминаю я. – Если бы это произошло, чем бы ты тут занималась? Думала об этом?

– Пф-ф, – фыркает Соня, пожимая плечами. А меня вставляет даже это движение. Смотрю на голые участки кожи и захлебываюсь от желания коснуться ее языком. – Знаешь, меня в Киеве ничего особо не держит. Официанткой я могла бы работать и здесь.

– Беспонтовые перемены, – не могу сдержать недовольства. Меня это ее положение в Киеве бомбит нещадно, а уж здесь… Не позволю. – Думай масштабнее.

– Насколько масштабнее?

– Просто отключи трезвый ум и озвучь, кем ты себя видишь в своем воображении.

Она смущается, что дает мне моментальное понимание: она уже знает, чего хочет в этой жизни. Жаль, что не решается делиться так смело, как раньше. Когда-то ведь твердила всем, что нет в мире ничего невозможного.

Что теперь?

Пока я ломаю голову, Соня хватает со столика один из бокалов, осушает его и приглушенно выдает:

– Ты не будешь смеяться?

– Ты серьезно? – толкаю так же тихо и крайне хрипло. – Когда я смеялся?

Солнышко со звоном опускает фужер обратно на стеклянную поверхность и резко подбирается вплотную ко мне. Я снял пиджак, как только мы вошли в номер, но до сих пор остаюсь в рубашке. Именно сейчас мне в ней становится жарко. Настолько, что по задеревеневшей спине сбегает литрами пот.

– Потанцуем?

Мое проклятое сердце долбит мне в ребра, словно барабанная палочка 2B, единственная цель которой – создавать могучие громоподобные раскаты. Естественно, что соответствующий грохот и в башке моей стоит. Поэтому мне приходится сильно напрячься, чтобы уловить вяло текущее из динамиков французское мыло. Хотя дело, конечно, не в громкости. Сейчас меня бы и тот самый оркестр не пробил.

Соня обнимает меня за шею и прижимается всем своим охренительно соблазнительным телом, и мое ебучее благородство начинает стремительно тонуть в кипучем вареве моей похоти.

– Я бы хотела открыть свое собственное кафе или булочную, – тараторит Солнышко с придыханием, пока плавно движемся под музыку. – Я бы сама разрабатывала рецепты… Вообще-то это легко! – тут уж точно звучит уверенно. – Я бы обслуживала клиентов наряду с рабочим персоналом… Общалась бы с туристами из разных стран… Слушала их невероятные истории… А свою бы не рассказала никому… О своей жизни я бы написала книгу!

– Круто. Мне все нравится. Но… Зачем так далеко, Сонь? Чем тебе Одесса не Франция? У нас, блин, и Французский бульвар, и Марсельская, и Ришельевская, и Ланжерон[1]… Даже «Стена любви[2]» у нас идентичная есть! – расхожусь я на нервах, которые как-никак а воспаляются, стоит лишь допустить, что моя Соня Богданова будет настолько далеко от меня. – Хочешь башню? Поставим башню!

Солнышко со смехом качает головой.

– С ума сошел? Эйфелеву башню строили почти два с половиной года!

– Да это когда было? Лет двести назад? А сейчас технологии. За неделю справимся, точняк.

– Да дело не в башне! Тут культура, атмосфера, язык, ритм жизни… Вот что мне близко! Саш… – выдыхает запредельно взволнованно. – Я как будто тут уже жила. В прошлой жизни.

И я, теряя аргументы, замолкаю. Что попало не люблю говорить. Надо обдумать ее слова. Позже.

А сейчас…

Не переставая двигаться, обнимаю крепче.

– Я понял. Расслабься.

Соня настойчиво ловит мой взгляд. И я, естественно, даю ей этот контакт. Едва сливаемся, в ее глазах возникает влажный блеск. Я же ощущаю резкую нехватку кислорода. Слизистые обжигает, будто бы мы не на верхних этажах отеля, а где-то на Марсе, где атмосфера в принципе не пригодна для человека.

– Расслабься, – хриплю повторно. И добавляю фразу, которая скоро станет у нас мейнстримом: – Все в порядке.

Солнышко вздыхает, кладет голову мне на грудь и, прижимаясь, затихает. Довольно продолжительное время мы просто танцуем. Я почти забиваю на провокации своего неугомонного члена, как вдруг Соня просит открыть вторую бутылку шампанского.

Бросив эту просьбу на растерзание моим демонам, она заходит в номер. Я шагаю следом. Не успеваю сказать что-либо вразумляющее, как Солнышко делает музыку громче.

Да, есть ряд причин, по которым нам бы стоило оставаться более-менее трезвыми. Но, блядь… Я же не какой-то задротный душнила, чтобы начинать сейчас их зачитывать. Это ее день рождения. Пусть отрывается до конца.

Достаю бутылку из ведра. Глядя на то, как Соня, извиваясь, танцует, пытаюсь прикинуть: принял ли я последнее решение сам, или все-таки поддался на манипуляции своего озверевшего члена. Ответа не нахожу, но, мать вашу, все равно выкручиваю мюзле.

Хлопок выскочившей пробки глохнет в мощных музыкальных перекатах. Когда же из горлышка начинает лететь пена, Солнышко расширяет глаза и складывает рот буквой «о».

Знаю, что она охает. И меня пиздец как раздражает, что я этого не слышу.

Наклоняюсь, ловлю шампанское ртом. После того, как в голове к основному шуму добавляется еще парочка шизанутых голосов, передаю бутылку Соне. Пока она пьет, я подхожу к музыкальной системе и приглушаю этот драматический шабаш до уровня «медиум».

– Давай сегодня все отпустим, – налетает на меня подхмелевшая Солнышко, едва я резковатыми движениями срываю с тела рубашку и разворачиваюсь к ней, чтобы все-таки выдать какое-то штормовое предупреждение.

Естественно, что, когда она касается меня, я снова обо всем забываю.

– Давай, – сиплю ей в тон.

А интонирует Соня взрослым таким возбуждением. Я бы, даже сказал – откровенно фонит похотью.

– Сними штаны… У меня только что появилась свежая мечта… – шелестит она, люто краснея. Пока я обрабатываю слова, которые никак, сука, не хотят собираться в одну понятную фразу, добивает: – Хочу, чтобы ты фонтанировал, как только что шампанское…

– М? – мычу я тупо.

– М? – отражает Соня так же непонятно.

И только мой, мать вашу, член все прекрасно понимает.

«О-о-о, я-я… Зэр гуд… Дас ист фантастиш…»

«Мы не в Германии! Но, бля, французского тоже не надо… Говори, сука, по-русски!»

А французский мы оставим порно-Соне.

– Так, иди сюда, – толкаю я строже, чем того требует набирающая обороты ситуация. Сжимаю плечи Солнышка и подтаскиваю ее к кровати. – Ложись.

Сам ее закидываю.

Иду за шампанским. А когда возвращаюсь, моя Богданова уже подпирает изголовье. Занимаю место рядом. Плечом к плечу к ней. Делаю глоток шипучего алкоголя и, наконец, поворачиваю голову, чтобы посмотреть на Соню.

– Что ты хочешь, чтобы я сделал? Перечисли.

И снова она краснеет.

Как можно быть одновременно святой и ходячим пороком?

Когда тянется ко мне за бутылкой, отдаю беспрепятственно. Шумно сглатываю собирающуюся во рту слюну, когда она прикладывает толстое горлышко к губам и, зажмуриваясь, всасывает приличную порцию бухла.

«Хочу, чтобы ты фонтанировал, как только что шампанское…»

Я почти готов это сделать прямо сейчас, тупо глядя на то, как порно–Соня облизывается после причастия.

Бутылка попадает в мои руки за пару секунд до того, как она начинает выдавать:

– Хочу, чтобы ты целовал и ласкал меня.

Я тотчас запиваю это сообщение. Если не сказать, заливаю.

– Полностью? – уточняю, дабы расставить все точки и ни хрена не испортить.

– Угу.

Так, хорошо. Это понял.

«Действуй!»

«Завались!»

– Знаешь, я не хочу, чтобы ты решила, что я сделал все это ради секса. Это не так.

Сам себя в этой речи стремаюсь. Даже скулы лижет пламенем адского стыда. Но я все равно рад, что выговорил колупающую душу хероту.

Соня одно мгновение растерянно лупит на меня глазами, а потом и сама краснеет.

– Я знаю, что не ради секса, – заявляет достаточно уверенно. И вдруг смеется: – Дома у тебя точно были варианты подешевле.

– Блядь… Сонь…

То ли у меня от алкашки мозги набекрень встали, то ли она ведет себя странно.

– Третий раз на раз? – спрашивая, смотрю испытывающе.

Она берет у меня бутылку. Отпивает и, сморщившись, пихает ее мне обратно, как какую-то гадость.

Прижимая ладонь к губам, вытирает их.

– А если так, ты откажешься? – выпаливает задушенно.

Я тоже пью. Затем не спеша ставлю бутылку на тумбочку и, переместившись, дергаю Соню за ногу вниз по кровати. Пока скользит, платье до самых сисек задирается. Смотрю на выпирающие полушария и тяжело цежу воздух.

Солнышко не делает ничего, чтобы поправить одежду.

Я позволяю себе скользнуть по ее подрагивающему на каждом вдохе животу и задержаться на блядском треугольнике трусов.

– Ни хуя себе кружево, Солнышко, – присвистываю намеренно пошло. – Его что – из паутины сплели?

– Обычное кружево, – мямлит она.

– Угу, – бубню я, продолжая палить ей между ног. Будь мои глаза лазерным прицелом, она бы уже точно лежала полностью голая. – Твоя орхидея мне сигналит. Похоже, нуждается в хорошем поливе. Внешнем и подпочвенном. Сейчас выдам, блядь, как шампанское – потоками. А потом ты струйным, м?

– Ты такой грубиян иногда… – задыхается святая Сонечка. – Вроде собирался отказаться от раза «на раз». И вообще, не затем сюда прилетел.

– Да, блядь… – дергаю ее ниже. Когда платье собирается уже в районе шеи, раздраженно его с нее стягиваю. Кружево оставляю. Мать его так с ним! Будем распускать в процессе. – Отказаться, Сонь? – упираюсь лбом в ее переносицу. – Я, как в той твоей песне, душу дьяволу готов продать за ночь с тобой. Какие уж тут отказы? Просто уточнил для порядка. Надо?

– Ч-что? – то ли теряется, то ли пугается она.

– Продавать душу?

– Не надо.

– Значит, не последний раз?

– Ух… Хватит докапываться. Поздравляй уже меня, принц, – требует умилительно забавно. – Давай, пока не закончился мой день рождения, Саш… Хочу летать.

– Как фанера над Парижем? – не удерживаюсь я.

Соня прыскает, но сходу зажимает ладонью рот. Я дергаю ее за руку, заставляя убрать ту. Мы встречаемся глазами и одновременно начинаем хохотать.

– Что за базарный юмор? – пищит Соня сквозь слезы.

– Соррян, но мы из Одессы, не из Прованса.

Едва я это говорю, Солнышко выгибается, и мне резко перестает быть смешно. Со стоном утыкаюсь ей в шею лицом. Жадно кусаю.

– Не шевелись, – шиплю, когда она взвизгивает. – Иначе у меня будет выброс в штаны. Радиоактивный.

– Боже, Саш… Может, ты их уже снимешь?

Я киваю. Перевожу дыхание и, сжимая челюсти, поднимаюсь. Встаю у изножья кровати. Берусь за пряжку ремня. В этот же момент подрываю поплывший взгляд на разложенную на кровати Соню и задвигаю совсем не то, что нужно.

– Я хочу, чтобы их с меня сняла ты.

Звучу, определенно, как маньячина. Моя порно-мечта вздрагивает и покрывается мурашками. Затем сглатывает, приподнимается и, выдерживая зрительный контакт, сползает с кровати.

Одно ее колено стукается об пол, второе – повисает в паре сантиметров над ним. Руки накрывают мои, заставляя меня оставить ремень.

Я опускаю взгляд вниз, и это, сука, становится моей первой ошибкой.

Вашу мать… Блядь…

[1] Здесь: первые три – улицы в Одессе. Ланжерон – название пляжа.

[2] Стена любви – копия парижской синей стены с надписями «Я тебя люблю» на разных языках мира.

27

Это как зависимость, от которой невозможно отказаться,

пока не сражает смерть…

© Соня Богданова

«Убей меня… И воскреси…»

Именно это транслируют наши глаза, после того как я стягиваю с Георгиева брюки.

Я не могу разорвать установленный зрительный контакт.

Когда Саша переступает через свои штаны, медленно веду ладонями по мускулистым и стройным ногам. Я настолько без ума от него, что даже ими восхищаюсь. Меня заводит ощущать жесткость волосков и каменную напряженность мышц. Я бы уже могла его целовать, но, наверное, в целом еще слишком растеряна.

«Убей меня… И воскреси…»

В нас двоих определенно какой-то вирус свирепствует. Этого уже не скрыть.

Я ревную из-за всех тех раз, когда другие девушки сидели перед Георгиевым вот так. Ревную так сильно, что внутри проносится ураган пятой категории по шкале Саффира–Симпсона. Но несмотря на все разрушения, я не испытываю ожидаемого отвращения. Он все равно остается моим принцем.

Моим великолепным черным принцем.

Я хочу облизать каждый миллиметр его горячей смуглой кожи. Хочу почувствовать каждый мускул его большого спортивного тела. Хочу пробить своей любовной энергией каждый его чертов нерв.

В боксеры лезть не спешу. Поглаживаю член через ткань. Позволяю себе насладиться тем, какой он длинный, толстый и твердый.

Как можно быть таким идеальным?

Растягиваю удовольствие. Разогреваю предвкушение.

У самой под кожей дрожь струится, словно ток. В голове невообразимый шум стоит. Сердце отбивает внутренности и испытывает кровеносную систему на прочность.

Неосознанно охаю, когда Саша, потеряв терпение, дергает боксеры и освобождает член. Задерживая дыхание, завороженно смотрю на то, как этот потрясающий тяжелый орган раскачивается, пока Георгиев отбрасывает ткань, расставляет широко ноги и подается ко мне. Одной рукой он со сдавленным стоном сгребает в кулак свою мошонку. А второй разительно нежно убирает мои волосы. Прочесывает пальцами от виска на затылок и уже там стягивает в хвост. Второй стон вибрирует надо мной, когда Саша прижимает мое лицо к своему члену. Не знаю, что конкретно ему дает этот контакт. Я чувствую бархат раскаленной плоти щекой и содрогаюсь.

С трудом вдыхаю.

А потом… Пропитываюсь мужскими половыми феромонами, и меня накрывает мощнейшей волной возбуждения.

«Это все шампанское…» – убеждаю себя.

Любовь нельзя совмещать с алкоголем. Он усугубляет ее протекание до состояния затяжной наркотической эйфории. Стремительно усиливается симптоматика. Идет неизбежная передозировка эндорфинами, дофамином, серотонином и окситоцином.

Кажется, что в мире существует только любовь. Ничего кроме. Работают лишь основные инстинкты.

Я все это знаю не понаслышке. Быть не в себе – мой сознательный выбор. В этих непонятных отношениях мне необходимо периодически отключать разум.

Дышу так, словно задыхаюсь. На самом деле, конечно, дурею от избытка Саниных афродизиаков. Это моя идеальная химия, которая крепче известных человечеству опиоидов и опиатов.

Поднимаю веки, чтобы столкнуться с Георгиевым взглядами. Он сокрушает меня своей похотью. Судорожно тяну воздух и подаюсь назад, чтобы дразняще лизнуть пальцы, которыми он все еще держит свои яйца, словно опасаясь того, что их разорвет от напряжения. И после влажного касания моего языка угроза, должно быть, становится критической. Он с хрипом толкает из нутра какой-то рык и вздрагивает так сильно, что волны этой дрожи проходят под его кожей, как нечто живое и хищное. Мышцы на животе сокращаются яростнее всего, наверняка вызывая физическую боль.

Рвано вздыхаю и отстраняюсь еще чуть дальше. Саша тут же направляет мне в рот член. Ощутив давление головки, я не могу сдержаться. С мычащим звуком удовольствия трусь о нее губами, раздвигаю их и лижу языком. Собираю каплю предэякулята, как одичавшее от обезвоживания существо росу. Молниеносно пьянею от полученных ферментов. Вздрагиваю и с трудом подаюсь назад, глядя на Сашкин налитый член, как на предмет адского вожделения.

Вдох. Выдох.

Трепеща ресницами, целую головку, еще раз ее облизываю и снова отстраняюсь.

– Блядь, Сонь… Что за игры? Давай, не останавливайся. Отсоси нормально. Я же знаю, ты умеешь охуенно насасывать.

Идиот.

Я ненавижу себя, но грубость проклятого принца хоть и бесит в моменте, а все равно возбуждает. Наверное, я привыкла к ней и стала сексуально зависимой.

Я собиралась взять его в рот. Однако… Не после этого.

Пронзив Георгиева сердитым взглядом, поднимаюсь на ноги. Подхожу к прикроватной тумбочке, на которой он оставил шампанское. Прикладываясь, выпиваю совсем немного. Дыхания на большее не хватает. Когда же Сашка прижимается сзади, и вовсе за раз остатки воздуха теряю. Со странными кашляющими звуками его выталкиваю.

– Ты обиделась? – обжигает ушную раковину. – Извини. Я не хотел быть грубым.

– Тебя так шатает, антигерой, – бубню оскорбленно. – То ты «не ради секса здесь», то «отсоси»!

– Шатает, верно, – подтверждает жестким тоном. – Не ради секса, конечно. Но ты… Блядь, Сонь, ты завела меня до предела. Хочу теперь, пиздец. Подыхаю.

– А если я сейчас скажу, что ничего не будет… – дразню уже намеренно.

– Твою мать, Сонь…Тогда мне придется тебя уговорить.

– Уговорить? Заставь меня захотеть тебе отсосать, – прошелестев это, загибаюсь от губительного скачка температуры.

Будто я еще не готова это сделать… С удовольствием!

Просто сейчас мне вдруг горит сыграть в непокорность. И Георгиев это понимает. Слышу, как хрипловато усмехается. Шумно выдыхает мне в ухо и ласково шепчет совсем неласковые вещи:

– Зажать и трахнуть, м?

Я закусываю губы и намеренно игнорирую этот вопрос. Покачиваюсь, потому что неловко себя чувствую. И Саня начинает двигаться за мной. Прикрываю глаза. Наслаждаясь этим танцем, вслушиваюсь в играющую в номере песню.

– О чем он поет? – спрашивает Георгиев неожиданно.

– Мм-м… – мычу и чувствую, как краснею. – Это очень старый хит… Джо Дассен поет… Он поет… – отчего-то крайне неловко переводить. – Если б не было тебя, зачем я жил бы, вот вопрос[1]… – шепчу, наконец, задушено.

– Угу. Вопрос, – отбивает Саша так же тихо. Не прекращая качать меня, покрывает неторопливыми поцелуями шею. Уровень любви в моем организме зашкаливает, как радиация, способная привести к атомному взрыву. – Переводи дальше, – просит, когда начинается новая песня.

– Вечная любовь, наполненная чистым смехом… Единственная дорога, выводящая из ада… Ведущая дальше, чем ночь… Самая темная ночь[2]…

– Правда.

– В хорошей музыке всегда есть смысл. Это же чувства и эмоции, которые кто-то уже переживал. Тот, кто не любил и не страдал, вряд ли способен написать хит, на который откликнутся миллионы.

– Согласен.

– А у тебя есть какая-то любимая песня из французских?

– Кхм… К сожалению, я знаю только «Алена даст».

– Что за?.. – выталкиваю массу воздуха. Пока не догадываюсь, о чем он говорит. – Alors on dance[3]??? Боже, Георгиев! Умеешь ты все испортить!

Он разворачивает меня. Со смехом подталкивает к кровати. Толкая, практически сразу же наваливается сверху.

– Я понял, что тебя прет весь этот французский вайб. Увы, я не тащу. Признаю.

– Хоть в чем-то!

– Выдавай ты.

– Что выдавать?

– На своем французском заряжай, м?

– М?

– О-ля-ля, бонжур-салю, комар–вузапле, гули-гули, жемапа куку-лику, кгу-у-ур[4]…

Я взрываюсь смехом. Хохочу и хохочу, забывая даже о том, что эрегированный член Георгиева находится аккурат в паутинном преддверье моего царства.

– Боже… – утираю слезы. – Француза из тебя точно не получится, принц! «Комар-вузапле»… Боже… – снова ржу безудержно. – Нет, это я еще поняла. А при чем тут «гули-гули»?

Саша на мой смех взирает с присущим его надменной натуре угрюмым снисхождением.

– Дашь контакты своего преподавателя-полиглота? Французом он, однозначно, быть не может.

– Конечно, нет. Он коренной одессит, – задвигает Георгиев. И направляя мою руку вниз, заставляет обхватить свой член. – Знакомься. Не полиглот, конечно. Но кое в чем сечет. И любит хороший заглот.

– Как же его зовут, м? – подыгрываю, задыхаясь от смущения.

– Придумай сама, – шепчет Саня приглушенно.

– Я не могу его отделить от тебя… Все вместе хочу… Всего тебя, мой главный антигерой.

Черт… Похоже, мы добрались до той стадии, где алкоголь работает не просто как хмельной возбудитель, а как сыворотка правды. Лошадиными дозами высвобождаются в сердце нужные атомы.

Саша это, конечно же, чувствует.

– Любишь меня?

– М?

– М?

– Мм-м…

Понять что-то нереально, но нам достаточно, чтобы сойти с ума.

– Пиздец, – выдыхает Георгиев, толкаясь ближе ко мне. – Закрывай глазки, Солнышко… Расслабься…

Я подчиняюсь. В голове сходу начинают «вертолеты» кружить. Но вместе с тем я ощущаю волшебную невесомость.

Я парю, плыву… Я летаю.

– Саш… – лепечу, когда чувствую, как он исчезает.

– Лежи. Не открывай глаза.

Я слушаюсь, но расслабляюсь полностью, только когда давление его тела возвращается.

Губы. Приглушенный, едва различимый, очень нежный звук поцелуя. По моему телу тотчас рассыпаются мурашки. Издавая томный вздох, приоткрываю рот.

Язык. Чувственное скольжение. Плавный толчок. Щекотный прострел по рецепторам. Мой любимый чисто мужской терпковатый вкус, вызывающий у меня кратковременный паралич, заканчивающийся бурным выбросом новой порции гормонов. Железы начинают усиленную работу. Ротовая полость наполняется слюной.

Стоны. Сексуальными вибрациями в обе стороны.

– Мм-м… Ах-х-х…

– Мм-м… Ахр-р-р…

Дыхание. Учащенное и громкое. Страстное и возбуждающее.

Я раскрываю бедра шире и обхватываю Сашу ногами. Одновременно с этим обнимаю его, глажу пальцами затылок и верх спины.

Он снова издает низкий стон и мягко толкается мне в промежность. Скользит и трется о кружево. Все это очень медленно. То ли мир застопорился. То ли мы вдвоем под воздействием того самого наркотика любви. Внутри меня происходит торжественное открытие горячих источников, которые спустя еще мгновение интенсивных ласк становятся водопадом.

– Блядь, малыш… Я так люблю тебя целовать… Блядь… Я так люблю тебя…

В мой позвоночник будто электрошоком бьют. Я отрывисто вздыхаю и изгибаюсь.

– Я тоже обожаю с тобой целоваться, Саша… Это как зависимость, от которого невозможно отказаться, пока не сражает смерть… Жар, холод, скачки давления, звон, гул и пульсация во всех клетках, по венам несется чистейший кайф, тело ломит от желания…

– Хочу целовать тебя вечность.

– Бесконечность, – поддакиваю я.

– Да… Да…

Напор увеличивается соразмерно разрастающемуся голоду. Некоторое время спустя мы пожираем друг друга с каким-то лихорадочным отчаяньем. Дышим так, словно добегаем двадцатикилометровый марафон. Непрерывно и бесконтрольно дрожим.

Когда Саша оставляет мой жадный распухший рот и спускается вниз, я напрягаюсь, будто пружина. И тут же, едва он всасывает сосок, с протяжным стоном выстреливаю.

– Охуенно, Солнышко?

– Угу… Да-а-а… – выбиваю я, не разлепляя век.

Они слишком тяжелые. А под ними происходит мой собственный звездопад.

Саша ласкает дальше. Не торопясь, посасывает то один, то второй сосок и одновременно трогает меня руками.

– Так ты хотела, чтобы я тебя поздравлял? – выдыхает, виляя по моей взмокшей и раздраженной плоти сквозняками. Я не могу ответить. Он продолжает целовать, но через пару секунд повторяет вопрос. – Так ты хотела? Малыш?

– Да… – выстанываю это короткое слово.

Извиваюсь под ним, потому что оставаться неподвижной никак не получается. Дергаюсь, когда он разрывает на мне трусы, но возмущаться не пытаюсь. Захлебываясь громкими всхлипываниями, подаюсь к нему бедрами, пока он не прикладывает к моей киске ладонь. Тогда я содрогаюсь и вскрикиваю.

Сашка оставляет мою грудь. Быстро спускается вниз, к моим разведенным бедрам. Я и хочу этого, и не хочу. Боюсь первого прикосновения не зря. Едва его язык прижимается к моему клитору, меня пронизывает такими молниями, что я чуть над кроватью не взлетаю. Спасает то, что он держит. Крепко держит. Впивается в мои бедра до боли. И так яростно полирует мне киску, что едва не рыдаю. Главного не дает. Отпускает, как только внутри меня разгоняется толчками кровь.

– Саша… – хриплю я, когда встречаемся взглядами.

Неосознанно пытаюсь подкидывать бедра, потому что даже движения воздуха по воспаленной плоти ощущаются сейчас невероятно приятно. Но Георгиев надавливает ладонями и вынуждает меня кипеть вхолостую. Когда же спадает острота, он вдруг, к моему счастью, ложится сверху и резко загоняет внутрь меня член.

Мощнейшая эйфория со старта. Сипим и стонем в унисон. Обычно любим поболтать во время секса, но сейчас на это нет сил. Тягучие толчки заставляют меня плакать от удовольствия. Но, черт, как же быстро они прекращаются. Саша вытаскивает член и встает с кровати.

Тяжело дыша, он несколько раз натужно прочищает горло. Я вижу, как его трясет, и как бурно ходит его грудная клетка. Такие приходы ловит, что меня на расстоянии просто от визуального восприятия долбит волнением. И, тем не менее, он не возвращается ко мне. Подхватывая бутылку и сигареты, каким-то нахальным способом манит меня на балкон.

Я еще мгновение упрямо остаюсь на кровати. Раздраженно наблюдаю за тем, как он заваливается голяком в плетеное кресло, подкуривает сигарету, делает первую тягу, якобы расслабленно выдыхает и отпивает из горла шампанское.

Слов не хватит, чтобы описать, как он меня сейчас бесит! И, мать вашу, как он меня возбуждает. Наглый, доминирующий, брутальный самец, который вынуждает меня бежать к нему на балкон.

Ночная прохлада скользит по моему обнаженному телу, словно азот. Сначала кажется, что освежает и дарит облегчение, но пару секунд спустя вызывает на раздраженной плоти жжение.

Я не знаю, может ли нас кто-то увидеть здесь… Но, честно признаться, в ту минуту мне глубоко плевать на такие мелочи.

Я вижу горящую Эйфелеву башню. Вижу раскинувшийся, будто лежащий передо мной на коленях мир. И… Вижу чертовски сексуального Сашку.

– Эта картинка идеальна, – выдаю бездумно.

Ни в одной моей самой смелой фантазии не было подобного.

– Ты запомнишь? – спрашивает Георгиев, будоража мои накаленные нервы хрипотой своего голоса. И прежде, чем я успеваю ответить, уточняет: – Запомнишь, как сосала здесь мой член?

Внизу моего живота все сжимается и наливается тяжестью. Я задыхаюсь в поисках сил, чтобы остудить очередное воспаление наглости своего принца. Облизываю губы, кусаю их. Переминаюсь с ноги на ногу. Он же, продолжая как ни в чем не бывало курить, порочно ухмыляется.

– Давай же, Солнышко. Ты уже большая девочка. Самое время для сочных минетных поцелуев, – подбивает ласково и вместе с тем пошло, учитывая глубину его огрубевшего от вожделения голоса. – Обещаю, как только ты проглотишь мою сперму, я доведу тебя до охуительно яркого финиша.

Мне физически больно слышать об этом. Но, черт возьми, даже эта боль до головокружения кайфовая. Каждая клетка в моем теле трепещет и трещит от вырабатываемого ею электричества. Все вместе перезаряжают организм, словно вышедший из строя реактор. Я жажду взрыва, хоть это и является катастрофой и смертью всему живому. Иначе я просто не справлюсь.

Я будто в каком-то бреду. Дико пьяная. Но не от алкоголя, конечно. От похоти. Шагаю вперед, пока не оказываюсь между широко расставленными ногами Георгиева. Под его тяжелым хмельным взглядом опускаюсь на колени.

Не хочу выглядеть, словно обезумевшее от голода животное. Сдерживаюсь изо всех сил. Наклоняясь, покрываю поцелуями Сашины бедра и живот. Периферийно замечаю, как он делает еще один глоток из бутылки и со стуком опускает ее на столик. Шумно затягивается. И со свистом выдыхает, когда я прикасаюсь к его члену. Сжимаю его крепко и нерешительно прикасаюсь губами. Не то чтобы не хочу этого. Черт… Очень хочу! В промежности тотчас сокращается, и начинается выработка нового жидкого топлива. Я еще села так, что воздух там задевает, и это заставляет трястись.

– Блядь, Солнышко… Соси… – между словами нахальный рогатый принц умудряется курить. – Соси, малыш…

Я облизываю головку языком. Задрожав, прикрываю на миг веки. Замираю, только чтобы позволить смешанному вкусу похоти раствориться у меня во рту и начать работать, как самая восхитительная дурь.

– Соня…

Сашина ладонь проходится по моему плечу и шее, словно наждачка. Я дергаюсь. Чудом не сжимаю в приступе зубы. Дрожу… Блядь, бешено дрожу, когда, закончив гладить, жестко наматывает мои волосы на кулак и насаживает меня ртом на свой член. Инстинктивно раздвигаю губы и беспомощно позволяю ему дойти до упора. Начать давиться не успеваю. Георгиев практически сразу же оттягивает мою голову назад. Дождавшись хлюпающего причмокивания, которое свидетельствует, что мне удалось вдохнуть, сомкнуть губы и сглотнуть, давит обратно. Повторяет эти действия несколько раз, пока я не упираюсь и не перехватываю инициативу. Отпускаю стыд, когда похоть на полную сносит голову.

Больше не могу сдерживаться.

Сама на Сашкин член набрасываюсь. Облизываю его, не скрывая испытываемого удовольствия, которое вынуждает мычать и трястись еще сильнее. Заглатываю, забывая про дискомфорт. Я его просто не чувствую. Даже когда головка проталкивается мне глубоко в горло.

Мне нравится это распирающее ощущение. Нравится терять возможность дышать. Нравятся страх и адреналин, которые в этот момент бомбят мои синапсы.

Громко стону, когда Саша сжимает мою грудь. Подаюсь еще ближе к нему. Трусь, как зверушка, в поисках желанной ласки. И, конечно же, не перестаю сосать его член. Попутно надрачиваю руками. Он влажный от моей слюны настолько, что течет по мошонке. А стоит мне отстраниться, за губами тянутся длинные вязкие нити.

– Подними глаза, Соня-лав…

Подчиняюсь. И снова меня нереально кроет, едва только сталкиваемся взглядами.

– Мм-м… – выдаю на пике одуряюще сильной дрожи.

– Вкусно тебе, малыш? – затягивается и тут же выдыхает дым, пьяня меня еще и этим. – Нравится сосать мой член?

Мое сердце колотится, словно ненормальное. Перемахнув максимальные отметки, каждую секунду доводит меня до инфаркта. И каждую секунду решает дать еще пожить.

– Да… Да… – выталкиваю, как только отстраняюсь, чтобы иметь возможность вдохнуть.

– Блядь… Мне тоже… Охуеть, как мне нравится, Соня… – выражение его лица так часто меняется, что в одно мгновение он выглядит как познавший благодать ангел, а в следующее – как собирающий души демон. – Охуеть, малыш… Охуеть…

– Я хочу, чтобы ты кончил… Пожалуйста… – буквально умоляю его, чувствуя, что мое собственное возбуждение, стекая из моей промежности, липнет к бедрам остывшими на ветру полосками. Я сжимаю бедра в попытке избавиться от них, но тут же взвизгиваю от горячих импульсов в сердцевине самой плоти. – Пожалуйста, Саша… Пожалуйста… – приговаривая, бросаюсь снова усердно ему сосать.

Взъерошенный темный принц матерится, каменеет всем телом и глухо стонет. Снова поймав мои волосы в кулак, он несколько раз жестко толкается мне в рот. Я чувствую, как его член растет в объемах и начинает судорожно сокращаться. Саша загоняет его в последний раз с такой силой, что у меня из глаз слезы брызгают.

Резко подавшись назад, Георгиев ловит в фокус мое лицо. Тьма, которая в этот момент горит в его глазах, не забудется мною никогда. Она вызывает во мне попросту сумасшедший трепет. А потом… Случается тот фейерверк похоти, который я так долго ждала. С отличительно громким и зверски грубым стоном Саша забрызгивает горячей спермой мою грудь. На финальных выстрелах толкает член обратно мне в рот. Только головку, благодаря чему языком я четко чувствую, как приятно пульсирует его раздувшийся мочеиспускательный канал. И это делает меня такой безумно сексуально распаленной, текущей сучкой, что я боюсь пошевелиться, чтобы не кончить от движения воздуха между своих ног.

Прикрывая глаза, расслабляю горло. Втягивая ноздрями воздух, медленно глотаю сперму. Продолжаю посасывать член, пока Саша с каким-то сдавленным шипением не выдергивает его из моего рта.

– Твою мать, Солнышко… – то ли вздыхает, то ли стонет. – Я люблю тебя, знаешь?

И как мальчишка усмехается. Это делает меня такой счастливой, что я даже забываю о собственной потребности в разрядке.

Саша помогает мне встать и поднимается сам.

– О-о-о… – комментирует наличие слизи возбуждения на моих бедрах. Присвистывает и зажимает губами новую сигарету. – Хорошо зайдет. Полетим со старта, м? – раскуривая, не перестает коситься на меня. – Садись на стол, малыш.

Я едва способна перемещаться. Кое-как пристраиваю задницу на холодное стекло.

– Как думаешь, разъебем? – упираясь ладонями, шатает подо мной стол. – Ладно, если что, поймаю, – продолжает рассуждать. – А ты, я смотрю, Солнышко, уже даже говорить не способна… – и снова ухмыляется.

Если я открою рот, то только для того, чтобы наорать на него.

Отвожу взгляд. Смотрю на город и шалею от своего безрассудства.

А потом… Снова обо всем забываю. Потому что Саша, бросив сигарету в пепельницу, протискивается мне между ног. Обнимая, невесомо касается губами плеча, а я всем телом вздрагиваю и цепляюсь за него руками.

Легкие забивает насыщенными ароматами никотина, секса, мужского парфюма и запахом самого Сани. Притихшие было железы резко включаются в работу и начинают топить кровь бешеными гормональными выбросами. Я издаю полувздох-полувсхлипывание и прижимаюсь к Саше. Признание в любви рвется из моей груди неудержимым составом. Я уже открываю рот, но его останавливает сам Георгиев. Стиснув пальцами мой подбородок, он целует меня в губы. Сжимая ладонями грудь, мягкими массирующими движениями втирает в кожу свою сперму.

Трогает, трогает, трогает… Я целовать его не могу. Только кусать и мучительно-сладко скулить.

– Сейчас, малыш… – шепчет Саша.

И, наконец, вводит в мое изнывающее лоно член.

– Мм-м… Мм-м-м-м… – мычу я, моментально обмякая в его руках.

Подчиняясь нарастающей дрожи, стискиваю его лишь стенками влагалища. Слабо стону, когда он начинает двигаться. На втором дыхании отмираю. Напряженно выгибаюсь и загоняю Георгиеву в плечи ногти.

– Блядь, Соня… Соня…

Удар, удар, удар… И я с невообразимой, попросту космической силой взрываюсь. Направляя всю свою энергию в вечность, с криками дикой кошки раздираю Сашины плечи и, падая под его весом спиной на столик, на долгое-долгое, наполненное божественным сиянием мгновение умираю.

За мной умирает и принц. Чувствую это, и пик моего удовольствия повторяется. Снова и снова меня накрывает с такой ужасающей мощью, что нет возможности даже стонать.

Темнота. Алые вспышки. Затяжной белый, будто обесцвеченный небом мир. И, наконец, я вижу звезды.

Воскреснув, совершаю глубокий вдох. Саша сдвигается на мне, но не покидает мое тело. Судорожно сжимаем друг друга и с этой силой застываем.

[1] Et si tu n’existais pas, Joe Dassin.

[2] Une vie d’amour, Charles Aznavour

[3] Alors on dance, Stomae.

[4] Здесь: непереводимая тарабарщина, а-ля французский.

___________

Всем спасибо

28

Она центр моей вселенной.

© Александр Георгиев

К утру удается уломать Соню и на французский. Я, конечно, ни хрена не понимаю из того, что она лямурит и тужурит, но эти ее картавые горловые сводят меня с ума. Трещит Солнышко то очень быстро, то, напротив, вовсю краснея, томительно медленно, с густым придыханием. Иногда прям рычит, хихикает и будто квохчет. Когда член идеями не отвлекает, смеюсь вместе с ней. Соня в слезах катается по кровати, если пытаюсь за ней что-то повторить.

– Боже, Саша… Ты словно Габриэль за мгновение до того, как начать отрыгивать шерсть!

– Ты охренела, Сонь? – толкаю я и сам ржу.

– Ну, правда! – продолжая хохотать, пытается оттолкнуть мои руки, когда начинаю ее щекотать. – Ай… Принц! У тебя голос грубый, с хрипотцой и… Ай-ай… Саша, уймись! – вопит между пояснениями. Конечно же, я не собираюсь ее отпускать. Лишь сбавляю напор, позволяя ей вдохнуть и договорить. – Боже… Когда ты говоришь на французском, твой голос еще грубее становится… Ты как трактор, Георгиев! Вот.

– Нет, ты точно охренела, Богданова! Уже как трактор? Что дальше? Какие еще будут ассоциации?

– Ох… У меня с тобой их очень много, надменный принц…

– Я в бешенстве, – сообщаю чисто в тон этой перепалки.

Разворачиваю Соню, чтобы ткнуть ее лицом в подушку и искусать. Сначала вгрызаюсь в шею, затем в лопатку, еще чуть ниже по спине следы оставляю и, наконец, сжимаю зубы на ягодице. Она визжит и стучит кулаками по матрасу.

А потом, когда я лижу и засасываю покусанную плоть, крайне взволнованно выдает:

– Возьми меня…

Я с громким причмокиванием отклеиваюсь от ее мокрой кожи и медленно поднимаюсь. Оборачивая руку вокруг Сониной талии, заставляю ее встать на четвереньки. Касаюсь ее размокшей орхидеи. Погружаю в сочащуюся плоть пальцы. Как результат, номер тут же наполняют сладкие вздохи. А когда я начинаю вводить в тугую дырочку член, к ним присоединяются и тягучие стоны. Разбавляю этот нежный сироп своим собственным хрипом.

Не разговариваем.

Все издаваемые нами звуки бесстыдны и примитивны. Я сжимаю Сонины бедра и с упоением натягиваю ее на свой член. Пью восторг, безусловно, не только физически, но и визуально.

Она измучена, знаю. Практически не двигается. Сжимая в кулаки простынь, просто позволяет мне вдалбливаться в свое тело. Но кончает быстро и мощно. Пульсирует бешено. Я сразу же, после серии коротких частых выдохов, следом срываюсь.

– Моя, – хриплю непонятно кому и зачем.

Это просто инстинкты.

Заполняю до краев. Сперма начинает выливаться еще до того, как я покидаю Сонино тело. На финальных толчках с чвакающими звуками выплескивается и летит на постель. Это вызывает сумасшедшую похоть и желание совокупляться еще активнее. Пока силы не иссякают полностью.

Мы падаем на кровать. Я с трудом перекатываюсь на спину, чтобы не придушить Солнышко. Прикрываю глаза и прикладываю к мокрому от пота лбу ладонь, смахнув влагу с кожи на вздыбленные волосы. Выравнивая дыхание, замираю. Соня что-то неразборчиво шепчет под боком. А потом плюхается грудью мне под руку, которая уже на автомате отставлена в сторону. Знаю, что любит спать на животе, касаясь лицом моей шеи с одной стороны и прижимая к другой стороне ладонь.

Дрыхнем без будильника, но просыпаемся одновременно. От назойливой вибрации. Не сразу соображаем, чей телефон подает признаки жизни. В номере погром, будто после настоящей бухой вечеринки. Пока находим мобильники, вызовы завершаются.

– Это Лиза, – докладывает Соня после проверки своего телефона. – Сейчас напишу, что все хорошо.

Я смотрю на свои пропущенные, стискивая челюсти. По привычке вычищаю журнал звонков и бегло просматриваю эсэмэски.

Владислава Машталер: Алекс, здравствуй! Прошу прощения, что беспокою, но у меня потрясающие новости. Кольца готовы! Приглашают на финальную примерку. Когда ты сможешь?

Планомерно тяну ноздрями ставший в момент сухим воздух. Насыщение, конечно, слабое. Как и всегда, стоит мне вернуться в ебаную реальность, внутри словно заглушки появляются, не давая вздохнуть естественным путем. Отсюда эта суровость, из-за которой я чувствую себя долбаным друидом.

Александр Георгиев: Завтра во второй половине дня.

Блокирую аппарат и небрежно отбрасываю его обратно на кровать. Только после этого вдыхаю свободнее.

– Я в душ. Присоединишься?

Ловлю Сонин изучающий взгляд, когда уже собираюсь отвернуться.

– Что?

– Ты помрачнел, – толкает она сбивчиво. – Что-то не так? Если нужно домой…

– Все в порядке.

Сука, ненавижу эта гребаную фразу.

– У меня завтра утром рейс.

– Я, помню, Сонь.

– Ну, да…

– У меня тоже обратный билет на завтра. Успею тебя проводить.

– Ладно… – бормочет, натягивая на тело какой-то пеньюар. – Тогда… Давай не будем портить последний день...

Мне охренеть как не нравится подобная формулировка.

– Он не последний, – поправляю на эмоциях глухо.

– Я имела в виду… Мм-м… В Париже последний, – отворачивается, прежде чем я успеваю еще что-то сказать. – Иди в ванную... Я сейчас… – открывает бар и достает бутылку с водой. – Мне нужно выпить контрацептивную таблетку, – поясняет так же смущенно. – Всегда в это время принимаю.

– Хорошо. Жду тебя.

После охренительного секса в душе, когда кажется, что от чувственного напряжения звенит не только каждый мускул в теле, но и все до единой духовные струны, заставляем себя отлипнуть друг от друга, чтобы покинуть номер.

И не зря.

Этот день не подводит. Как и все другие с Соней-лав, он выдается сумасшедшим на эмоции.

Первые перемены в настроении у нас случаются за завтраком. Осматривая небольшой стол на уличной террасе кафе, за которым нам предстоит сидеть, я хмурюсь и даже не замечаю этого.

– Лицо попроще, принц, – дразнит меня Соня.

Когда вскидываю на нее взгляд, она просто берет меня за руку и тянет за собой, чтобы присесть на узкие пластиковые стулья. Смотрю на нее и, усердно приподнимая брови, пытаюсь разгладить мускулатуру своей, несомненно, надменной рожи. Труды эти Соня оценивает не особо высоко. Расхохотавшись, наклоняется и пробегается по моей переносице прохладными пальцами.

Облизываю губы. Вдыхаю полной грудью ее запах. И вроде как застываю, в очередной раз сраженный красотой, но мгновение спустя вдруг чувствую, что во весь рот ухмыляюсь.

– Я так люблю твою улыбку, – выдает Солнышко, как мне кажется, незапланированно.

Ее глаза блестят. Щеки розовеют. Однако при этом она тоже улыбается.

Я хочу ее поцеловать. И я собираюсь это сделать незамедлительно. Залипнув на Сонином рте взглядом, уже подаюсь к ней, но в этот момент к столику подходит официантка, и волшебство разрушается. Покраснев гуще, Солнышко концентрирует внимание на девушке. Разулыбавшись, начинает увлеченно тараторить на френче. Я слушаю все эти салю-мерси и чувствую подъем «полиглота», который заявляет, что нам нужно обратно в номер. Приходится напомнить, что я планировал не вести себя хоть полдня как испорченный мудак.

Официантка уходит. Я даже не спрашиваю, что Соня нам заказала. Она прекрасно знает мои вкусы. Доверяю ей. И не зря. Два круассана с яйцами-пашот и слабосоленой семгой меня вполне устраивают и насыщают. Себе Солнышко заказывает сладкий завтрак. Когда измазывает каким-то конфитюром губы, я, наконец, имею веский повод их облизать. Не отстраняюсь, даже когда она, порозовев до самого красивого оттенка вставляющего меня смущения, берет стаканчик и делает глоток кофе. Целую глубже, частично отбирая вкус и тепло ее латте.

– У нас какая-то фишка – делиться едой и напитками рот в рот?

Соня смеется. Блядь, в Париже она смеется так часто, как раньше.

Словно нет никаких незаживающих ран. Словно не существует преград и ебаных, сука, обстоятельств. Словно мы вместе – полностью, без вопросов.

Сам с ней в этот миг забываю, кто я, и что меня ждет в Одессе. Забываю обо всех своих дерьмовых поступках. Забываю о том, что еще предстоит совершить.

Смеюсь следом за Соней.

– А что, зачетная фишка, – притягиваю ближе. Она уже на самом краю своего стула. – Я люблю твой рот, – выдыхаю на ушко. – И рот в рот, и член в рот…

Тащусь, замечая на ее шее мурашки.

– Боже, Саш… Ты вроде обещал мне романтичный день… В душе…

– Соррян, малыш, но что за романтика без члена?

– Мм-м…

– М?

– Фиговый из тебя романтик, принц, – со смехом качает головой.

– Ты так не считаешь, – заявляю уверенно.

– Угу.

– Угу.

Сжимаю Сонин затылок и снова ее целую. Задерживаю этот контакт, игнорируя мягкие тычки в грудь. Знаю ведь, что на самом деле она не хочет меня отталкивать. Эти попытки только для порядка. Через три секунды расслабляется и, наплевав так же, как и я, на гудящую вокруг нас толпу, жарко отвечает на мой поцелуй.

После завтрака Солнышко заявляет, что мы должны подняться на Эйфелеву башню.

– Я сама не решилась. Там такая очередь к лифту была. А ступенек я почему-то побоялась. Давай вдвоем.

– Давай.

И мы идем. Первые пролеты буквально бежим, пересмеиваясь и без конца обнимаясь.

– Хочешь, чтобы я свалилась? Проходи вперед… – выдыхает Соня задушенно, когда я в очередной раз щипаю ее за задницу.

– Я тебя поймаю, – ухмыляюсь.

Она ничего не отвечает. Едва продолжает подниматься, только трогаю ее между ягодиц, взвизгивает.

Я вовсю ржу, глядя на эту реакцию.

– Ты сейчас в один цвет со своим платьем.

– Больше не покупай мне красного, – шипит Соня.

– Буду покупать, – нагло утверждаю я.

– Саша…

– Шагай, Солнышко, шагай.

Она разворачивается. Поднимается на пару ступеней вверх. Я смотрю на ее виляющую круглую задницу и, конечно же, снова щипаю. Когда пищит и пошатывается, обхватываю обеими руками вокруг талии. Раздвигаю собственные ноги шире и, вдавливая их для устойчивости в металл лестницы, крепко прижимаю Соню к себе. Скольжу руками по ее животу. Под грудь забираюсь. Приподнимая ее, пялюсь, как сасные полушария выпирают из декольте.

– Мы так не доберемся и до первого уровня… – шелестит Солнышко и сама об меня трется.

Прикрывая веки, покрываю поцелуями ее шею.

– Доберемся. Куда надо, туда и доберемся.

И мы реально справляемся. Семьсот четыре ступени, и мы таки оказываемся на втором этаже Эйфелевой башни. Дальше лестницы просто нет, но нам и не надо выше. Едва успев отдышаться, Соня принимается танцевать на смотровой площадке. Я достаю телефон, чтобы запечатлеть момент.

– Ты фотографируешь? – спрашивает, не переставая кайфовать.

– Снимаю видео.

– Я так счастлива! – выкрикивает она, вскидывая вверх руки.

А я счастлив слышать ее голос, ее смех… Каждый звук, который она издает. Счастлив видеть ее улыбку, ее восторг… Всю ее и Париж ее же глазами. Я, мать вашу, просто безгранично счастлив.

Соня Богданова заставляет искриться каждое нервное окончание во мне.

Она центр моей вселенной. Она живая энергия. Она топливо и движущая сила.

Весь остальной мир пуст без нее. Весь остальной мир неправилен. Весь остальной мир на хрен не нужен.

– Иди сюда, Саш… – манит руками, я это тоже снимаю. – Сфотографируемся вместе, постоим…

Отвожу телефон, чтобы захватить все необходимое, и обнимаю Соню за талию. Попадая в кадр, улыбаемся и слегка щуримся.

– Какой здесь вид… – выдает Солнышко, едва дыша от восхищения. – Почти триста метров над землей… Ву-а-ах… Ты себе это представляешь?

Я делаю несколько снимков. Сониных, конечно. Не города. На хрен он мне нужен… Но в какой-то момент все же замираю и смотрю на раскинувшуюся под нами столицу. Внутренний мудила хочет заметить, что разглядывать тут нечего. Мол, у них даже моря нет. Но… Я все же обрываю себя. Смотрю на Париж, смотрю на Соню, и снова на Париж, и снова на Соню… Вставляет. Пробирает. Кто-то еще врубает рядом что-то из местного «ляфлера», Солнышко тут же начинает покачиваться, и я окончательно ведусь на эту атмосферу.

После башни мы посещаем очередное кафе, чтобы пообедать там, нафоткаться и нацеловаться. А потом Богданова говорит, что хотела бы увидеть предместье Парижа, и я решаю, что пора брать тачку.

– Ты разодетый, конечно… Хоть на свадьбу… – комментирует Соня, когда уже в машину садиться собираемся.

Я смотрю в замешательстве.

– Че?

Прицел в стекло – рубашка, брюки, ремень, часы, браслеты. Прицел в зеркало заднего вида – очки, серьга, златая цепь.

– Да ниче, – вздыхает, плюхнувшись на пассажирское сиденье, Солнышко. – Все как обычно, в принципе… Просто представила тебя сейчас во французской деревне и вспомнила, как мы в нашей одесской тусили…

Договорить не может. Покачиваясь, хохочет.

– И что смешного? – бубню я. – Классно оторвались же.

– Ага… Особенно когда подрались с местными.

– Ну, и нормалек, – тоже ухмыляюсь. – Мы были крутой командой.

– Были, – соглашается Соня, накрывая мою руку на рычаге коробки передач своей ладошкой. – А сейчас? – шепчет практически бездыханно. – Сейчас мы команда?

Сжимаю ее пальцы.

– Конечно, – сиплю я. – Это навсегда.

– Тужур.

– Что?

– Ничего… Но в деревню мы все-таки не поедем. Я слышала, во Франции уровень преступности бомбический.

– Кхм… Ну а куда поедем?

– Тут неподалеку есть замок…

И попадем мы на свадьбу. Вот вам и поговорили!

Оставляем машину на паркинге. Еще на подходе к самому замку десять тысяч шагов набиваем. Раскатываем территорию вдоль и поперек. Соня то и дело ахает и охает над «красотой». А потом пересекаем мост и у дворца натыкаемся на ту самую свадьбу.

– О, Боже… – сложив перед собой ладони, вздыхает уже над молодоженами. – Сань… Это потрясающе! Кино! Сказка! Волшебство!

И мы остаемся там стоять. Ситуация повторяется – Солнышко смотрит на торжество, а я – на нее.

– Ты бы хотела такую же? – не могу не прохрипеть вопрос, который раздувается непосильной ношей в груди.

– Что «такую же»? – делает вид, что не понимает.

Но я же вижу, что все поняла.

– Такую же свадьбу, – повторяю не самым терпеливым тоном.

– При чем тут это? – пыхтит, выдавая себя с головой. – Я, может, вообще замуж не собираюсь… Никогда.

– Да? – поддаю я мрачновато, поймав окончание последнего слова.

Пизда.

– Да. Решила так.

Баклажанит тут же. Красное платье теряется.

– Давно решила?

– Вчера.

Я провожу рукой по лицу. До кучи еще какой-то Мулен-Руж по мимике выдаю. Сую ладони в карманы брюк. На шаг отступаю.

– Ум-м, – выдаю я, выворачивая нижнюю губу и кивая, типа это реально звучит внушительно.

Только Солнышко не отступает.

– Ум-м, – мычит мне в тон.

Передергивая плечами, складывает руки на груди.

– Хреновый у тебя план, малыш, – сообщаю почти ровно, только хрипоты в голосе – тонны.

– Почему это?

– Провалится.

– В смысле?

Сглатывая, отводит взгляд. За ней смотрю на ту самую чертову свадьбу. Потом – снова на Соню. Резко шагаю вперед. Выдергиваю руки из карманов. Обнимаю и прижимаю, пока не стыкуемся по всем точкам.

Она не двигается. Я прикладываю губы к ее уху.

– Ты будешь Георгиевой. Моей, – учитывая интонации моего севшего скрипучего голоса, звучит реально как проклятье. Богданова вздрагивает. Но я еще и клятвой дожимаю: – Отвечаю.

Хмыкает иронично. Толкает меня в грудь.

Глаза в глаза. Доли секунды, за которые сгорают килобайты нервных клеток и сворачивается кровь. Уходит.

Я даю ей возможность оторваться. Сам в это время стою и тупо восстанавливаю дыхание. Не выпускаю из виду, пока не доходит до моста. Тогда в последний раз протяжно вздыхаю и иду следом.

Обратно в город едем молча. Я внимательно наблюдаю за Соней во время ужина. Она, конечно, не хохочет, как днем, но и расстроенной не выглядит.

И все же…

В номере, едва за нами закрывается дверь, ищу ответы у нее.

– Все нормально?

Солнышко пожимает плечами.

– Открой шампанское.

Это, естественно, никак не сойдет за ответ. Но я не решаюсь на нее давить. Проводив взглядом на балкон, иду к столику, на котором красуется заказанное нами ведерко с торчащей из него бутылкой. Выдергиваю, подхватываю бокалы и следую за Соней.

– Рот в рот? – предлагает она, когда наполняю первый фужер.

Смотрю на нее, чуть приподнимая брови. Отставляю бутылку, набираю в рот шипучку и, не глотая, шагаю, пока не настигаю ртом ее губы. Она сама их открывает. Приглашает, горячо дыша. Прижимаюсь и вливаю.

Стонем одновременно.

Я кладу ей на шею руку. Поглаживаю большим пальцем ее гортань. Надавливаю, провоцируя рефлексы. Когда сглатывает, толкаюсь в ее рот языком. Снова стонем. Часть второй порции шампанского выливается из Сониного рта и сбегает по подбородку вниз. Я смещаюсь, чтобы слизать эти потеки. Солнышко вздыхает и прижимается крепче.

Примерно половину бутылки этим сасным способом приходуем. Целуемся так, что губы трескаются. И ветер уже ласкает полуголые тела – я без рубашки, малышка – в одном белье.

– Ты никогда не пел для меня… – бомбит Соня.

– А почему я должен был петь? – угрюмо возмущаюсь я. Старые триггеры дают о себе знать. – Я тебе не клоун.

Ненавижу валять дурака. Еще сильнее ненавижу, когда кто-то другой его из меня хочет слепить.

– Спой.

– Соня…

– А я тебе станцую.

– Голая. У меня на коленях, – ставлю условия я.

Хотя какой, на хрен, я? Не я. Только нижняя часть меня.

– Договорились.

Делаю большой глоток из горла. Отступаю на пару шагов, пока не упираюсь поясницей в холодный металл балконного ограждения.

Я бы хотел сказать, что в тот момент во мне открылась личность рок-звезды. Но, бля… Нет.

Если то, что я толкаю, и является каким-то мощным разъебом, то не в самом стоячем ключе.

Дело в том, что я зачем-то снова вспоминаю нашу прошлогоднюю тусню в деревне… Весь тот дурно смердящий зашквар… Свой стыд и свою, мать вашу, эйфорию… Танцы, драку, ругань, приглашение в подсолнухи, Сонин игнор, свою атаку, сеновал… Первый, второй и третий поцелуи… Споры, обиду, ярость, ревность, страх, тоску, страсть, растерянность, потрясение, сумасшедшую, блядь, любовь… Все те бешеные эмоции и все те гребаные нервы!

Сука… Ладно. То, что я выдаю, баш на баш, это полнейшая, чтоб вы понимали, дичь.

Свистанув так, чтобы меня, мать вашу, весь Париж слышал, я раскидываю руки и, заряжаясь каким-то молниеносным куражом, выстреливаю затрапезный хит.

– Bu-o-ona sera… Buona sera, seniorina…

Соня прыскает. Зажимает ладонью рот. Второй держится за живот. Но у меня уже подпал. Продолжая петь, толкаю бедра вперед и двигаю ими как какой-то, мать вашу, стриптизер, задавшийся целью в штанах расшатать «слоника».

– У-у-у… Давай, давай! – Богданову это, определенно, заводит.

Она не только подогревает словами. В ладони хлопает. Сама танцует. И подпевает тоже. Жесткий позорняк, но он стоит того, чтобы видеть ее кайф.

– Скидывай… Скидывай штаны, принц!

Я ее взглядом ебу, клянусь. Выписывая бедрами немыслимые дуги, отщелкиваю пряжку. Наматываю ремень между пальцев. Дергаю с намеком, что кто-то сегодня может быть сладко отшлепан в постели. Прежде чем расстегнуть молнию, грубо сгребаю свое ебаное достоинство в ладонь.

Толчок, толчок…

Больше визга от Сони. Больше треша от меня.

– Даже если вы, ваше высочество, и спустите когда-нибудь свои миллиарды, тело вас прокормит!

Рывок змейки. Тяну брюки вниз.

Богданова хохочет, аж хрюкает. Но глаза, мать вашу, горят так, что у меня все лавой кипит.

А потом она бросается ко мне, прижимается, охуенно страстно целует… И наш французский уикенд финализируется Сониным стриптизом, одичалыми орхидейными засосами, одуряющими минетными поцелуями и животным неистовым сексом.

Где наша не пропадала… Точно не в Париже.

29

Вероятно, в том и заключается настоящая дружба .

© Александр Георгиев

Чуть больше месяца спустя,

конец сентября.

– Александр Игнатьевич, прошу прощения. Все на месте, – частит из селектора Анжела. – Впускать?

– Да. Пусть проходят, – распоряжаюсь сухо.

– Кофе? – предлагает умница Анжела до того, как я успеваю его потребовать.

Так уж случилось, что с Анжелой у нас давно возник отличный симбиоз. Несмотря на все свои странности, она круче Алисы[1]. Она умеет лавировать между моими интонациями, как гонщик Формулы-1.

– Да. Спроси, кому какой, и неси, – рублю коротко. И мрачно, но все же добавляю: – Спасибо.

Надеюсь, она там от шока не умрет.

Отбрасываю карандаш на папку, документы в которой просматривал, и, надавив лопатками на гибкую спинку кресла, сжимаю пальцами переносицу. Сморщившись, медленно тяну ноздрями кислород. Две ночи не спал. Впоследствии уже к обеду ловлю себя на ощущении, будто в жерле вулкана нахожусь и вдыхаю не воздух, а пары огненной лавы. Жжет всю слизистую, и сердце само собой набирает ход. Передоз нервно-возбудимого бодряка постепенно сливается. Хочется завалиться на кровать и отключиться. Но возможность такая появится нескоро.

Дверь отрывается, и в моем кабинете становится шумно.

– Салют, мистер президент, – горланит Фильфиневич, примешивая за каким-то хером в это обращение американский акцент.

– Привет, Жора, – здоровается и усмехается Чара.

– Господин Прокурор, – толкает важно Тоха.

– Здорова, – бросает Бойка и сразу же садится за стол.

Растирая ладонью лицо, громко зевает. Едва сдерживаюсь, чтобы не отзеркалить. Знаю, что он пашет ночами так же, как и я. Только у меня днем – офис, а у него – жена и дочка.

Встаю, но не выхожу из-за стола. Через него тянусь, чтобы обменяться с друзьями рукопожатиями. На беззаботную ухмылку ресурса не хватает. Но этим парням к моему покер-фейсу не привыкать.

– Ну че там? – подгоняет Бойка.

Раньше он в нашей, как говорили, «звездной пятерке» был лидером. Но с тех пор, как женился, все как-то выровнялось. Одно время бразды перенимал Чарушин. А сейчас, из-за этой гребаной войны, стал я. Вероятно, в том и заключается настоящая дружба, чтобы, несмотря на амбиции, уметь без удара рельсой по башке, попустить свое эго, перестроиться и бросить общие силы на поддержку того, кто в этом в данный момент нуждается.

В общем, с середины этого лета нас связывает не только дружба, но и бизнес. Пацаны по моей просьбе стали акционерами компании, которую я унаследовал от деда и все-таки пытался сберечь для своих внуков. Чтобы выстоять в предстоящей борьбе, мне нужно было укрепить власть «Вектора» на юге. И сделать это быстро. Привлечение в состав управления самых влиятельных семей региона показалось мне идеальным решением. И помощник, с которым мне приходится общаться по всем, мать вашу, вопросам, потому что кроме природной соображалки, все-таки знаний для «мертвых петель» на этой технико-экономической махине мне пока очень и очень недостает, после непродолжительных дискуссий и раздумий признал идею годной.

Дальше – больше.

– Мы расширяемся, – сообщаю я парням твердо.

Уверен ли, что они поддержат новый проект? Больше да, чем нет.

– Снова? – все, что бухтит Тоха.

Без особого интереса. Но насчет него я точно знаю, что не сольется. Он никогда меня не подводил. Надеюсь, что и я его тоже.

– А подробнее?

Смотрю на задавшего этот вопрос Бойку. Но ответить незамедлительно не получается. После короткого стука в кабинете появляется Анжела, и мы все выдержанно молчим, спокойно наблюдая за тем, как она раздает кофе. Подумать только, еще пару лет назад мы этой же толпой сидели по барам, а разносили нам пиво, водяру и прочее! Сейчас же каждый из нас при костюме и с железной маской на лице. Серьезные дела решаем. Ворочаем, мать вашу, миллиардами.

– На Владимира Машталера скоро будет возбуждено уголовное дело, – начинаю я, когда снова остаемся одни, и когда по первому глотку кофе уже сделано. Делаю второй в попытке избавиться-таки от тяжести в веках и жжения в белках. Слабо, но работает. Только пленка перед глазами стынет. Дергаю верхний ящик стола, чтобы нащупать капли и на ходу ими залиться. Проморгавшись, продолжаю. – Материалов, которые я для этого собираю, на те масштабы взрыва, что я хочу получить, как сказал Градский, пока недостаточно, – называя эту фамилию, не утруждаюсь расписывать регалии. Все знают, что речь идет об отставном подполковнике полиции. Он Бойку буквально с того света вытащил. Да и вообще, немало за свою жизнь хорошего сделал. Человек чести, не то, что мои… – Но развязка близко. Когда Машталера закроют, все его имущество будет конфисковано государством. Собственно, мне нужен «Южный регион». А точнее, он нужен нам. Жизнь тех подразделений «Вектора», которые перерабатывают агрокультуры и экспортируют их за границу, во многом зависит от этого «динозавра». Если мы упустим сейчас «Южный регион», то в перспективе у нас встанет работа и на заводах, и, как следствие, на наших терминалах. Надеяться на то, что новые владельцы продолжат сотрудничество с нами, вместо того чтобы, допустим, выстроить свою собственную линию по переработке – это большой риск. Потому как… – делаю паузу, чтобы оценить степень осознанности на лицах парней. Все мы – технари-айтишники, но все же крутились с детства в определенных кругах и основами бизнеса так или иначе владеем. – Ну, тут не надо быть гением, – заключаю я, встречая в их глазах то самое понимание, на которое рассчитывал. – Вы же осознаете, что бедные люди эту агрокорпорацию не купят? Это будут «кошельки» с большими ресурсами и просто огромными возможностями. Предугадать, с какой политикой они придут в управление – невозможно. Они могут даже, не заморачиваясь, экспортировать тупо сырье без агропромышленной переработки. Ну или же, что более вероятно, учитывая наш рынок, наладить ее самостоятельно.

– Напомни, что мы сейчас экспортируем после переработки? – выдыхает и кривится Филя.

– Да до хуя мы чего экспортируем! – высекает Тоха. – Мука, крупы, макароны, отруби, хлопья, крахмал, сахар… Но самое основное – растительные масла!

– Садись. Пять, – ворчит Фильфиневич, реагируя на тон с явным подъебом.

– В общем, все всё поняли. Для того, чтобы продолжать перерабатывать зерновые и технические культуры в тех же объемах, мы не можем упускать «Южный регион», – возвращаюсь я к сути. – Градский говорит, что, согласно нынешней процедуре конфискации, агрокомплекс будет выставлен на аукцион. И произойдет это, как мы полагаем, в ускоренном режиме. Все-таки это важная часть экономики.

– Я понял, – откликается Чара. – Ты хочешь, чтобы на аукционе его приобрели мы.

– Да. И финансовый фонд для этого нужно сформировать уже сейчас. Оформляем, подписываем, кладем деньги на счет и ждем. Чтобы потом, когда начнутся торги, не протупить.

– Вопрос, – чеканит Чарушин задумчиво. – О какой сумме речь? Хотя бы примерно? Потому что мне кажется, этот «мамонт» будет стоить просто охульярд. Там же земли. Восемьдесят пять процентов всех сельхозвладений по трем областям.

– Да, сумма предполагается большая, – выдыхаю я.

Беру карандаш, пишу на стике для заметок.

Оценив «кассу», все как один присвистывают. А Бойка еще и матом комментирует.

– Впятером не потянем, – заключает через пару секунд. – Даже шанса нет. Пятая часть этой кучи – это, сука, весь трастовый фонд моей дочери. Я понимаю, что вливание перспективное. Не дебил. Но, бля… Сань, вдруг что-то не так? Всякое случается… Я не могу так рисковать.

– Для меня тоже до хрена, если честно, – говорит Чара. – Но… – тут же находит решение. – Есть идея, – выдает с загадочной ухмылкой.

Чародей, мать его.

– Ну, – подгоняет его Тоха. – Не томи, блядь.

– Я знаю, кого можно привлечь к нам шестым и седьмым.

– Кого попало я не хочу, – толкаю честно. – Мне нужны люди, которым я доверяю, как себе.

– Мой отец, – озвучивает Чара первый вариант. – И… Владыка моря – Адам Терентьевич Титов.

– С первым – ок, – одобряю я и поднимаю чашку, чтобы сделать большой глоток кофе. Парни, увидев это, вспоминают, очевидно, про свои напитки. Пауза секунд на десять затягивается, пока все прикладываемся. – Второму – на хрена? – прикидываю я чуть позже. – Нет, Титов, конечно, топ. Хороший мужик. Да и мощь на всю страну. Нам бы такого в союзники... Охеренное укрепление. Но у него же порты и свой припортовой завод по химикатам.

– Да, но зерновой терминал у Титова тоже есть. И это весомая часть компании. Если мы на берегу договоримся: сколько будем забирать на переработку, а сколько останется ему на сырьевой экспорт, то… Должно быть выгодно всем.

– Окей, – снова соглашаюсь я с Чарой. – Как с ним состыковаться и найти общий язык? Точно знаю, что меня он слушать не готов. Относительно Георгиевых у него мнение так себе. Тем более сейчас, когда все, кому надо, в курсе, что моему продажному папаше дело шьют, – размышляю хладнокровно. И прихожу к естественному решению. – Чара? Это твой выход. С твоей семьей, как я помню, Титов прям очень вась-вась.

– Да, – подтверждает. – Займусь. Только сегодня у меня выписка из роддома, помнишь?

– Да, конечно, – едва всплывает эта информация в мозгу, подхватываюсь с места. – Сейчас едем. Только Анжеле кое-какие задания дам. Встретимся в…

Мозг буксует, потому как попутно я раскручиваю мысль, что на выписке Лизы должна быть и Соня.

Какого хрена она мне ночью, когда созванивались, ничего не сказала?

– Давай в субботу, – подтягивается Бойка.

Я смотрю на них тупо агрессивно. Хоть и понимаю, что их вины в творящемся в моей жизни дерьме нет. Абсолютно.

– В субботу у меня свадьба, – напоминаю мрачно.

– Сука… – выдыхает Тоха. – А можно я это ебаное событие пропущу?

– Нет, нельзя.

Обмениваемся впятером не самыми дружелюбными взглядами. И уже молча покидаем кабинет. Как говорится, мать вашу, без комментариев. Пацаны первыми спускаются на парковку. Я задерживаюсь, чтобы растолковать Анжеле, что нужно сделать сегодня до конца рабочего дня. Она еще именно в этот, сука, момент, когда у меня и так душа косо стоит, решает подвисать и тупить.

Выхожу из здания офиса злой, блядь, как черт. Сажусь в тачку. Уже мысленно строю маршрут таким образом, чтобы перед роддомом купить цветы, когда в навигаторе мобилы загорается точка, сообщающая, что моя, сука, мать года, снова на территории чертовой загородной гостиницы.

Внезапно такая ярость охватывает. Плюю на все и еду туда.

Я уже давно в курсе, в каком именно номере они устраивают свои гребаные игрища. Поэтому на ресепшене не задерживаюсь. Поднявшись на нужный этаж, дергаю за локоток торчащую у тележки на коридоре горничную.

– Иди сюда, мадемуазель, – выдыхаю хрипло. Увидев перепуганные глаза девчонки, понимаю, что нужно сбавить обороты. Удается это с трудом. – Даю тебе триста баксов…

– Да вы что? Я не такая!

На этом моменте мне вдруг смешно становится. Ухмыляясь, качаю головой.

– Не за то, что ты подумала.

– А за что?

– Нужно постучаться в номер в конце коридора. И дождаться, пока откроют.

– Меня же выгонят с работы…

– Я тебе другую найду. Лучше.

– Деньги вперед, – заявляет она неожиданно нагло.

Да уж… Первое впечатление бывает обманчиво.

Пару минут спустя мы уже стоим перед номером. Девчонка напротив глазка, я сбоку, за стеной.

– Кто там? – узнаю, сука, голос своей матери.

– Пожар, – выдыхаю практически беззвучно, делая упор на движение губ, когда горничная, растерявшись, смотрит на меня.

– Пожар, – мямлит она.

Приходится ущипнуть и потребовать:

– Громче.

– Пожар, – сипит она чуть выше.

– Да заори ты!

И тут она, вконец труханув, горланит на весь коридор.

– Пожар!!!

Постанова, конечно, убогая. На мою мать и Полторацкого впечатление вряд ли производит. Тут, вероятно, срабатывает другое: привычка выяснять все на месте.

Замки щелкают.

Я закладываю ладони в карманы брюк и, шагнув к двери, отпихиваю девчонку в сторону.

Глаза в глаза. Подрыв последних снарядов.

– Привет, мам.

[1] Здесь: Алиса – виртуальный голосовой помощник.

30

Вроде как думающий человек,

а самцовская натура берет верх.

© Александр Георгиев

Едва мой сухой голос прорезает пространство, которое мне охота сжечь на хрен, без выяснения обстоятельств, из глубин номера, подтягивая на ходу портки, появляется этот ебаный казенный хер Полторацкий.

– Александр, – задвигает он якобы покровительственно, на первых ощутимо потерянных нотах.

Прочищает глотку. И под моим, как мне кажется, хладнокровным, но не лишенным презрения взглядом разглаживает, я надеюсь, вспотевшими ладонями рубашку.

Казак, ни дать ни взять.

Следующим действием этой великолепной красноречивой метушни идет атака гребнем по лысеющему глобусу. Оселедца[1] у престарелого ебаря, к слову, нет. По крайне мере, на голове.

Продолжая молчать, усиливаю визуальное давление.

– Пройдемте в номер, Александр. Поговорим.

Я, в принципе, человек воспитанный. Но после этого предложения, страсть как хочется, включить лютый гоп-стайл и рассказать этому исполнительному кроту, роющему слишком глубокие ямы, все прямо здесь – в коридоре вонючей гостиницы.

Растопырить по понятиям. Расчехлить по совести. Развести по законам.

Гребаные вы предатели! Гребаные!

– Не о чем говорить, – высекаю по слогам жестко.

– Саша… Все не так, как выглядит, – все, что мама выдыхает, краснея почти так же ярко, как и в тот день, год назад, когда у нее случился микроинсульт.

Не могу сказать, что меня это, блядь, больше не волнует. Но и то, каково это – трястись по этому поводу от страха, я давно забыл. Будет нужно – окажу помощь. В остальном – пусть сама себя бережет.

В раскалывающейся от боли голове почему-то всплывает тот ужасный эпизод жизни, когда я зашел в квартиру Христова и увидел на разобранной кровати полуголую Соню. С новой силой накатывает злоба. Не на нее, конечно. На мою помешанную на власти мать. Относительно Солнышка в этот момент такая жалость захлестывает, что я едва сдерживаю стон.

Разорвать бы ту, которая повинна непосредственно в той адовой сцене. Разорвать бы! На куски! И этого державного хера с ней!

Понимаю, что мне уже должно быть похрен на все, но… Меня все еще, сука, потрошит зверски.

Ярость, стыд, разочарование, отвращение… Ничего из этого я проживать не хочу. Но заглушить не способен. Лишь сильнее киплю. Меня, блядь, расфигачивает изнутри на куски.

– Я здесь только для того, чтобы известить: наблюдаю за вами два месяца. Почти каждая встреча в этой долбаной гостинице мною записана. Жадность фраера сгубила, а тебя, гос-дед, что? – с выверенной мимикой вздергиваю бровь и ухмыляюсь. – Однажды ты уже из-за моей матери работы лишился. Неужели жизнь ничему не учит? Плоть слаба?

– Что ж… – шелестит старый козел со скрипом. – Плоть можно обуздать. А вот сердце подводит. Не только меня, правда? Ты ведь сам… – пауза, и жалкая усмешка. – Шесть дней назад был в Киеве.

Это изобличение звучит как взрыв. Разрывая барабанные перепонки, он оставляет после себя только писк неисправности. Сердцебиение следом в ровную линию ложится. Нутро трещит от натуги в попытке поднять ее хоть в одной точке. Но это, знаете, тот момент, когда твоему организму не хватает мощности, чтобы механизм заработал.

Жжение и покалывание сменяет дрожь.

Я совершаю вдох и, прищуриваясь, на первом ударе сердца, ощущаю себя будто в какой-то древней короткометражке о Диком Западе. Образно говоря, выхватить из кобуры пистолет и закричать Полторацкому в рожу крылатую фразу «В городе новый шериф» возможности нет. На амбициях подмывает, конечно. Но я понимаю, что любой эмоциональный выплеск чреват последствиями. Не время сейчас стреляться. Выдерживая абсолютно, как мне самому кажется, хладнокровное выражение лица, медленно перевожу взгляд на мать. Смотрю только для того, чтобы убедиться: она тоже в курсе.

Один – один.

И мысли врассыпную.

Почему мать молчала? Что задумала? Как мне действовать дальше?

Совершенно точно одно: прогибаться я не стану.

Так ничего и не сказав, разворачиваюсь и, сохраняя видимость того, будто меня ничем не пронять и не пошатнуть, неторопливо покидаю гостиницу.

По пути в цветочный магазин все, что я делаю – усердно таращусь на дорогу и пытаюсь справиться с гребаными скачками давления. Принять осведомленность матери удается с трудом. Не то чтобы я реально мнил себя неуловимым, но полагал, что раз она молчит, значит, наши отношения с Соней остаются тайной для всех.

Дебил. Наверное, это единственное, что я способен о себе сказать сейчас. Но рефлексировать некогда. Принимаю решение действовать по обстоятельствам. И давить на то, что связь матери с Полторацким в любом случае нарушает больше соглашений. Это главное, что я должен дать им понять.

На выписке Чарыных жены с ребенком отключаю великого комбинатора и нагибатора полностью. Даю голове остыть, а сердцу – расслабиться. Пока не вижу в веселой толпе родни и друзей Чарушиных свою Богданову.

Как я должен расслабиться, когда она смотрит?

Многое способен вынести, не моргнув глазом. Но один лишь взгляд Сони – есть в нем нечто запредельно химическое – вызывает у меня резкий выброс адреналина. Это первым делом. Сразу же за этой реакцией в мозгу вырабатывается дофамин. Дальше меткими выстрелами летят эндорфины.

Вроде как думающий человек, а самцовская натура берет верх. Беснуется и готовится к каким-то ритуальным, мать вашу, танцам. Просыпаются определенные первобытные замашки, природой которых заложено агрессивное доминирование и диковатая демонстрация силы, достоинства и, сука, красоты своего вида.

Я очарован, возбужден и охренеть как сильно влюблен.

С трудом держу дистанцию. Но, блядь, судя по тому, как стремительно краснеет Соня, взглядом выдаю себя с лихвой. Хорошо, что все остальные сосредоточены на выходящих из роддома Чарушиных. Солнышко тоже уводит свое внимание на них. Я беру из рук отца Тёмыча шампанское и подключаюсь к торжеству. Вскоре реально радость за друга чувствую. Ну, и зависть, не скрою. Самую малость.

В нашей пятерке уже двое обзавелись семьями и стали отцами. Тоха на подходе. Подумать только! От этого ебаря-террориста никто не ожидал, что он когда-либо надумает остепениться. А он взял и влюбился в одну из младших сестер Чары. Я давно замечал, что у него к ней что-то нездоровое. Предупреждал, конечно, чтобы не вздумал трогать. Так этот маньяк мало того что вскрыл Маринку, еще и обрюхатил ее. Чарушин, естественно, рвал и метал, когда узнал. Думал, убьет его. Ну, он, разумеется, попытался. Если бы не мы с пацанами, точно бы добром не кончилось. А потом появилась сама Маринка, и… Всем сразу стало понятно, что у них все более чем серьезно. Вот теперь ждем следующую свадьбу в январе.

На мыслях о свадьбе меня передергивает. Пара секунд уплывает, прежде чем я возвращаю себе контроль.

Соня держится отстраненно. Во время общей фотосессии и за праздничным обедом в доме Чарушиных не заостряю на этом внимания. Полагаю, что делает так с целью долбаной конспирации. Но чем ближе день клонится к ночи, тем острее становится мое беспокойство.

Гул за ребрами нарастает.

Я забываю, что устал. Забываю, что мечтал о том, чтобы отрубиться и поспать, наконец. Забываю о матери с Полторацким.

Общаюсь то с одним, то с другим. Часто выхожу курить. И вдруг… После очередного возвращения с улицы я вижу, как проснувшегося мальца Чарушиных берет на руки моя Соня. И все. Трындец.

Все внутри меня обмирает.

Дышать не способен, пока смотрю на нее, понимая, что хочу, чтобы это был наш с ней ребенок.

Никогда не триггерило на детей. Даже когда Соня рассказывала о беременности, не было этого навязчивого желания, чтобы малой случился. И вот вдруг… БАБАХ! Шандарахает внутри, блядь, так мощно, что последние нервные спицы рвутся.

Вдох. Выдох.

Но видение не исчезает. А с ним сохраняются и все мои чувства. Да не просто сохраняются… Нарастают люто.

И вот уже мои ебучие тараканы играют на вырванных спицах, как на струнах гребаной гитары. Бамболео, мать вашу.

Смотрю на Соню с младенцем и взгляд отвести не могу.

Прежде чем Тоха засаживает мне носком туфли в голень, на террасе Чарушиных успевает воцариться напряженная тишина, в которой все остальные, не скрывая неловкости, подают мне сигналы приглушить вспышку своей одержимости.

Соня краснеет и спешит вернуть ребенка Лизе.

– Мне нужно в уборную, – шепчет, но я, несмотря на пение сверчков, которые выступают в моей башке сразу после тараканов, отчетливо слышу каждое слово.

Положив на все, вхожу в дом следом за Солнышком.

Не даю ей закрыться в ванной. Удерживаю дверь, сам внутрь помещения шагаю и только после этого проворачиваю замок.

– В чем дело? – выдаю неровно. – Ты избегаешь меня?

Сердце тревожно разбивается, когда Соня опускает взгляд и пытается отвернуться. Ловлю ее талию руками. Впиваясь пальцами, сжимаю.

– В чем дело, малыш? – повторяя вопрос, толкаю к стене и утыкаюсь лбом в ее переносицу.

Только бы поймать взгляд и закрепить контакт.

– Ты все-таки женишься… Уже в эту субботу женишься… – выдыхает с такой дрожью, которую я давно у нее не слышал. – Я в шоке, Саш!

А я в шоке, что она в шоке. Соррян за тавтологию. Не до высокой культуры речи, когда за грудиной содрогается сердце.

Я никогда не скрывал, что мы продолжаем подготовку к свадьбе. Объяснял, зачем это нужно. Мы вроде как понимали друг друга. Но… Глубоко в душе Соня, вероятно, не верила, что до этого дойдет. Только сейчас это понимаю.

Нет никакого смысла напоминать, что мы говорили об этом. Да и времени тоже нет. Давлю на самое важное, заверяя:

– Это ни на что не повлияет.

– Ты себя слышишь, Саш?! – выкрикивает Солнышко задушенно. – Ни на что не повлияет?! На меня повлияет, уж прости!

– Ты в своем уме? Этот брак не будет настоящим. И это временно. До нового года, максимум. Мне нужно закончить начатое.

Соня никогда не была эгоисткой. Она никогда ничего от меня не требовала. И никогда не выражала свои истинные чувства в открытую.

Но сейчас… Ее выбивает из равновесия полностью.

– Я не хочу! Не хочу! – кричит, разражаясь слезами. – Оставь все это! Уедем! Пожалуйста, Саша, давай уедем, – обхватывая мое лицо ладонями, лихорадочно частит словами. – Ты когда-то обижался, что я ничего у тебя не прошу… Сейчас я прошу! Умоляю тебя, Саша, останься со мной! Пусть этот город пропадом пропадет! Мне плевать! Плевать! Пусть живут, пусть царствуют… Пусть! Уедем, Саша! Куда угодно! Пожалуйста! Пожалуйста! Пожалуйста…

Ее истерика вспарывает мне душу. И на миг пошатывает железобетонную уверенность в необходимости того, что я делаю. Я прикрываю веки, толкаюсь к Сониному лицу плотнее, шумно втягиваю воздух, застываю. Перед глазами начинают проноситься все те кошмарные события, которые с нами произошли по вине всех этих проклятых Богом тварей. И я понимаю, что не могу.

Не могу тупо оставить все, как есть.

– Солнышко… – шепчу ласково. Прежде чем выдать жесткую правду: – В таких делах на полпути не останавливаются. Маховик войны запущен. Он по-любому порубит кого-то на куски.

– Нет… Нет… Нет… – бомбит она, захлебываясь рыданиями.

– Это важно, малыш.

– Нет… Это твои амбиции! Твои, Саш! Ты жаждешь мести, жаждешь всех наказать, жаждешь быть победителем!

– Да. И это тоже, – ору я, культивируя живущую во мне ярость. – Я не успокоюсь, Сонь, пока каждый из них не ответит!

– Месть разрушает. Это до хорошего не доведет!!! Ты слышишь? У меня плохие предчувствия.

– Я хочу, чтобы у нас было будущее, Сонь. Семья, дети, мир.

– При чем тут это? При чем тут дети? Я не хочу!

– Не хочешь, потому что боишься повторения сценария, который был у твоих родителей. Я от своих тоже немало страхов хватанул! Но если мы будем доверять друг другу, если в наших отношениях будет двухстороння поддержка, если мы станем настоящей командой – все получится. А уверенность возможна только после победы в этой гребаной войне.

– Нет, нет, нет… – продолжает тарабанить Соня. – Если ты… Если ты женишься на ней… Неважно, каким будет этот брак… Не смей ко мне приближаться, Саш! Если имеешь хоть каплю уважения, хоть каплю сострадания, хоть каплю той любви, о которой говорил… Не смей, Георгиев, слышишь!!! – рыдая, соскальзывает ногтями по моему лицу вниз. Бессильно зажимает в кулаки мою рубашку. Пытается трясти. Физически ни хрена у нее, конечно, не получается. А вот внутри… Рушит все, что есть. – Я не буду с тобой, пока ты с ней!

– Я не с ней!

– Ты меня понял!

– Соня…

– Пусти! Пусти, сказала!

– Соня!

– Пусти!

– Соня!

Как она ни толкается, я не выпускаю. Но в какой-то момент, доведенная до непонятной мне крайности, Соня набирает в легкие воздух и выпаливает:

– Я докладывала о тебе Полторацкому! Все рассказывала! Все, что ты говорил и делал… Все, чем делился! Не могу сказать, что лишь ради этого была с тобой… Конечно, нет… Но шанса не упускала!

«Какого шанса?» – первая мысль в моей голове.

Зачем?!

Я не знаю, как на такое реагировать.

Сука… Я просто не знаю!

«Плоть можно обуздать. А вот сердце подводит. Не только меня, правда? Ты ведь сам… Шесть дней назад был в Киеве…»

Блокирую эти разрушительные мысли на старте.

Не хочу в это верить. Не хочу!

– Врешь, – сиплю убито.

Зло и отчаянно жду подтверждения.

– Нет… Не вру… – скулит Соня, размазывая по щекам слезы. – Возьми вот… – телефон мне свой тычет. – Почитай…

У меня под ребрами с такой силой выкручивает, что хочется заорать. Раскинуться в этом крике на таких децибелах, чтобы уже разлететься, мать вашу, на рваные лохмы и, наконец, каждой своей проклятой клеткой подохнуть.

Тошнота подпирает горло, когда вижу первые строки переписки.

Тимофей Илларионович: Александр ничего не говорил по поводу «Южного региона»? Тут, наверху, такие слухи прошли, что скоро его выставят на аукцион.

Сонечка Солнышко: Он сказал, что хочет его купить. Думаю, вся «пятерка» будет в доле. Больше ничего не знаю.

И у меня, блядь, все обрывается.

Вдыхаю, словно в приступе астмы. И выдыхаю так же. Перед глазами рябь идет. Не знаю, как удерживаюсь на ногах, так убойно шатает. Пячусь, не видя перед собой Соню. Тупо стена передо мной. Полная слепота. И дыхание амплитудой берет на бурю.

Вдох-выдох… Вдох-выдох… Вдох-выдох…

Даже не пытаюсь больше говорить. Развернувшись, ловлю приход сумасшедшего головокружения. Но это не останавливает. Иду на выход, расталкивая воздух пылающим в адском огне телом.

Не верю… Не верю… Не верю!

«Ты мне нужна…»

«И ты мне нужен…»

Нужен… Зачем?..

Ведь она так ни разу и не сказала, что любит… Она не сказала…

[1] Оселедец – длинный чуб, оставляемый на лысой голове.

31

Я всегда буду за тебя.

© Людмила Георгиева

Мне несвойственна нерешительность. Но перед дверью в квартиру сына, сжимая вспотевшими ладонями ключи, я все же ненадолго притормаживаю. Давно у него не появлялась. Оттягивала этот визит, до последнего не желая принимать реальность, с которой, уже понимала, здесь неизбежно столкнусь.

Наверное, каждой матери знакомы чувства страха, растерянности и полной беспомощности, когда она замечает в своем ребенке первые тревожные изменения и из-за отсутствия возможности решения проблемы какое-то время пытается это игнорировать. Ищет ресурс в себе, до того как придется столкнуться с полным осознанием, чтобы не впасть в тот ужасный миг в позорную истерику, а сразу же начать действовать.

У моего сына симптоматика не наркомании, не алкоголизма, не неизлечимой болезни, не какой-то психопатии или маниакальной жестокости. Но то, что я считываю из его действий, несет для него настоящую смертельную опасность.

Вставляю ключ, проворачиваю замок и вхожу в квартиру. Замирая у порога, по привычке окидываю помещение внимательным взглядом, не упуская ни одной детали.

Знаю, что Саша отказался от услуг клининга. Знаю, что с момента разрыва с Богдановой не впускал в свое жилище никого. Знаю, что сам, если не считать рабочие часы в офисе компании, проводит здесь большую часть оставшегося времени.

Мне трудно представить сына с тряпкой, но, тем не менее, квартира выглядит чистой. Даже если с напольным покрытием справляется робот, то остальные поверхности нужно кому-нибудь протирать вручную.

Неужели он делает это самостоятельно? С какой целью? Лишь бы только никого постороннего здесь не было?

Стараюсь не думать о том, что, вторгаясь в его мир, нарушаю что-то незыблемое, важное и, возможно, даже священное. В моих действиях относительно сына никогда не было желания как-либо навредить. Я не стремлюсь нарушить его душевный покой. Хочу лишь разобраться. И при необходимости предотвратить катастрофу.

Время пришло. Дальше тянуть некуда.

Протяжный вздох. Пересекаю гостиную. Бросаю сумку на диван. Подхожу к столу, за которым сын работает дома. Ящик за ящиком исследую… Папка за папкой… Лист за листом… Фотография за фотографией… Заметки, в которых я узнаю почерк сына… Сердечный ритм набирает трагических оборотов. В груди зреет тяжесть. Черепную коробку распирает. Виски разрывает пульсирующей болью. Глаза обжигает. Уши забивает гулом.

Еще несколько документов… Дрожащими пальцами вожу по строчкам, когда фокусировка зрения начинает подводить… Со стоном падаю на пол. Начинаю задыхаться. Зажимаю ладонью рот. Крик сдержать удается. Лишь сдавленное мычание нарушает тишину. Тело сотрясается. Я с трудом справляюсь с собой.

«Не наиграется. Это не похоже на баловство во власть. Александр развязал войну. Каждое его решение и действие выверены. Он постепенно отсекает всех этих мразей от кормушки и методично наращивает массу для главного сражения…»

Тимофей был прав… Господи, он был прав… Саша… Мой любимый единственный сын! Мой сыночек! Мой! Он уже в режиме войны!

Господи… Господи… Он не понимает, во что ввязался… Он не понимает!

Сжимаю пальцы на щеках крепче. В мышцах возникает боль, но мне плевать на нее. Зажмуриваясь, я медленно распадаюсь на куски.

Господи, Саша делает это из-за нее… Из-за этой проклятой девчонки…

Господи, он не остановится… Боже мой, он ведь, судя по материалам, которые я сейчас нашла, знает все!

Господи…

Перед мысленным взором до сих пор стоит то, как сын смотрел на меня в гостинице. Это было не просто презрение. Он зол и полностью разочарован. Дело не только в Полторацком. Подозреваю, что будь вопрос лишь в одной этой связи, он бы не сунулся. Эта девчонка… Из-за нее все… Из-за нее!

Жизнь не баловала меня. Я никогда не ходила в ее любимчиках, как полагают многие, наблюдая за мной со стороны. Испытания начались еще в годы начальной школы – с похищения конкурентами отца. После измывательств, которым я подверглась до того, как папа выполнил их требования, шрамы на теле остаются по сей день. Про влияние на психику и говорить нечего. Все подумали, что я хорошо справилась. Я же предпочла просто забыть, насколько это возможно. Следующим жестоким ударом судьбы стало предательство близкого человека и изнасилование, после которого мне пришлось сделать аборт. Это уже была старшая школа. А в университете мне вдруг показалось, что счастье, наконец, вспомнило обо мне и осветило мой мир подобно солнцу – я влюбилась. Однако отношения между студенткой и преподавателем не только администрация ВУЗа считала недопустимыми, но и мой успешный отец. Нас разлучили. Давление было оказано прежде всего на меня. Грозившие Тимофею проблемы испугали, и я сказала ему, что влюбилась в другого. Вскоре по совету отца вышла замуж. Первые годы мне казалось, что я действительно полюбила Игнатия. Было несколько неудачных беременностей, которые срывались на маленьких сроках, но мне все же удалось забеременеть и родить сына. Наконец-то я снова была счастлива. И снова недолго. Известие об измене мужа оглушило меня и вмиг деформировало все внутри. Я забрала сына, переехала к отцу и подала на развод. Но после долгих размышлений о том, как лучше для Саши, вынудила себя вернуться к мужу. Я стала сильнее и еще жестче, относилась к семье как к работе. Я прогнула под себя Игнатия. Я стала главной. Для всех и во всем. Муж был выше меня только там, где я ему это, ради общего статуса, позволяла. Ничто не могло выбить меня из равновесия. Даже если случались какие-то затыки, я со всем без лишних проблем справлялась. Пока в нашей жизни не появилась эта девчонка. В один момент все пошло наперекосяк. Я утратила контроль. Потеряла уверенность и безграничное чувство власти. И даже тогда я старалась не поддаваться эмоциям. Слезы – проявление слабости. Я не плакала на протяжении восемнадцати лет. Но сейчас… Разжимаю ладонь и позволяю себе разрыдаться.

Мой сын… Мой ребенок… Мой единственный мир в опасности!

А я не знаю, как ему помочь.

Мне плевать на эту девчонку! Я переступала через многих. Но сына своего я оставить не могу. Ни за что и никогда. Даже если он живет ею, я живу им!

Я не могу… Не могу его потерять!

Господи… Что же это такое?! За что?!

– Я до сих пор не могу поверить в то, на что ты пошла, чтобы разлучить их. Ты поступила еще хуже, чем твой отец с нами, – голос Полторацкого из моей памяти режет меня на ремни с не меньшей жестокостью, чем это произошло ранее в реале.

– Я пыталась спасти сына.

– И вместо этого ты сама его погубила. Ты в курсе, что он хотел убить Софию, а затем себя?

– Нет… Это невозможно… Нет…

– Ты заставила этих детей гореть в аду!

– У меня не было другого выхода!

Не было… Не было… Не было…

Когда я узнала, что Саша снова встречается с этой Богдановой, пришла, конечно же, в ужас. Мне стало страшно, что она ему что-то расскажет, что выставит меня в дурном свете, что вновь разрушит нашу семью… Но позже, когда улеглись первые эмоции, я поняла, что с возобновлением этих ненавистных мне встреч мой ребенок ожил, что в его глазах снова появился блеск, что на лице вновь стала мелькать искренняя улыбка. Я не могла все это игнорировать, как бы плохо не относилась к этой проклятой Соне.

– Ты больше не будешь вмешиваться. Ты оставишь их в покое и позволишь самим во всем разобраться.

Чужие слова давно не имели на меня влияния. Но с Полторацким срабатывало что-то забытое, нечто живое и трепетное, что заставляло меня покоряться любому внушению.

Кроме того, была та самая отстраненная улыбка Саши, которую я ловила случайно, и от которой у меня каждый раз сжималось сердце.

И все же я до последнего отвергала предположения Тимофея, что мой сын взялся за месть и разворошил змеиное кодло. Понимая, насколько это опасно, я просто не могла это принять.

Пусть бы уже чем угодно занимался… Делал с компанией отца, что вздумается… Женился на ком хочет… Только не война с Машталерами!

Господи, только не это!

Но, как я уже успела убедиться, самый страшный кошмар всегда сбывается.

«Что же ты наделал, сынок? Что же ты наделал?», – сокрушаюсь, заливаясь слезами.

Все, что беспокоило ранее, отходит на второй план. Господи, да даже не на второй… Так далеко, что часть непримиримых эмоций попросту теряется.

Если Игнатий узнает… Когда он узнает… Когда просечет все Машталер… А тут еще эта свадьба… Что будет? Что Саша задумал? Господи… Как это теперь останавливать?!

Мне нескоро удается собрать себя в кучу. Наверное, если бы не осознание того, что сын должен вот-вот вернуться домой, я бы еще долго валялась там, куда меня сама жизнь опрокинула на задницу.

Умываюсь, уничтожая поплывшие следы косметики. Расчесываюсь и привожу в порядок одежду. Горсть таблеток для понижения артериального давления никак не хочет продвигаться по пути следования в желудок. Те встают в горле удушающим комом. Приходится выпить много воды и съесть найденный у сына кусок подсохшей пиццы. Следом еще стакан воды выпиваю. Лишь после этого могу спокойно дышать и трезво думать.

Встаю у окна и принимаюсь ждать. Хуже этого, как говорится, только кого-то догонять. Но ничего другого мне не остается. Тереблю пальцами нательный крестик и беспомощно смотрю в темнеющий двор.

Какой кошмар… Столько времени прошло, а у него в квартире до сих пор ее вещи… На видных местах… Будто и не уезжала… Пижама под подушкой… Не смею выбросить, хоть желание все уничтожить велико…

Что ж такое?.. Как дальше быть-то? Что делать? На чем фокусироваться?

– Не остынет он. Если бы мог перегореть, уже бы справился, – вновь голос Тимофея из глубин моей памяти подрывает последние нервы. – По-твоему больше не будет, Люда. Один шанс спасти отношения с сыном – встать на его сторону.

– Думаешь, этот шанс еще есть?

Сколько же ночей я задавалась этим вопросом! Ответа не находила. Но если есть хоть один процент, готова попытаться. На себя плевать уже. Все неважно. Господи, мне бы только чтобы Саша уцелел. Если бы зависело от меня, в эту же секунду жизнь свою отдала.

Мальчик мой… Сынок… Что же ты наделал?..

Что же…

Что же все мы наделали?

Когда во дворе, наконец, появляется новенькая машина сына, сердце сжимается с такой силой, что кажется, взглянуть ему снова в глаза так и не успею. Сама не знаю, каким чудом все-таки преодолеваю первый, несомненно, пугающий приступ.

Иду к столу, чтобы налить себе еще стакан воды. Пока выпиваю, Саша входит в квартиру. Включает верхний свет, который я, ограничившись напольным торшером, трогать не стала.

Удивленным сын не выглядит. Ему как будто даже безразлично.

Только вот в его воспаленных блестящих глазах, в каждой его черточке, в каждом движении горит, словно неизлечимый недуг, боль. Вижу это, и сердце подвергается второму испытанию на прочность. Его разрывает на части. Дышать нереально. И спросить, что случилось, возможности нет. Знаю, что делиться не станет. Замкнется еще глубже в себе.

Эта девчонка снова в городе… Неужели из-за нее так пылает? Снова? Сколько можно?!

– Что ты здесь делаешь, мама? – выдает глухо, почти так же удушающе безжизненно, как звучал до мая.

Содрогаясь, обхватываю себя руками.

– Нам нужно поговорить.

– Не нужно, – бросает это и уходит.

Поколебавшись, следую в спальню за ним.

– Саша… – выдыхаю и замираю.

В ступоре наблюдаю за тем, как достает из сейфа тот самый пистолет, который Игнатий потерял по пьяни еще в феврале. Значит, все-таки здесь… И молчал.

Господи…

– Что ты делаешь, сынок? – начинаю как можно спокойнее. Из-за того, что пытаюсь скрыть эмоции, голос даже чересчур сухо звучит. – Во что ты ввязываешься, Саша? Что творишь? Ты не имеешь ни малейшего понятия, против кого собрался воевать. Ты не справишься.

От резкого удара ладонью по столу вздрагиваю.

– Перестань, блядь, совать свой нос в мои дела!

Смотрю на разъяренного сына и не верю своим глазам. Передо мной будто не он, а совершенно другой человек стоит. Жесткий и мрачный мужчина. В нем так мало от моего мальчика, и вместе с тем в нем так много от моего отца. Всегда казалось, что внешне на Игнатия больше похож. Но то, что я читаю сейчас в его глазах, мимике и жестах, это, определенно, мой род.

«Когда ты так вырос, сынок?» – все, что мне в тот момент охота спросить.

Пока глаза наливаются слезами, а слизистую носа подергивает жжением, пытаюсь справиться с дыханием.

– Я не могу стоять в сторонке и наблюдать за тем, как ты губишь свою жизнь. Даже если ты станешь этим пистолетом угрожать мне…

– Да уж, конечно, я, блядь, не собираюсь тебе им угрожать. Если понадобится, я сразу выстрелю, мама. Так что исчезни, будь так, мать твою, добра!

С открытым ртом застываю. Пока Саша достает из сейфа пачки с деньгами, лихорадочно пытаюсь решить, что делать дальше.

– Саша… Я все-таки думаю, что нам нужно поговорить. Что бы ты ни хотел мне сказать, я это выслушаю и…

– Я не собираюсь обнародовать вашу чертову связь с Полторацким, – пересчитывая деньги, не поднимает взгляда. – Мне похрен на вас обоих ровно до того момента, пока вы не мешаете моим целям.

– Дело не в нем, – слегка повышаю голос, но в целом интонации сохраняю. Знал бы кто, чего мне это стоит! – Я знаю, что ты задумал… Что ты пытаешься сделать… Ты не справишься сам!

Закинув деньги в сумку, он поднимает взгляд на меня. Впечатленным не выглядит. Зная его характер и не понимая, как до него достучаться, я прихожу в отчаяние.

– И кто же мне поможет, а? – мрачно ухмыляется. – Ты? На хрен. Ты последняя, от кого я приму хоть какую-нибудь помощь!

– Что бы ты ни надумал, я твоя мать, Саша, – голос начинает звенеть, как я себя ни пытаюсь контролировать. – Мне не нравится эта затея. Мне не нравится твой выбор. Мне не нравится эта девчонка! Но ты мой ребенок. Я всегда буду за тебя. Я умру за тебя!

Хотела бы я сказать, что произнесенное мной производит на Сашу впечатление. Нет, не производит.

– Эта девчонка? – чеканит он так жестко, что у меня в третий раз самоуничтожается сердце. – Ты сейчас о Соне? Ты, блядь, еще смеешь о ней что-то говорить?! – это не крик. Это что-то похуже. Кроет по силе как горный обвал. Сначала оглушает, а потом забивает камнями. – Закрой рот! Закрой! И никогда… Слышишь меня? Никогда ничего о ней не говори!

Раньше я бы попыталась его одернуть. Но сейчас… Я понимаю, что в этом нет никакого смысла.

Он зол и беспощаден. Он готов рвать весь этот мир на куски. Я утратила не только свой авторитет для него, но и какую-либо ценность как мать. Он больше не считает меня близким человеком. Ненавидит меня наряду со всеми остальными, кого причислил к стае своих врагов.

Это самое страшное, что может случиться в жизни матери.

Как сына я Сашу потеряла. Но я не могу допустить того, чтобы потерять его как человека.

Поэтому я иду на риск и продолжаю говорить.

– Да, как мать, я не хотела видеть рядом с тобой Софию, но я бы не причинила ей вреда. Ни в чем подобном я никогда не участвовала! И в этот раз план по устранению готовился в обход меня. Я в последний момент узнала. Времени было мало! Я пыталась предотвратить этот ужас. Мне надо было действовать резко и быстро. Они бы не успокоились! Нужно было сделать так, чтобы София покинула Одессу, а ты бы не захотел ее искать. Все мои угрозы были блефом! Я сама пережила в юности насилие! – в последний момент срываюсь. Тряся у груди сжатым кулаком, самой себе не принадлежу. Слезы, хлынув, обжигают щеки. Губы кривятся. Подбородок дрожит. – Я знаю, что это такое! И я бы никогда ни одну девчонку под подобное не подтянула! У меня просто не было другого выхода, кроме как врать и угрожать!

Задыхаюсь.

С опозданием осознаю, что позволила себе истерику.

Взмахнув ладонями, спешно стираю влагу со щек. Промокаю пальцами уголки глаз. Перевожу дыхание. Когда видимость возобновляется, с удивлением отмечаю, что Саша, сохраняя неподвижность, смотрит на меня. Эмоции понять трудно. Его взгляд нечитаем, а лицо нерушимо. Из внешних маркеров, по которым можно что-то судить, только яростно раздувающаяся на вдохах грудная клетка.

– Соня была беременна. Она собиралась убить себя. Прыгнуть с моста, – сообщает абсолютно бесцветным, безжизненным тоном. Удар, который я проживаю в себе, столь сильный, будто внутри меня разрывается апокалиптическим громом небо. Хватаюсь ладонью за грудь. – Знаешь, кто сошел бы с этого моста следом?

– С-Са-ша… – выталкиваю с задушенным стоном.

Одной рукой хватаюсь за стену, чтобы устоять на ногах. Второй – зажимаю рот.

– Отец и Машталер либо будут гнить на нарах, либо глубоко под землей. Посмеешь помешать мне, присоединишься к ним. И мне похрен, как это воспринимается. Я жизнь положу, но каждая ебаная тварь заплатит за сделанное с Соней.

Выдав эту яростную тираду, Саша пихает пистолет за пояс брюк, подхватывает сумку и покидает квартиру. Едва я слышу, как за ним захлопывается дверь, медленно оседаю на пол.

Слез нет. Лишь внутри меня все гремит. И это ощутимее всех тех потрясений, что я когда-либо переживала.

Я не могу умереть сейчас… Просто не могу…

Мне нужно спасать сына! Нужно спасать!

Держись! Надо держаться!

Кое-как сгребаю себя. Придерживаясь за стену, бреду в гостиную. Принимаю новый комплект лекарств. Усаживаюсь и дожидаюсь, пока начнет действовать.

Не в моем характере расходиться сослагательными наклонениями. И все же… Перед глазами проносится сначала весь тот ужас, который сын для меня своими словами нарисовал. Потом – кульминация войны, которую он затеял, в самых кровавых и негативных для него последствиях. А потом… Я вижу детей. То мальчиков, то девочек. Их много.

Господи, эта, судя по ее семейке, точно ораву нарожает… Этой только дай волю!

Господи… Боже мой!

Господи, еще внуков от нее не хватало!

Дожили!

Господи… А ведь ребенок уже мог быть.

Боже мой… Боже мой… Что же она с ним сделала?

Да мне-то какая разница?! Осуждать ее – последнее дело. А жалеть о случившемся – тем более.

Господи… Если выживем, она ведь точно родит от Саши.

Господи… Ну что за ирония судьбы?!

За что???

Господи… Да какая разница, кто рожает? В первую очередь, это будут дети моего сына.

Людмила Владимировна Георгиева: София, доброй ночи! Простите, что смею беспокоить в столь поздний час. Нет никакого смысла продолжать бегать от прошлого. Ситуация достигла пика. Нам с вами нужно поговорить. Срочно. Это вопрос жизни и смерти. Свяжитесь со мной, как только сможете.

Сонечка Солнышко: Я готова. Пишите адрес, куда приехать.

32

У каждого человека в жизни своя партия.

© Александр Георгиев

В кожаном саквояже десять штук баксов. За ремнем пистолет. Отстраненно охреневая от собственного хладнокровия и того лютого дерьмища, в которое превратилась моя гребаная жизнь, я спокойно пересекаю парковку, когда из-за знакомого Гелика выходит Тоха, а за ним и Филя.

– Какого черта вы, двое, здесь делаете? – толкаю с приглушенным раздражением.

– Приехали на подстраховку, – выдает Шатохин со свойственной его речи ленивостью, демонстративно гоняя жвачку по рту и не вынимая рук из карманов кожанки.

– Зря утруждались. Сам справлюсь, – отвожу полу куртки, чтобы засветить пистолет.

Мол, все на контроле.

Фильфиневич подергивает бровями и присвистывает.

– Гангстер, бля, – комментирует, как сказал бы Аль Капоне, без особого уважения.

Но мне насрать. Некогда производить впечатление. Из-за другого голова пухнет.

– Езжайте домой.

– Ни хрена, – отсекает Тоха. – Мы с тобой, и не ебет.

– Ладно, – хриплю я.– Нет времени на споры.

Снимаю блокировку со своей тачки, закидываю саквояж на заднее сиденье, другую сторону которого уже занимает Филя. Тоха садится на переднее пассажирское и, едва я ныряю за руль, принимается, как обычно, за болтовню.

– Значит, ты нашел этого ублюдка, – озвучивает очевидный факт, пока я выезжаю с парковки. – Того самого ублюдка, который после ухода от твоего отца сбежал с семьей в Карпаты? Каким образом?

– Не поверите, – бубню угрюмо, напрягаясь, когда по проспекту разлетаются сирены полицейских машин. Прищуриваясь, смотрю в боковое зеркало. Убедившись, что транзитом валят, ухожу в сторону, чтобы пропустить. – В общем, – продолжаю, когда снова тихо становится. – Отец его сам нашел. Закипишевал из-за дела, которое Полторацкий шьет, и начал метаться, подчищая все возможные косяки. Целая бригада наскоком в дом этого наемника зарвалась, чуть не порезали всю семейку. Ну, тот тоже не зря полжизни животы неугодным вспарывал. Порешил всех сам. Это гремело на полстраны, не слышали?

– Да что-то такое мелькало в ленте, – кивает гривой высунувшийся между передними сиденьями Фильфиневич.

Ловлю его взгляд в зеркале заднего вида, на кураже моргаю. Адреналин кипятит кровь. А увлеченность делом помогает блокировать вал реактивных эмоций, которые возникли после разговора с Соней.

Как бы странно это ни было, но именно эта чертова война дает мне возможность держаться.

– Меня эта новость сразу, блядь, зацепила, – продолжаю, глядя на дорогу. – Не каждый день подобное происходит. Короче, изучаю я детали и, как вы думаете, че узнаю? У одного из жмуриков обнаруживают одесский паспорт, ха! Ну, приплатил кому надо в карпатском отделении, мне данные все и выдали. Я по прописке родню этого чехла нашел. А уже через них потянулась, как цепочка, целое подразделение. Треть имен у меня уже была. Я снова сопоставил все данные и методом исключения тех, кто сейчас на месте, высветил того самого мудака, который прятался в Карпатах. Электронка его нашлась, по ней связался. Предложил жирный кусок за информацию и защиту от органов для его семьи. Долго переговоры шли. И вот он мне пару часов назад пишет, что находится в Одессе и согласен на сделку.

– Пиздец, – выдыхает Фильфиневич. – Не, ну ты, Прокурор, конечно, Кинг-Конг, не спорю. Но, бля… Ты, сука, в своем уме?! Срываться вот так вот в одиночку, без подготовки! – расходится в возмущениях все сильнее. – Откуда, блядь, уверенность, что тебя там не ждет какая-то ебаная засада?!

– Уверенности нет, – признаю честно. Не отрываю взгляда от дороги, в целом сохраняю невозмутимость. – Потому и не хотел, чтобы вы со мной ехали.

– Да, бля… – взрывается Тоха. – А сам что? Бессмертный?!

Кто бы мне это говорил… Сам недавно в одиночку в логово к трем моральным уродам подался.

– Нет, не бессмертный. Приходится идти на риск, – говорю так же спокойно. – Завтра прислужник сатаны может соскочить, а мне нужны материалы, превью на которые он мне прислал. Там пушка.

– Ага, – бухтит дальше Тоха. – Из говна и палок.

Бросаю на него взгляд и ухмыляюсь.

Как бы то ни было, рад, что они со мной. И дело не в том, что чувствую себя увереннее. Просто сама по себе эта поддержка очень ценна.

Тяжелый вдох вырывается, когда возвращаюсь мыслями к Соне. За грудиной враз горячо становится.

«Я докладывала о тебе Полторацкому…»

В поисках мотивации можно свихнуться. Пока не готов. Ни думать, ни анализировать, ни делать какие-то выводы. Снова все блокирую, отсрочивая момент принятия решения, которое в любом случае не повлияет на ход войны.

– Ты вроде какой-то потухший. С Сонькой поссорились? Улетел от Чарушиных, как ошпаренный, – подбрасывает Филя в котел углища.

Я стискиваю челюсти. Напряженно перевожу дыхание.

– Скажем так: не нашли взаимопонимания в одном вопросе.

– Дай угадаю, – хмыкает Фильфиневич. – Этот вопрос касался твоей долбаной свадьбы?

– Угу.

– Если всей этой кухни не знать, со стороны ты выглядишь как гребаный мудак, – встревает со своими наблюдениями Шатохин.

– Соня знает, – сообщаю сухо. Тем же тоном уточняю: – В общих чертах.

Делаю вид, что меня ни эта тема, ни Тохины слова вообще не ебут. Не то чтобы была необходимость сохранять лицо перед парнями. Просто чисто психологически самому легче придерживаться именно этой тактики. Иначе, блядь, разорвет на атомы, когда мне нужно быть максимально в ресурсе.

– И? – толкает Филя.

Меня в один миг так тотально пригружает.

– Сказала, что больше не будет со мной встречаться.

– Но ты все равно продолжаешь?

– А как иначе, Фил? Ты бы остановился?

У Тохи не спрашиваю. Относительно него уже знаем, что он за свою Маринку голыми руками чуть троих не убил.

– Да, наверное, нет… – бормочет Фильфиневич, размышляя на ходу. Уже через пару секунд добавляет увереннее: – Нет. Не остановился бы.

– Ну вот, – выдыхаю я так же задумчиво и будто смиренно, постукивая пальцами по рулю. – У каждого человека в жизни своя партия. Возможно, моя не заканчивается семьей и детьми. Далеко не всем суждено быть счастливыми.

После этого заключения в машине повисает тишина. Не сказать, чтобы тягостная. Но и легкой ее не назвать. Благо угрюмость эта не затягивается, потому что мы прибываем на место.

Съезжаем с трассы на дорогу, которая уходит в лес. Шины с хрустом и треском жрут гравий, пока я считаю количество указанных в сообщении сосен.

– И куда мы? Есть какая-то стратегия? Или ты просто синхронизируешься с природой? – сипит Тоха.

– Да, блядь, синхронизируюсь, – выдаю приглушенно, закругляясь с арифметикой.

Едва притормаживаю в нужном месте, следуют два противоположных указания:

– Свет гаси.

– Не гаси свет.

– Решение, конечно, трудное, – иронизирую. – Но я приму его самостоятельно, – ухмыляюсь и оставляю фары включенными. – Видите голубую метку на сосне? Чуть выше середины, под ветками, должно быть дупло.

– Ага, а в нем белка…

– А в нем флешка, – поправляю я Тоху.

– Я пойду, – выдает вдруг Филя.

– Сам, – мрачно отсекаю это геройство я. – Вы подстрахуете. На случай, если кто-то появится… Держи ствол, Тох.

Отдать, во всяком случае, не успеваю. Так и сжимаю в ладони, когда Фильфиневич начинает говорить.

– На мне бронежилет, – задвигает он и расстегивает, как супермен, рубашку, чтобы предъявить защиту нам с Шатохиным наглядно. – Я подготовлен. Я пойду.

– То-то ты мне показался сегодня чересчур упакованным, – усмехается Тоха. – Еще думаю, когда успел так грудак раскачать…

– А если башку твою львиную на прицел возьмут? – раздражаюсь я. – Грива, как броник, не сработает.

– На башку – вот, – достает из-под ног военный шлем.

Секундная тишина. А после взрыв хохота. Не могу сказать, что он нервный. Настрой, как ни странно, на подъем валит.

– Пусть идет, – решает Тоха. – Я снимать буду. Для истории.

– Гнида, – беззлобно толкает Фильфиневич.

И натягивает на голову шлем, вызывая у нас новый приступ смеха. Больше ничего сказать не успеваем, Димон выкатывает нам фак, а затем хватает сумку с баблом и покидает салон.

С хлопком двери резко становимся серьезными. Столь же быстро подскакивает адреналин, и начинает бомбить сердце. Напряженно наблюдаем за тем, как Филя толкает в кусты сумку и начинает карабкаться на сосну. Обладая хорошей физической подготовкой, справляется на удивление ловко. Секунд семь, и его нализанные белые кроссы начинают мелькать между ветками.

– Сука… Че он там так долго копается? – не выдерживает Тоха.

Я не отвечаю. Двинув локтем в проем опущенного стекла, прижимаю пальцы к губам. Стволом, который держу во второй руке, слегка постукиваю по рулю.

Блядь… Надо было все-таки самому идти.

Если вдруг что… Мать вашу, не прощу себе!

– Максимум в жопу или в ногу ранят. Ничего страшного. Жить будет, – размышляет Тоха, читая, как это часто бывает, мои чертовы мысли.

Умышленно говорит легкомысленно, но я-то знаю, что это сейчас наносное. Подтверждением тому служит следующее возмущение, когда Филя, наконец, не очень удачно спрыгивает на землю.

– Ты, бля, посмотри на этого урода!

Смотрю. И точно так же закипаю, наблюдая за тем, как тот встает с колен и принимается отряхивать свои ебучие брючки.

– Я его грохну, – цедит Тоха дальше. – Отвечаю, я сам его грохну, пусть только сядет в эту ебаную тачку. Сука, чмошник! – все это летит сердито, но глухо.

Я же не выдерживаю. Слегка высовываюсь из окна и басом горланю:

– Шевели, блядь, поршнями сюда!

Филя подрывается и буквально залетает в машину.

– Есть? – коротко спрашиваю, поймав в фокус его укомплектованную башку.

– Есть, – демонстрирует флешку.

– Молоток, – хвалю я. – Но на «пальму» ты больше не лезешь, – выдаю это, прячу ствол под сиденье и резко стартую с места.

– А надо будет еще лазить? – теряется Тоха, который уже хотел в прямом смысле настрелять Филе.

Нет, один фофан он ему в шлем все-таки заряжает. Гул по салону идет.

– Конечно, надо, – перевожу дыхание и ухмыляюсь. – Информация разделена на две части, как и оплата. Дабы никто никого не кинул и не подставил.

– Зашибись, блядь, – сокрушается Тоха.

– Че? – усмехаюсь я, выруливая на трассу.

– Ниче.

– Значит, едем к тебе, мультики смотреть? – спрашивает, как ни в чем не бывало, Фильфиневич. Тряхнув гривой, набирает что-то в мобильнике. – Интересно, что там такого важного.

Прикидываю, что мать должна бы давно покинуть квартиру. И соглашаюсь с таким раскладом.

– Едем.

Только вот, когда я уже паркую тачку во дворе своего ЖК, на мой телефон прилетает сообщение.

Сонечка Солнышко: Можем еще раз поговорить? Сейчас. Пожалуйста.

Сердце тотчас в колотушку для гонга превращается. Лупит со всей дури мне в ребра. И само же начинает захлебываться кровью.

Я не думаю. Просто набиваю ответ.

Александр Георгиев: Где?

Сонечка Солнышко: Можно я приеду к тебе домой?

Смотрю на застрявших у подъезда пацанов. Они, конечно, уже раскурились и стартовали с какими-то обсуждениями, хрен выпрешь теперь.

Александр Георгиев: Забрать тебя?

Сонечка Солнышко: Нет. Я уже почти около твоего дома.

Выброс эндорфинов в моем мозгу столь мощный, что моя голова, превращаясь в лампочку, освещает половину двора.

Александр Георгиев: Ок. Только я не один.

Сонечка Солнышко: Я тоже не одна.

Что еще за херота???

33

Все, что я вижу – наш с Георгиевым мир.

© Соня Богданова

– Здравствуй, София.

Высокомерие в голосе этой стервы – простите, Сашиной мамы – слишком ожидаемо и, должна признать, идеально соответствует создаваемому ею образу, чтобы я еще обращала на это внимание.

Мне давно плевать, как она ко мне относится. После всех событий я не испытываю даже страха. Несмотря ни на что, почему-то уверена, что она больше не посмеет причинить мне вред.

– Что вам надо? – выталкиваю резковато, напоминая ей, что я не настолько хорошо воспитана, чтобы обмениваться какими бы то ни было любезностями с человеком, которого всей душой ненавижу. Пусть это и касается естественного для большинства из нас приветствия. – О каком таком пике вы писали? Вопрос жизни и смерти? Это касается Саши? Я здесь только ради него, – как обычно, размазываю наносное хладнокровие волнением.

Но и тут мне чхать, какое впечатление на эту женщину я произвожу. Тревога за Сашу заставляет меня сходить с ума.

– Присядь, будь так добра, за столик, София.

Я опускаюсь на стул и лишь после этого обвожу взглядом зал прокуренного помещения спортивного бара, на разговор в который меня пригласила Георгиева.

– Почему здесь?

– Потому что здесь никто не станет подслушивать.

Вздрагиваю от неожиданного хорового «Гооооол!». Снова оцениваю собравшуюся публику и мысленно соглашаюсь.

– И часто вы, госпожа южная крестная мать, здесь допросы проводите? – едко усмехаюсь.

Людмила Владимировна хоть и старается делать вид, будто смотрит на мое ребячество снисходительно, а все же меняется в лице.

– Давай по существу, София. Препирательство и взаимные издевки меня не интересуют.

– Да что вы? А что же они интересовали вас раньше, когда вы вломились к нам с Сашей в спальню, например? Или пару минут спустя, когда обзывали меня последними словами и сыпали ужаснейшими угрозами?

Не собиралась это вспоминать. Ведь это ничего не изменит. Я правда согласилась на встречу только потому, что волнуюсь за Сашу. Но Людмила Владимировна так неимоверно раздражает своим задранным носом, что, само собой, хочется его утереть.

Вот она все выше его поднимает. Поджимает губы. Презрительно кривится. И вдруг выдает:

– Возможно, я была неправа.

Я так ошарашена этим признанием, что какое-то время даже моргнуть не могу. Не то что пошевелиться или что-то сказать.

Ад замерз?! Однозначно, он замерз!

Без последствий такие повороты не проходят.

– Возможно?! – наконец, отмираю я.

Звучу взвинченно, пискляво и вместе с тем хрипло. Негодующе фыркаю на самых высоких нотах. Но, по правде, я буквально в шоке! Никогда не думала, что услышу нечто подобное. Зная ее и то, что ей, черт ее дери, никогда не приходилось признавать свою неправоту, это попросту нереально!

Георгиева вновь поджимает губы и, пригвоздив меня до боли знакомым надменным взглядом, дает понять, что доказывать что-то или, не приведи Господь, оправдываться она не собирается.

– Я знаю о том, что Саша ездит к тебе. Знаю, что вы продолжаете встречаться, – говорит сухо, деловым тоном.

А я содрогаюсь.

– Больше нет… Не будет… – выдыхаю как можно нейтральнее.

Да, для меня снова мир рухнул. Но демонстрировать это Людмиле Владимировне я не намерена.

Она, впрочем, оставляет мое отрицание без внимания.

– Все, что меня сейчас интересует – опасность, которой мой сын подвергает свою жизнь. Я бы заключила любую сделку, приняла каждое его решение, сделала абсолютно все – только бы он остановился, – говорит Георгиева без каких-либо эмоций. Звучит буквально ровно. Выглядит хладнокровно. И все же не верить ей невозможно. – Но… – лишь в этот момент как будто сбивается. Берет паузу, чтобы собраться с мыслями. – Я знаю, что этого не произойдет. Саша не отступит. Видела его настрой. Понимаю характер, – прижимая к губам кулак, вновь замолкает. – В общем, – отнимая руку от лица, вздыхает, – единственное, что я могу сделать сейчас – помочь ему. А для этого нужно объединить силы. И убедить его в этой необходимости можешь только ты.

– Я? – усмехаясь, чувствую, как в горле собирается горечь моих разбитых надежд. – Вы ошибаетесь. У меня нет такой власти.

– Ты серьезно? – задав этот вопрос, вдруг смеется.

– Ведь я старалась… Говорила ему, умоляла…

Не то чтобы считаю себя обязанной это сообщать. Просто в тот миг не могу молчать. Будто сама себя убеждаю в том, что сделала все возможное.

– Плохо старалась, – припечатывает стерва с железобетонной уверенностью.

– Знаете что? – восклицаю я возмущенно.

Собираюсь встать и уйти, когда Георгиева неожиданно и совершенно спокойно выдает:

– У меня есть доказательства того, что Влада Машталер изначально знала про план убить тебя. Аудио- и видеозаписи. Ее нытье отцу и мне. Также есть некоторые материалы происходящего на складе в порту в тот день, когда там удерживали тебя.

– И вы готовы эти материалы предоставить на рассмотрение суда? – шепчу слегка растерянно. – Вас ведь тоже объявят причастной.

Людмила Владимировна отводит взгляд, берет с соседнего кресла свою сумку и просто выкладывает на стол флешку.

– Сейчас подъедет Тимофей Илларионович и отвезет тебя к Саше. Отдай ему это и уговори сотрудничать с генеральной прокуратурой. Мой сын горд, но должен понять, в конце концов, что победа возможна лишь общими усилиями.

Я молчу. Просто не могу говорить. Мне как-то враз делается жарко. При том, что где-то глубоко внутри зарождается странная и отчего-то страшная дрожь.

То, что эта, казалось бы, бессердечная женщина готова ради сына отправиться за решетку, поражает меня. И вместе с тем… Ощущается естественным.

– Вы счастливы с ним? – тихо выдыхаю, не поднимая взгляда.

– С кем?

– С Полторацким. Или это просто часть игры?

Господи, да какая мне разница?!

– Нет, это не игра, – заключает сухо. – Когда мне было столько же, сколько сейчас тебе… – вздыхает и замолкает.

Когда я вскидываю взгляд, то вижу, что ее глаза мокрые. Смотрит в сторону и улыбается. Но в этой улыбке нет ни добра, ни счастья. Странно, но в ней чувствуется исключительно боль. Она заставляет меня содрогнуться.

Больше Георгиева ничего не говорит. Пока в баре не показывается Тимофей Илларионович. Тогда она кивает на флешку и со свойственной ей сухостью изрекает:

– Езжайте.

Я неосознанно подчиняюсь. Сгребаю дрожащими пальцами накопитель и иду к выходу. Полторацкий не задерживается. Следует за мной.

По дороге к квартире Георгиева в машине прокурора царит гробовая тишина. И, не могу не отметить, для нас обоих она является не только мрачной, но и печальной. Нет, мне не жаль эту стерву. Мне жаль своего Сашку.

Какой силой духа нужно владеть, чтобы отдать правосудию собственную мать? Хватит ли у него этой воли? Как будет жить с этим дальше?

Пишу сообщение, что еду к нему, только для того, чтобы поставить в известность и застать дома. На самом деле именно в этот момент полна решимости достучаться, даже если слушать не захочет.

Георгиев встречает нас исключительно холодно. Нет возможности понять, направлена эта реакция только на Полторацкого, или все же и на меня тоже.

После того, что я ему сказала про слив информации – неудивительно. Но все еще больно.

Нет сил хоть что-нибудь выдавить. И я… Просто протягиваю Саше злополучную флешку. Он не сразу, но принимает. Вопросов не задает. Смотрит на меня. Постепенно этот взгляд становится обреченным. Я видела подобный лишь раз, когда мы почти восемь месяцев назад в этой же гостиной прощались.

Сердце щемит дико. Грозит то ли остановиться, то ли и вовсе разорваться.

– Поговори с Тимофеем Илларионовичем, Саш, – шепчу, наконец. – Это моя последняя просьба.

Все… Все. Я ее использовала.

Георгиев и бровью не ведет. Продолжает смотреть на меня. Да так, что кажется, разворашивает все: воспоминания, эмоции, чувства, душу…

Балконная дверь отъезжает, и в гостиную вместе с Шатохиным и Фильфиневичем врывается шум. Я машинально сосредотачиваю взгляд на них и замечаю, что оба сейчас выглядят удивленными.

– Побудь в спальне пока, – распоряжается Георгиев сухо, до хрипоты.

– Зачем? – рискую спросить, не замечая того, что собственный голос дрожит.

Он приподнимает одну бровь и смотрит так, будто ответ очевиден.

Наверное. Для всех, кроме меня.

– Не хочу, чтобы ты присутствовала при этом разговоре, – поясняет, не меняя интонаций.

Я киваю и, больше не задавая дурацких вопросов, иду в спальню. Едва закрываю дверь и поднимаю взгляд, накрывают эмоции.

Я забываю о том, что через стенку ведется важный разговор… Что Саша, должно быть, просматривает флешку… Что они о чем-то договариваются и, дай Бог, прорабатывают новый план…

Все, что я вижу – наш с Георгиевым мир. Все, что слышу – многослойные диалоги, которые велись между нами здесь. Все, что чувствую – любовь и тоску.

Ураган внутри такой сильный, что на ногах устоять невозможно. И я, честно, не знаю, что бы со мной было, если бы в этот момент дверь не открылась, и Шатохин своим появлением не нарушил сгустившуюся перед взрывом ауру.

– Держи. Это тебе, – протягивает стакан с какой-то непонятной темно-оранжевой жидкостью.

– Шутишь? – выдыхаю глухо, ощущая, как в уголках глаз скапливаются слезы. – Меня сейчас стошнит.

– Не стошнит. Это лекарство от всех бед. Полегчает, отвечаю.

– Дань… У меня все нутро наружу, а ты со своими напитками… Я и глотнуть не в силах…

– Прокурор велел, – приводит как аргумент. – Баш на баш. Он трет с дедом. Ты успокаиваешься.

– Угу… Успокаиваюсь…

Хмыкаю и зачем-то беру из Даниных рук стакан. Подношу к носу и тут же морщусь.

– Бр-р… Здесь что, яйцо?

– Ты не нюхай, а пей. Залпом.

Вишня, алкоголь и лишь отдаленно – желток… Такое послевкусие я разбираю, когда отдаю Шатохину пустой стакан. В голове вмиг шумно становится. Работа большинства систем замедляется. Даже сердце, в какой-то момент набрав скорость, вдруг без моего на то влияния начинает притормаживать и как будто бы засыпать.

Даня ничего не говорит. Да и я тоже.

Иду к кровати и присаживаюсь, чтобы дать себе собраться с силами. Но буквально через пару секунд я уже заваливаюсь на подушку, подтягиваю ноги и закрываю глаза. Последнее, что осознаю – кто-то меня укрывает.

А следующей вспышкой осознания, долгое время спустя, являются знакомые объятия. Самые любимые, самые родные и самые надежные.

– Тяжело принять, что ты с ними, – доносится до меня сквозь сон.

– Что? – шепчу, не открывая глаз.

Веки свинцовые, а тело как будто утратило подвижность. Сашино чувствую куда более остро. Даже если бы он не говорил, я знаю… Знаю, что это он.

– Тяжело принять, что ты больше не в моей команде.

– Неправда… Я всегда с тобой… До смерти…

– После.

Этот ответ как пароль, после которого работа моих внутренних систем нормализуется. Я не осознаю, что неправильно считываю этот код. И снова проваливаюсь в сон.

34

Я здесь. Я в твоей команде.

© Соня Богданова

– Георгиев Александр Игнатьевич, берете ли вы в жены Машталер Владиславу Владимировну?

– Да. Беру.

Четко. Без пауз. Сухо. Без каких-либо сомнений.

В этот момент мне до безумия сильно хочется забыть русский и перестать понимать слова. А иначе ответ, который Саша дает, стоя с другой перед регистратором брака, не сотрется из моей памяти никогда.

«Давай поженимся…»

«Я люблю тебя…»

«До смерти, малыш…»

«Ты будешь Георгиевой…»

Каждая из этих фраз, как раскат грома и вспышка молнии, раздирающие и поджигающие своей мощью мне душу.

«Верь мне…»

«Верь мне…»

«Верь мне!»

Это невозможно. Нереально трудно! Кажется, что все теряет смысл. Резко. В один миг обесцениваются слова и действия. Все, что у нас было.

Я просто не могу… Не могу это пережить!

Вдох. Выдох.

Господи… Только бы не заплакать…

Чудесный закат солнца. Беспокойное темное море. Огромная шикарная яхта. Потрясающее оформление палубы. Прекрасная музыка. Феерическое шоу, стартующее сразу после провозглашения образования новой семьи.

Он не целует ее.

Обмен кольцами. Рукопожатие. Сдержанные объятия. На этом все.

Он не целует ее.

Боже… Это уже неважно! Но я отчего-то испытываю толику облегчения, позволяющую разомкнуть губы и сделать такой необходимый сейчас вдох.

Другая стала Георгиевой… Другая. Не я.

Господи…

Мой Сашка женился на Владе Машталер. Он на ней женился!

В пульсирующем шуме хаоса в моей голове это единственная мысль, которую я могу слышать.

Это болезненный крик. Это истерический вой. Это оглушающий реквием.

Довольный хохот Владимира Машталера подобен смеху самого дьявола. Он разбивает тошнотворную светскую мелодию и идеальным образом дополняет адскую какофонию звуков моего самого жуткого кошмара. Похлопывая новоиспеченного зятя по спине, Машталер совершает неуклюжую попытку того обнять. Но Саша не поддается, оставаясь стоять прямо, даже не смотрит на тестя. А смотрит… Натыкается взглядом на меня. Растерянность и панику молниеносно сменяет ярость. Сдвигая брови и стискивая челюсти, прожигает меня убийственным взглядом. Если бы не знала его, решила бы, что он реально готов меня уничтожить.

Да, я не должна быть здесь. Георгиев не готов к такому.

Но я не могу сейчас беспокоиться о его чувствах. У меня, черт возьми, сердце вдребезги.

– Все? Увидела? Довольна? – бубнит сердито Чарушин. – Давай, Сонь, отвезу тебя к сестре.

– Поздно, – тормозит его Даня мрачно. – Шоу начинается.

– Да уж… Это, сука, не свадьба, а чистый фарс, – выдыхает Бойка, раздраженно ослабляя удавку галстука.

– Именно, – хмыкает Фильфиневич. – Все по плану.

Никого из девчонок нет. Даже Шатохин свою вездесущую Маринку уговорил оставаться дома. Я одна с «пятеркой». Если не считать Владу, конечно.

А как ее не считать?

Если мой Георгиев стоит рядом с ней… Если мой Георгиев садится с ней за столик… Если она сама теперь Георгиева!

– Что за подстава? – рычит Саша на парней, как только ему удается отлепиться от своей чертовой женушки. На меня даже не смотрит, но все прекрасно понимают, что именно его разозлило. Еще до того, как уточняет: – Кто ее сюда, мать вашу, привез?

– Это был очередной баш на баш, – поскрипывает зубами Тоха. Кажется, он готов вмазать Георгиеву. Едва сдерживается. – Ты же хотел, чтобы я решил вопрос с Сониным отъездом из страны? Я решил. Она согласилась на твой гребаный Париж, если я возьму ее с собой на твою блядоебскую свадьбу.

Саша сглатывает. Выдерживая паузу, медленно тянет носом воздух. А потом поворачивает голову и, наконец, смотрит на меня. Щурится, несколько раз сжимает и разжимает губы, играет желваками, точно сказать что-то намеревается… Но так ничего и не говорит. Ни одного слова!

Трудно передать все, что я в тот момент чувствую.

Это и обида. Ведь по факту он предпочел мне другую!

Это разочарование. Ведь мечты не сбываются! Темный принц – просто демон, сумевший завладеть и попользоваться моими телом и душой. Его «Верь мне» ничего не значит!

Это какая-то глобальная ничтожность. Я снова нищая девочка из общины, на которую все окружающие смотрят если не свысока, то с жалостью.

Это сумасшедшая боль. Сжигающая каждую клетку моего организма.

Это бешеная злость. Ведь Георгиев сам предал нашу любовь и разрушил наши жизни ради мести!

Это одуряющая ревность. Вдруг он к ней прикоснется?! Они будут жить в одном доме?! Вместе завтракать? Ужинать? Спать в одной комнате? Разговаривать? Что?!

– Ты же хотел, чтобы я была в твоей команде, – заставляю себя напомнить то, что всегда беспокоило Георгиева. – Я здесь. Я в твоей команде.

Он кивает. И просто уходит.

А я, лишь когда разрывается наш зрительный контакт, осознаю, как сильно дрожу.

– Идем, Соня, принцесса-воин. Потанцуем, – задвигает Шатохин, когда на импровизированной сцене начинается настоящее фаер-шоу с выдуванием огня.

– Дань, – шепчу мгновением позже, прижимаясь к нему и пытаясь двигаться под сложную сейчас заунывную мелодию. – Вы же договорились с Полторацким?

– В определенной степени, да.

– Что это значит? Расскажи мне детально.

– Ты хочешь, чтобы Прокурор меня реально грохнул? Не могу.

– Скажи хоть… – вздыхаю. – Прогнозы хорошие?

– Хорошие.

Хочу еще парочку наводящих вопросов задать, но не успеваю. Мерзко хихикающая в компании своих подружек Влада вдруг зажимает ладонью рот в попытках остановить жуткие рвотные позывы, которые заставляют ее дергаться и издавать тошнотворные утробные звуки.

– Упс, – толкает Шатохин со свистом. – Кажется, суп из морепродуктов был несвежим.

И ухмыляется, в то время как все остальные с разной степенью шока и брезгливости наблюдают за уносящейся вниз по ступеням невестой. Несколько подружек, отмерев, отправляются вдогонку. Мать Влады с натянутой улыбочкой заверяет гостей, что ничего страшного не случилось, и сразу же спускается следом.

Эта свадьба действительно трешовая. Я никогда не была сукой, но в миг, когда чертова Влада Машталер, которая год назад не постеснялась танцевать с моим парнем на его дне рождения, которая не стеснялась с ним трахаться, зная, что он любит не ее, и которая, в конце концов, хотела, чтобы меня убили, из-за своей внезапной слабости пропадает с горизонта, я делаю это гребаное мероприятие еще трешовее. Подмигнув Дане, подбираю юбку платья и направляюсь к стоящему у арки для новобрачных Георгиеву.

– Подари мне первый танец, – прошу я, теряя всякий стыд и всякое благоразумие.

Господи… Это чужая свадьба… Не моя… Невесте плохо… А я подвалила к жениху и затребовала, чтобы первый танец был не с его женой, а со мной!

Неважно, в каких мы с Георгиевым отношениях… Неважно, что эта свадьба лишь ради дела… Неважно, что сама Влада этого воровства не увидит… Только вдумайтесь, как это выглядит по факту! Просто чума!

Саша шагает вперед и ведет меня на танцпол. В зале воцаряется оглушающая тишина. Но лишь на миг. Кто-то из организаторов дает знак, и оркестр забивает пространство той самой волшебной музыкой, которая должна быть моей… И она моя! Пусть я ее украла! Плевать! Прижимаясь к Саше, не отрываю взгляда от его лица.

Время замедляется. Даже песня тянется как будто после специальной компьютерной обработки.

Под кожей дрожь. В груди жар. Внизу живота томление.

Сердце раздувается. Пресную кровь заражает гормональный любовный коктейль. Душу освещает сияние восторга.

Мы друг для друга – грех. Мы друг для друга – зависимость. Мы друг для друга – целый мир.

Несмотря на присутствующую между нами боль, на мгновение забываем о том, где находимся. Вцепляясь, отдаемся и наслаждаемся горькой близостью, пока нас не разбивает Шатохин.

– Совсем очумели? – это уже цедит ведьма крестная мать.

Отсекая меня к Дане, она пытается завладеть вниманием сына. Я же удерживаю его взгляд столько, сколько могу. А потом, как заправская сучка, коварно улыбаюсь несостоявшейся свекрови.

– Ты рехнулась, принцесса-воин? – шипит Даня, поворачивая меня в другую сторону и заслоняя собой Георгиевых. – Точно смерти моей хочешь!

– Просто воюю, – выдаю на удивление спокойно. – Задолбало быть хорошей и несчастливой.

– Давай как-то не так явно, Соня-лав… Заставила здесь всех охренеть! Меня, в том числе. А у Машталера до сих пор полрожи перекошено. Это оскорбление для него и его дочери, ты это понимаешь?

– Пусть вместе со своей дочерью утопятся, – равнодушно предлагаю я.

– Ну ты мультик, Соня… Я фигею.

– Дань… – оглядываюсь. И, к своему удивлению, больше не нахожу в зале на верхней палубе Георгиева. – А где Саша?

– Блядь…

– Что, Дань? Что?!

Впрочем, никого кроме нас отсутствие жениха и невесты не беспокоит.

Фаер-шоу возобновляется. Музыка становится громче. Подвыпившие светские твари безмятежно потягивают шампанское, посмеиваются, болтают и пританцовывают.

– Дань, что происходит? Все в порядке? – допытываюсь все громче, выплескивая тревогу.

– Да, – заверяет он.

Но его лицо, к зарождающемуся внутри меня ужасу, говорит противоположное.

– Слушай… – бормочет он. Мечет по периметру взглядом. Я замечаю, что никого из «пятерки» нет, и паникую еще сильнее. В Даниных глазах отражается нечто, похожее на то, что чувствую я, хоть он и пытается улыбаться, когда вдруг тащит меня куда-то в сторону. – Побудь здесь. С мамой! – последнее с жестким нажимом.

Я и опомниться не успеваю, как он оставляет меня с ненавистной прокуроршей. Не планировала с ней еще раз сегодня контактировать. Все-таки лимит моего терпения не безграничен! Но деваться некуда.

Людмила Владимировна ничего не говорит. Прижимает к груди ладонь и, выдерживая непроницаемое выражения лица, исследует взглядом зал. Я неосознанно делаю то же, чтобы заметить, что кроме невесты с подружайками и матерью и жениха с парнями куда-то исчезли Машталер и Сашин отец.

– Что происходит? Вы в курсе? – выдыхаю я, не скрывая тревоги.

– Сохраняй спокойствие. Не на Титанике, – вот и все, что эта бессердечная статуя требует от меня.

И вцепляясь мне в запястье, с такой силой его сжимает, что я едва сдерживаюсь, чтобы не вскрикнуть.

Да какое спокойствие?! Как это вообще возможно?!

У меня каждый нерв трещит. Организм, заходясь в истерике, сам себя убивает.

Огненное шоу заканчивается. На сцене появляется певица, которую высокомерные ублюдки высшего света встречают оскорбительным равнодушием. Но и ей, по все видимости, на нас всех пофигу. Встав у микрофона, она с какой-то завораживающей и весьма характерной холодностью исполняет кавер всем известной песни «Позови меня с собой». Если бы я в душе не металась в ужасе, определенно, оценила бы. А так… Кажется, это пение лишь усиливает застывшую на проклятой яхте тревожную мрачность.

– Стой здесь, – командует Георгиева еще минут пять спустя, когда никто из пропавших так и не появляется в зале. – Я спущусь вниз.

И я остаюсь одна.

Ситуация все больше напоминает хоррор. А я стою и просто теряюсь, тихо слетая с катушек.

Сердце выскакивает. Кровь кипит. Дыхание учащается.

В памяти совершенно не к месту всплывает жутчайшая сцена из старого фильма «Корабль-призрак», когда веселящуюся на борту толпу перерезает напополам трос.

Боже… Тьфу-тьфу! К черту! Не думай о таком!

Громогласный удар барабана и резкий подъем вокала заставляет меня дернуться всем телом, словно невротика. Едва ли не подпрыгиваю на месте. И наплевав на все, начинаю идти. С каждым шагом крепнет уверенность в действиях и, тем не менее, до зверских пределов растет страх.

Пока сбегаю вниз по ступенькам, своих острых каблуков почти не слышу. Так громко колотится сердце, что это просто становится невозможным.

И все же… В ускоряющийся перестук моих шпилек прорывается чей-то тонкий вскрик. Сердце совершает остановку, которая позволяет мне различить возню, шорох и невыносимый для моих ушей писк. Притормаживая, машинально прижимаю к ним ладони.

Громкий всплеск воды. И пугающая тишина.

– Боже… – вырывается у меня с задушенной панической дрожью.

На миг замираю. Глядя на мигающие лампочки в узком коридоре, ведущем к передней части яхты, крайне шумно перевожу дыхание.

Понимаю, что идти на эти странные звуки нельзя. Разумнее всего вернуться обратно к гостям. Но… Что-то толкает меня двигаться вперед. И я практически вылетаю в ночь на носовую палубу. Резко втягивая прохладный воздух, вцепляюсь ладонями в металлический поручень и напряженно вглядываюсь в темную морскую гладь.

Как вдруг… Взвизгиваю, когда кто-то хватает сзади. Этот звук получается пронзительным, но слишком коротким, потому как мне зажимают ладонью рот. Крепче обхватывая, оттаскивают от борта, хотя я едва ли не ломаю себе ногти, так отчаянно цепляюсь за поручень. Всем телом извиваюсь, однако никаких трудностей мое сопротивление у мужчины не вызывает. Тогда я принимаюсь царапать находящиеся под моей грудью кисти рук, мимоходом отмечая то, что они являются мокрыми.

– Блядь, Соня, ша… – этот хриплый выдох поражает восприятие, заставляя меня оцепенеть не только внешне, но и внутренне.

Из моей головы не просто все мысли выносит. Кажется, что я в принципе мозга лишаюсь. Соображать неспособна. Клянусь, пока мы с Георгиевым не оказываемся в каком-то закутке, не работает ничего.

– Что ты тут делаешь? – этот вопрос мы выпаливаем уже друг другу в лицо.

Одновременно. Только Сашка свой приправляет матами.

Я смотрю на него и будто впервые вижу. Такой он чужой, злой и суровый, что по телу прострелами дрожь несется.

– Почему ты не в зале? Где Тоха? – продолжает кипеть и давить.

А я спускаю взгляд ниже и резко сглатываю, когда вижу на шее и воротнике рубашки Георгиева следы от чертовой розовой помады.

– Лучше бы она тебя заблевала, – толкаю для самой себя неожиданно.

Трескаю его по щеке. И только когда ладонь обжигает боль, душу – скорбь, а глаза – слезы, застываю. Заторможенно прокручиваю то, что слышала до того, как выбежала на палубу, но сложить воедино до сих пор не могу. Лишь чувствую, как растет сковавший весь организм ужас.

– Знаешь… – бормочу странным рваным шепотом. – Я всегда буду на твоей стороне, что бы ты не совершил… Буду в твоей команде… Но… Сегодня, когда ты, в угоду своей мести, взял в жены Владу Машталер, я поняла, что никогда с тобой быть не смогу, – не лгу. Озвучиваю то, что чувствую. – Даже в далеком будущем… Даже когда ты разведешься… Даже когда будешь снова свободным… Я больше не смогу быть с тобой, Саш… Как раньше уже не будет… Моя рана никогда не затянется, обида не утихнет, а злость не станет меньше…

Пока заканчиваю говорить, глаза удивительным образом пересыхают. Больно моргать, но я могу видеть.

И что же я вижу?

Печать глубокой муки. И никакого сопротивления. Абсолютное принятие.

– Я понял, – толкает сипло.

И это все, что он мне отвечает.

«– Я всегда с тобой… До смерти…

– После…»

Так вот что это значило. Георгиев понимал, что после этой свадьбы мы не сможем быть вместе, и все равно пошел на этот шаг.

Может ли быть еще больнее? Может?!

Я едва стою на ногах!

– Когда ты приехал в первый, второй, третий разы в Киев… – шепчу задушенно. – Ты уже знал, что женишься на ней?

– Нет, – хрипит он так же тихо. – Я надеялся, что до этого не дойдет.

– Мм-м… План Б? – больше ничего выдать неспособна.

– Типа того.

– Мм-м…

Не двигаюсь, когда он кладет ладони мне на талию и, придвигаясь, упирается лбом в мою переносицу. Позволяю себе в последний раз ощутить тяжесть его рук, запах его кожи и жар его тела.

– Когда-нибудь я тебя снова найду.

– Когда-нибудь… – повторяю я едва-едва слышно.

– Сейчас ответь на один вопрос, малыш.

– М?

– Ты еще любишь?

Я сглатываю. Сжимаю губы. Склоняю голову в бок, пока Георгиев не прочесывает лбом мои волосы. Когда же между нами устанавливается какой-то дико болезненный зрительный контакт, выдаю какую-то странную гримасу.

Мой ответ не несет никакой важности. И я могла бы выплеснуть правду. Если бы только была способна говорить. Но я не способна. Один звук, и взорвусь истерикой.

От необходимости отвечать меня спасает чей-то крик.

– Человек за бортом!

– Блядь… – выдыхает Саша.

И, схватив меня за руку, тащит в одному ему известном направлении. Когда в лицо снова ударяет ночной воздух, немного прихожу в себя.

Начинаю думать… Начинаю бояться… Начинаю паниковать…

– Расступитесь! – доносится до нас сквозь шум криков все тот же ровный и уверенный голос. – Грудью на колено клади… Дай воде стечь… Теперь на спину… Пульс отсутствует… На свет реакции нет… Срочно приступай к сердечно-легочной реанимации! Я вызываю скорую.

Пока я все это жадно впитываю, неожиданно оказываюсь на маленьком катере, за рулем которого обнаруживаю промокшего до нитки Шатохина.

Едва моя задница прижимается к сиденью, Георгиев натягивает на меня спасательный жилет. Я смотрю в его чрезвычайно сосредоточенное лицо, пока он затягивает ремни и защелкивает фастексы, и чувствую, как с каждой уплывающей секундой нарастает мое сердцебиение.

А потом… Саша вскидывает голову. Задерживает на мне какой-то абсолютно невыносимый, пылающий смертельной тоской взгляд. И я будто тот самый Титаник разбиваюсь об лед.

– Нет…

– Прощай, – обрушивает мой главный антигерой, спешно приглаживая одной рукой мои волосы.

Пока я оторопело таращусь на него, сжимает затылок. На мгновение застывает в этом положении. А затем, прикрывая веки, резко с отрывистым вздохом отворачивается и быстро покидает катер, чтобы возвратиться обратно на борт судна, где продолжает нарастать хаос.

Шатохин что-то говорит… Вроде просит меня держаться… Я особо не реагирую… Даже когда он заводит мотор и направляет катер в море, не мигая, смотрю на яхту, которая станет моим личным призраком.

«Никогда не прощайся со мной, ок?», – всплывает в моем сознании, прежде чем сердце окончательно с феерическим залпом разлетается на осколки.

35

Стараюсь не думать о ней .

© Александр Георгиев

Чуть больше двух месяцев спустя,

начало декабря

– Зима в этом году не торопится, – проговаривает Титов, глядя с едва заметной улыбкой на раскинувшееся перед нами темное море.

– Это на что-то влияет? – отзываюсь я равнодушно.

Шагнув к парапету набережной, выбрасываю в металлическую урну окурок. И тут же выбиваю из пачки новую сигарету. Влажный ночной воздух резво просачивается сквозь ткань рубашки и достаточно ощутимо пробивает холодом плоть, но я не спешу застегивать пальто.

Мне нравятся эти ощущения. Это освежает и тонизирует. Заставляет чувствовать себя живым.

Подкуривая сигарету, хмуро смотрю на все шире ухмыляющегося морского владыку.

– Сколько тебе лет, Александр?

– Это имеет значение? – выдыхаю между неторопливыми глубокими затяжками.

Титова тяжело разгадать. Иногда кажется, что ключа к нему нет. И самое главное, трудно понять: нужен ли он мне. Первоначальный план предполагал, что все вопросы с ним будет решать Чарушин. Но Адам Терентьевич заявил, мол, прежде чем впрягаться с нами в дело, должен разобраться, что собой представляет рулевой. То есть я.

И вот уже которую встречу он, мать вашу, пудрит мне мозги какой-то сраной философией.

– Сколько? – повторяет с той же ухмылкой.

Я прихватываю сигарету губами. Хмуро глядя на него, не спеша совершаю очередную затяжку. Так же медленно выдыхаю.

Титов не моргает. Да в принципе в лице не меняется.

– Пару недель назад исполнилось двадцать три, – озвучиваю по факту.

– Зеленый.

Я не улавливаю в этом заключении пренебрежения. Не допираю в принципе, что дает ему эта информация, но то, что он делает какие-то выводы – очевидно.

– Стар я для всех этих разборок. И, честно признаться, в последние годы стал закрывать глаза на происходящее в нашем городе дерьмо, – сообщает Адам Терентьевич приглушенно, впервые приближаясь к основной теме.

Сунув руки в карманы пальто, неторопливо шагает вперед. Я машинально подстраиваюсь. Глядя на мерцающий вдалеке фонарь, на ходу курю.

– Но? – толкаю то, что висит в воздухе.

– Но я помню себя в твоем возрасте. Помню те амбиции, стремления и мотивацию. Помню, как это заряжает, лишая необходимости в отдыхе. Помню, что такое быть влюбленным в суровых условиях гребаной клановой войны.

– Я не люблю свою жену, – сухо вношу в его слова коррективы.

Просто потому что планирую оставаться честным. До конца.

Титов это определенно ценит. Останавливая на мне взгляд, хитро улыбается.

– А я не о ней говорю, – выдает ровно. Выдерживает паузу. И так же спокойно добивает: – Только о той, которую ты запер во Франции.

По моему еще секунду назад полностью расслабленному телу резко разливается огонь. Сердце яростно толкается в ребра и спустя одно короткое мгновение принимается колотиться с утроенной силой. Я незаметно перевожу дыхание и агрессивно торможу все эти реакции. Болезненное сокращение мышц и колкая дрожь по коже – вот чем заканчивается этот реактивный выброс.

Но жар за грудиной остается. Полыхает в одной точке, стремительно размораживая все, что я там запер.

Вспоминая, как старый черт Титов пару минут назад интересовался моим возрастом, невольно усмехаюсь.

Сука… Изучил мою жизнь от рождения до гребаного армагеддона. И разыгрывает тут непонятные партии.

– Как вы узнали, что Соня там? – все, что я спрашиваю, сохраняя внешнюю невозмутимость.

– Не волнуйся. Это было тяжело, – заверяет Титов, похлопывая меня по плечу. Я напряженно и слегка растерянно моргаю, но пытаюсь контролировать то и дело прорывающуюся на инстинктах агрессию. – Все указывало на то, что она в Киеве. Отметки в табеле учета рабочего времени, посещаемость в университете, операции по картам, биллинг звонков – все безупречно. Ты молодец. Ну, или Полторацкий… Кто этот план придумал? – поджимая губы, Титов весьма характерно улыбается, выражая взглядом какое-то гребаное сочувствие. Будто понимает черт, насколько в этот раз разгоняется мое блядское сердце. – Только я человек дотошный. Просил проверить досконально. Чувствовал, что что-то не так. Ты прости, но я вслепую в странные дела не лезу. Мне нужно знать все. Вплоть до того, что человек, с которым я впрягаюсь в общую упряжку, предпочитает есть на завтрак, – поясняет он, а у меня уже так шкалит давление, что кажется, выдыхаю огонь. – Девчонка, которая исполняет роль Сони Богдановой в Киеве, живя ее жизнью, действительно очень похожа. Она же из органов, да?

Порыв вцепиться Титову в шею и выдавить из него весь воздух настолько сильный, что приходится полностью оцепенеть, чтобы остановить подъем рук и тормознуть требуемое для этого перемещение ног.

Естественное стремление защитить Соню не впервые за считанные секунды превращает меня в психопата. Но я стараюсь держать всю эту бурю в себе и грузить мозг работой на перспективу.

– Типа того, – машинально выдыхаю, пристально наблюдая за реакциями Титова.

И он, следует отдать должное, спокойно выдерживает мой взгляд.

– Знаешь, что бросилось в глаза первым делом? По чему я понял, что это не София?

– И по чему же?

– Я просмотрел фотографии настоящей Богдановой до переезда в столицу и снимки, которые мне передали из Киева сейчас, – выдав это, цокает языком. – Этой девушке не хватает улыбки. Угрюмая, как солдат-срочник без увольнительных после гауптвахты. А София Богданова улыбается. Даже сейчас. В Париже. На всех фотографиях сияет.

И снова у меня по коже озноб летит.

Знаю, что у нее все хорошо. В прошлом месяце к ней отправлял мать, в позапрошлом – Полторацкого. Да и Анжела Эдуардовна, старуха-соседка, которую я выслал из страны в компании с этим рыжим мохнатым монстром следом за Соней, регулярно докладывает о том, как живется им втроем в французской столице. Любительница смайлов не щадит моих блядских чувств – пару дней назад расписывала, что у Сони… У моей, мать вашу, Богдановой… У нее появился ебаный поклонник.

Я, конечно, предполагал, что это когда-нибудь случится. Но не думал, что так скоро.

Мадам Анжела: Гаспар живет в соседнем доме. И теперь завтракает только в нашем кафе. Активно зовет мою девочку на свидание. Она пока не дает четкий ответ. А я говорю ей соглашаться. Все-таки Софии нужно налаживать свою личную жизнь. Не хочу, чтоб она осталась одна, как я. Вы же не против, Саша? Как ваша семья?

Александр Георгиев: Скиньте мне полные данные этого Гаспара. Я должен его проверить.

Мадам Анжела: Конечно. Будем ждать вашего решения.

Вспоминаю об этом, и за грудиной заламывает, лишая на мгновение возможности дышать. Но я игнорирую это и подношу ко рту сигарету. Заставляя себя сделать тягу, давлюсь никотином, как чадом.

– Я стар, – вновь повторяет Титов, пока я прокашливаюсь. – А еще, как бы это дико ни звучало, безудержно сентиментален и бесстыдно романтичен. Мне уже неинтересны новые мощности. Хватает моря. Но я впрягусь в вашу команду по покупке «Южного региона». Исключительно в память о своей собственной войне, ради любви.

Я сглатываю. Медленно перевожу дыхание.

– Значит, по рукам? – уточняю, вглядываясь в морщинистое лицо Адама Терентьевича.

Отвечая на мой вопрос, он просто протягивает мне ладонь.

Скрепляем договоренность.

Больше не задерживаемся. Желаем друг другу приятного вечера и расходимся по машинам. Разница лишь в том, что Титов едет к любимой жене, а я – к той, которую с трудом выношу.

Александр Георгиев: Титов с нами. Завтра начнем юридическое оформление.

Закинув сообщение в чат «пятерки», сосредотачиваю взгляд на дороге.

Стараюсь не думать о ней. Привычно гоню все мысли, которые связаны с прошлым и будущим. Иначе не хватит ресурса на настоящее.

Александр Георгиев: С Гаспаром порядок. Парень чист. С моей стороны претензий нет. В остальном, как решит Солнышко.

Заставляю себя написать это сообщение. Казалось бы, что такого… А будто сам себе вырываю душу. Мука поглощает весь организм. И хоть внешне, судя по отражению в зеркале, не меняюсь, внутри я пылаю. Загибаюсь адски, не имея понятия, где в обычном человеческом теле берутся эти киловатты боли.

Мадам Анжела: Спасибо, Сашенька.

Спасибо… Едва не давлюсь этой благодарностью.

Но что еще я могу сделать? Ни хрена!

Жизнь тупо лупит меня под дых. Раз за разом опрокидывает. И с каким-то алчным интересом наблюдает за тем, как я поднимаюсь. Чтобы, едва я поймаю равновесие, нанести новый удар.

За своими мыслями и контролем за дорогой не сразу замечаю, как оживает общий чат.

Big Big Man: Аллилуйя!

Артем *Чара* Чарушин: Наконец-то! Молоток, Саня!

Mr Бойка: Не прошло и года… Поздравляю нас всех! Не строчите много, мы с кисой спать собираемся. Нюта болеет. Пока сбили температуру, надо откинуться.

Твой идол: Значит, завтра собираемся? В котором часу?

После этого шквала на душе, как обычно, теплеет. Может, я, как этот старый черт, становлюсь сентиментальным? Вот меня уже друганы на эмоции выставляют. Неосознанно ухмыляюсь, сообщаю время и прощаюсь.

Набирая скорость, разбиваю влажную дорожную грязь. Пока преодолеваю последние километры, сердце входит в привычный рабочий режим.

Открываю с пульта ворота Машталеров. Залетаю во двор, насрав на то, что гребаного тестя бесит агрессивная езда перед домом. Знаю, что он не посмеет открыть свое табло и сделать мне замечание. Максимум оторвется на дочери. А это меня, естественно, не ебет.

– Алекс! – восклицает Влада, подскакивая с дивана, едва я вхожу в дом.

Пока скидываю и прячу пальто, подбирается сзади и обхватывает мой торс руками. Не шибко церемонясь, раздраженно высвобождаюсь из ненавистных объятий.

– От тебя снова несет, – замечаю тупо по факту.

В целом меня не заботит ее участившаяся привычка ужираться в хлам.

– У меня траур и психологическая травма! Моя мать утонула на моей свадьбе! – огрызается заплетающимся языком.

Качнувшись, неуклюже оступается. Задевает напольный торшер и едва не валится вместе с ним на пол. Машинально ловлю за руку чуть выше локтя и не без отвращения придерживаю.

– Прошло целых два месяца. Достаточно, чтобы оправиться. Но ты предпочитаешь тонуть в своей бочке с вином.

– Всего два месяца, Алекс!

– Не визжи, – бросив это, не скрывая брезгливости, отстраняюсь. – Иди спать, Влада.

Поднимаюсь наверх. Проходя мимо кабинета тестя, отмечаю полоску света под дверью. Смотрю на циферблат наручных часов. Прикидываю, сколько еще он будет там находиться. Понимаю, что успеваю не только принять душ, но и изучить часть бумаг, копии которых снимал прошлой ночью, ускоряю шаг.

К несчастью, Влада, несмотря на свое убитое состояние, тащится следом и, шатаясь, вваливается в комнату.

– Куда ты, блядь, лезешь? Пропив последние мозги, забыла про правила? – приглушенно рявкаю я. – В мою комнату без приглашения никто не входит.

Дернув за локоть, выволакиваю «жену» обратно в коридор. Она шатается и практически падает. Шумно выдыхая, принимаю необходимость поднять ее на руки. По пути в ее спальню осознаю и то, что должен переключиться и сменить тактику.

– Алекс…

Задерживаю дыхание, когда чувствую ее губы на своей шее.

– Почему ты такой злой?

Когда в ход идут руки, я чудом не разжимаю свои, чтобы уронить ее, на хрен, посреди коридора.

– Трудности на работе? Ты устал? Я тоже… Очень… Давай вместе расслабимся…

В этот момент я как раз толкаю ногой дверь спальни и, свалив ее на кровать, не удерживаюсь от хохота.

Все-таки проще относиться к ней как к бестолковому созданию, чем как к разумному человеку, осознающему все свои действия. Включая то, что она «наныла» у папеньки казнь Сони.

– Почему ты смеешься?? – свирепеет Влада, меняясь в лице.

– Потому что если не ржать над тобой, я рискую тебя придушить, – легко толкаю правду, не переставая ухмыляться.

– Что? – не догоняет она. И даже не пытается. Приподнимаясь, обвивает мою шею руками, присасывается к шее ртом. – Ну же… Я хочу тебя… Почему ты не трахаешь меня? Как раньше… Я согласна жестко… Хочу так… Хочу…

Перехватывая ее ладонь на своем притворяющемся мертвым члене, снова ржу.

– У меня не стоит, ты же видишь… – так смешно, пиздец. – Соррян…

– Ну почему??? Что говорит твой врач? Когда это пройдет?

– Никогда, Влада.

– Но как…

– В горе и в радости, Машталер.

– Ты прикалываешься? Это что… Из-за того, что я оставила фамилию отца???

– Да хуй там. Я счастлив, что ты ее оставила.

– Я тебя не понимаю!

– Прекращай бухать, – дернув ящик тумбочки, достаю таблетки, которые ей назначил психиатр после нашей, как сказал Тоха, блядоебской свадьбы. Заставляю Владу выпить и, когда она наконец-то обмякает, встаю с кровати и направляюсь к двери. Бью по выключателю. – Спокойной ночи, – бросаю, не оборачиваясь, и покидаю спальню.

Пару часов спустя, когда весь дом спит, копаясь в компьютере тестя, прихожу к пониманию, что самый крупный архив в одиночку вскрыть не смогу.

Александр Георгиев: Мне нужна помощь с одной папкой. Фильфиневич, аларм. Кажется, это твой профиль.

Твой идол: Скидывай.

Александр Георгиев: Не могу. Не дает скопировать.

Твой идол: Что предлагаешь?

Александр Георгиев: Послезавтра Машталер уедет. В доме останется только Влада. Ну и охрана, само собой. Приглашаю после полуночи на очередной фейерверк пиздеца.

Твой идол: Ок.

Big Big Man: Я с вами.

Уже у себя в спальне, упорядочив данные, скидываю одну часть Полторацкому, а вторую – сотруднику местных органов полиции, с которым работаю через Градского. Просматриваю еще несколько документов из фирмы, которая мне досталась в довесок к Владе. Разбираю, фиксирую, комплектую и снова рассылаю по нужным адресам.

И только когда в глазах от усталости появляется резь, закрываю все и поднимаюсь. Иду на балкон, чтобы покурить перед сном. На второй тяге замечаю в глубине сада знакомую тень.

Он стоит у одной из сосен и беспалевно смотрит прямо на меня. Я отвечаю той же гребаной невозмутимостью, хотя сердцебиение резко достигает максимальных высот.

«Давай, поднимайся, ты, сука, чертов кусок дерьма», – призываю эту тварь мысленно.

Но он, как и все предыдущие дни, этот посыл не принимает.

Разворачиваясь, уносится прочь со двора.

Я докуриваю. Возвращаюсь в спальню. Ложусь в постель. Прикрываю веки. И, будто в темную холодную воду, погружаюсь в события проклятой свадебной ночи.

____________

Титов и его война - это дилогия "Улей"/"Улей-2": https:// /ru/book/ulei-b130541

36

Главный здесь я.

© Александр Георгиев

Все начинается с первого танца, который я отдаю не той невесте. Понимаю, как это будет выглядеть со стороны, и как воспримется моим основным врагом, но, Бог свидетель, отказать Соне я не могу.

– Подари мне первый танец…

Оглядываясь на наше прошлое, должен заметить, что во всех ключевых моментах инициативу всегда проявлял я. А когда это вдруг делала Богданова, тот самый несгибаемый стальной стержень, который, казалось бы, и делал меня мужчиной, терял твердость и, играя вибрацией, склонял мое тело в нужную ей сторону.

Некоторые слова в связке со взглядом от любимой девушки – магическая сила. В этом я уже убедился, когда согласился на сотрудничество с Полторацким.

Я не могу свернуть войну. Но я могу рискнуть и посвятить Соне одну из ее битв.

Мы танцуем, отдаваясь в тот миг лишь этому действу.

Танцуем так, будто через секунду эта гребаная планета бесследно исчезнет с гравитационного поля Солнечной системы. Будто она уже, на хрен, обречена на гибель. Будто эта свадьба настоящая, и она, как и должно было быть, наша с Соней.

Три минуты поплывшего и застопорившегося времени.

Любовь, которую мы излучаем, как вышедшая из-под контроля энергия. Противоестественная сила. Она пылает болью, гневом и мраком. Она накрывает и сжимает пространство. Она поражает присутствующих, как нервно-паралитическое отравляющее вещество.

Гости стоят и оторопело следят за нашим с Соней танцем. Пока Тоха не влезает и не разрывает это колдовское паралитическое поле. Мне приходится отпустить Солнышко.

Оставшуюся часть композиции танцую с матерью.

Ярость, непрерывно живущая внутри, набирает градус и моментально вскипает. В поисках выхода рвет вены и повышает общую температуру тела.

При первой же возможности оставляю родительницу и иду к столам, чтобы принять на душу любой мало-мальски крепкий алкоголь.

«Какого, мать вашу, хрена? Сука, какого хрена?» – бушует внутри, как ни пытаюсь примириться с Сониным присутствием на этой ебаной свадьбе.

Порция темного рома обжигает нутро, как будто там слизистой в принципе нет. Открытая рана, и на том все.

Отставляю стакан, тяну ноздрями кислород, как вдруг рядом со стойкой нарисовываются эти два ублюдка – мой отец и отец Влады. Парочка озверевших долбоебов.

– Александр, – гундосит последний. – На пару минут, – отзывая, кивает в сторону лестницы.

Повинуюсь не потому, что не смею ослушаться. В тот момент есть желание вставить им пару крылатых матерных. А заодно напомнить, кто во всей этой системе сейчас ведущее звено.

Планирую при этом оставаться жестким и бескомпромиссным, но сохранять равнодушное спокойствие. Только вот чертов Машталер, едва мы оказываемся на нижнем этаже, неосмотрительно выплескивает в пылающее внутри меня пламя мощнейшее горючее.

– Что это за, мать твою, выходки? Как это понимать?! Ты приводишь на свадьбу свою бывшую подстилку и у всех на глазах танцуешь с ней?!

Бросаюсь к нему с такой яростью, что будь между нами стена, пробил бы ее насквозь. Стискиваю ладонями шею. Большим пальцем правой руки жму на кадык, намереваясь проломить ему трахею.

Отец вцепляется, обхватывая вокруг торса. Пытается оттащить. Тщетно. Только концентрацию сбивает. Продолжаю давить Машталера, пока на палубе не появляются Бойка с Чарой. Они меня и скручивают. Ненадолго. Пока в сознание не возвращается ясность. Двинув плечами, освобождаюсь из захвата, но к долбаному тестю с отцом больше не подхожу.

– Договор касался брака, – давлю я с приглушенной яростью. – Хранить верность я никому не обещал. Говорю об этом не в первый, но, сука, в последний раз. Чтобы впредь ни один из вас не вздумал меня отчитывать. Контракты подписаны с обеих сторон. Если вы забыли условия, напоминаю: главный здесь я. Позиция старшего больше не сработает. Не стоит делать мне нервы. Держите свои гоноры и таланты в зонах вашей личной ответственности.

Реакции не дожидаюсь. Их свирепое молчание меня вполне устраивает. Разворачиваюсь и вполне спокойно ухожу на палубу. Сую в рот сигарету, чиркаю зажигалкой и неторопливо подкуриваю, когда рядом оказываются парни.

– Не слишком агрессивно ты попер? – выдает обеспокоенно Чарушин.

– Я этого дня только ради этого и ждал, – выплевываю я после первой затяжки.

– Не залупятся? – подбивает Бойка.

Я ухмыляюсь и делаю новую тягу. Выдыхая никотин, ловлю у Фильфиневича похожую усмешку. Он и Тоха знают немного больше остальных. Так что разделяем проклятое торжество.

– А если да, то что? – выдаю лениво. Стряхнув пепел, с кайфом затягиваюсь. И направляя взгляд на огни мерцающего вдалеке города, тихо поясняю: – У них не осталось рычагов влияния. Все, что они могут сделать – грохнуть меня. Но, учитывая все эти гребаные аудиты и продажу акций, которые я успел провернуть, последствия проверки в прокуратуре отца и десятки зависших юридических вопросов, а также мое завещание, о котором два отца заботливо осведомлены, сейчас – это выстрел не просто себе же в ногу, прямо в лоб.

– Ты таки их обставил, – выдыхает Бойка с некоторым шоком.

Смотрю на него, ухмыляюсь шире и киваю.

– Ну, Прокурор! Ну еб твою мать! – восклицает Чара.

– Ты, блядь, реально без долбаных дипломов хитровыебаный мегамозг! – накидывает Филя.

Ржу, но торможу их.

– Тихо вы. Не по своей воле. Если бы не вся эта хрень с Соней… Никогда бы в это дерьмо не ввязался.

– Да это понятно… – начинает Чара и резко замолкает.

На палубу с подружками и матерью щемится Влада.

Не то чтобы меня волновал ее внешний вид, но не могу не отметить, что моя, блядь, новоиспеченная жена похожа на труп, которому кто-то не особо умело нанес последний боевой раскрас перед захоронением. Липкая помада остается на моей шее, едва Влада, пошатываясь, с глупым смешком совершает попытку обнять меня. Нет возможности прилюдно ее отпихнуть. Поэтому я сжимаю ее талию руками и отталкиваю лишь слегка, удерживая на оптимальном расстоянии.

Парни, неловко потоптавшись, покидают палубу.

– А-алекс… Что же это такое? Я хочу веселиться… Танцевать с тобой… Но меня качает и жутко тошнит, – ноет она, искажая голос до раздражающего меня детского лепета.

– Успеем, – отражаю сухо. – Сейчас тебе лучше пойти в каюту и прилечь. Отдохнешь, и все наверстаем.

– Думаешь?

– Уверен.

Киваю подружкам, чтобы забирали ее. И мысленно возвожу Шатохину благодарность за фокус с тошнотой. Не представляю, как бы выдержал, если бы пришлось отбывать с Владой всю эту пафосную свадебную программу.

Только они убираются, на палубе появляется Тоха.

– Порядок? – быстро спрашивает он.

Вижу, что взвинчен. Но меня интересует другое.

– С кем, мать твою, Соня?

– Собственно, с твоей матерью.

Такая вот игра слов. И меня она абсолютно не устраивает.

– Какого хрена, Тох? Ты забыл, что она тоже была замешена в том дерьме?!

– Ты же сам слышал, Полторацкий сказал, что сейчас ей можно доверять.

– Тоже мне гарант!

Рвусь обратно наверх, но Шатохин придерживает за руку.

– Сука, Сань, я понимаю твои опасения, но если договор с прокуратурой состоялся, есть смысл прекратить лишнюю паранойю. Мама Люда сядет, пусти ты только материалы в дело. И она это знает. Это ее выбор, сечешь? Тут интерес уже не на семью, только на тебя. Не тронет она больше твою Соньку, вангую. Бля, да зуб даю.

– Один раз слетали в Болгарию, а ты уже прям баба Ванга, я ебу!

Бросив это, ухожу. И в этот раз Тоха меня не тормозит. Но… Путь преграждает мать Влады.

– Как ты посмел приволочь на свадьбу моей дочери эту шваль?

Ответить ей не успеваю. Все внимание уходит в одном направлении – на палубу выскакивает какой-то черт в гидрокостюме и в странной маске, закрывающей все лицо и явно не предназначенной для дайвинга. Он несется прямо на нас. Инстинктивно дергаю тещу за руку, чтобы увести в сторону, но этот чувак целенаправленно следует за ней и засаживает ей в спину нож.

Сдавленный вскрик.

Жуткая растерянность в глазах – последнее, что я вижу на лице Машталер, прежде чем «маска» толкает ее за борт и бросается с ножом на меня.

Происходящее походит на чей-то бредовый сон. Никто из нас ни слова не говорит – ни я, ни «маска», ни Шатохин. Все действия сугубо на автомате. Нет ни секунды, чтобы подумать и выработать оптимальную тактику. Пока я выставляю предплечья, чтобы отразить удар, за первым всплеском воды слышится второй – Тоха ныряет за матерью Влады.

Со стороны левого коридора раздается шум шагов. Это отвлекает «маску» и позволяет мне выбить нож, который улетает за борт. Изучать траекторию некогда. Чувак удирает по правому коридору, и я, само собой, бросаюсь за ним. Добегаем до задней части яхты. Мне удается схватить эту тварь сзади. Но он оказывается полностью мокрым и каким-то нереально скользким. Падаем на плоском выступе, предназначенном для ныряния, на колени.

– Стой, сука… – рычу я.

Но, несмотря на все мои усилия, мужик изворачивается и сваливается в море. Я лишь зло бью ладонью по воде, когда рядом выплывает Тоха.

– Ну что?

– Слишком темно… – выдает он задушенно. – Прочесал там все… Не нахожу… Она же ранена… Высоко пырнул… Не думаю, что смысл есть… Блядь, ну я пытался…

– Тебе не стоит подниматься на борт… – лихорадочно соображаю на ходу. По правде, какими бы крутыми мы себя не считали, никто из нас не готов был столкнуться с подобной хренью. Растерялись как пацаны. И дальше… Хуй знает, что дальше! – Плыви к катеру, Тох… И жди там, я выведу к тебе Соню. Нужно ее увозить прямо сейчас. Переоденетесь, и сразу в аэропорт. На Париж. Скажешь, что кота ей привезут. В общем, успокоишь. Я не успею. Сейчас начнется суета.

– Кто это, мать твою, был?

– Я должен знать? – рявкаю бессильно.

– Заебись, свадьба… – все, что я слышу, прежде чем разворачиваюсь и иду обратно к носу яхты.

Как бы странно это ни звучало, но тяжелее всего вспоминать последующее прощание с Соней. Это настолько разрушительно для моего сознания, что я попросту не выдерживаю. Открывая глаза, обрываю поток воспоминаний. Поднимаюсь с кровати. Снова курю. И мечусь по комнате, как проклятый Минотавр по своему лабиринту.

Да, я до сих пор не знаю, найду ли я когда-нибудь из него выход.

Машталеру было выгодно, чтобы рану его жены, глубиной в тринадцать с половиной сантиметров, посчитали сопутствующим повреждением при падении в воду. Мы с Тохой после этого тоже посчитали нужным молчать. Правду узнали только несколько сотрудников полиции, с которыми я работаю тайно. Все запротоколировали и успели провести свою собственную, не проплаченную Машталером, судебно-медицинскую экспертизу. Тот, конечно, психовал, что труп жены не выдают слишком долго. Но тут его отвлекала Влада, решившая окончательно слететь с катушек. Пришлось и мне с ней повозиться. То один врач, то второй… Припадки эти, истерики, запои… Медовый месяц выдался трешовее блядоебской свадьбы, что, безусловно, меня более чем устраивало.

Сейчас она плотно сидит на колесах и при этом умудряется напиваться. Но не мне же ее останавливать. На хрен. Считаю, бумеранг, который она поймала фейсом, вполне ею заслужен.

37

Одно «прощай» с его стороны,

и наша общая вселенная оборвалась…

© Соня Богданова

Хемингуэй писал, что Париж – это праздник, который всегда с тобой. Трудно с ним не согласиться. Особенно сейчас, когда город украшен к Новому году. Уникальную атмосферу Франции дополняет рождественский шик. Да, именно шик, потому что конкурируют между собой такие модные дома как Диор, Шанель, Картье, Живанши, Пьер Бальмен и подобные им.

Я уж молчу про декор кондитерских, кафе и магазинов детских игрушек. Хотя нет, скажу все-таки. Это просто изобилие красоты!

Идешь по улицам современности, а кажется, будто гуляешь по страницам сказки. Трудно не проникнуться тем самым рождественским настроением. Люди ждут праздник. Я тоже. Только причины у меня совсем не радужные. Все, о чем я могу мечтать – чтобы поскорее закончился этот ужасный год и наступил новый.

Вдруг станет чуточку легче?

Вдруг…

А пока болит каждый день. Ночью – острее всего. Иногда даже дышать тяжело. Приходится вставать, заваривать чай и открывать очередную книгу, несмотря на то, что художественные произведения после свадьбы Георгиева снова стали для меня безвкусными. Но нужно же как-то коротать время.

И все же я не могу сказать, что чувствую себя одиноко. Все-таки есть Габриэль, есть Анжела Эдуардовна, есть любимое дело… Я стараюсь жить. Именно жить, а не плыть по течению. Поэтому, получив через Шатохина напутствие Георгиева исполнить свою мечту о кафе в Париже, сразу по приезде озадачилась поиском подходящего помещения. Подумала, что глупо отказываться от денег, которые он предложил на бизнес, и так или иначе жить здесь за его счет.

Какой смысл? Чтобы продемонстрировать характер? Разве это теперь важно?

Кроме того, судьба в этом деле благоволила ко мне, и я нашла просто идеальный вариант.

Мебель и вся необходимая техника сдавались вместе с кафе. Нам с Анжелой Эдуардовной оставалось лишь оформить все юридически, освежить ремонт, разработать оригинальное меню и найти пару рук в нашу маленькую команду.

– Ах, какой же все-таки Александр внимательный и заботливый! Прекраснейший человек! Мужчина с большой буквы! – не переставала петь Георгиеву оды моя добрая и несколько наивная соседка. – Как он, должно быть, любит тебя, Софи! Это же… Это невероятно! Он все для тебя сделал.

Я не спорю с ней. Обесценивать поступки людей не в моем характере. Саша действительно сделал для меня очень и очень много. Но факт остается фактом – он женился на другой. А еще… Он попрощался. И последнее страшнее всего. До сих пор озноб охватывает, стоит лишь вспомнить этот болезненный момент.

Одно «прощай» с его стороны, и наша общая вселенная оборвалась… Я не успела ничего ответить, не успела обнять его, не успела сказать, как он важен… Не успела нормально проститься!

А ведь, вполне возможно, мы никогда больше не встретимся.

Я должна была сказать… Должна… Я так много хотела сказать!

Но…

Только Даня позже слушал мою исповедь, вытирал мои слезы и принимал мои объятия. Он провел меня до стойки регистрации на рейс до Парижа. Он звонил мне после посадки. Он отправил ко мне Анжелу Эдуардовну и Габриэля. И он же приезжал к нам примерно раз в две-три недели, чтобы проведать и оценить ситуацию на месте.

Кроме него прилетал Полторацкий. И даже ненавистная стерва Людмила Владимировна, которая выбесила своим присутствием и меня, и Габриэля, и Анжелу Эдуардовну! То ее не там поселили, то не тем накормили, то не так ответили на вопрос… Королева, черт возьми! Принимай ее, как суперзвезду!

И только Саша ни разу не приехал, не позвонил, не написал ни слова… С каждым днем я все четче понимала, что его «прощай» – не пустой звук. Это решение, которое он не нарушит никогда.

«Ты же сама сказала ему, что больше с ним быть не сможешь… Господи, какая идиотка! Счастлива теперь?» – корила себя я.

Можно ведь было как-то не так категорично… Но что уж сейчас?

Прошло два месяца, а переживаний меньше не становилось.

И самой ужасной, буквально одуряющей меня мыслью было опасение, что с Сашей случится что-то по-настоящему страшное. Мне даже стали сниться кошмары, в которых я находила его то утопленным, то истекающим кровью, то повешенным… Каждый раз просыпалась от собственного крика. И больше уже не могла уснуть, даже после успокоительных капель Анжелы Эдуардовны.

Я маниакально сталкерила соцсети Георгиева. Но там за два месяца не появилось ни одной новой заметки. А вот у Влады регулярно обновлялись публикации и сторис. И каждый раз, когда в них мелькал Саша, мое сердце останавливалось, разрывалось и, исцеляясь, начинало безумно колотиться.

Я и радовалась возможности хоть как-то его увидеть, и вместе с тем умирала от боли, что он с ней.

– Вот это пирожное попробуйте, – подзываю Анжелу Эдуардовну, полностью игнорируя явившуюся вновь Людмилу Владимировну. Подхватила, понимаете ли, Габриэля и расселась в кресле у окна, как самая важная персона на моей кухне! – Песочный коржик, карамель, пралине и белый шоколад, – комментирую, пока старушка жует, прикрывая от удовольствия глаза. – А теперь вот это красненькое, – подсовываю ей второе пирожное. – Бисквит, маскарпоне, вишневый джем, меренга и глазурь.

– Потрясающе! – нахваливает Анжела Эдуардовна. – Воздушная текстура, нежнейший сливочный вкус и чумовая вишневая кислинка! Очень тонко, Софи!

– Правда? – радуюсь, отстраненно отмечая, что Георгиева зачем-то меня в этот момент фотографирует. – Эти десерты для нашего праздничного меню, – делюсь со старушкой. – Теперь вот это зеленое возьмите. Оно похоже на красное, только тут основной вкус – киви. А у желтенького – лимон.

Не успеваю договорить, как моя сердобольная соседка, а теперь уже и компаньонка, выкладывает несколько пирожных на чистую тарелку и относит их Сашиной маме.

– Людочка, попробуйте и вы эту красоту. Пирожные просто божественны! Наша София такая умница!

Ну, конечно! Я ведь не стала рассказывать, что за сука Сашина мать! И Анжела Эдуардовна решила судить эту мразину по сыну.

«Хорошего же человека воспитала… И вот к нам приезжает… Проведывает… К ней просто нужен особый подход…» – вспоминаю я выводы, которые старушка сделала после прошлой встречи.

– Спасибо, Анжела, – жеманничает Людмила Владимировна, выдавая какую-то кривулю за улыбку. – Я сладкое не ем. Берегу фигуру.

– Ой, Боже… – не сдержавшись, фыркаю я. Не собиралась ведь вмешиваться! Вообще с ней в этот раз говорить не хотела. Но в один момент поперло какое-то негодование… Не остановить. – Поверьте, дорогая мама, вас уже ничего не испортит! Даже большой живот, – чтобы скрыть свое ехидство от впечатлительной старушки, улыбаюсь. Георгиева поджимает губы, прищуривается и надменно игнорирует мой выпад. – Ой, ну, ешьте вы уже, на здоровье, мама! Ну, пожалуйста! – подбегаю к ней с чайником, чтобы подлить в чашку кипятка. – Не обижайте меня!

При виде вытянувшегося лица несостоявшейся свекрухи с трудом сдерживаю смех.

– Что за колхозные замашки? Какая я тебе мама? – резко отчитывает меня, багровея при этом от возмущения так сильно, что я на мгновение даже волнуюсь за ее здоровье. Вот прям очередное примечание, что родство со мной для нее смерти подобно. – Должна напомнить, Сонечка, что мой единственный сын женился на другой, – жестоко втыкает эту шпильку прямо мне в сердце.

Я сжимаю зубы, перевожу взгляд и снова выдаю улыбку.

– Сын женился на другой, а вы ездите ко мне, – высекаю, не меняя своего «колхозного» тона. Хотя чувствительная мышца продолжает сбоить. Как бы мне раньше Георгиевой приступ не поймать! – Так что, мама, – подытоживаю. И чеканю, усиливая акцент: – Ма-ма! – махнув ей перед носом салфеткой, обеспокоенно сбиваю жар. Все-таки ничей инсульт или инфаркт нам тут не нужен. – И не спорьте, мама. Пора бы уже попроще вам стать. Давно не чужие.

Кажется, она готова выплеснуть мне в лицо свой чай. Стискивает чашку с такой силой, что костяшки белеют. И взглядом меня препарирует, как лягушку. Но я смотрю на нее не менее воинственно. Дескать, давай, попробуй это сделать, и я тебя…

Неизвестно, чем бы все кончилось, если бы Анжела Эдуардовна не напомнила нам о своем нежном присутствии.

– От одного пирожного плохо точно не будет, – врезается мне в мозг мягкий голос старушки.

У мамы Люды дергается один глаз, затем – второй. Я же упорно, не моргая, смотрю на нее, будто, разорви я зрительный контакт, битва будет проиграна. И-и-и… Она уводит свой взгляд первой!

Может, это и ерунда. Глупое ребячество. Но я чувствую себя победителем.

– Хорошо, – цедит Георгиева, обращаясь к Анжеле Эдуардовне. – Одно попробую.

Ох, тут мне очень хочется загнуть что-нибудь про яд, которым я бы постаралась приправить ее порцию, если бы знала, что она рискнет есть мои кондитерские шедевры. Но… В какой-то момент я просто так же резко, как и завелась, сдуваюсь. Молча отворачиваюсь от нее и никак не реагирую, даже когда она пару секунд спустя выдает свою бесячую рецензию.

– Неплохо.

Неплохо? Да я уверена, что она в жизни ничего вкуснее не пробовала! Дегустатор, Боже мой… Гнусная критиканша! А съедает, между прочим, целых три пирожных!

Но самая странная сцена у нас разыгрывается в конце рабочего дня, когда в кафе появляется Гаспар – молодой парень, приглашающий меня периодически побродить по Парижу. Не то чтобы я к нему хоть сколько-нибудь успела прикипеть, но я коммуникабельный человек. И кроме того, что нуждаюсь в общении, когда хожу с ним, мне не так больно оказываться в тех местах, в которых я была когда-то с Сашей.

– Что значит, вы идете гулять? – выкатывает Георгиева глаза, пока я переодеваюсь. – Как это понимать вообще??? Что происходит? Мой сын там из-за тебя…

– Ваш сын! – резко перебиваю ее я, не успев натянуть джинсы. Так с голой задницей и застываю. – Ваш сын, как вы недавно сами отметили, женился на другой.

– Только из-за тебя!

– А может, из-за вас?!

– София!

– Знаете что… – выдыхаю дрожащим тоном. Все ведь трещит в груди. – Не смейте на меня нападать! Гаспар – всего лишь мой друг. Ничего дурного, хоть это и не ваше дело, мама, мы не делаем!

– Это совершенно неважно, – отсекает строго, словно она реально моя, Господи боже мой, мать! – Сама со стороны посмотри, как это выглядит?? А? Саша там жизнью рискует! Я из-за тебя пол-Европы пересекаю! А ты с каким-то картавым гулять идешь! Ну? Как выглядит? Нормально это?

После ее слов… Вовсе ненормально.

И меня, естественно, злит навязываемое ею чувство вины! Ведь я действительно ничего плохого не делаю. Просто пытаюсь убивать лишнее время, чтобы страшные мысли не сидели в сознании круглосуточно.

– Какая вы душная, мама! – выпаливаю в сердцах. – Видеть вас здесь – наказание! Сущий ад!

– Угу, угу… – скрещивая руки на груди, откидывает голову и деланно смеется. – Ведешь себя как маленький обиженный ребенок, София.

– Вот и хорошо! Быть ребенком всяко лучше, чем быть стервой, способной этого самого ребенка убить!

На это Людмила Владимировна закатывает глаза и, встряхивая волосами, пафосно декламирует:

– Кто прошлое помянет, тому глаз вон.

– Сами вы вон, мама! – толкаю я. И уточняю: – Отсюда.

Жаль, она не принимает близко к сердцу. Пока я продолжаю раздраженно одеваться, заявляет:

– Я поговорю с этим Гаспаром. И объясню, что до выяснения всех обстоятельств, пока мой сын не появится в Париже лично, и между вами не будет поставлена жирная точка, ты с ним никуда больше ходить не будешь.

– Что? – восклицаю я, ошарашенная ее наглостью. – Не делайте мне нервы, мама!

– Угу, угу, – строго трясет перед моим лицом пальцем. – Это ты не делай мне нервы, деточка.

– Господи… – бессильно взбиваю руками воздух. – Да просто исчезните вы уже!

– Не раньше, чем решу вопрос. Ибо я не позволю, чтобы в критический момент моего сына отвлекли и расстроили твои похождения.

– Вы безумная! – заявляю я, не церемонясь. – Ему все равно!

Анжела Эдуардовна мне показывала переписку. Саша дал добро на мои встречи с Гаспаром. Проверил его и дал добро!

– Я безумная, – подтверждает Людмила Владимировна, даже глазом не моргнув. – А ты, София, бестолковая.

– Да идите вы к черту! – кричу я.

И она уходит… Только, увы, не к черту. Уходит, чтобы сказать Гаспару, будто я несвободна, и чтобы он никаких интересов на мой счет не грел. Даже близко чтобы не приближался, иначе случится какой-то там апокалипсис.

Я не пытаюсь ее остановить только потому, что мне на самом деле все равно, как воспринимает эту информацию Гаспар. В какой-то степени я испытываю облегчение. Она сделала за меня грязную работу – отшила парня, который определенно стал рассчитывать на что-то большее, чем дружба.

Но маме Люде я, конечно, в этом не признаюсь. Напротив, всячески демонстрирую свое негодование ее поведением. Игнорирую до самой ночи, даже когда она обращается ко мне по имени. А потом и вовсе подхватываю Габриэля на руки и оставляю их с Анжелой Эдуардовной на кухне вдвоем. Запираюсь в своей комнате, включаю ноут и принимаюсь за доработку праздничного меню.

Минут через десять на мой телефон приходит сообщение от неизвестного контакта.

User023695: Доброй ночи, София.

Соня Солнышко: Кто это?

User023695: Тайный доброжелатель.

После этого ответа меня пробирает какая-то странная и необъяснимая жуть. Понимаю, что общаться с этим человеком мне не стоит. Поэтому ничего ему не отвечаю.

Заблокировав телефон, перевожу дыхание и пытаюсь вернуться в работу. Но через какое-то время мобильный снова вибрирует. И новое входящее я никак не могу игнорировать.

User023695: Не бойся. Ты можешь мне доверять. Я пытаюсь помочь. Нужно, чтобы ты предупредила своего парня об опасности, которая ждет его… В одном месте. Скоро.

Господи… Боже мой… Боже!!!

User023695: София?

User023695: Ты готова узнать подробности?

38

Просто без танцев сегодня, ок?

© Александр Георгиев

– То есть, – проговаривает Фильфиневич, практически не шевеля губами. Глазами своеобразный круг по гостиной совершает, голову так же, как и рот, вызывая у нас с Тохой ухмылки, сохраняет недвижимой. – Тут тоже по всему периметру камеры?

– В каждом чертовом помещении, – сухо уточняю я, прежде чем поднести к губам стакан с каким-то дико вонючим травяным пойлом, который для нас в бутылке из-под виски притащил Тоха.

У нас вроде как сабантуй, но только для вида. Ужираться нам нельзя. Голова должна оставаться ясной. Отпивая, готовлюсь к не самым приятным ощущениям. Но, к моему удивлению, вкус напитка оказывается неплохим. Похож на холодный чай, а тонизирует, как какой-то долбаный энергетик. Один глоток, и я чувствую резкое расширение зрачков.

– Что это за бадяга? – поморщившись, скашиваю взгляд на Шатохина.

– Пей, – задвигает этот алхимик с хитрой лыбой вместо ответа.

– У тебя на все случаи найдется коктейльчик, да?

– Ага.

– Голос точно не пишется? – возвращает нас к теме камер Филя.

– Точно, – заверяю я. Делаю еще один глоток и поясняю: – Я все камеры проверял. У меня к ним полный доступ. Могу вырубить весь дом. Но этого делать нельзя, слишком палевно. Охрана периодически просматривает, даже ночью.

Фильфиневич хмурится.

– Как ты тогда попадаешь в кабинет своего адского тестя? – задает главный вопрос. – И как мы все сейчас туда попадем?

– Стопорим запись коридора. Проходим. Включаем обратно. На камеру кабинета у меня есть видеозапись штиля. Ее врубаем, как мультик, пока там находимся, – расписываю поэтапно. И добавляю: – Наработанная схема.

– Ок, – машет Филя гривой. – А что насчет нашего алиби? Мы же должны по камерам «находиться» где-то в доме, пока будем в кабинете. Не можем ведь тупо исчезнуть на полчаса!

– Не можем, – подтверждаю, лениво взбалтывая свой напиток. – Для этого сейчас идет запись «мультика» здесь. Так что не совершай слишком резких движений, которые на повторе могут показаться странными.

– Ты, блядь, вовремя предупредил! – цедит сквозь зубы.

И замирает, глядя прямо перед собой, будто его, мать вашу, кто-то фотографирует.

– Не воспринимай мои слова настолько буквально, – ржу я. – Просто без танцев сегодня, ок? Хотя все твои маскулинные повадки настолько однотипны, что у здорового человека чувство дежавю развивается и становится хроническим.

После этого замечания ржет и Тоха. А сам Фильфиневич, наконец, отмирает.

– Пошел ты, – бросает беззлобно, прежде чем откинуться на спинку дивана. – А я еще успел тебя, мудака, пожалеть, как ты в этом «Черном дельфине[1]» живешь!

– Нормально живу. Жалеть меня точно не нужно. На хрен.

– Как знаешь, – отбивает Филя.

Следующие четверть часа мы реально почти на расслабухе сидим. Разливаем по стаканам остатки «виски», когда в гостиную вваливается Влада. В балетной пачке, заспанная, растрепанная, мятая, с размазанной косметикой и с засохшим потеком слюны на щеке.

– Блядь… – выдыхаю я глухо.

Она бухала сегодня с утра. Около шести вечера, устав исполнять какие-то зашкварные танцевальные пируэты, вырубилась здесь же в гостиной. Я, как обычно, спокойно отнес ее в спальню, рассчитывая, что она будет спать уже до утра и не помешает нашим делам.

– Вау, – выдает Тоха, присвистывая. – Что за лебедь, твою ж мать!

– Заткнись, – стартует на него Влада. – Бесполезный членоноситель.

Их ненависть всю жизнь взаимна. Но только после свадьбы они оба перестали стесняться ее проявлять.

– Для тебя, конечно, бесполезный, – соглашаясь, хмыкает Шатохин. – Ни сантиметра в тебя.

Машталер, упирая руки в бока, багровеет.

– Урод, – выплевывает на змеином.

С тех пор, как я узнал про ее причастность к похищению Сони, у меня, блядь, атрофировалось какое-либо чувство эмпатии к ней. Но в этой ситуации все же считаю своим долгом не столько ее честь защитить, сколько свою собственную. На нее похрен, но сидеть и слушать, как друзья унижают жену, для меня недопустимо.

– Тоха, – торможу его резким тоном.

– Соррян, – бубнит он, принимая внушение. – Перебор. Признаю.

– А че делать-то будем? – загоняет Фильфиневич главный вопрос.

Уставившись на Владу, втроем пытаемся силой мысли зафиксировать ее на месте, но эта магия, конечно же, не срабатывает. Растерянно оглянувшись, Машталер возвращается в исходное положение и со странной улыбкой курсирует между нашими лицами взглядом.

– В чем дело? Почему вы на меня так уставились?

Смотрит на нас, как на обдолбанных идиотов. Когда никто из нас на ее вопросы не отвечает, шагает к дивану, на котором мы сидим, и просто заваливается мне, мать вашу, на колени. Едва успеваю перехватить руку, когда Влада подрывает один из стаканов, прежде чем она подносит его ко рту.

– Подожди, – цежу, передавая «пойло» Тохе. – Давай откроем для тебя шампанское.

Придерживаю ее задницу, только чтобы не свалилась на пол, когда я встаю. Три секунды, и сбрасываю ее в кресло. Направляясь к бару, незаметно подзываю парней.

– Ну? – подгоняет Фильфиневич, пока Шатохин утилизирует остатки нашего «бухла». – Че делать будем?

– Пойдешь в кабинет один, – заключаю я ровным тоном. Открывая шампанское, ловлю взгляд Влады и даже заставляю себя ей улыбнуться. – Тоха, отвлекаешь Машталер. Я решу по камерам и присоединюсь к Филе.

– Ни хрена, – сечет Шатохин как никогда категорично. – Твоя жена – ты и отвлекай. А я камерами займусь.

Сидеть с ней в мои планы, конечно, не входило. Но, блядь, реально, что тут еще сделать, кроме как не ждать, пока она снова набухается? Не пичкать же ее тяжелыми транквилизаторами. И в каморке какой-то не закрыть. Поднимет шумиху. Да и потом, как объяснять?

– Справишься? – сухо уточняю у Тохи, не выдавая тот факт, что я бы, мать вашу, отправился на любое самое рискованное задание, только бы не нянчить Машталер.

– Естественно!

Делать нечего. Так и поступаем.

Влада успешно напивается, только успевай подливать. Я настраиваюсь на волну создаваемого ею шума и довольно спокойно его выдерживаю.

– Знаешь, тяжело быть красивой… Красота искушает людей и подвергает тебя опасности… Но иногда она помогает… – мямлит она якобы соблазнительным тоном. – Однажды… В Америке… Я сделала минет чернокожему аспиранту, чтобы он помог мне получить зачет у старой дотошной профессорши… Что ты молчишь? В шоке, да?

С трудом догоняю, какого хрена ее рука оказывается на моем плече, и по какому поводу она добивается моей реакции. Напрягая мозг, прогоняю на быстрой перемотке последние слова и только после этого их усваиваю.

– А должен? – выдаю глухо и, заводя руку Владе за спину, прежде чем опустить ее на спинку дивана, незаметно смотрю на часы.

Семь минут.

– Ревнуешь?

Ха-ха. Блядь, просто троекратное. Нет, сука, нескончаемое.

– Угу. Типа того.

– Не стоит… Я редко об этом вспоминаю…

– Понятно.

Подаюсь обратно к столику, чтобы обновить бокал. Влада сразу же хватает его, чтобы в два прихода вылакать до дна.

Разве можно так жрать? Сутками.

Наблюдаю за ней и невольно делаю зазубрину, чтобы с понедельника таки запихнуть ее в какую-то гребаную клинику для зависимых. Тесть против, но я в любом случае больше прав для принятия решений имею.

Взгляд на циферблат. Одиннадцать минут.

– Что сидишь? Наливай!

Под режущие звуки ее смеха, сцепляя зубы, повинуюсь.

Только опускаю бутылку обратно на стол, оживает вибрацией телефон.

Чат пятерки. Просматриваю незамедлительно.

Твой идол: Цифровой код я крякнул. И даже слово для второго шага аутентификации сгенерировал. А вот на третьем этапе засада! Тут контрольный вопрос. И система тупо не дает подключить к нему ни одну программу. FTP-протокол зачищен.

Big Big Man: Что за вопрос? Девичья фамилия матери? XD

Тохе, блядь, как обычно, весело. Сидит с ноутом в моей ванной и прется, будто мы тут развлекаемся, а не рискуем разбудить стадо гиен.

Твой идол: «Укажите имя любимой игрушки вашей дочери».

Твой идол: Саня??? Как хорошо ты знаешь свою жену???

Big Big Man: Ахахахахахахахахаха.

Клоун, блядь, знает ответ.

Александр Георгиев: Не настолько.

Твой идол: Сука… Тут еще число вводов ограничено до десяти. Я парочку попробовал. Все мимо. Осталось две попытки.

Александр Георгиев: Сука, блядь, две? Серьезно? Парочку он попробовал! Что ты там вводил??? Раньше написать не мог?

Твой идол: Хули ты орешь, будто это чем-то поможет?

Big Big Man: Так, ну, короче, я тут тоже уже на кольцевую с вашими «мультиками» пошел. Владу вырезал, кое-что дорисовал, чтобы не так палевно было на повторе. Но… Сами понимаете. Решайте быстрее, бля!!! Я ссать хочу!

Александр Георгиев: Не вздумай ссать в мою раковину!

Big Big Man: Ебать, ты чистоплюй, рогатый принц!

Александр Георгиев: Ебать, какой есть!

Твой идол: Ебать, але??? Че мне делать?

– Что ты там делаешь? – выдыхает мне в ухо Влада.

Невольно дергаюсь, потому что за пару минут, на хрен, благополучно забыл о ее присутствии.

– По работе отчет прислали.

– Так поздно? – удивляется, напрягая извилины. Правда, ненадолго. Еще один вдох, и Машталер, приваливаясь своими силиконовыми шарами к моей руке, лижет мне шею. – Я хочу тебя…

– Кхм… Мм-м… Стой, давай поговорим, – сжимая плечи Влады, с трудом сдерживаюсь, чтобы не отшвырнуть от себя в другой край помещения. Откладывая мобильник, незаметно жму на голосовой вызов в чат. – Э-э-э… Как звать твою любимую игрушку?

Пиздец, беспалевно.

Крайне топорно, признаю. Но времени в обрез осталось.

– Какую игрушку? – Влада хмурится, а затем краснеет. – Ты про Джордана?

И тут я понимаю, что она не только бесполезна, но уже капитально бухая.

– Джордан? – повторяю на автомате. – Ым-м… Тебе его отец подарил?

Наводящий вопрос заставляет Машталер подпрыгнуть и вытаращить на меня глаза.

– Конечно, нет! Папа тут ни при чем! Еще не хватало, чтобы папа такое знал…

Мать вашу… О чем речь? Я сам теряюсь!

– Пробуй «Джордан», – долблю я, глядя в потолок, но обращаясь, конечно, к Фильфиневичу.

– Что? Что пробуй? – мямлит Влада. – Я хочу тебя, а не Джордана! Я устала от Джордана! Он мне надоел! Алекс, – и ладонь уже на моей ширинке.

Вибрация. Взгляд в сторону. Разочарование.

Твой идол: Не подошло! Одна попытка!

Big Big Man: Заебись.

– Окей… А о какой игрушке твой отец точно знает? Чем ты играла в детстве чаще всего?

– Э-э-э… Гномик?

– Это имя???

– Нет… – махнув ладонью, теряет концентрацию. – Налей мне еще шампанского…

– Блядь… Если я налью, ты вырубишься.

– Нет!

Сука… Алкашка, мать ее.

– Скажи, как звали гнома, и я налью.

– Эм… Трахни меня, и я скажу.

Где-то в динамике кашляет, а потом душится смехом Тоха.

– Что это за звуки? – настораживается Влада.

– У меня в животе бурлит.

– Тебе плохо? – искажая голос, звучит как долбаный ребенок.

– Очень! Поэтому ты должна вспомнить, блядь, как звали чертового гнома!

– Мм-м… Тебе очень нужна эта информация, да? Мм-м… Интересно, зачем?.. Мм-м… Очень-очень нужна… Мм-м… Приласкай меня, и я скажу!

Сука!!!

Big Big Man: Внимание всем постам! Я нашел Джордана!

Твой идол: Джордан не подходит! Зачем нам Джордан?

Big Big Man: Скоро поймешь, валенок. Прокурор, кам ту ми со своей алкоголичкой в ее спальню. Боеготовность усилена. Активизируем план «B».

Твой идол: У нас нет плана «B», планокур!

Big Big Man: Теперь есть.

Mr Бойка: 5 сек, я за попкорном.

Сука… Я и забыл, что он с Чарой тоже весь этот трешак слушает и читает.

Думать особо некогда. Подхватываю Владу на руки и едва ли не бегом поднимаюсь с ней наверх. Она, естественно, эту спешку принимает на свой счет.

– Наконец-то… – пошло стонет, присасываясь к моей шее.

Выключатель в спальне не работает. Как и настольные лампы на тумбочках. Свет проникает только с улицы. Но и он не особо спасает ситуацию, окна зашторены чуть больше, чем наполовину. Я, конечно, сразу же догадываюсь, чьих рук это дело. Да и замечаю Тохину рожу в дверном проеме ванной. Маячит мне, пока я пытаюсь обездвижить стонущую на кровати Владу.

– Ну?

Это все, что я успеваю выдать, оказавшись с ним в ванной, до того как он выставляет перед моей угрюмой мордой черный фаллос.

– Что это за хуйня? – толкаю я с приглушенной яростью.

– Май нейм из Джордан, – задвигает этот клоун дурашливым тоном и врубает виброрежим. – Вжух, вжух, вжух…

Из динамика его телефона кто-то откровенно ржет. А я смотрю на дергающийся черный член, озвучивать который взялся Тоха, и попросту охуеваю.

– Ты, сука, клея нанюхался??? – ору шепотом, когда спадает первый долбоебучий шок.

– Алекс??? Ты где? – прорезается виляющим потоком из спальни. – С тобой все хорошо? Ты скоро?

– Сейчас, блядь, приду!!

Тоха мигом становится серьезным. Выключив вибрацию, пытается впихнуть мне в руки чертов фаллоимитатор.

– На, это твое.

– Ты очумел???

– Нам нужно имя гнома. Машталер сказала, что выдаст эту тайну, если ты жахнешь. Я понимаю твое нежное нежелание ее ебать. Пиздец как жаль, брат, но ты сейчас скинешь свою долбаную корону, возьмешь этот челентано и хорошенько ее отстарпонишь.

– Сука, ты издеваешься??? Почему каждая серьезная операция с тобой и Филей превращается в какой-то ебаный фарс?!

– Давай, не плачь.

– Ты сейчас пиздец как бесишь меня! Урод!

– Ты меня тоже. Собери свои бычьи яйца в кулак и в бой, Минотавр.

Я просто не верю в реальность происходящего, когда гребаный фаллоимитатор Джордан оказывается в заднем кармане моих брюк.

– Удачи, брат, – прорывается через динамик приправленное смехом напутствие Бойки.

– Сука, давай, пожалуйста, быстрее, – тарахтит Филя.

– Клянусь, что информация об этой ночи умрет вместе со мной, – прется Чара.

Тоха отступает на шаг назад и под моим немигающим взглядом, когда мне уже кажется, что у меня лопнут от напряжения глазные яблоки, осеняет меня крестным знаменем.

– Вперед, солдат.

Пару минут спустя я уже сижу между раскинутых ног Машталер и разрываю мотню ее колготок. Трусы набок, фаллоимитатором раздвигаю половые губы. Все действия тупо на механике, но меня все равно пробивает дрожью.

– Шире ноги, – командую резко. – И не вздумай, блядь, рыпаться! – рявкаю, когда она пытается смять торчащую пачку, чтобы что-то там увидеть.

Влада повинуется и застывает, оставляя в покое барьер.

Течет она, походу, давно. И это, мать вашу, реально, хорошо. Потому как я не знаю, что было бы, если бы мне еще пришлось ее, сука, возбуждать. Загоняю в нее фаллоимитатор, как только чувствую, что он готов зайти.

Влада стонет. Я глохну.

С затяжным писком в ушах и с одуряющими ударами сердца за грудиной начинаю ее жестко ебать этим, мать вашу, чертовым Джорданом.

– Ах… Ах… А-а-а… А… А… А… А… А…

Она орет, а я ловлю себя на мысли, что после этого гребаного контакта точно стану импотентом. Отвращение к происходящему настолько велико, что я одной лишь силой воли сдерживаю тошноту и добиваю ее.

Влада тащится, но никак, черт ее дери, не кончает. А может, я просто теряю терпение и слишком быстро этого жду. Для меня ведь каждая секунда – мрак.

Перемещаясь, надавливаю крепче. Усиливаю стимуляцию верхней части влагалища и долблю. Долблю ее так быстро, что у самого дыхание срывается, и начинают вылетать из нутра хрипы. Звуки сливаются, в комнате становится так шумно, будто тут реально бешеная оргия разворачивается.

Я молюсь. Молюсь всем богам, чтобы она уже достигла своего чертового оргазма. И когда это, наконец, происходит, общая какофония стонов, вздохов и криков достигает таких децибел, что кажется, взрывается сам воздух.

Отбрасываю фаллоимитатор в сторону и, не дав Владе толком продышаться, практически наваливаюсь сверху. Сжимая залипшей в смазке рукой подбородок, заставляю ее концентрироваться.

– Имя?! – требую грубо.

– Бенджамин…

Тут же встаю, подбираю телефон и покидаю спальню.

[1] Черный дельфин – тюрьма в России, в которой находятся самые опасные преступники. Заключенные в ней спят при включенном свете и постоянно находятся под видеонаблюдением.

39

Пока дышу, должна лететь к нему на помощь.

© Соня Богданова

Жизнь – это то, что мы делаем с миром. Но что, если твой мир разрушен, а в новом ты, несмотря на все старания, никак не приживаешься?

Я обожаю Париж. Я люблю свое кафе. Я кайфую от того, что начала писать книгу. Но вместе с тем… Я не могу избавиться от ощущения, что все это временно, как долгая-долгая пауза, вставленная в русло моей настоящей жизни.

И сейчас эта пауза, по всем ощущениям, должна закончиться.

Но… Нет.

User023695: Только между нами. Никому больше знать не нужно. Иначе твой Георгиев точно пострадает.

Это последнее, что пишет мне «тайный доброжелатель», обещая какие-то подробности. А вместо этого… Пропадает!

Стоит ли говорить, что после этого я буквально схожу с ума??? Да, это происходит! Я задыхаюсь от дикого, ни с чем не сравнимого, всепоглощающего чувства страха. На нем зацикливается моя мозговая деятельность. На нем функционирует моя нервная система. На нем пашет мое сердце.

Да боже ж мой… Ему подчиняются абсолютно все процессы в моем организме!

Перед глазами безостановочно мелькают ужасные кадры моих двухмесячных кошмаров, которые, кажется, вот-вот грозят стать реальностью. Если не предпринять меры… Нужно предпринять меры! Срочно что-то сделать! Но что?! Господи, что???

Тахикардия, мышечные спазмы, жуткая дрожь, жгучие судороги, разрывная боль за грудиной… И паника, паника, паника…

Пытаюсь писать этому доброжелателю. Но сообщения не доходят, и все.

«Только между нами… Иначе твой Георгиев точно пострадает…»

Но что же делать???

Хоть головой об стену бейся! Хоть во всю глотку ори! Хоть волосы на себе рви!

Господи, если бы дали возможность предотвратить самое страшное, я бы жизнь свою без раздумий разменяла.

Порываюсь позвонить Тимофею Илларионовичу… Набираю и отключаю. Вроде и понимаю, что что-то тут не то, и надо бы подключить профессионалов, но… Могу ли я так рисковать??? Я не способна даже успокоиться и подумать трезво. Поэтому не доверяю ни одному своему решению. И у двери спальни, которую в моей квартире занимает во время своих чертовых визитов Сашина мама, тоже торможу. Сжимаю поднесенный к деревянному полотну кулак и, так и не постучав, плетусь обратно в свою комнату.

Уснуть я даже не пытаюсь. Нахлебавшись капель Анжелы Эдуардовны, не выпуская из рук мобильного, всю ночь стою у окна.

Сонечка Солнышко: Привет. У тебя все хорошо?

Это первое сообщение, которое я решаюсь написать Георгиеву после того болезненного прощания. И знаете, что я обнаруживаю? Отправка невозможна. Я у него заблокирована!

Осознание этого меня попросту оглушает и как будто бы парализует. Сжимая себя руками, таращусь на свое отражение в оконном стекле. Ни моргнуть, ни вдохнуть неспособна.

О, если бы была все-таки эта возможность прямо так… Умереть на месте!

Сколько можно страдать???

Я переживаю эту адскую боль за неприятие того факта, что Георгиев вычеркнул меня из своей жизни, и эти безумные переживания за его жизнь бесконечны. Раз за разом накатывает. Причем каждая последующая волна мощнее предыдущей.

Но…

Настоящий ужас случается под утро. Когда через одну из соцсетей мне приходит сообщение от Влады. Я бы не обратила внимания, если бы это были какие-то оскорбления. Она уже делала подобное сразу после свадьбы, когда узнала, что я украла ее первый танец. Мне было все равно. Но сейчас… Нет, Влада не пишет ни слова. Она присылает мне видеозапись.

Я сначала игнорирую. Нет желания смотреть, что бы она там не скинула. Однако минут десять спустя, когда в голове становится чуточку яснее, начинаю беспокоиться.

А вдруг там Саша? Вдруг он в больнице? Вдруг ему плохо? Вдруг он умирает?!

Но… Боже…

С первых же секунд, едва я нахожу наушники и включаю видео, становится понятно, что моему Георгиеву вовсе не плохо. Ему хорошо. Очень-очень хорошо. Они занимаются сексом. И хоть в темноте спальни видны лишь гуляющий на сквозняке тюль и кусок тяжелой недвижимой шторы, по хрипам и стонам я моментально узнаю своего проклятого черного принца.

Это он. Сомнений нет. И он ее трахает. Яростно, мощно и страстно.

«Это ни на что не повлияет… Этот брак не будет настоящим… И это временно… До нового года, максимум…»

Вспоминаю сказанное им накануне свадьбы и, ощущая резкий прилив бешеной энергии, которая кипучей лавой разливается по моему измученному организму, я, как и мечтала пару часов назад, тупо умираю на месте.

Нет ни слез, ни криков, ни воплей… Никаких истерик.

Все, что я чувствую за лавиной боли – это полное оцепенение.

Словно внутри меня реально погибли все клетки. Словно потухшие органы, дабы избежать нагноения, бальзамировали. Словно душа, отказавшись во всем этом участвовать, просто выбила ногой двери и вышла.

Проходит минута, две, десять… Я готовлюсь к боли воскрешения. Но ничего так и не происходит. Вероятно, это была моя последняя жизнь. А дальше… Дальше плевать, что будет.

Сейчас приму снотворное и пару часов посплю. Это необходимо физически. Проснусь, открою кафе и займусь завтраком.

Все… Все. Точка. Теперь уж определенно. Без сомнений. Это конец.

Меня даже не волнует то, что Георгиеву угрожает опасность. Я настолько невосприимчива к миру, что ни одна пугающая ранее мысль не способствует выработке хоть какой-нибудь мало-мальски активной эмоции.

А потом…

Едва устанавливается белый день, объявляется «доброжелатель». И тогда моя плоть оживает, раны прорывает болью, сердце принимается неистово стучать, душа из угла в угол мечется, тело начинает люто трясти, а из легких медленно, но неотвратимо, пропадает воздух.

User023695: Покушение на Александра будет совершено сегодня. Предупреждать его бессмысленно. Ни Полторацкий, ни Градский, никакие другие «погоны» никогда не просчитают, где и когда это случится. Единственная возможность предотвратить катастрофу – прилететь в Одессу вам, София. Вы должны дать показания против Георгиевой Людмилы Владимировны, которые будут свидетельствовать, что ваше похищение исключительно ее рук дело.

Я не должна на это реагировать. Не должна!

Но я настолько измождена духовно и физически, настолько взбудоражена и испугана, настолько растеряна… Осознание, ужас и мучительная боль поэтапно дробят мой организм именно сейчас. Казалось бы, было время остыть и не реагировать остро. Однако это не срабатывает. Взрыв, и меня разбрасывает на молекулы.

Здраво мыслить я, конечно же, неспособна.

Понимаю лишь то, что… Нет, не плевать! Смерть Саши по-прежнему является самым страшным моим кошмаром. Я не могу этого допустить. Пока дышу, должна лететь к нему на помощь.

Сонечка Солнышко: Только показания? И все это прекратится, я правильно понимаю?

User023695: Именно так.

Судорожный вдох. Шумный выдох.

Сонечка Солнышко: Хорошо. Я вылечу первым рейсом, в 11:40.

User023695: Отлично. Мы встретим вас в аэропорту.

Собираясь, будто в бреду нахожусь. В душе позволяю себе поплакать. Это странно и очень больно происходит. Со слезами я словно сливаю боль, кровь и остатки сил.

«Это ни на что не повлияет… Этот брак не будет настоящим… И это временно… До нового года, максимум…»

Как он мог? Как же он мог??? После всего, что у нас было? Какая же тут любовь? Скорее всего, с его стороны ее просто никогда и не было.

И все равно это не может повлиять на мое решение лететь в Одессу. Я ведь любила. И буду любить его одного до последнего своего вздоха.

Белье, носки, рубашка, брюки, ботинки, пальто… Машинально оцениваю свое отражение, чтобы понять, что ничего не забыла и выгляжу сдержанно. Нервным движением заправляю за ухо выбившуюся из пучка прядку. Неосознанно перехватываю собственный взгляд, уголки рта тотчас опускаются. Резко вдыхая, быстро поджимаю задрожавшие губы. Глаза успевают покраснеть и увлажниться, но проклятые слезы все же остаются на месте.

«Меня не будет два-три дня. Не волнуйтесь. Кафе открывать не нужно. Устройте себе с Габи выходные. Скоро позвоню.

Спасибо вам за все.

С любовью, София».

Записку оставляю на тумбочке в прихожей. Замирая, бестолково трачу драгоценные секунды, пытаясь понять, нужно ли мне брать с собой ключи. Обдуманного решения не нахожу, но все же бросаю их в сумку. Туда же отправляю документы, деньги и телефон.

Полет переношу как никогда легко. Удается даже, несмотря на плачущего в салоне малыша, на какое-то время уснуть. А вот просыпаясь, испытываю неоднозначные эмоции. После отдыха начинаю сомневаться в разумности своего поступка.

Может, стоило все-таки позвонить Полторацкому? Или разбудить Людмилу Владимировну? Посоветоваться хоть с кем-то… Что если тут кроется какая-то подстава. И ладно я… Не наврежу ли я своим приездом самому Георгиеву?

«Я всегда буду на твоей стороне, что бы ты не совершил… Буду в твоей команде… Но… Сегодня, когда ты, в угоду своей мести, взял в жены Владу Машталер, я поняла, что никогда с тобой быть не смогу…»

Не надо было ему это говорить!

Хотя какая разница теперь? Он уже шагнул за черту. Нас больше нет. Но если бы я не была так категорична, если бы у него оставалась надежда, если бы мы договорились встретиться, а не прощаться… Возможно, тогда он бы не спал с Владой?

Всхлипываю и быстро стираю сбежавшую по щеке слезу.

Ну вот… В голове снова путаница. А ведь ни к чему это! Теперь точно все утратило смысл.

А как же жить дальше? Заниматься кафе, писать книгу, читать, гулять, дышать?.. Правда, получится?

Господи… Прошу тебя, пусть только эта война сегодня закончится! Ни о чем больше тебя не прошу. Мне бы только знать, что Георгиеву ничего не угрожает. И все... Вот и все.

К счастью, долго заниматься самокопанием мне не удается. Самолет приземляется, люди поднимаются со своих кресел и спешат к выходу. Я почти всех пропускаю, просто потому что не люблю толкучку. В аэропорту достаю из сумки телефон, медлю… И все же не решаюсь выключить «режим полета». Анжела Эдуардовна и Людмила Владимировна определенно уже кинулись меня искать. А я никому ничего объяснять сейчас не хочу.

– София Анатольевна?

Встречающий меня мужчина улыбается, но мне от этой его гримасы вмиг становится жутко.

– Добрый вечер, – здороваясь, машинально смотрю через панораму на город, чтобы убедиться, что на улице уже практически стемнело.

Будто это в самом деле кому-то важно…

– Вы налегке? – вновь ухмыляется мужчина, оглядывая меня с головы до ног.

Теперь у меня уже совершенно отчетливо дрожь по коже разносится.

– Да… Я без чемоданов… Ненадолго в город… – приходится прочистить горло, потому как голос садится до неразборчивого сипа. – Закроем вопрос, и я сразу обратно.

– Тогда прошу к автомобилю, – задавая рукой направление, дает мне пройти вперед. – Трудно вас было найти, – сообщает зачем-то, когда уже покидаем здание аэропорта. На улице метет лапатый снег, а под ногами сразу же образуется каша. Я на автомате поднимаю воротник пальто и жалею, что не взяла шапку. – Кому принадлежала идея с Францией?

– Мне, – вру я. – Сбежать хотела.

– Понимаю, – выдает с неизменной улыбкой. – Надеюсь, вы выполнили все условия нашего договора и никому не сообщали, что летите домой.

И снова меня на инстинктах топит страх.

– Не сообщала, – подтверждаю сдержанно. – А можно узнать ваше имя? – спохватываюсь постыдно поздно.

Мужчина напрягается. Улыбка его стынет. Но ненадолго.

– Константин, – сообщает коротко.

И уже через секунду снова улыбается.

Он открывает для меня дверь и учтиво помогает забраться на заднее сиденье темного седана. Затем занимает водительское место и сразу же заводит двигатель. Но настораживает меня не это, а то, что с паркинга следом за нами еще три похожих машины выезжают.

Трудно объяснить, почему я сходу обращаю на них внимание. Я понимаю, что это международный аэропорт, и тут тысячи людей курсируют. Просто… Движутся эти автомобили строго за нами.

Мы выезжаем на трассу.

Приглушенная монотонная музыка. Скрип дворников по стеклу. Шум шин, размазывающих по асфальту грязную снежную жижу.

Вот вроде ничего необычного, а каждая деталь с каким-то удушающим беспокойством въедается в память. Но минут на пять-десять я вырубаюсь даже в этой обстановке. И снова пробуждение с резким выбросом адреналина. Я понимаю, что мой организм сигналит мне: ты в неадеквате, ты неспособна оценивать ситуацию трезво, нам нужно отдохнуть. Однако сделать уже ничего не могу.

«Что ты тут делаешь??? Что ты делаешь??? Столько людей трудилось, чтобы тебя спрятать! Ты не помогаешь! Ты их подводишь!», – вопит мое подсознание, отчаянно пытаясь прорваться сквозь заволокшую мой мозг дымку.

И бесконечно кричит:

«Беги, беги, беги, беги, беги, беги, беги, беги, беги, беги…»

– Саша, Саша, Саша… – долблю я в ответ шепотом.

Когда вид за окном становится слишком знакомым, меня ко всему прочему еще и тоска накрывает. А на фоне нее и тревога с каждой секундой растет.

Но одуряющего пика она достигает, когда машина останавливается.

Мне открывают дверь и просят выйти. Я на автомате подчиняюсь.

Порыв ледяного ветра заставляет задрожать. А может, вовсе и не он… Оглядываясь, замечаю с одной стороны – присыпанный снегом не самый живописный пустырь, а с другой – множество машин, толпу мужчин, высокий каменный забор, за ним – комплекс зданий.

Мы идем к людям.

Константин шагает будто сквозь них. Я, достигнув первых широких спин, застываю. Но сзади кто-то толкает и вынуждает меня двигаться дальше, пока не выхожу на свет и не оказываюсь лицом к лицу со стоящим по ту сторону со своими людьми Георгиевым.

Глаза в глаза. И мое сердце взрывается.

40

Ее здесь быть не должно!

© Александр Георгиев

Нарушать закон, не оставляя за собой следов, невозможно. Система все сохраняет. В век технологий все операции так или иначе пишутся и копируются в резерв. Можно, конечно, подчищать и прикрывать, чем, собственно, большинство мелких и крупных дельцов промышляют. Но если найдется человек, желающий все это достать и обнародовать, как бы хорошо ты не прятал свои черные мемуары, у него есть все шансы. Потому как любую защиту можно сломать.

Папка, которую прятал и маниакально оберегал Машталер, является тем самым последним ящиком с ядерным содержимым, способным взорвать и уничтожить весь регион. Примерно в течение часа это понимаю, но продолжаю ее изучать до рассвета. Я, мать вашу, просто не могу оторваться. Сердце усиленно маслает, заставляя кровь бурлить энтузиазмом от предвкушения торжества моей полугодовой работы над ебаным преступным синдикатом.

Снимаю несколько копий и только после этого отправляю материалы спецам Градского и Полторацкого. Захлопываю крышку ноута и откидываюсь на спинку кресла. Прикрывая веки, шумно перевожу дыхание и растираю лицо. Опускаю руки на подлокотники и какое-то время просто неподвижно сижу. Мыслей много, но общее удовлетворение позволяет нервной системе расслабиться и притормозить работу сознания на период дремы.

После короткой перезагрузки принимаю душ, надеваю костюм и отправляюсь в офис. Можно было бы сказать, что день проходит в обычном режиме, если бы не мои собственные искрометные мысли о том, что скоро все будет закончено. На этом раскат своих дум торможу. Строить какие-то планы относительного того, что буду делать дальше, считаю преждевременным.

После. Решу это после.

Сергей Николаевич Градский: Полторацкий вылетел из Киева. Будем действовать общими силами. Мои опера готовят последние бумаги. Надо так взять, чтобы ни по какому залогу уже не вышел. Чтобы сидел, мать его, в СИЗО до суда. Задержание планируем на вечер. С опергруппой и прочими спецэффектами для надежности.

Александр Георгиев: Понял.

После этого фокусироваться на работе становится нереально трудно. Все мысли в направлении мести уходят.

Финальная битва. Мать вашу, финальная битва. Не верится, что этот гребаный день настал.

– Александр Игнатьевич, – в кабинет после короткого стука влетает Анжела с кофе на подносе. – Там это… Мельников рвется к вам.

– По какому вопросу?

– Судно из Сирии пришло в указанный срок, но партия не готова к отгрузке. Мельников утверждает, что это косяк договорников. У него, мол, другие даты стоят. Психует страшно.

– Запускай, – бубню, прежде чем сделать глоток своего отменного кофе.

– Александр Игнатьевич, доброе утро! – выпаливает Мельников, едва успев закрыть за собой дверь.

Красный, вспотевший и, как обычно, дерганный.

– Не похоже, что оно у вас доброе, – замечаю я, вдавливая в столешницу локти и опуская на сцепленные кисти подбородок.

– Конечно, недоброе! – тут же взрывается один из ведущих специалистов мукомольного завода. – Александр Игнатьевич, сколько это будет продолжаться? Я понимаю, что у нас по менталитету так положено: кто пашет, того и погоняют. Но я физически не могу сделать больше, чем мы перерабатываем сейчас! Мне что – молоть зерно без лабораторных проверок?? Есть конкретные процессы…

– А было указание перерабатывать больше? – перебиваю его я.

Этот прямой, несколько жесткий по тону вопрос вызывает у Мельникова затяжной ступор.

– Так, а… – выдает все еще растерянно. – Так, а что мне делать с судном? Это же оплата простоя на сотни тысяч… Если не на миллионы…

– Сколько вам нужно дней, чтобы подготовить указанную в договоре партию?

– Ну, дня четыре…

– При учете сорокапроцентного премирования всех задействованных рабочих справитесь за два?

– Э-э-э… Думаю, да… – бормочет практически шепотом. Промокает платком взмокший морщинистый лоб, вздыхает и добавляет уже увереннее: – Да, справимся.

– Так в чем проблема? Идите работать.

– А что с косяком в договоре? Это все Юдина!

– Я с ней разберусь, – спокойно закрываю и этот вопрос. И повторяю: – Идите работать. И на будущее: давайте как-то спокойнее. Никто не умирает. Все поправимо, если думать трезво и решать вопрос.

– Э-э… Да… Простите… Вы правы, Александр Игнатьевич.

Как только Мельников уходит, набираю стивидора.

– Антон Павлович, впустите в порт Сирию. Временно к мелководному причалу. Войдут же?

– Пустые войдут. Но грузить там нельзя.

– Отлично. Мелководные у нас почти всегда свободны, а перед погрузкой отбуксируете к нужному глубоководному. Сейчас задача – дать экипажу возможность выйти в город. У нас будет два дня простоя. Давайте по-человечески.

– Понял.

Отключившись, хмуро смотрю на свой остывший кофе. Прежде чем заказать свежий, ледяным тоном вставляю Юдиной пистон за договор и извещаю ее о лишении праздничной премии. Только перевожу дыхание, мой телефон бомбят сообщениями.

Big Big Man: Ты как? Порядок?

Адам Титов: Слышал про подготавливаемую «вечеринку». Если нужна какая-либо помощь, обращайся.

Тимофей Илларионович: Нужно встретиться. Срочно.

Людмила Владимировна Георгиева: Саша, я вылетаю из Франции в 12:50. К шести буду дома. Есть неотложный разговор.

User023695: Добрый день, Александр. Ваша жена у нас. Если не хотите, чтобы она отправилась на корм рыбам вслед за своей матерью, приезжайте вечером на пустырь, рядом с вашими заводами.

Естественно, я реагирую только на последнее сообщение, напрочь забывая о том, что писали все предыдущие.

У меня резко ускоряется сердцебиение и нарастает пульс. В голове становится адски шумно. Вдоль позвоночника спускается волна липкого жара.

Какого, блядь, хрена? Где эта идиотка таскалась? Как умудрилась попасться, если круглосуточно под охраной?

Звоню ей, чтобы убедиться, что абонент находится вне зоны доступа. Затем набираю ее охранника, его телефон тоже оказывается выключенным. Последним делом проверяю через прислугу дом. Домработница подтверждает, что Влада уехала утром и не возвращалась.

Не то чтобы я беспокоился… Но не оставлять же ее тупо на убой!

Су-у-ка…

Александр Георгиев: А вы не хотите написать ее отцу? Думаю, он будет более заинтересован.

Это, естественно, чисто стеб. Я собираюсь отправиться на эту долбаную стрелку. Хотя бы для того, чтобы понять, кто этот гребаный водолаз! И почему он говорит «нас»? Кому это, на хрен, понадобилось? Учитывая, что угроза направлена на Владу, полагаю, что ни мой отец, ни Машталер в этом деле замешаны быть не могут.

User023695: Владимир Всеволодович тоже будет там. А также Игнатий Алексеевич.

Или все же могут?

Не знаю, что это за гормоны, но после этого сообщения по моим венам будто чистая неразбавленная ярость несется.

С некоторым усилием сглатываю, облизываю губы и, наконец, свирепо их закусив, в бессильном гневе трескаю ладонями по столу.

Александр Георгиев: Во сколько мне нужно быть на пустыре?

User023695: Как только стемнеет.

Я предупреждаю Градского и Полторацкого. Они меняют план задержания, прекрасно понимая: то, что случится сегодня, тоже может повлиять на ход дела.

Но я должен ехать первым.

У меня нет своей личной охраны, которой бы я мог доверять, и сейчас я впервые задумываюсь, что стоило, блядь, ею обзавестись. Сука, да хотя бы для статуса! Кто на терки ездит в одиночку? Правильно: никто. Это просто несолидно.

Но в этом плане меня и выручает морской владыка. Присылает целый караван.

Мы уже готовимся выезжать, когда на парковке появляется Тоха.

– Сука, ты, как всегда, вовремя, – не могу не отметить. – Кто тебе, мать твою, сливает?

– Сам отслеживаю. У меня большой радар, – легкомысленно ухмыляется. Да я, честно признаться, сам на расслабоне. Волнения нет. Полный штиль. – Погнали?

Потому, когда Тоха это подбивает, не открещиваюсь.

А вот уже на самом пустыре, пока стоим там, облепленные с головы до ног мокрым снегом и обдуваемые всеми ветрами мира, появляются первые зачатки тревоги.

Я ее, конечно же, игнорирую.

Курю и представляю момент триумфа, к которому адски целенаправленно, крайне терпеливо и выверенно методично продвигался на протяжении полугода. Думаю о том, что увижу на дьявольской роже Машталера и на чертовой физиономии своего собственного отца. Фантазирую, как положим сегодня их всех мордами в землю.

А на деле выходит так, что опрокидывают меня.

Как это получается?

Когда подъезжают десятками тачки, у меня впервые мелькает опасение: не справимся. Но я все же гоню его на хрен, сохраняя хладнокровие, как внешне, так и внутренне. И когда из машины выводят зареванную Владу, меня это, естественно, не задевает никак. Жалости к ней нет. Просто по совести не могу позволить, чтобы этой змее отрубили голову. Вот и вся мотивация.

А вот дальше…

Переглядываясь с Тохой, не прекращаю курить, пока этот гребаный никотин не стынет у меня в груди, резко превращаясь в живое пламя.

Ее здесь быть не должно! Но она есть.

Медленно шагая, с каким-то абсолютно отрешенным видом Соня проходит сквозь толпу выстроившихся перед нами амбалов. Останавливается, поднимает взгляд… Я понимаю, что мне бы лучше в этот момент увести свой. Сердце и так, лишь только увидел Богданову, понеслось на запредельной скорости. При зрительном контакте порвет, однозначно.

Хладнокровие плавится. Температура тела стремительно растет. Мышцы простреливают судороги.

Наши взгляды скрещиваются. И мне в грудь будто сотни молний влетают.

Одно лишь ее присутствие здесь делает меня слабым. В тот момент, когда нас окружает стая беспринципного зверья, я не могу сконцентрироваться и дать бой этой проклятой войне.

– Какого хрена? – хрипом озвучивает мои мысли Тоха.

– Саша… – все, что выдыхает Соня, прежде чем ее толкает и с диким смехом прижимает к себе человек в маске.

Сегодня на нем, конечно, не гидрокостюм. Обычная «тройка», сверху пальто… Но на голове эта искореженная уродская заслонка.

Шагаю к ним без раздумий. Только добраться не позволяют. Тоха перекрывает рукой путь как шлагбаум, когда твари направляют со всех сторон на Соню пистолеты. «Маска» приставляет ствол прямо к ее виску.

– Чего ты хочешь? – выдаю якобы ровно.

Готов торговаться. Готов на любые условия. Готов отдать все.

Но этот черт дает ответ, после которого мне нечего предлагать.

– О, ничего особенного… Просто грохнуть вас всех!

Срывает маску. Я на автомате прослеживаю ее полет, пока она не приземляется в грязную снежную жижу. А потом возвращаю взгляд и узнаю того самого бывшего наемника, семью которого хотели порешить в Карпатах, и который, чтобы устроить близких под защиту следствия, продавал мне часть компромата на Машталера.

– Это он… Он… Один из них… – шелестит Соня, узнавая, как я полагаю, голос того, кто уже держал ее когда-то у края жизни.

Я стискиваю челюсти, сжимаю кулаки и с гребаной невозмутимостью смотрю на то, как она отключается и обмякает в руках этой твари.

В этот самый момент на пустыре появляется еще с десяток темных машин.

– Пиздец, мокруха раскручивается, – выдыхает Тоха.

И я, блядь, полностью с этим согласен.

41

Настоящий поцелуй смерти, убивающий сразу двух человек.

© Соня Богданова

Прихожу в себя, ощущая чей-то тяжелый взгляд. Ни поднять веки, ни пошевелиться не могу – словно парализованная, лишь сознание работает. Все, что в нем происходит, осуществляется лихорадочно и хаотично. Остро выделяется панический страх. Очевидно, он и держит меня какое-то время в оцепенении.

Я не хочу просыпаться. Я не хочу сталкиваться с этой ужасной реальностью. Я не хочу с ней сражаться.

Но у меня нет выбора.

Когда все системы организма пробуждаются, я попросту неспособна сохранять неподвижность. Дернувшись, резко распахиваю глаза. Под аккомпанемент своего громкого срывающегося дыхания сталкиваюсь взглядом с сидящей неподалеку от меня Владой. Выглядит она ужасно – дрожащее существо без верхней одежды, в платье не по погоде, с колтуном на голове и залитом косметикой лицом. Но это сейчас не радует. Лишь сильнее пугает.

Сажусь и сразу оглядываюсь, понимая, что находимся мы на каком-то складе. Совсем как тогда… В порту… И этот человек тоже где-то рядом… Только декорациями сейчас служат не коробки и ящики, а аккуратные горы мешков с мукой или какой-то подобной продукцией. Их белизна слепит глаза. Приходится моргать и прилагать усилия, чтобы сконцентрироваться.

– Где Саша? – давлю шепотом, ощущая, как остро эти слова продирают горло. Аж слезы на глазах выступают, так больно. А еще тут дико холодно. Не только Машталер трясется. Я тоже. – Влада! – окликаю ее громче в попытках добиться реакции. Когда удается перехватить расфокусированный взгляд, повторяю вопрос: – Где Георгиев?

И тут она словно слетает с катушек. Заорав как бешеная, бросается на меня. Повалив на землю, дерет мне по лицу ногтями. С трудом перехватываю ее руки, но оттолкнуть от себя не хватает сил.

– Не смей со мной разговаривать, дрянь! – орет Машталер истерично. – Это ты, сука такая, виновата, что мы здесь! Ты во всем виновата!!! Я тебя ненавижу!!! Уничтожу тебя! Разорву на куски, шлюха!

Эти вопли поднимают во мне такую волну ярости, которая вырабатывает в моем теле беспрецедентную силу. Толкаю Владу и даю ей такую мощную оплеуху, что она заваливается набок и начинает скулить, как побитая собачонка.

Мой гнев в ту же секунду идет на убыль. Ничего не могу с собой поделать, но мне резко становится ее так жаль, что сжимается сердце.

Вдох-выдох… Несколько раз повторяю этот простой ритуал. Призываю себя успокоиться. Сейчас просто нельзя паниковать. В режиме выживания нужно мобилизовать все силы и попытаться думать трезво.

Подаюсь к Машталер и касаюсь ее плеча ладонью. Заставляю себя забыть о том, кто она такая, и относиться к ней просто как к человеку.

– Не плачь, – глажу по голове, осознавая, что она в любой момент может снова наброситься на меня. – Нельзя сейчас истерить. Нам нужно собраться и объединить силы. Слышишь меня? Влада?

– Мне холодно… – все, что она сообщает, не прекращая рыдать.

И я без колебаний снимаю с себя пальто, чтобы укутать в него Владу. Она с благодарностью вцепляется в ткань и заметно притихает.

– Я устала… – шепчет совсем тихо. – Мне очень страшно…

– Мне тоже, – отражаю я спокойно. – Но мы не имеем права паниковать. Давай встанем, пол очень холодный… – и этот холод проникает ледяными шпорами под кожу. – Пройдемся, – прошу Владу, как только она, не прекращая всхлипывать, поднимается на ноги. Помогаю нормально надеть пальто и веду ее между рядами мешков, как больную. Она опирается на меня всем весом и как непосильный груз тянет вниз. Кажется, у меня аж позвоночник скрипит, пока пытаюсь держать два наших тела, Влада ведь, будучи выше, тяжелее. – Полегче?

Задавая этот вопрос, прямо на нее не смотрю. Только периферийно, чтобы заметить, как она кивает и затихает.

– Папа приехал… И Игнатий Алексеевич… Они… Эти люди, угрожая оружием, велели всем войти в одно здание… Вроде как для переговоров, хотя изначально он говорил, что просто убьет всех… А нас утащили в другое строение… Мне страшно!! Я не хочу тут быть! Я не хочу умирать!!!

– Я тоже не хочу, поэтому нельзя паниковать, – напоминаю ей строго.

Осторожно оглядываюсь и понимаю, что помещение не такое большое, как мне изначально показалось.

Господи, что же делать?

Есть ли смысл дергать все встречающиеся нам двери? Понимаю, что нет. Очевидно, что мы заперты, ибо какой тогда в этом смысл? Но все равно упорно дергаю за ручки. Каждый раз нас постигает разочарование, и вскоре Влада снова начинает рыдать.

– Успокойся, – прошу ее со всем терпением, на которое только способна.

– Я не могу… Не могу… Вдруг они не договорятся? И что тогда??? – выдает высоким голосом, который вызывает звон в моих ушах и мурашки по коже. – Они придут и убьют нас??? – после этого дрожащего шепота принимается реально рыдать. – Я хочу на воздух… Хочу выбраться отсюда… Я здесь быть не должна!!

– А я должна, что ли? – прикрикиваю на нее. – Ты так легко заказывала мое убийство папочке! Как игрушку на праздник! А себя жалко, что ли?! С чего вдруг? Думаешь, ты какая-то особенная? Может, то, что ты здесь – это карма? Запомни на будущее! А сейчас замолчи!

– Ты, сука такая… – ревет, размазывая по лицу сопли. Я уже реально едва держу эту кобылу, а она даже не пытается ровно стоять. Еще и воняет, будто сутки пила. Как Георгиева не тошнит от нее? – Я его люблю с детства… Он всегда был моим… Папа обещал… Игнатий Алексеевич тоже… А ты, дрянь, появилась, и все-е-е-е… – голосит на весь склад. – Ты все испортила! Ты… Ты… Блядь… Я тебя ненавижу!!!

– Окей, – бормочу я, не стараясь перекрыть ее истерику. – Мне плевать. Так что заткнись и не расходуй силы, иначе… – Поднимая голову вверх, замечаю уходящую под самый потолок лестницу, а там – люк. Должно быть, на крышу. – Хм… Влада Машталер, я сказала заткнуться, иначе я тебя здесь брошу, ясно?!

– Нет! – кричит она, впиваясь в мою руку с такой силой, что я сама взвизгиваю. – Нет… Не бросай меня… Пожалуйста…

– Только если ты замолчишь, – строго выдвигаю те же требования. Когда она подчиняется, тем же серьезным тоном поясняю: – Смотри, тут есть лестница на крышу. Если нам удастся открыть люк, то мы, возможно, сможем там спуститься по внешней лестнице на землю или перейти на другое помещение. Я видела, они все связаны.

На самом деле в последнем я не уверена. Но так мне кажется, что над высоким забором было несколько огромных комплексов. Отдельным зданием это помещение быть не должно.

– Постой здесь у лестницы, – шепчу спешно, перекладывая ее руки со своего тела на металлическую перекладину. – Держись крепко. Мне некогда с тобой возиться. Стой хотя бы!

Дождавшись кивка, бросаюсь к пожарному щиту и срываю с крючков лом. Так же быстро, не давая себе ни минуты на колебания, поднимаюсь по длинной лестнице под крышу.

– Ты же не оставишь меня здесь? – сопровождает весь мой путь нытье Машталер.

– Не оставлю, – заверяю ее всего один раз.

Добравшись до люка, принимаюсь за сражение с навесным замком. Это, естественно, оказывается гораздо тяжелее, чем обычно описывают в книгах. Одной рукой мне приходится держаться, чтобы не свалиться, а другой – дергать и тянуть вниз. Но все мои попытки безуспешны. Влада снова голосит, я горю и потею от усилий, однако замок никак не поддается.

И тут… С улицы доносятся жуткая череда выстрелов и чьи-то крики. Я снова дергаюсь и чуть не сваливаюсь вниз. В последний момент цепляюсь вспотевшей ладонью за железную перекладину и, медленно переводя дыхание, слушаю вопли Машталер. Она, естественно, сходу начала визжать, распуская по помещению такое эхо, что у меня едва не лопаются барабанные перепонки.

«Господи… Саша… Вдруг стреляют в него?» – все, о чем я могу думать в этой какофонии звуков.

Внутренне я сама бьюсь в истерике. Просто захлебываюсь ужасом.

Боже мой… Только не Саша!

Боже мой… Не допусти!

Боже мой… Умоляю об одном, пусть он останется жив!

Понимаю, что на улицу сейчас нельзя выбираться. Но и тут оставаться опасно. Они могут прийти за нами в любую минуту. А там еще Саша… Как я могу прятаться здесь? Лучше умереть с ним!

Стою и сомневаюсь в разумности всех своих мыслей. И эти страшные секунды душевных метаний становятся самыми долгими в моей жизни, пока вопли Влады не обращаются в столь же громкие вибрирующие словесные выкрики.

– Пожар!! Пожар!!!

Оглушенная происходящим, я не сразу разбираю смысл. А когда, наконец, допираю, о чем она орет, и смотрю вниз, то вижу, как с дальней стороны помещения к нам тянется огонь.

Уровень страха в моем организме достигает той высоты, на которой у людей разрывается сердце. И возможно, это бы сейчас было спасением. Потому что ужас настолько велик, что я какое-то время не могу сделать вдох. Не то чтобы пошевелиться.

Дыши… Дыши… Дыши… Просто, черт возьми, дыши!

И пока я пытаюсь возобновить эту функцию, направляю взгляд под потолок, где должны находиться противопожарные датчики. И они там есть. Только вот ни один из них по какой-то причине не срабатывает!

– Поднимайся ко мне, – кричу я Владе, принимая решение.

– Я не могу!

– Должна, если не хочешь сгореть здесь заживо!

Больше на нее не смотрю. Все ее вопли игнорирую. Перехватывая лестницу иначе, сжимаю ее бедрами и, поддевая замок, дергаю лом обеими руками. Не знаю, что за высшие силы мне помогают, но в моем истощенном теле обнаруживаются нужные ньютоны, и механизм отщелкивается. По инерции подаюсь вместе с ним вниз – качаюсь на лестнице, ударяясь о боковую стену. Бедра и икры простреливает судорогами, но мне удается удержаться.

С мучительным рыком цепляюсь обратно за перекладины. Подтягиваюсь вверх и яростно бью ладонью по крышке. Она сразу же отлетает, впуская в помещение завывающий ветер и хлопья снега.

Смотрю вниз, чтобы убедиться, что Влада находится на лестнице. Но понимаю, что продвигается она критически медленно. Я вынуждена спуститься за ней и, прихватив ее одной рукой, помогать делать ей каждый долбаный шаг, в то время как в моем собственном теле уже, по всем ощущением, не остается ничего, кроме ноющей боли от изнурения.

– Давай… Давай же… – подгоняю, игнорируя ее рыдания.

– У меня жжет глаза… Я ничего не вижу…

– Закрой их и двигайся по наитию… Просто держись, мать твою, и поднимай свою задницу вверх! Иначе мы сейчас задохнемся, а позже наши останки сгорят! Хоронить нечего будет, слышишь?? Давай, говорю!

Каждую секунду этого подъема мне самой хочется сдаться. Кажется, что ничего более сложного никогда в жизни делать не доводилось. Двигаюсь на каком-то безумном упорстве и жду, что оно вот-вот иссякнет, и мы вдвоем полетим вниз. Так что когда мы все же добираемся вдвоем с Машталер до крыши и вываливаемся на ее заснеженное покрытие, триумф, который я испытываю, сравним с восхождением на Эверест.

Мы долго лежим, не замечая того, как влага и холод пропитывают одежду. Слушаем не прекращающиеся звуки выстрелов и, рыдая уже на пару, пытаемся отдышаться.

– Алекс – мой муж… Он всегда будет моим… – задвигает Машталер через какое-то время.

И я понимаю, что к ней вернулись силы. А ко мне – мои ревность, боль и ярость. Когда чувствую в себе силы, первое, что хочется сделать – это навалиться на проклятую Владу и задушить ее. Но ведь осознаю, что это никому не поможет, а лишь окончательно меня убьет.

– Пойдем, – командую грубо, прежде чем подняться.

Подходить к краю крыши не рискую. Издали заглядываю и понимаю, что узнать кого-то не получится. Происходящее напоминает реальную войну, будто мы находимся не в цивилизованном государстве, а на забытом богом клочке земли, где живут люди-дикари.

– Лестницы нет… Да и спускаться тут нельзя… – сообщаю подползшей ко мне на коленях Владе. – Вставай… – Помогаю ей подняться. – Пойдем по крыше на другой конец двора.

– Тут ведь скользко… Я упаду…

– Сними свои шпильки.

– Ха! Что ты предлагаешь? Идти босиком?

– Это надежнее. Минуса нет, не обморозишься.

Снимаю ботинки первой. Дождавшись, когда Машталер скинет туфли, хватаю ее за руку. Прижимаю к себе и буквально на буксире тяну вперед. Помимо этого притискиваю к груди нашу обувь, рассчитывая на то, что на краю сможем снова обуться.

«Саша… Саша… Держись… Живи… Только живи, пожалуйста…» – бомбит в моем сознании и множится в сердце, пока продвигаемся по зданию.

– Я больше не могу… Я замерзла и устала… Брось меня здесь… Слышишь? Я устала! – в ее крике больше нет силы. – Лучше умереть…

Ко всем моим страхам добавляется опасение, что она отключится, и мне придется ее реально тянуть. Нести, конечно же, не смогу.

– Держись… Не будь дурой… У тебя еще вся жизнь впереди… С твоим Алексом, – выдаю, закусывая от боли губы.

Так закусывая, что кровь свою пью.

Всхлипываю и постанываю, когда, оступаясь, падаем с Машталер на колени. Поднять ее снова на ноги оказывается непосильной задачей.

– Ну ты издеваешься? – хриплю я. – Влада… Черт тебя дери…

Ползем, лишь бы не лежать на месте. Точнее, конечно, я ползу и тяну ее. Щекой к щеке с этой стервой, деля на двоих этот чертов холодный воздух.

– Он любит тебя… – вырывается у нее в какой-то миг нашего пути вкупе с рыданиями.

Я замираю, прекращая все движения. Шумно вдыхая, смотрю исключительно перед собой на темное небо и далекие огни. Сердце совершает остановку, тянется куда-то вниз и, отстреливая обратно вверх, заставляет меня всхлипнуть и с дрожью толкнуть:

– Заткнись.

Однако она, как идиотка, повторяет снова и снова:

– Он любит тебя… Любит тебя…

Я понимаю, что это просто новый этап ее истерики. Но неужели я, черт возьми, должна сейчас выступать еще и как психотерапевт?! У меня самой внутри апокалипсис! Почему я должна спасать еще и ту, которая хотела меня убить и которая отняла у меня любимого?!

– Это уже неважно, – заверяю ее я. – Уже неважно!

– Нет, важно…

Скрипя зубами, веду взглядом по крыше. Вижу торчащую у одного из краев лестницу и понимаю, что нужно сходить. Иначе я ее придушу здесь. Ну, или просто отрубимся, и ночью, когда температура опустится ниже нуля, замерзнем насмерть.

– Вставай, – перебиваю бессвязный нескончаемый поток истерики. – Будем спускаться на землю… Тут почти тихо… Выстрелы далеко… Влада? – рычу зло, когда понимаю, что она не собирается мне помогать.

И в который раз за этот кошмарный вечер использую какой-то запредельный резерв собственных сил – встаю сама и поднимаю ее на ноги.

Только вот дальше…

Едва мы подбираемся к краю крыши, позади нас грохочут шаги. Вздрагивая, одновременно оборачиваемся. И тотчас застываем, когда понимаем, что бегущий на нас мужчина несется не на помощь. Машталер вскрикивает и со всем отчаянием прижимается ко мне. Я же от ужаса практически не шевелюсь. Машинально приобняв ее, таращусь во все глаза на приближающегося к нам человека, пока не замечаю, что его кто-то преследует.

Все происходит в считанные секунды.

– Стой, сука! – выкрикивает Георгиев.

Но этот безумец с жутким смехом несется дальше и, поддевая руку Влады, утаскивает ее за край крыши. Меня резко разворачивает, я пытаюсь удержать ладонь, которой она вцепилась в меня, но меня просто утягивает за ними.

Я вижу ее глаза… Вижу собравшийся в них адский страх.

Выстрел… Выстрел… И кто-то дергает меня в противоположную сторону. Наши с Владой ладони разъединяются. Я слышу ее крик и невольно вторю ему, пока не приземляюсь спиной на крышу. Один этот удар выбивает из легких воздух, а уж когда на меня следом валится Саша, кажется, что внутри что-то лопается, и удушье становится мучительным.

– Соня… – сипит он отрывисто.

Встречаю направленный на меня взгляд за мгновение до того, как видимость размыливают слезы. Сердце раздувается, заполняя все пространство под ребрами. И мне вдруг становится так тепло, так хорошо и так спокойно… Пока я не осознаю, что согревает меня льющаяся из груди Георгиева кровь.

Боже… Нет…

Нет же…

Нет… Нет… Нет…

Еще через мгновение я понимаю, что Саша роняет мне на плечо голову и обмякает.

Я обхватываю его широкие плечи руками, обнимаю, суетливо двигаю ладонями по спине... Никаких реакций в ответ.

– Нет… Не-е-е-е-т! – направляю в небо бессильный вопль боли, едва в легких появляется кислород.

Боже мой, нет… Нет…

Но… Реальность жестока.

Вот он… Настоящий поцелуй смерти, убивающий сразу двух человек.

– Бросай оружие и медленно опускайся на колени, иначе я буду стрелять! – звучит где-то рядом с нами голос Шатохина. – Ах ты тварь… Стреляю!

А дальше раздаются те самые хлопки, которые сегодня частят как фейерверки. Кто-то стонет и с грохотом валится. Но это уже не важно.

Ничего больше не важно.

42

Пожалуйста, только не он…

© Соня Богданова

«Господи, этого не может произойти… Пожалуйста, только не он… Боже мой… Боже мой!!!» – снова и снова в моей голове разгон от тихой душевной мольбы до отчаянного крика ужаса.

Вокруг нас резко становится светло. Кажется, будто наступило утро. Но я понимаю, что это невозможно. Близится ночь. А то, что озаряет мир сейчас, всего лишь вспышки мощного искусственного света, когда стрельба вокруг прекращается, и территорию, судя по звукам сирен, наполняют пожарные, «скорые» и полицейские машины.

Неподалеку от нас, создавая бурные потоки ветра и оглушая невообразимым гулом, садится вертолет. И только после этого я вспоминаю, что на этом участке крыши находится посадочная площадка с тем самым международным обозначением «Н».

– Все хорошо, – шепчет мне Даня, когда врачи скорой помощи, игнорируя мои протесты, снимают с меня Сашку. – Они забирают его, чтобы оказать помощь. Все будет хорошо, Сонь.

Но в его глазах стоят слезы. Это приводит в еще больший ужас и заставляет меня рыдать, выдавая по накалу настоящий шторм.

– Ты ранена, Сонь? – кричит Даня, пытаясь перекрыть шум вертолета. – Где болит?

Даже если бы я могла проинспектировать на физические ощущения собственное тело, ответить ему неспособна. Я просто растираю руками лицо и продолжаю плакать.

– Держись. Все будет хорошо, – снова заверяет Даня.

– У девушки серьезных повреждений нет, – выдает осматривающий меня парамедик.

«У девушки… Нет…»

А это значит, что у Сашки они точно есть. И не одно.

Господи… Это хуже любого моего кошмара. С эмоциями невозможно справиться. Если он не выживет, я и без пулевых ранений следом за ним уйду. У меня ведь уже разорвана в клочья душа.

Вертолет улетает, забирая и Сашу, и того ублюдка, который в него стрелял. Мы с Даней остаемся одни. Ненадолго, потому что вскоре на крыше появляются полицейские.

Шатохин отдает мне свою куртку, но это слабо спасает от холода. Я полностью мокрая от крови и снега. Трясусь, пока он помогает мне надеть ботинки.

– Даня… Позвони Людмиле Владимировне, – шепчу сбивчиво, пока полицейские осматривают крышу. – Сообщи, в какой больнице Саша. Пусть она приедет!

Кто еще может позаботиться о том, чтобы ему оказали должную помощь? Я просто не знаю. Может, Шатохин сам уже обо всем договорился. Но мама есть мама. Тем более такая одурелая и влиятельная.

– Окей. Не беспокойся. Я все решу.

– Все же будет хорошо? Он справится?

Мне нужны подтверждения. Хоть какие-то… Господи!

– Конечно, справится.

Он делает вид, что уверен. Я делаю вид, что верю.

Иначе не знаю, как нам это вынести.

– Все закончилось, Сонь. Сегодня все закончилось.

В тот момент расспросить не успеваю. Только всхлипываю и киваю. Нас просят спуститься. Я почти что сама, своими силами, с этим справляюсь.

А вот оказавшись на земле, растерянно оглядываюсь.

Полыхающее пламя. Множество машин и людей. Крики и суета.

Конец света уже наступил?

Слава Богу, долго находиться среди этого хаоса не приходится. Вместе с еще несколькими пострадавшими меня грузят на одну из обычных «скорых». Не сопротивляюсь только потому, что Даня утверждает, что повезут нас в ту же клинику, в которую доставят Георгиева.

– Я приеду следом, найду тебя и заберу к Сане. Просто пусть тебя для начала осмотрят, ок? Чара уже выехал с чистыми вещами по тому же адресу.

Снова киваю. Сжимаю его ладони в знак благодарности, которую сейчас выразить не могу. Даня отвечает тем же. А затем отступает, закрывает дверь, хлопает по стеклу ладонью, давая водителю какой-то знак, и мы уезжаем.

Когда-то я не любила молиться. Раздражало, что мать заставляет это делать. Это казалось скучным и в целом было не нужно. Но сейчас… Я неистово молюсь до самой больницы.

За Сашу, конечно.

От мыслей, что он может умереть, мое сердце разрывается снова и снова.

Так больно… Так, Боже мой, больно… Никакая ревность, никакие свадьбы, никакое предательство любви никогда не сравнятся с тем ужасным допущением, что человека, который является всем твоим миром, может больше не быть на этой земле.

Это казалось мне ужасным, когда снились кошмары. Но реальность все равно оказывается чудовищнее. Я оглушена этой суровой истиной. Меня будто зажали в тиски. И с каждой секундой давление только усиливается. Возможно, это просто психосоматика, но факт в том, что мука настолько страшная… Кажется, будто мне этими тисками дробят кости.

– Пожалуйста… Пожалуйста… Пожалуйста… – бормочу я, когда не остается сил выдавать более связные мольбы.

– Все будет хорошо.

Сколько раз за сегодняшний вечер я слышала эту фразу? А? Не сосчитать.

Смотрю на женщину-фельдшера и просто не знаю, как на это реагировать.

В больнице подобное повторяется, когда я, едва оказавшись в приемном покое, начинаю настойчиво добиваться какой-либо информации о доставленном к ним пациенте по имени Александр Игнатьевич Георгиев.

– Это не наше отделение. Он, должно быть, в хирургическом. Но вы не волнуйтесь. Позвольте врачам заняться вашими травмами, и все будет хорошо.

– Боже… К черту эти слова! Мне нужна какая-то конкретная информация! Вы это понимаете?!

– Угу… Я понимаю. Но помочь не могу. А вы, если станете вести себя буйно, получите укол и прописку на ночь.

Я никогда не была скандалисткой, но в тот момент готова закатить истерику. Благо появляется Чарушин и вмешивается в это противостояние со свойственной ему одному дипломатичностью.

– Саню увезли на операцию. Работают лучшие врачи. Все под контролем. Так что давай сейчас успокоимся и позволим врачам тебя осмотреть, чтобы скорее пойти к нему.

Я с готовностью киваю. Забрав у Артема пакет с вещами, иду за врачом в одно из помещений, на дверях которого даже не удосуживаюсь изучить табличку.

Осмотр действительно проходит быстро. Мне обрабатывают порезы, которые обнаруживаются на моем лице, руках и ступнях. Вправляют вывих запястья и накладывают повязку. Помогают привести себя в порядок – смыть кровь и грязь, одеться в переданные Лизой вещи. И, наконец, отпускают.

Чарушина в коридоре не нахожу. Вместо него меня встречает Даня.

– Мы поменялись. Чара пошел миротворцем в пару к Саниной маме, чтобы она там в одиночку не разнесла хирургическое отделение.

– Как он? Есть новости? – все, что меня интересует.

– Насчет Сани… нет ничего, – тяжело вздыхает Шатохин. – Час прошел, но это не так и много для операции, правда?

Он меня спрашивает.

Господи… Откуда я могу это знать???

Я стою там и снова вспоминаю свои ужасные сны. Кроме них на мое сознание обрушиваются все самые страшные сцены, которые я когда-либо читала в книгах. Я стою и чувствую, как они с грохотом смешиваются, сводя меня с ума.

– Отец Сани… Игнатий, сука, Алексеевич… – уточняет Даня, будто я могу не помнить имени этого подонка. – Он тоже был ранен. Но с ним уже полный порядок.

Это злит его. И я, конечно же, понимаю причины.

– Идем скорее, – шепчу спешно.

По дороге Даня продолжает делиться новостями, к которым я не знаю, как относиться.

– Влада умерла на месте. Вместе с тем ебаным чертом, который утащил ее с крыши.

У меня перехватывает дыхание. Это слышно. По коже рассыпаются мурашки. Да и внутри все сотрясается. На Даню не смотрю, хотя чувствую, что он изучает мой профиль. Я просто не могу. Продолжаю идти, глядя прямо перед собой. И пытаюсь успокоить вспышку волнения, которая происходит в моем теле с такой интенсивностью, словно в моем личном мире проснулся вулкан.

Наверное, я не должна ее жалеть… Хотя почему не должна? Я же человек, в конце концов. То, что она творила при жизни – сугубо ее ответственность. А мое сострадание к людям – это моя сущность. Моя духовность.

Из глаз проливаются слезы. Я не препятствую. Позволяю им стечь.

– Ужасная смерть… Она так боялась… – произношу я, продолжая шагать. – Я пыталась ей помочь… Но не смогла… – вспоминаю ее последний взгляд, и изо рта вырывается громкое всхлипывание.

Даня вздыхает и тут же тормозит меня. Прихватывая за плечи, заставляет посмотреть в глаза.

– Уж твоей вины во всем этом точно нет.

– Жаль ее… – выплескиваю я с новой порцией слез.

– Дурочка ты, – выпаливает Даня сердито. Вздыхает и, прижимая мою голову к своей груди, обнимает. – Нам ее жаль, потому что мы – здоровые люди, – выдыхает тихо.

Нам… Вот, значит, как.

Всхлипываю и обнимаю его крепче.

Как только острая фаза переживаний идет на спад, мы движемся дальше. Уже молча. Наверное, Шатохин понял, что обсудить все события без эмоций сейчас не получится, а нам нужно беречь силы.

Едва мы выходим на нужном этаже, меня начинает трясти.

Я осознаю, что где-то совсем рядом мой Сашка… Что в эту самую секунду врачи борются за его жизнь… Что он может умереть… И меня накрывает новая волна отчаяния, страха и боли. А когда я вижу отражение всех своих эмоций и чувств на лице Людмилы Владимировны, меня просто разрывает.

Я сама еще не стала матерью, но в ту безусловную всеобъемлющую любовь, которую эта женщина испытывает к своему единственному ребенку, сейчас верю безоговорочно. Она, как и я, готова отдать жизнь за него. Она уже умирает.

И снова мою душу сминает невыносимое чувство сострадания. Оно примыкает к моим собственным переживаниям и сражает меня такой мощью, что я уже не могу сдержаться. Поймав полный горя взгляд Людмилы Владимировны, с рыданиями бросаюсь к ней и крепко-крепко обнимаю. Она, если судить по оцепенению в теле, от такого поступка теряется. Но не отталкивает меня. А спустя мгновение… Ад, должно быть, замерзает. Потому что она обнимает меня в ответ и даже гладит ладонью по голове.

– Мне так жаль… Простите меня… Простите…

И за то, что летела в Одессу, не посоветовавшись ни с кем. И за то, что собиралась свидетельствовать против нее. И за то, что подвергла опасности жизни многих людей.

– Не ты это начала.

В ее голосе траур и мрак. Но именно эту фразу я запомню до конца своих дней. Это признание важно для нас обеих. Выдать его в этой ситуации мог только очень сильный человек.

А дальше мы садимся на стулья у стены и принимаемся ждать. И это мучительное ожидание такое долгое, что кажется, будто кто-то умышленно растянул каждую секунду в час. Время просто стоит на месте, а ты за этот чертов период столько всего переживаешь, сколько не пережил за год.

– Все будет хорошо, – на этот раз эту фразу произносит Тимофей Илларионович, с улыбкой похлопывая меня по ладони. – Мы еще отпразднуем нашу победу. Все вместе. С Александром. Иначе никак.

– Обязательно, – шепчу я.

Ничего больше сказать не могу, потому что в этот момент открывается дверь из операционных, и к нам выходит врач. Взрослый мужчина, но он смотрит на Георгиеву и выглядит при этом так, словно боится ее.

– Людмила Владимировна, – обращается к ней по имени-отчеству. И мы все замираем. Даже подскочившие на ноги парни. – Думаю, после сегодняшней ночи вы будете праздновать седьмое декабря как второй день рождения сына.

Шум от наших выдохов сливается в одну выразительную реакцию. После которой мы переглядываемся, начинаем смеяться и плакать от радости, восхвалять Бога и обниматься.

43

Она была единственным человеком,

без которого я не мог эту чертову жизнь жить.

© Александр Георгиев

Бойка как-то обмолвился, что, находясь в отключке, во время всех своих сердечных остановок, видел будущее до самых поздних седых лет. Мое тело болит невыносимо. Грудь, живот, спина… Голова – особенно люто. По физическим показателям эта боль – самая сильная из тех, что я когда-либо ощущал. Но, должно быть, со мной происходит что-то другое. Я чувствую биение своего сердца. Очень слабое, однако оно есть. И я вижу свою жизнь, только это не будущее. Кто-то крутит мне фильм с бездушной канцелярской отметкой «Георгиев Александр Игнатьевич» – от рождения и до сегодняшнего дня. И я никак не могу понять, чем же этот гребаный треш закончился.

Влажное синеватое человеческое существо поднимают высоко над головами находящегося в помещении медперсонала, оно морщится, открывает рот и прорезает застоявшуюся тишину неожиданно мощным для своих размеров криком. По одобрительным возгласам и улыбкам медиков догадываюсь, что это нормально.

– Крупный парень! Богатырем будет!

Эти кадры не вызывают у меня никаких особых эмоций, пока я не замечаю, как мальца передают измученной женщине. Точнее, пока я не узнаю в этой женщине свою мать. Она выглядит гораздо моложе, чем отложено в моей памяти сейчас, но это совершенно точно она.

В тот миг, когда я допираю, что синий комок у нее на груди – это я, мое сердцебиение учащается. А когда я вижу ее глаза, счастливую улыбку на изнуренном лице, под моими ребрами рождается сильнейшая дрожь.

– Добро пожаловать в мир, мой родной, любимый, прекрасный сын… Добро пожаловать… Добро пожаловать…

Мне становится трудно дышать. Я чувствую, как мои веки дергаются, но ни одна из множества попыток открыть глаза не увенчивается успехом.

Я слышу голоса врачей, их замечания относительно роста каких-то там показателей, решение увеличить дозу наркоза. Но едва догоняю, что так звучит моя нынешняя реальность, как снова проваливаюсь в глубины прошлого.

На скоростной перемотке, которую каким-то странным образом успевает обрабатывать мой мозг, я вижу свои первые шаги, а за ними – все свои падения и взлеты. Большая часть из них происходит при моей матери.

Она всегда рядом. Всегда страхует. Всегда защищает.

А вот когда боль причиняют ей, я оказываюсь беспомощным. Часами смотрю на то, как она плачет. Слышу, как отец, который, как я в том сопливом возрасте понимаю, полюбил другую женщину, оскорбляет ее.

Я испытываю глубокое потрясение. Сижу под лестницей, пока они кричат друг на друга. Тру глаза, чтобы не плакать. Я же не девчонка! Мама говорит, что я очень сильный. Но в груди все так нещадно дрожит, и горло подпирает ком. Я боюсь дышать. Задерживаю эту функцию. А потом… Хватаю кислород, словно выброшенная на берег рыба.

Разве это возможно? Разве может быть кто-то лучше моей мамы? Разве можно любить одного человека, а потом разлюбить и полюбить другого?

Моя голова раскалывается от вопросов. Впервые с чем-то подобным столкнулся. Мое представление о мире разрушено. Мой чертов мир разрушен.

Я растерян.

И я слишком слаб, чтобы защитить маму. Когда я, скопив в своем маленьком дрожащем теле ярость, бросаюсь на отца с кулаками, криками заставляя его заткнуться, никакого урона ему это не приносит. И мама это, очевидно, видит. Она забирает меня. Уведя в другую комнату, заставляет успокоиться.

– Зачем ты остановила меня? Я убью его!

Я так расстроен и зол. И мне очень-очень больно. Я впервые столкнулся с такой болью, когда все цело снаружи, но разрывает изнутри. Мое тело собрано и напряжено, но оно продолжает трястись.

– Я понимаю твои чувства, но так нельзя, сынок.

– А как он… Делать, как он, можно?!

Мама прикрывает глаза. Ненадолго. Уже через мгновение смотрит на меня своим обычным умиротворяющим взглядом.

– Ты хочешь поехать к дедушке?

Я не понимаю, почему она спрашивает об этом в столь неподходящий момент, но в моем сознании самовольно начинают крутиться воспоминания, как дед катает меня на лошади. Он не считает меня слабым! Позволяет садиться в седло самому.

У дедушки хорошо и спокойно. Но не стану ли я слабаком, если скажу сейчас, что хочу к нему?

– А как же ты? Я тебя тут не оставлю, – выпаливаю, со стыдом замечая, как при этом дрожит мой голос. В груди настоящая буря собирается. А я не знаю, как с ней справиться. – Мамочка… – бормочу и прерываюсь. Приходится резко сжать губы, чтобы остановить эту жалкую дрожь. Губы будто распухли и онемели. Они будто не мои. Мне трудно управлять своим телом. Но я все же собираю силы, чтобы выговорить: – Без тебя я никуда не поеду!

– Конечно же, нет. Я поеду с тобой. Я всегда буду с тобой.

После этих слов, когда мама обнимает, мне становится чуточку легче. Но мне так страшно быть слабым, что я, едва удается выровнять дыхание, отталкиваю ее. Смотрю со всей своей серьезностью. Теперь я точно должен быть сильным.

– Давай соберем твои вещи и игрушки, сын.

Мы уезжаем в тот же день. У деда мне легче дышать. Но не настолько, чтобы стать прежним. Тревога, которая поселилась внутри меня, не проходит. Стоит кому-то повысить голос, я начинаю дрожать. И это пугает меня.

Я ведь сильный! Я должен быть очень сильным!

Пусть они перестанут трогать меня! Я хочу сам… Все сам делать хочу. И решать сам! Почему я не могу решать сам? Я ведь лучше знаю, что мне надо.

Вторым ударом, повторно напополам разваливающим мой склеенный мир, становится желание мамы вернуться к отцу. Я думал, что мы ушли, и это навсегда. Он разочаровал меня! Я больше не хочу его видеть! Никогда! А мама говорит, что мы снова будем жить вместе. Снова станем одной семьей… Как это возможно? Теперь и она меня расстраивает. Я не понимаю, зачем нам возвращаться к тому, кто вытер о нас ноги.

Мне обидно за маму. Больно. И стыдно.

Разве она не видит, что в его глазах ничего не изменилось? Но вскоре я осознаю, что изменилась она сама. Стала жестче и резче. Говорит спокойно и так же культурно, но интуитивно я улавливаю, когда она унижает отца. Не то чтобы я был против… Но это идет вразрез с моими представлениями об отношениях в семье.

Зачем нам было возвращаться? Этот вопрос сидит в моей голове сутками.

А потом… В моем работающем с перебоями сердце происходит еще один надкол. Когда я вижу маму с другим мужчиной. А я ведь думал, что она не такая! Мне снова стыдно за нее. Это так низко, что я просто задыхаюсь, когда она позволяет ему себя касаться.

Это ведь моя мама! Моя!

Зачем ей другой мужчина? Она поняла, что я не смогу ее защитить?

С приходом этих мыслей мне стыдно уже за себя.

Я должен был что-то сделать. Но я не знал, что именно.

Я расту, но мама продолжает меня опекать как маленького. Ни за одним из моих друзей никто так не бегает. Это начинает злить. Раз за разом ставит под сомнения мою силу. Лишает свободы. Внутри меня все горит от гнева, но мне почему-то больно, когда я кричу на нее и требую, чтобы она оставила меня, на хрен, в покое. И от этой боли я свирепею еще сильнее.

Умышленно запускаю учебу. Творю какую-то дичь с оглядкой на то, чтобы узнала мать и разочаровалась, наконец, во мне. Она узнает, но воспринимает мое поведение как должное. Как норму! Я у нее всегда идеальный. С ее, блядь, корректировками, естественно! Она продолжает гнуть свою линию. Это бесит и выматывает. Рвет на куски. Приводит в отчаяние.

– На хрен твой юридический! В прокуроры меня метишь?! Я никогда не буду при погонах, как ты! И знаешь, тебе стоит этому радоваться, потому что если я доберусь до власти, то всю вашу чертову коллаборацию расхуярю и каждую тварь на цепь посажу!

– Это какую такую коллаборацию? – снисходительно смеется она.

Но в глазах мелькает беспокойство. Они становятся напряженными, изучающими, растерянными и даже удивленными.

– Думаешь, я не в курсе того, чем вы с отцом занимаетесь?

На самом деле стараюсь не вникать. Вся эта хрень меня мало интересует. Но я определенно не хочу быть ее частью.

– И чем же? – как всегда, невозмутимо отражает мой напор. – Может быть, пашем двадцать четыре на семь, чтобы обеспечить тебе достойное будущее?

– На хрен ваше будущее!

На самом деле я не знаю, к чему в этой жизни стремлюсь. У меня не то чтобы никаких целей нет, не возникает даже мало-мальски выразительных желаний. Я плыву по течению, отстаивая лишь одно право – быть собой здесь и сейчас. Определяться, ошибаться, разбиваться и уже после этого делать какие-то выводы.

Поступаю в айтишник только потому, что туда идут пацаны. В тот момент меня слабо интересует учеба, киберспорт и баскетбол, но я втягиваюсь во все это следом за ними и держусь на уровне, чтобы оставаться в команде.

Противостояние с матерью длится всю мою сознательную жизнь. Но это все не про войну. На самом деле это конфликт с самим собой. И несуразные попытки получить необходимое моему характеру определение: кто я. Допустить внушение со стороны долгое время являлось для меня триггером. Я должен был познать себя самостоятельно. Еще не имея цели, я по своей природе обладал грандиозными амбициями.

А потом… В нашей академии появляется Соня Богданова, и меня, блядь, поражает какой-то чертовой молнией. С этой энергией внутри меня просыпаются все неизведанные реакторы, и все они махом включаются в работу. Меня начинает качать еще сильнее. Подсознательно я определяю Соню Богданову как ту цель, которую все эти годы искал. Но, оставаясь верным своему ебанутому суперстойкому характеру и давнему решению не допускать отношений с тем, кто может в любой момент предать (читай: не допускать отношений ни с кем), долгое время я убеждаю себя, что задерживаю на ней взгляд только потому, что она уникальная дичка. На самом деле дичь творю я. Воспринимаю Соню то как оппозицию моим долбаным предкам, то как подобие своей матери, желающее управлять мной и моими гребаными чувствами. И снова я воюю не там и не с той.

Меня носит и носит, я совершаю немало постыдных поступков, о которых жалею в ту же секунду… И каждый раз меня, вопреки всему, прибивает к берегу Сони Богдановой. Интуитивно я понимаю, что она мне не враг. И когда, мать вашу, нахожу в себе силы, чтобы признать это, она становится моим величайшим союзником. Той единственной, с которой я готов пройти эту проклятую жизнь до ворот рая, но меня упорно, мать вашу, толкают в сторону ада.

– Я хочу… Хочу, чтобы ты звонил и писал мне каждый день… Хочу, чтобы мы везде ходили вместе – к твоим и моим друзьям… Хочу гулять, взявшись за руки… Хочу говорить о всякой ерунде… Хочу встречать рассветы так, как на том сеновале… Хочу танцевать так, как на том празднике… Хочу плавать так, как сейчас… Саш… Я хочу обниматься с тобой… Хочу целоваться… Хочу спать вместе… Хочу нежничать и ласкаться… Хочу смеяться с тобой… Хочу искренне тебе улыбаться… Хочу чувствовать себя счастливой… С тобой хочу, Саш… Очень сильно хочу… А ты? Чего хочешь ты?

– Я хочу тебя… Хочу все это, Соня… Хочу быть твоим настоящим.

Мы были вместе всего полгода из моих двадцати трех. И потом – эпизодически. Но так получается, что воспоминания о Соне занимают большую часть фильма «Георгиев Александр Игнатьевич». И сейчас я, конечно же, не удивляюсь этому.

Она была настоящей. Она была той, кого я хотел сберечь на всю жизнь. Она была единственным человеком, без которого я не мог эту чертову жизнь жить.

– Я люблю тебя… Я так сильно тебя люблю…

– Я тебя сильнее… До смерти, малыш…

Я вижу все ее улыбки… Чувствую все ее поцелуи… Слышу все ее слова… Попутно со всеми этими звуками в ушах словно пламя потрескивает. Перед взрывом. Потому что, как оказывается позже, любовь причиняет самую сильную душевную боль.

Ту-дух, ту-дух, ту-дух, ту-дух, ту-дух, ту-дух, ту-дух, ту-дух…

Мое сердцебиение ускоряется. Я не только ощущаю его. Но и слышу через какие-то аппараты. А после тревожный механический писк, подрывающий уровень моего стресса до невообразимых высот.

– П’ю, та не п’янiю… – посмеивается кто-то надо мной. – Добавьте парню коктейля…

– Крепкий какой!

– Ты на габариты посмотри, Дашка…

– Да смотрю я, смотрю… Эх…

И снова смех. А за ним та же трескучая, как тихое пламя, тишина.

– О чем ты мечтаешь?

Смотрю на Соню и улыбаюсь.

– О тебе.

– Порно-мечта? – вспоминая мое признание, забавно морщится, будто злится.

Я смеюсь.

– Не только порно, – заверяю ее, прижимаясь и опрокидывая на песок. Касаюсь губами губ, которые не перестают поражать своей сладостью. Иногда я хочу ее сожрать. Трудно контролировать аппетиты. – Сексуальный интерес – это то, что у парня на поверхности. Он возникает до того, как наш мозг обрабатывает информацию в целом. И, конечно же, задолго до того, как мы признаем, что нам нравится именно этот объект.

– Объект? – пыхтит Соня, надувая губы и ерзая подо мной, провоцируя тем самым дать волю долбанутой неутихающей похоти. – Звучит не очень!

Набегающая с моря волна почти добирается до нас. Накрывает Сонины волосы и заставляет ее задержать дыхание. Уже холодно. Вода наверняка ледяная. Анализирую это, глядя в глаза Солнышка. Сам беспокоиться о подобном не способен. Сглатываю и подаюсь вперед, чтобы прижаться к ее губам. Как только случается этот контакт, глаза сами собой закрываются. На пике удовольствия это всегда происходит неосознанно. Мне кайфово, и я в этом моменте зависаю. Медленно размыкаю Сонины губы. Скольжу языком в горячую влажность ее рта. Неспешно двигаюсь внутри нее, собирая ее вкус, как нектар. По всему моему телу под кожей рассыпаются искры. На поверхность они выходят мурашками. Соня вздыхает и издает мягкий короткий стон. Обнимая меня, прижимает крепче. Пока ее язык вступает в чувственный танец с моим, гладит пальчиками мой затылок.

И в этот момент нас накрывает волной ледяной воды. Задохнувшись от холода, я резко подскакиваю и подрываю за собой Соню. Растерянно глядя друг на друга, инспектируем мокрые волосы и лица, а за ними – потяжелевшие и потемневшие от влаги куртки. Снова встречаемся взглядами. Когда удается вдохнуть, разражаемся хохотом.

– Пойдем, – беру ее за руку.

И мы, дрожа от смеха и холода, бежим к машине.

Добравшись до салона, скидываем всю одежду. На голую Соню я спокойно смотреть не могу. Сразу же утаскиваю ее на заднее сиденье. Тонированные стекла потеют от жара нашего участившегося дыхания.

– Я люблю тебя… – выдыхаю и вхожу в ее тело.

Дальше снова включается быстрая перемотка. В моем фильме есть много моментов, на которых я концентрироваться не хочу. Проживаю их как разноцветные вспышки, но точно знаю содержимое каждой сцены. В мельчайших, сука, подробностях.

Физическая боль вновь возвращается.

А может, мне это лишь кажется. Может, эти ощущения – просто смесь из прошлого. Мгновение, и они почти исчезают.

Неприятие моей матерью Сони я воспринял как неприятие меня самого. И вот, казалось бы, давно считал себя независимым от ее мнения, а все равно ранило. Осознаю это лишь сейчас, когда смотрю этот долбаный фильм.

Наверное, это можно считать ненормальным, но все причиненное Соне зло я принял в троекратном размере. Даже то, которое совершил сам. Она заставила меня вырасти над собой. Это было чудовищно болезненно. Я будто физически ощущал, как вытягиваются и расходятся мои кости. Но именно после этого ада я ощутил себя сильным. Я почувствовал себя собой. Настоящим.

Я увидел цели и ориентиры. Я включил свой мозг и задействовал ранее неиспользуемые его доли. Я выработал стратегию. Пропали сомнения. Я стал ориентироваться в том, чего, казалось, никогда не понимал. Я быстро принимал решения, просто потому что знал наперед, что должен делать.

Единственным, чего мне было мало, являлась Соня. Ее не хватало остро. Как кислорода. Но, как это ни парадоксально, теперь у меня были силы, чтобы терпеть эту жажду.

Я перескакиваю с события на событие. Хочу, как Бойка, увидеть финал своей жизни. Блядь… На самом деле единственное, что я хочу знать – есть ли рядом со мной Соня. Я зажмуриваюсь так сильно, что больно глазам. Но тот долбаный кинооператор, что работает сейчас со мной, туда не пускает. Так далеко перемотка не работает.

А может, там просто ничего нет? Только тьма, которая отбрасывает меня в последние часы моей реально прожитой жизни?

– Пиздец, мокруха раскручивается…

И я смиренно иду туда. Потому что понимаю, что перво-наперво должен понять, чем все закончилось там.

44

Секунды вечности…

© Александр Георгиев

Знаете, что бывает, когда один человек считает себя умнее других? Его крупно наебывают.

Так случилось с моим отцом. Так случилось с Машталером. И, как бы тяжело это ни было признавать, так случается со мной.

Никогда, запомните, никогда не относитесь к своему противнику как к деградирующему быдлу. В один острый момент обыграть может и такой. И это будет стоить вам или вашим близким будущего.

Прибывшие на пустырь машины тормозят, и из них выходит еще человек двадцать мужиков. Преимущество этой гребаной ОПГ над нами становится не просто критическим, а неоспоримым. У нас нет ни единого шанса забрать женщин и уйти отсюда живыми.

Но даже если допустить, что этот опущенный наемник реально несет единственную цель – всех нас порешить, я вижу один выход – тянуть время и ждать подмогу органов.

– Предлагаю не торопиться с действиями, – говорю я, глядя долбанутому психопату прямо в глаза. – Уверен, что у нас остались шансы договориться полюбовно. У каждой из сторон есть что предложить, чтобы заключить выгодное для всех перемирие. Возможно, даже сотрудничество.

Мой сухой ровный тон обставил бы даже полиграф. Но эти ублюдки не спешат с ответом. Въедливо всей своей гребаной сворой пялятся на меня и молчат.

В груди раскаленные угли горят, но я хладнокровно держу лицо. Неважно, каких усилий мне это стоит. Я просто не имею права сдаваться. Тут стоит отдать должное моему чертовому характеру – упорно доводить дело до конца, даже если в процессе потерял веру в успех. Иначе на хрена все это было? Нет, сейчас точно не время прогибаться.

– Введи нас на территорию завода, – выдвигает «водолаз» Антипов первое странное требование.

Выглядит все так, будто он тупо решил развлечься, перед тем как грохнуть нас.

Но я не спорю.

Время. Все, что мне нужно, это время. Неважно, какими странными действиями его придется забивать.

Звоню охране, прошу убрать из зоны «С» людей и открыть для нас задние ворота. Указания, если отмерять по часам, выполняются достаточно быстро. Но по ощущениям, конечно, тянутся эти минуты гребаную вечность. И всю эту вечность больше всего беспокоит то, что Соня так долго не приходит в себя. «Водолаз», когда она лишилась сознания, сваливает ее прямо на снег, а она не реагирует: ни на холод, ни на летающий над землей шум. Находится в глубокой отключке, словно после химического воздействия каких-то препаратов. Допускаю, конечно, плюсом здесь и нервное истощение. Но тревогу мою это не умаляет.

Стою и собираю все силы, чтобы не броситься к ней, наперекор всем стволам. Идея, конечно, рабочая на три секунды. Дойти ведь не успею. Но даже это осознание держит с трудом.

Наконец, ворота открываются. «Маска» требует, чтобы наша группа вошла первой. Мы с Тохой только переглядываемся и, разворачиваясь в сторону ворот, начинаем идти. Люди Титова молча следуют за нами.

Ублюдки ждут, пока мы не пересечем проходную. После этого всей толпой вваливаются на территорию завода.

Наблюдаю за тем, как Антипов дает указание увести Владу и унести все еще находящуюся без сознания Соню в ближайшее здание, которое, как и все остальные с этой стороны, является складом хранения готовой продукции. Я делаю вид, что меня это мало заботит, и веду всех остальных в здание напротив. Понимаю ведь, что будет облава. Нельзя допустить, чтобы Соня пострадала при перестрелке.

Переговоры с ублюдками не клеятся со старта. Что ожидаемо, ведь им непонятно что нужно.

– А что ты мне можешь предложить? – спрашивает Антипов и усмехается, будто его это, блядь, забавляет. – Сделаешь допэмиссию[1] и дашь мне весомый кусок в этой компании? Как ты хочешь со мной работать, а?

– Какой процент ты хочешь? – спокойно интересуюсь я.

«Водолаз» смеется. Я сжимаю челюсти и тяну ноздрями холодный воздух. Все остальные, кто окружает нас, продолжают хранить молчание. Даже Тоха, которому, как правило, трудно не встревать, если начинается какой-то конкретный замес. Но сейчас ведь умничать и тупо гонять понты не прокатит. А уж махать кулаками – и подавно.

– Раскрыть перед тобой все карты, Александр Игнатьевич? – паясничает «водолаз». – Сейчас уже все равно неинтересно скрывать.

Бух-бух–бух-бух-бух-бух-бух… Сердце люто качает. Без единой, сука, паузы.

– Раскрой, конечно, – проговариваю глухо.

– В этой игре изначально три команды сражались. Ты и «погоны». Я. И твои, как ты думал, главные противники – Игнатий Георгиев и Владимир Машталер. Теперь смотри дальше, я сотрудничал с тобой, сотрудничал с «погонами» и… сотрудничал с Володей, – выдав эту информацию, так широко ухмыляется, что я имею надежду на то, что у него треснет рожа. – Удивлен?

Не то, блядь, слово. Совсем не то. Я в ахуе.

Но на деле равнодушно пожимаю плечами, не выказывая никаких особых эмоций.

Бух-бух–бух-бух-бух-бух-бух…

– Что он знал?

– Только то, что ты вышел на меня и копаешь инфу по похищению своей брюнеточки.

Меня все-таки передергивает. Резко веду плечами назад, не в силах скрыть дрожь злости и омерзения из-за того, что эта тварь упоминает Соню и свою ебаную причастность к ее похищению в прошлом году.

– Когда я сдавал тебе материалы за бабло и защиту для семьи, он уже вышел на меня. И заплатил мне за молчание. Обещал, что шакалы Игнатия больше не тронут мою семью. «Погоны» обещали то же. И знаешь, что произошло через пару часов после того, как я получил деньги, а семья уехала в сопровождении твоих гребаных «погонов»?! – тут его тон резко меняется. Становится битым, горестным и агрессивным. Он даже плюется слюной, пока его напряженная и трясущаяся, словно у бульдога, рожа выпаливает следующее: – Микроавтобус, в котором они ехали в чертово безопасное место, расстреляли!! Мой девятилетний сын… Мой девятилетний сын погиб!! В сопровождении твоих долбаных полицейских он погиб! Что это за защита???

Я сглатываю и, не отрывая от Антипова взгляда, сжимаю челюсти.

– Мне об этом не сообщали, – информирую сдержанно.

Злюсь, конечно. Это ведь не херня какая-то. Я должен был об этом знать. Но «органы» не посчитали нужным. А теперь я здесь, блядь, и хуй знает, что с этим всем делать.

– А они всегда крайне избирательно работают! Что хотят – говорят, а что не хотят – нет! Не зря я их всю жизнь ненавидел! И сейчас не надо было заключать соглашение. Но я послушал тебя! Решил, что ты реально, как сын Георгиевых, все держишь на контроле. А ты… Просто сопля!

– Ты ни хрена обо мне не знаешь, – толкаю в ответ жестко. – Как и не знаешь всего расклада. Кто же тот микроавтобус расстреливал? Не мой ли отец? А? Может, Машталер? Кому это еще, сука, нужно!

– Они!!! – подтверждает гневно и вместе с тем убито. – А сами тем временем спокойно отправились на твою ебучую свадьбу! Своих сына и дочь женили, когда я своего даже из морга не имел права забрать!!! – трескает по горе мешков с продукцией ладонью. Орет зверем, пока мы все неподвижно стоим и якобы стойко ждем продолжения. Отплевавшись, но толком не отдышавшись, черт поворачивается к нам и, тряся руками, снова рубит по фактам: – Мне было мало старой бляди Машталера! Я хотел убить их дочь! Убить тебя! Убить твою мать – конченую, сука, прокуроршу! И эту мелкую дрянь Софию Богданову – на нее всем, кроме тебя, срать, но именно из-за нее и низверглось все это дерьмо! Я хотел порешить вас именно на свадьбе! На этой пафосной яхте, где вы все как боги жировали! А потом стоять там и наблюдать, как эти две облысевшие крысы – Вова и Игнат, вылавливают вас поштучно из воды! Только после этого прийти за ними!

Уровень давления в моем теле достигает такого, мать вашу, максимума, что, кажется, меня там тупо расхуячит на кровавый фонтан. Но я сжимаю кулаки и неподвижно стою. Жду, блядь, продолжения этого хоррора.

– Вот это была бы та свадьба, которую ваше сраное племя заслужило! Но ты… Сукин ты сын! – разъяренно тычет в меня пальцем. А затем переводит свой гребаный карающий перст на стоящего рядом со мной Тоху: – И ты! Вы, два зарвавшихся щенка, мне помешали!

– Так уж получилось, – разводит руками Шатохин. – Соррян.

Я сцепляю зубы и незаметно перевожу дыхание.

– Я успокоился, переждал и стал думать, что делать дальше, – продолжает Антипов, будто ему только и нужно, что выговориться. Внутри меня все кипит от ярости, но я понимаю, что должен оставаться спокойным хотя бы внешне. Пусть сливает. Часы тикают. Информация пишется. – И стал искать корень зла – подстилку, из-за которой ты разворошил это ебаное осиное гнездо!

Стопорю дыхание. И на этом вся реакция. И бровью не веду. Хотя внутри, естественно, лютую.

– Я поехал в Киев. Стал ходить в это драное кафе. Она меня обслуживала. И… не узнавала! Это выглядело крайне странно, учитывая то, что именно я ее умыкнул у торгового центра. Она со мной разговаривала, пока показывала дорогу в банк, о котором я спросил. И она мне улыбалась. Пока не оказалась со мной и еще парочкой человек в машине.

Я, блядь, сам, сука, не знаю, как я выдерживаю этот рассказ. Особенно учитывая тот факт, что сейчас Соня снова в лапах этих ублюдков!

– Я понял, что это липа. Стал искать настоящую Софию Богданову. Ничего не получалось, пока я не отследил, что твоя чертова мать второй раз летит в Париж. Как бы ничего особо удивительного – она всегда была праздной сукой! Но, зная ее маниакальную зацикленность на власти, стала бы она в это нестабильное время кататься? Я подумал и решил, что нет. Отследил ее местонахождение. Увидел долбаное кафе. И… Твою мелкую сучку! А дальше уже было легко. Нашел ее новые контакты через сайт кафе и наплел сказку о смоляном бычке! Аха-ха! Она поверила, что тебе угрожает опасность, и что только она может тебя от нее спасти! Примчалась сразу! И вот мы здесь! И на хуя мне твои акции? А? Если ты и твоя сраная родня отняла у меня сына?! Я лишь хочу, чтобы каждый из вас почувствовал то же, что чувствовал я!

Едва он это договаривает, дверь на склад распахивается, и на склад в сопровождении охраны врываются, как назвал их «водолаз», лысеющие крысы – мой отец и Машталер.

– Пизда рулю, – как и всегда, емко комментирует Тоха.

Я лишь вздыхаю и сжимаю кулаки.

– Ты, Антипов, ебаная ты тварь, – разъяряется с порога мой, сука, тесть. – Где моя дочь?! Если с ее головы упадет хотя бы волосок, я тебя, ублюдок, покрошу на куски!

Как он с такими нервами столь долгое время всю свою чернуху проворачивает, трудно понять.

– Вот и я так решил, когда ты, гнида, Всеволодович, прислал к моим детям своих головорезов, – выплевывает Антипов. И в его глазах сквозь блеск безумия снова отражаются здоровые человеческие эмоции. – Вы, сука, забыли, кто я такой?? Я все ваши схемы, все способы решения проблем знаю! Это я их, мать вашу, решал! Вот этими руками уничтожал для вас неугодных! – трясет перед Машталером и моим отцом ладонями. – И этими руками я уже прикончил твою жену! Осталась дочь!

– Ты, сука, озверевшая тварь… – кидается в его сторону Машталер.

Но его тут же перехватывают амбалы Антипова.

– Осторожнее, Всеволодович, у меня не только здесь преимущество в людях, но и у склада с твоей драгоценной доченькой нужное звено на связи, – постукивает по вставленному в ухо прибору. – Все слышит сейчас. Если случится сбой, и я пропаду, ему велено поджигать клетку. Там уже сейчас все залито горючим, а противопожарная система выведена из строя. Вкуриваешь?

– Сука, мать твою, ну ты и тварь! – бессильно сыплет ругательствами Машталер.

– Ты же знал, кто я такой! – рявкает в ответ Антипов.

А у меня внутри, блядь, все обмирает, когда я понимаю, что дело в прямом смысле пахнет жареным.

Страх вырывается из оков моей воли. Он начинает душить меня и впрыскивать в кровь бешеные дозы адреналина. Кровь гудит по венам, как трескучий хвост гремучей змеи. Особенно громко в висках. Я даже на миг зажмуриваюсь, чтобы иметь возможность кое-как перевести дыхание.

– Чего тебе, сука, надо??? – орет Машталер, когда я уже открываю глаза.

– А что ты можешь предложить? Думаешь, есть расклады, при которых мы расстаемся с миром?! Так я тебе отвечу сразу, что их нет! Не после того, как вы убили моего сына!

– А ты – мою жену!

– Кровь за кровь! Твоя будет стекать литрами!

И едва Антипов это говорит, как с улицы доносятся выстрелы. Пошевелиться никто толком не успевает, как нам высаживают дверь и закидывают в здание дымовую шашку. Начинаются хаос и бессмысленная стрельба вслепую.

– Тоха! Следуй за мной!

Я закрываю лицо рукавом и тупо наудачу прорываюсь к запасному выходу.

Сердце грохочет в безумном темпе. Только из-за него и яда, который поступает в мою кровь вместе с выбросом чертовых гормонов стресса, я ощущаю головокружение и тошноту. Кажется, что органы внутри меня поотрывались, на хрен, и теперь одичало скачут по всему периметру грудной клетки.

– Ты уверен, что стоит туда идти прямо сейчас? – кричит Тоха, когда мы огибаем здание и вливаемся в самую гущу перестрелки. – Сука, ну, конечно… – бормочет он, когда я не отвечаю.

А я смотрю на склад, в котором закрыли Соню, и вижу, что задний фасад уже в огне. По моему телу будто физически часть этого пламени проходится. Опаляет жаром внутри и снаружи. До боли и следующей за ней дрожи.

Пальба продолжается. Но я даже не пытаюсь оценить, кто где, и на чьей стороне преимущество. Сгибаясь, прокатываюсь по снежной жиже. Подскакиваю на ноги. Прижимаюсь к стене. Остаток пути впритык к ней прохожу. В кровь выбрасывает новую порцию адреналина. Сердце полностью выходит из строя. И меня оглушает. Но я продолжаю идти. Дергаю дверь и врываюсь на склад. Внутри уже ползет и постепенно рассеивается дым. Задние стены в огне.

И вдруг я замечаю взбирающегося по лестнице на крышу Антипова. Сначала решаю, что он таким образом сбежать решил, и забиваю на него хер. Но, пометавшись по помещению, понимаю, что склад пуст.

– Соня! Соня! Соня! – ору во всю глотку.

Что, если она до сих пор без сознания? Что, если успела задохнуться?

– Влада! – предпринимаю отчаянную попытку найти по ней Богданову.

Но и она не отзывается.

– Может, их успели вывести… – предполагает Тоха.

– А может, они сами по крыше ушли… – выдыхаю я, ощущая, как в груди все скручивает, и на миг стопорится даже одурело скачущее сердце. – Этот ублюдок мог пойти за ними… Блядь… Тоха, оставайся здесь… Сколько это будет возможно… Я наверх! – говорю это и срываюсь к лестнице.

Быстро взлетаю, словно супермощь какую-то активировал. А оказавшись на крыше, уже бегу. За гребаным Антиповым. Когда замечаю у края Соню с Владой, понимаю, что не успеваю. Но захвативший мой организм ужас такой сильный, что я выжимаю из себя запредельный максимум.

Я не могу ЕЕ подвести! Я не могу ЕЕ потерять!

Момент истины. Секунды вечности.

Антипов хватает Владу. Та тянет за собой Соню.

Ужас, ярость, отчаяние, молитва, вера, сила… Рывок сверх своих физических возможностей, и я ее практически в воздухе ловлю. Теряю равновесие, но дергаю в сторону.

Выстрел… Выстрел… Жгучая боль точечно и сразу по всему телу.

Мы с грохотом падаем на безопасный участок крыши.

– Соня… – мне нужно понять, что с ней все в порядке.

Глаза в глаза.

Одно осознание: жива. Она жива. И это главное.

Я отрубаюсь.

Затяжная тьма. Едкие запахи медикаментов. Приглушенные звуки голосов. Слепящий свет лампы.

Мой фильм закончился. Я так и не узнал своего будущего. Но увидел главное.

– Саша… Боже мой, Саша…

Свежий выброс адреналина. Ускорение сердцебиения.

На инстинктах прикладываю все усилия, чтобы открыть глаза.

А когда, наконец, разлепляю их, вижу склоненную над собой Соню.

– Господи… Слава Богу!

Пока она вздыхает и радостно причитает, касаясь меня теплыми ладонями, я крайне медленно догоняю, где я, и в каком сейчас положении перед ней.

– Выведите ее отсюда, – первое, что я прошу у стоящего рядом врача, как только язык отлепляется от неба. – И больше ко мне не впускайте.

[1] Допэмиссия – дополнительный выпуск акций. Акций становится больше, а доля каждого из инвесторов – меньше. Акции могут выпускаться в пользу определенных инвесторов.

45

Завтра будет легче…

© Соня Богданова

– Выведите ее отсюда. И больше ко мне не впускайте.

Сказать, что я потрясена, услышав эти слова – ничего не сказать. Это подобно физическому удару в грудь, после которого я сразу же задыхаюсь. Но и этой реакции моему организму оказывается мало. Боль слишком сильная. Она носится по моей груди как раненый зверь, пока не раскалывает на осколки сердце.

На глазах тотчас проступают слезы. Я на автомате моргаю, чтобы сдержать их и продолжать видеть хмурое лицо Саши, его воспаленные, все еще мутные и совершенно неприступные глаза.

Еще минуту назад у меня все горело в груди от счастья, что операция прошла успешно. А сейчас я снова несчастна. Нет, я, конечно же, рада, что Георгиев жив. Это главное. Но… Просто оказываюсь не готовой к тому, что прогонит меня.

– Пойдем, Сонь, – слышу тихий голос Чарушина.

Он кладет руку мне на плечи и мягко тянет, заставляя отойти от койки. Я выхожу неохотно и медленно, замечая, как Саша опускает веки, поджимает губы и тяжело сглатывает. Скачок давления и резкое ускорение сердечного ритма на мониторе – последнее, что я вижу, прежде чем Чарушин выводит меня из палаты.

– Твой мозг окончательно сдох? – рассекает застывшую тишину резковатый выпад Дани.

И дверь закрывается.

– Мне жаль, – выдыхает Артем, притягивая меня в объятия. Я машинально подаюсь. Прижимаюсь к его груди. Вдыхаю знакомый запах. – Уверен, что это требование не имеет ничего общего с его истинными желаниями. Давай отнесемся с пониманием к неадекватности больного, который только-только вышел из-под наркоза.

У меня нет слов. Я ошарашена. Меня будто огрели чем-то тяжелым по голове. Я даже не плачу. Потому как это тоже конечная реакция, а я где-то застряла со своим восприятием этой сцены. Да и стоит ли лить слезы? После всего? Конечно, не стоит. Хорошо, что все закончилось. Саша жив и скоро пойдет на поправку. Это главное.

Чарушин забирает меня к себе домой. Лиза встречает нас, едва входим в дом. Вижу, как ее трясет, и становится стыдно. Всю ночь ведь не спала.

Бросившись к нам навстречу, сестра крепко обнимает меня, отрывисто вздыхает и только после этого спрашивает:

– Как ты?

– Нормально, – выдаю с трудом.

– Боже… Я чуть с ума не сошла!

– Прости.

– Да при чем здесь… – толкает она спешно. – Ты же не виновата, что оказалась во все это втянута.

– Лиза… – сиплю я. Когда она смотрит, готовая выслушать любую мою просьбу, шепчу: – Если ты не против, я бы хотела принять душ и лечь спать.

– Конечно! Я понимаю. Беги скорее в душ, а я пока приготовлю тебе какао. Выпьешь перед сном, чтобы согреться и восполнить силы. Кушать ведь вряд ли сможешь.

От одного упоминания про еду у меня скручивает желудок. Ничего не говорю больше. Просто киваю и, скинув куртку, поднимаюсь наверх.

Я, конечно, понимала, что мы с Сашей никогда больше не будем парой. После того, что у него было с Владой, я бы сама не допустила сближения. Но, стоя под горячими струями душа, я не могу не ломать голову над его поступком.

«Выведите ее отсюда… И больше ко мне не впускайте…»

Почему??? Он сердится на меня из-за того, что я так подставилась? Он считает меня предательницей? Он разочарован во мне? Что стоит за этим требованием?

Я рассчитывала, что смогу обнять его… Боже, просто обнять! После того, что мы пережили, мне это крайне необходимо.

Господи, я не хочу, чтобы Саша злился на меня… Я не хочу! Если он злится, зачем же спасал ценой собственной жизни?! Я не понимаю… Думала, что наконец-то смогу с облегчением выдохнуть, но не получается. Боже мой, то, что Саша зол на меня, очень-очень больно.

Он видел, как упала Влада? Может, он винит меня в том, что я не смогла ее удержать? Может, он все же проникся к ней настоящими чувствами и сейчас скорбит из-за ее гибели?

Наверное, он считает меня ненадежной, глупой, пустой, проблемной… Наверное, перестрадал, перегорел, разлюбил… Наверное, забыл все, что было…

И ладно. Меня устраивает, хоть сердце и протестует.

Но я не могу смириться с тем, чтобы он злился на меня.

С этим нужно что-то делать? Возможно, я смогу объяснить свои поступки позже, когда он поправиться и будет готов меня выслушать? Да, надо будет обязательно попытаться.

А сейчас… Сон и собственное восстановление.

Когда я выхожу из ванной, Лиза уже ждет меня с какао. Поставив чашку на тумбочку, она помогает мне забраться в постель и заботливо укрывает одеялом.

– Не волнуйся, я сейчас уйду. Еще чуть-чуть посмотрю на тебя, – шепчет сестра с влажными от слез глазами. – Родная моя… Пей скорее, – спохватившись, подает мне какао. – Пока не остыло…

– Спасибо.

В ответ на мою благодарность Лиза только кивает.

– Уверена, что хочешь, чтобы я ушла? – спрашивает, когда я делаю несколько глотков чудесного напитка. – Я могу лечь с тобой. Артем справится с Киром.

– Нет… Прости… Я правда хочу остаться одна.

– Понимаю.

Замолкает и тихо сидит, пока я не допиваю какао. А потом забирает чашку, желает мне сладких снов, гасит свет и выходит из комнаты.

А в моем сознании другой голос звучит.

«Сладких кошмаров, родная…»

Меня скручивает от боли. И я, свернувшись в комок, разражаюсь самыми отчаянными и безумно горькими рыданиями.

«Все закончилось… Все хорошо… Завтра будет легче… Главное, что он жив…» – убеждаю себя.

Но сию секунду эта мантра не работает. Я будто в огне. И это пламя никак не желает утихать. Долгое время в моей голове на замедленной перемотке крутятся события этого жуткого вечера. Я снова в них погружаюсь, увязаю, проживаю, трясусь от страха и в какой-то момент даже начинаю жалеть, что не позволила Лизе остаться.

Пока, наконец, не вырубаюсь.

Утро выдается не менее мрачным. Мне не хочется выползать из постели. Я так много страдала, что сейчас не понимаю: а в самом ли деле я выжила? Упорно сжимаю веки и пытаюсь продлить забытье, но быстро понимаю, что уснуть больше не получится.

Приходится вставать.

Я негодую из-за потерянного мобильного и невозможности связаться с Людмилой Владимировной, чтобы узнать, как прошла ночь в больнице. А потом вспоминаю о Владе… И эта утрата кажется мне такой ничтожной мелочью, что даже стыдно становится.

После душа я заставляю себя полностью собраться и, наконец, оставить прошлое там, где ему самое место. На такой глубине, которую невозможно достать.

Спустившись вниз, приветствую Чарушиных и заехавших к ним Даню с Мариной. Прошу у Лизы телефон, чтобы позвонить Анжеле Эдуардовне. Говорю ей, что у меня полный порядок. Расспрашиваю, как она сама, и не грустит ли Габриэль. Она меня успокаивает и даже присылает фото себя с питомцем.

Пока готовим с Лизой и Мариной завтрак, узнаю от Дани, что вчера состоялся арест всех, на кого так долго Саша собирал компромат, включая самого Владимира Машталера. Без предъявления обвинений остался лишь Игнатий Алексеевич. И то только потому, что его увезла с ранением «скорая». Но Тимофей Илларионович заверяет, что эта отсрочка его уже не спасет. Дело полностью готово для передачи в суд.

– Как Саша? – спрашиваю я у Дани, как только исчерпывается горящая тема карающего меча Фемиды.

– Отлично, – быстро отвечает он. И очень уж коротко уточняет: – Восстанавливается.

Я закусываю губы и киваю.

Уже позже, после завтрака, когда девчонки принимаются за уборку стола, а мне поручают присмотреть за племянником, Даня тихо делится со мной своими собственными размышлениями.

– Слушай, я понимаю, что обычному человеку это трудно даже вообразить, но, как мне кажется, гребаный рогатый принц стремается из-за того, что он вроде как в лежке сейчас. Думаю, он тупо стыдится и не хочет, чтобы ты видела его слабым. Хоть он сам оставил мои выводы без комментариев… – вздыхая, Шатохин тихо матерится. – Но я-то его знаю как облупленного. Другой причины просто быть не может. Он по-прежнему по уши в тебя. Зуб даю.

Я смущаюсь. Чувствуя, как загораются щеки, нелепо прячусь за малышом. Сердце, разгоняясь, едва не выбивает себе путь наружу.

– Эм… Меня не это волнует, Дань, – отражаю несколько рвано. – Я просто не хочу, чтобы он на меня сердился.

– Сердился? Не выдумывай, – отмахивается Шатохин с усмешкой.

Но это не добавляет мне ни спокойствия, ни уверенности.

Малыш начинает хныкать, и мы с Даней как-то одновременно принимаемся его отвлекать. Я подкидываю, а он строит смешные рожицы.

– Наконец-то можно будет покрестить Кирюшу, – произносит с улыбкой подошедшая к нам Лиза. – Вы же помните, что вы крестные?

Мы с Шатохиным переглядываемся и тоже улыбаемся.

– Конечно, – выдаем почти в унисон.

Но до крестин все же предстоит дожить. Сначала нас ждет ряд не самых радужных событий. Я хожу в больницу к Саше ежедневно, но каждый раз, когда я там появляюсь, любая из трех постовых медсестер, перехватывая мой полный робкой надежды взгляд, неловко опускает глаза, чтобы не смотреть мне в лицо, когда придется оповестить, что изменений в указаниях не было. Мне по-прежнему запрещено проходить в палату к Георгиеву.

Я стойко терплю подобное проявление его дурацкого царского характера. Но однажды не выдерживаю и передаю записку.

«Мне нет разницы, лежишь ты, сидишь в инвалидном кресле или ковыляешь на костылях! Я прихожу к тебе! Не давая мне возможности увидеть себя сейчас, ты проявляешь лишь свой чертов эгоизм! Это очень жестоко!»

Позже, когда эмоции утихают, я, конечно, жалею, что передала ему именно это послание. Ведь получается, что повела себя не лучше него. Вместо того, чтобы написать, как он для меня дорог, и как я ему благодарна за спасение, как счастлива, что все закончилось благополучно для него, пожелать здоровья и всего самого лучшего в этой жизни, попросить прощения и проститься, я повела себя словно капризный ребенок, опустившись до каких-то претензий и заострив внимание на своих чувствах, которые он имел право задеть.

Но сделанного, как мы уже знаем, не воротить. Приходится просто жить со всеми последствиями, чувством вины, тоской.

Я разрываюсь между необходимостью улетать в Париж к Анжеле Эдуардовне и потребностью увидеть Георгиева. Каждый день обещаю себе взять утром билет и каждый день откладываю. Все хожу в эту клинику, словно неприкаянная.

А потом…

Наступает день похорон Влады Машталер. Мне посещать их, конечно же, необязательно, но я считаю своим долгом проводить ее в последний путь. Да и ребята все идут, как бы кто к ней ни относился. Держимся вместе – Лиза, Артем, Даня, Марина, Бойка, Варя, Фильфиневич, Лия… И вдруг, к моему удивлению, на отпевании появляется Саша.

У меня обрывается и улетает куда-то в ноги сердце, когда он как ни в чем не бывало входит в церковь.

В строгом черном пальто, с идеальной стильной стрижкой, гладко выбритый и по всем параметрам здоровый. Все такой же высокий, все такой же большой и все такой же крепкий. По его виду ни за что не сказать, что двенадцать дней назад он был дважды подстрелен и находился под ножом хирурга.

Лишь увидев Георгиева, понимаю, почему так затянули с погребением Влады. Изначально думала, что это из-за необходимости проведения каких-то особых медико-криминалистических экспертиз для расследования, а оказывается – чтобы он окреп и смог присутствовать на похоронах своей жены.

Наши взгляды встречаются, и у меня выбивает дух от того урагана, что тотчас разворачивается за моей грудной клеткой. Я так сильно пугаюсь этих безумных эмоций, что едва удерживаюсь от вскрика. Резко опускаю глаза на пламя свечи, которую держу в руках. Она начинает адски трещать, будто в подтверждение того, какими неправильными здесь являются мои чувства к нему.

Господи, прости… Но я не могу себя контролировать.

46

Если ты сможешь простить…

© Соня Богданова

В стремлении избегать зрительного контакта мы солидарны. Хоть я ни разу за всю службу и не направляю свой взгляд на Георгиева, точно знаю, что и он на меня не смотрит. Всегда это чувствовала. Сейчас ощутимым является лишь его присутствие. И этого достаточно, чтобы во мне клубилось волнение и разрасталось чувство вины.

– Со святыми упокой, Христе, душу рабы твоей…

Я изо всех сил пытаюсь фокусироваться на молитвах, которые читает священник. Я их знаю наизусть. Шепотом повторяю. Но при этом все мое восприятие зациклено на другом. Оно поглощено воспоминаниями и новыми путанными мыслями вокруг человека, о котором мне думать нельзя. По крайней мере, не сейчас. Не здесь. Вот только я не могу это остановить.

Как он? Здоров ли он? Чего ему стоит эта внешняя непоколебимая сила? Получил ли он мою записку? Что почувствовал? Почему до сих пор ни слова не написал? Зачем сейчас так посмотрел на входе, будто эта встреча для него столь же будоражащая, как и для меня? Злится ли он, что я здесь? О чем думает сейчас? Тяжело ли ему? Увидимся ли мы еще когда-нибудь? Заговорит ли он со мной? Простит ли?

Или «прощай» это все-таки навсегда?

Господи, я сама не понимаю, чего я хочу… Знаю ведь, что вместе нам уже не быть. Надеюсь на дружбу? Смогу ли ее вытянуть?

Боже, как же хочется на него посмотреть… Просто посмотреть. Тех пяти секунд было дико мало. Я хочу разглядывать часами, по миллиметру. Убедиться, что с ним правда все в порядке.

Но мое сердце и без того пропускает удары. А потом будто бы их наверстывает. Соответственно растет пульс. Дыхание учащается и становится поверхностным. Мне все труднее контролировать эту функцию. Я чувствую себя так, будто вот-вот лишусь сознания. Это ощущается пугающим.

Лишь под конец службы мне кое-как удается переключиться. И заблокировать недопустимые мысли. Меня снова подгружает в темноту со звенящей пустотой и бесконечным ощущением горя, хоть оно и не касается меня лично.

Вот жила-была девочка… Красивая какая. Весь мир лежал перед ней. Столько дорог открыто было. А выбрала она не ту. Теперь и оплакать некому. Мать там же – за порогом жизни. Отец в тюрьме. Подруги все – пластмассовые куклы, и горя на их лицах не видно. Об остальных «близких» и вовсе говорить не стоит. Мало кто пришел на похороны. Видимо, после той шумихи, что встряхнула город с арестами Машталера и Ко, боятся светить связами, которые были когда-то.

Но вправе ли мы осуждать Владу Машталер? Вправе ли я все это анализировать? Вправе ли рассматривать жизнь, всех нюансов которой я не знала, со своей позиции?

Нет, не вправе.

Мы все ошибаемся. Все грешим. Грех даже в мыслях наших, не только в действиях. За свое бы вынести крест. Куда еще чужое? Злость и обида на человека – разрушительные чувства, которые я лично испытывать не хочу. Поэтому сегодня я все отпускаю. И надеюсь, что где-то там Влада Машталер найдет свой покой и свое счастье.

На кладбище я опускаю на ее могилу большой букет белых лилий. Саша кладет рядом синие розы. Не поднимаю взгляд, но узнаю его по рукам. Сердце тотчас ускоряется. И я ловлю себя на мысли, что вот эти набитые кобальтовые бутоны до конца жизни будут ассоциироваться у меня с Владой Машталер и вызывать тихую грусть.

Начавшийся снег быстро прогоняет людей с кладбища. Я же немного задерживаюсь, зная, что Лиза с Артемом меня подождут.

07.12.2058 г.

Смотрю на эту дату и вспоминаю то, что Влада, как и Саша, верила в силу чисел. Как странно, ведь одному человеку она принесла смерть, а второй заново родился. А остальной мир это если и заметил, то скоро забудет.

– Пусть земля тебе будет пухом, – говорю я тихо.

И, не оборачиваясь, покидаю кладбище.

Иду и пытаюсь натянуть на промерзшие и будто оцепеневшие кисти перчатки. Одна из них падает. Я наклоняюсь, чтобы поднять и отряхнуть от снега. А когда выпрямляюсь, вскидывая взгляд, вижу у одной из машин Сашу.

Я шумно вдыхаю и, ощущая мгновенную боль в груди, вздрагиваю. Его темные глаза заставляют меня оцепенеть и оставаться неподвижной, даже когда мой желудок переворачивается, а сердце принимается с дикой силой сокращаться. А потом взлетает так высоко… Выше затянувших небо тяжелых серых облаков. Выше спрятанного от нас солнца. Выше просто быть не может.

По телу проносится яростная, будто электрический ток, волна дрожи. Забываю о том, что минуту назад мне было холодно. Ведь сейчас жарко.

«…– Ты нужна мне.

– И ты мне нужен…»

Не знаю, почему именно этот диалог всплывает в моем сознании сейчас. Но я будто заново слышу эти слова. Они проносятся между нами, пока Саша не отворачивается. С неутихающим сердцем я смиренно наблюдаю за тем, как он садится в машину и уезжает.

Перевожу дыхание и подхожу к автомобилю Чарушина. Ни он, ни Лиза не говорят ни слова, когда я забираюсь на заднее сиденье. Молча едем в ресторан, в котором Людмила Владимировна организовывает поминальный обед. На самом деле никому из нас туда не хочется, но должен же кто-то прийти.

Так кто, если не мы?

В зале действительно очень мало людей оказывается. Наверное, еще меньше, чем я ожидала. Игнорировать Георгиева становится непосильной задачей. Хоть он и сидит за другим столом, но, так получается, что прямо напротив меня. Как ни подниму взгляд, так и натыкаюсь.

За нашим столом почти не разговаривают. Да и не едят особо. Только после вина что-то вяло жуют. Но, тем не менее, я узнаю от Дани, что позавчера Сашиному отцу были предъявлены обвинения и до рассмотрения дела в суде, которое назначили на конец января, мерой пресечения избрали только подписку о невыезде.

– А что так слабо? – удивляется Фильфиневич.

– Слабо – в силу того, что ему вроде как необходимо мотаться по клиникам после ранения и проходить реабилитацию.

– Ну-ну…

Я в этот момент поднимаю взгляд и замечаю, как Саша извиняется, поднимается из-за стола и выходит из зала. Не могу не встать и не пойти следом.

Завтра я улечу в Париж. Вдруг нам больше никогда не удастся увидеться? Вдруг это наша последняя встреча? Вдруг это мой единственный шанс объясниться?

Но едва мы оказываемся вдвоем на террасе, я осознаю, что застрявшее в моем горле дыхание лишает меня возможности говорить.

Услышав хлопок закрывшейся за мной двери, Георгиев оборачивается. При виде меня он лишь слегка хмурится, у меня же напрочь исчезает способность дышать.

На улице минус, а я ощущаю, как по телу стремительно распространяется жар. Когда теплеют щеки, и я понимаю, что они краснеют, мне становится настолько неловко, как не было никогда прежде с Сашей. Хоть под землю проваливайся!

Не знаю, что и было бы, если бы мой взгляд в этот момент не скользнул вниз и не распознал в руках Георгиева сигарету.

Негодование заставляет меня сделать резкий вдох.

– Ты куришь? – интересуюсь как можно сдержаннее, едва только легкие заполняются кислородом. – Нельзя же…

Сердце гулко стучит в ушах, голос вибрирует, кожа горит, а я пытаюсь делать вид, что спокойна. Цирк.

– Пока не курю, – отзывается Саша. – Сигарета не подожжена.

От звуков его хриплого голоса по моему распаленному телу проступают мурашки. И в этот раз я теряю не только способность говорить, но и почву под ногами. Хватаюсь за металлические перила, не замечая, как от контакта с ними под кожу мне пробираются ледяные стрелы. Мне просто нужно держаться. И, наверное, не стоило пить на голодный желудок вино. Сейчас, после всех переворотов, внутри становится болезненно и мутно.

Молчим. Напряженно смотрим друг на друга. Взгляд Георгиева постепенно становится жгучим, способным спалить меня дотла. Но он так и не утруждается хоть что-нибудь сказать мне.

– Саша… – наконец, выдыхаю я. Взволнованно и отрывисто, однако это уже неважно. Смотрю в его глаза и тарабаню: – Я бы хотела объясниться, пожалуйста! Понимаешь, когда этот человек написал мне и сказал, что на тебя готовят покушение… Когда он сказал, что нельзя никому говорить… Когда он сказал, что ни Градский, ни Полторацкий никогда не просчитают, где и когда это произойдет… Когда он сказал, что им нужны лишь мои показания против твоей матери в деле о похищении, чтобы остались чистыми другие… Я приняла все это за чистую монету! – говорю негромко, но порывисто, буквально задыхаясь от запала. – Все потому, что к тому моменту уже была так адски накручена, ты не представляешь просто! Мне снилось, как тебя ранят… Мне снилось, как ты умираешь… Мне снилось, что тебя уже нет в этом мире! Я все это уже проживала… Много раз… Это стало назойливым страхом, с которым я в один момент не смогла справиться… – не замечаю, как из глаз начинают лететь слезы. – Мне очень жаль… В тот миг я не понимала, что на самом деле подставляю тебя… Мне очень-очень жаль… Я прошу… Прошу у тебя прощения за это… – выдаю, попеременно хватая ртом воздух. – Я понимаю, что ты имеешь право злиться на меня… Но мне очень бы этого не хотелось… Если ты сможешь простить…

– Хватит, – грубо перебивает меня он. – Я никогда из-за этого не злился. Успокойся. И забудь. Это в прошлом. Все в прошлом.

Я сглатываю. Подбираю пальцами продолжающие сбегать по щекам слезы. Смотрю на Сашу и пытаюсь осознать сказанные им слова.

«Все в прошлом…»

От шока мои глаза высыхают.

Он, конечно, прав. Просто… Я не знаю, как это все забыть.

Смотрю и смотрю на него... Смотрю… Вижу в глубинах его темных глаз невероятные по своей силе эмоции. Но внешне он – глыба.

«Все в прошлом…»

Мое сердце колотится уже просто бешено.

– В чем причина тогда? – выдыхаю я. Понимаю, что не стоит спрашивать. Но я не могу сдержаться. – Почему ты запретил мне приходить? Не хотел видеть?

Умерла – так умерла. Лучше горькая правда, чем вечные терзания в поисках ответов.

Его взгляд становится тяжелым.

А меня охватывает целая буря чувств. Страх, стыд, отчаяние, тоска, боль.

– Не мог, – толкает он так же сухо и сипло.

– В каком смысле?

– Давай не здесь, – выдыхает уже резковато.

Мне хочется спросить: «А где? Ты ведь меня избегаешь?»

Но я прикусываю губу и отворачиваюсь.

Сердце как будто душится и кричит от боли. И я просто не знаю, как с этим жить дальше.

– Возвращайся в зал. Холодно.

«Твой тон холоднее…» – думаю я.

А на деле киваю. Еще раз провожу ладонями по лицу, разворачиваюсь и иду. Слышу, что Георгиев следом шагает, но не оборачиваюсь.

На пороге зала мы одновременно замираем. Потому что прямо на наших глазах на Сашину мать надевают наручники.

Я охаю. И растерянно поворачиваюсь к Георгиеву.

Он лишь стискивает челюсти и сглатывает. Оставаясь на месте, не предпринимает ничего из того, что, обладая властью, мог бы сделать.

Людмила Владимировна бросает в нашу сторону один короткий, будто прощальный взгляд, и позволяет полицейским вывести себя из зала.

Саша тяжело и тихо выдыхает.

Я понимаю, что он и этот арест считает справедливым. Но я так же знаю, как бы умело он это ни скрывал, что ему от этого очень больно.

47

Никаких чудес.

© Александр Георгиев

– Конец света, что в городе творится! – произносит Титов с забавнейшим для его возраста театральным удивлением, едва переступив порог моего кабинета. – Вот это зачистка! В СИЗО, понимаете ли, заканчиваются койко-места! – выкатывая нижнюю губу, качает головой. И словом, и мимикой выказывает, как сильно впечатлен происходящим. – Но знаешь, я готов спонсировать постройку дополнительного корпуса. Уже Града поставил в известность, – все это выдает по пути к моему столу. – Ах, как мне это знакомо! Ах, какое чудеснейшее дежавю! – с ухмылкой прижимая к груди ладонь, не спешит опускаться в кресло. Воздевая руки к небу, упирается взглядом, естественно, в потолок, но это не умаляет яркости сцены. – Господи! Я прям спать не могу, как меня все это прет! – сообщив последнее, морской владыка, наконец, выключает своего гениального актера. Опускается в кресло и с усмешкой толкает: – Привет.

– Добрый день, – отзываюсь я глухо. К сожалению, радоваться, как он, неспособен. Все, что чувствую – сухое удовлетворение и спокойствие за безопасность Сони. – Никаких чудес. Вы-то, Адам Терентьевич, точно в курсе.

– Угу, – подтверждает он. – Потому и тащусь от результата. Ну что сказать? – с той же важной улыбкой разводит руками. В гримасах ему, конечно, равных нет. Харизма бешеная. – Ты крут, темный Прокурор. Ты очень крут. Не думал, что меня кто-то переплюнет.

Я планомерно вздыхаю и, поджимая губы, отвожу взгляд.

– Кто-то же должен наводить в этом городе порядки. Раз в сорок лет.

– Ага, аккурат сорок. Вселенная циклична.

– Да, – соглашаюсь так же сухо.

– Только на твоем лице триумфа не видно. Думал, мы после твоей выписки пир на весь мир закатим.

– Ну как бы… Я вдовец. Какой пир?

– Да… Но что-то мне подсказывает, мрачный ты такой отнюдь не поэтому.

Снова вздыхаю.

– Отнюдь.

В душе пустота. И я, сука, такой крутой, не знаю, чем ее заполнить. Сердце в этот раз тихо и медленно умирает. Но, мать вашу, болит при этом так сильно, что кажется, сдохну до того, как оно иссохнет.

– Уехала твоя София Богданова, – в очередной раз поражает своей осведомленностью Титов. Смотрю в его хитрецкую физиономию и шизею. – Но насколько я знаю, ты ее сам оттолкнул. Выпнул из клиники. А после с диалога соскочил.

Будь на месте Адама Терентьевича Тоха, он бы обязательно добавил в конце характеризующее мое поведение существительное – дебил.

И был бы, безусловно, прав.

Вспоминаю наш последний недоразговор, и под ребрами что-то адски выжигает нутро. Пока этот чертов жар разливается по всему телу, спину осыпает мурашками.

Как она смотрела… Что говорила… Как дрожала… Не вычеркнуть. Проще мозги из-под черепушки вырвать.

– Откуда столько подробностей, Адам Терентьевич? Может, я не в курсе, что кто-то, блядь, пишет о моей жизни книгу?

Титов, откидывая голову, смеется.

– Твоя жизнь и без книги стала достоянием общественности. Многие наблюдают. Просто, кроме меня, никто не рискнет комментировать.

– Ну, раз знаете, что наблюдают, должны понимать, как бы выглядели сейчас какие-то более явные взаимодействия с Соней.

Адам Терентьевич кивает.

И тут же невозмутимо уточняет:

– Это единственная причина твоего упоротого одиночества?

Я стискиваю челюсти и, пронизывая его взглядом, напряженно перевожу дыхание.

– Нет, не единственная.

Я не понимаю, какого хрена он вздумал лезть ко мне в душу. Пока Титов не выдает ряд фраз, над которыми мне волей-неволей приходится задуматься.

– Море – сердце Одессы. И оно же его сила. А сила мужчины в его женщине, – толкает с впечатляющей серьезностью. У меня по коже вновь озноб летит, хоть я и делаю вид, что Титов не пробил куда надо. Но морской владыка – тертый калач. Замечает неочевидные вещи и расчетливо тише добивает: – Где твое сердце, темный Прокурор? Долго сможешь оставаться в ресурсе без него? Знаешь ответ?

Знаю. Конечно, мать вашу, знаю.

И эти знания доводят меня до дичайшей дрожи.

– Херня, – выдаю сдавленно. – У меня другая философия. Соня сказала, что если я женюсь, быть со мной больше никогда не сможет… Я, конечно, довольно эгоистичный мудак, но не настолько, чтобы пользоваться сейчас ее уязвимостью, – с трудом выдыхаю то, что даже перед Тохой признать стремался. Чувствую, как загорается от стыда рожа. Но я все же продолжаю: – Все из-за того, что я вроде как спас ее, а сам в этот момент получил ранение… Это психологическая штука: благодарность, сострадание… Последнее у Сони особо четко развито. Она всех жалеет. Даже тех, кто ее хотел убить. Она, блядь, Владу пыталась спасти от падения. Она плакала у нее на похоронах. И она… – выдерживая паузу, протяжно вздыхаю, – дала показания в пользу моей матери, чтобы ее, сука, выпустили из СИЗО. Дескать, мать моя ее тогда вытащила, когда в порту топить собирались! Я, блядь, палец о палец не ударил, а она, на хрен, тут же побежала ее спасать. После всего, что та ей сделала. Сказала следаку, что все аудио- и видеозаписи с компрометирующими мою мать диалогами – игра под прикрытием. И их общий друг Полторацкий эту муть подтвердил! Пиздец просто. У меня, блядь, цензурных слов нет.

– Сострадание, говоришь? – повторяет Титов. Прижимает к губам палец. Качая головой, тихо смеется. – Ну да, возможно… Возможно… – выдыхает и уже откровенно ржет. – Прости, – бросает мне, выставляя в воздух ладони, мол, не виноват, что это так дебильно звучит. И снова вздыхает, и снова прижимает к губам палец… Я, глядя на все это, только зубами скриплю. Пока он не выдает следующее: – А что, если я скажу, что еще через сорок лет в этом кресле, – указывает в мою сторону, – будет сидеть ваш сын?

И меня оглушает.

В ушах – белый шум. В висках – бешеная пульсация. В груди – мощнейшая дрожь.

Представьте просто, что вы мчитесь по трассе, и вдруг в какой-то момент видимость резко поглощает туман. Что вы делаете, чтобы не разбиться? Правильно: скидываете газ. Я так и поступаю. Я до упора выжимаю тормоз. На инстинктах полностью все процессы приостанавливаю. И все равно срываюсь и лечу в бездну.

Не то чтобы я на слово поверил Титову… Мать вашу, конечно же, нет. Он же не Господь Бог. Но эта брошенная, будто невзначай, фраза подковыривает корку на одной из моих ран и, безжалостно дернув, сдирает целое покрывало, обнажая тем самым все мои истинные стремления, желания и мечты.

«…– О чем ты мечтаешь?

– О тебе…»

Титов произведенного эффекта якобы не замечает. Обрывая тему моей личной жизни, переключается вдруг на рабочие моменты.

– Пока мы ждем суда над Машталером и последующей за ним конфискации имущества, я тут подумал, а почему бы нам не открыть рыбоперерабатывающее предприятие? С экспортом, конечно. Капитал у нас есть. Сырье – в изобилии. Рынки сбыта найдем.

– Надо подумать, – хриплю я. Но думать об этом я, естественно, сейчас неспособен. – Соберу парней на совет, дам знать.

Даже после ухода Титова я сижу, словно, мать вашу, пришибленный. Отмираю, лишь когда в кабинет влетает Анжела, сообщая об очередном ЧП. Включаюсь и как-то отрабатываю день.

Но вечером снова пригружает.

Пытаюсь отвлекаться, конечно. Заезжаю к Тохе, а точнее – к Чарушиным на дачу. В преддверье Нового года они проводят там все свободные дни.

– Кофе или горячий шоколад? – обращается ко мне мама Чары, едва переступаю порог гостиной. – Персиковый пирог или имбирное печенье?

Никогда не спрашивает: будешь, не будешь? Только предлагает варианты. У нее в доме от угощения отказаться невозможно.

– Кофе и пирог.

Она уходит в кухню, а я опускаюсь в кресло и машинально обвожу взглядом украшенное к Новому году помещение. Все эти хвойные ветки, гирлянды и шары, плюшевые олени и гномы, фетровые носки и, собственно, елка под потолок. Кто-то менее циничный, чем я, назвал бы это сказкой. Кто-то типа Сони Богдановой.

Блядь… Я, сука, не могу о ней не думать.

А когда думаю, у меня, блядь, перехватывает дыхание и что-то замыкает за грудиной. Тоска, которую я так тщательно прячу, прорывается и отравляет мне нутро.

Совпадение или следствие: пока я пытаюсь незаметно продышаться, в гостиной моргает свет.

– Что еще за ерунда? – шепчет Рина, вскидывая взгляд на люстру.

– Метель на улице, – замечает Тоха. – Утром было штормовое предупреждение. Могут возникнуть перебои с электричеством.

– Офигенно!

– Ладно тебе, кобра, не шипи, – толкает Тоха с ухмылкой, прежде чем обнять ее и привлечь к себе. – Если вырубят свет, пойдем кататься на таблетке.

Я медленно тяну ноздрями воздух и заставляю себя отвести взгляд в сторону.

– Да я переживаю за Тему с Лизой… Чтобы они с малышом добрались нормально…

– Доберутся, Марин. Темыч с полчаса назад писал, что выехали. Скоро будут.

В гостиную с подносом в руках возвращается Татьяна Николаевна, и мы, как это обычно бывает, щадя ее чувства, меняем тему.

– Включим какой-то атмосферный фильм, пока есть электричество? – подбивает Рина.

– Давай.

Взгляд на экран не направляю. Улавливаю только знакомую музыку, и мне хватает, чтобы внутри вновь скрутило. Вот вроде не держал этого в памяти, но именно сейчас всплывает, как в прошлом году смотрели с Соней этот фильм вместе.

Делаю глоток кофе, но боль за моими ребрами не тускнеет. Я ощущаю зверскую потребность покурить и принимаю решение, что сегодня сорвусь. И так долго держался. После операции больше трех недель прошло. Но первым делом съедаю пирог. Честно говоря, вкуса толком не ощущаю. Просто мама Чарушиных – последний человек, которого я мог бы обидеть. Допиваю кофе, благодарю Татьяну Николаевну и, наконец, обращаюсь к Тохе:

– Дашь пару сигарет?

Он молча, не отлипая от своей Ринки, протягивает мне всю пачку.

Хватаю ее и сразу же поднимаюсь. Верхний свет выключен, но все эти гирлянды и лампочки освещают путь, словно прожектора. Так что добираюсь до прихожей без проблем.

Накидываю пальто и выхожу на крыльцо, которое, к моему удивлению, оказывается на добрую половину в снегу. Смотрю на свою заниженную тачку и понимаю, что домой сегодня вряд ли попаду.

«Блядь… Завтра нужно быть в офисе… Вот какого хрена?» – сокрушаюсь, вставляя сигарету в рот.

Ладно. К черту. Не буду раньше времени париться. Утром же по-любому будут чистить. Успеется.

Поежившись, подношу к кончику сигареты зажигалку. Чиркаю и после небольшой паузы, которая таит в себе самое примитивное предвкушение, с кайфом затягиваюсь. Пиздец, но когда первая порция никотина поступает в легкие, я реально едва давлю стон удовольствия. Аж потряхивать начинает, пока удерживаю этот гребаный яд в себе.

На второй тяге реакции повторяются. Я резко хмелею. Голова кругом летит. Кровь сгущается и принимается бурно носиться по организму.

Но все это херня против того, что я чувствую, когда во двор въезжает Чарушин, и я вижу на заднем сиденье его внедорожника Соню.

48

Почему ты здесь?

© Соня Богданова

Игнорирую его. Это кажется самым правильным решением после того, как Георгиев вел себя во время нашей последней встречи. Если он желает вычеркнуть меня из своей жизни, я ему в этом препятствовать не собираюсь.

Здороваюсь с ним, когда выходим из машины.

– Привет, – выдаю ровно, глядя сквозь него.

Сердце вовсю тарабанит в груди. Выражая бесконечную тоску, молит впиться в Сашино лицо отчаянным взглядом. Но я ведь понимаю, что так нельзя. Будет хуже.

– Привет, – звучит его приглушенный ответ.

И на этом все.

Спешу за Лизой в дом, чтобы сразу же пройти в одну из спален и помочь ей раздеть малыша. Он уже негодует, требуя грудь. Пока я снимаю с него верхнюю одежду, сестра скидывает все лишнее с себя.

– Боже мой, Боже мой… – смеюсь, едва справляясь с крупным, юрким и невероятно сильным карапузом. Своей вертлявостью он буквально выкручивает мне руки. – Сейчас, сейчас… – бормочу, прежде чем передать эту юлу Лизе.

Она оттягивает майку и дает сыну грудь. Он тотчас обхватывает ее губами и принимается жадно, с какими-то урчащими звуками сосать.

Обмениваемся с сестрой взглядами и смеемся.

– Ну и аппетит, – комментирую я.

– Да, с этим у нас проблем нет… – ласково воркует над сыном Лиза.

Я улыбаюсь и на мгновение замираю, любуясь ими.

Не то чтобы меня умиляли дети… Просто очень счастлива за сестру.

– Ладно. Пойду тоже разденусь.

– Сонь… – окликает меня Лиза, когда я уже берусь за ручку двери. Оборачиваясь, принимаю тот самый обеспокоенный взгляд, который уже просто устала на себе ловить. – Я не знала, что Саша будет сегодня здесь. Прям дежавю… Эта дача притягивает разбитые сердца.

– Ну какие разбитые сердца?..

Хочу поспорить, но голос срывается. Ненавижу врать.

– Все нормально? – тут же расстраивается сестра.

По лицу вижу, что будет переживать и накручивать себя. Поэтому стараюсь максимально сбавить этот накал.

– Конечно. Все в порядке, – заверяю с легкостью, которой и сама удивляюсь. – Мы ведь не враги. Как бы там ни было, я рада видеть Сашу. Рада, что у него все хорошо. Это главное.

Выбегаю из спальни до того, как Лиза пожелает еще что-то спросить. И быстро иду в сторону маленькой комнаты, в которой ночевала на даче Чарушиных в прошлый раз. Убеждаюсь, что не ошиблась, когда вижу у шкафа свою дорожную сумку. Артем, как и всегда, позаботился о моих вещах. Не могу не радоваться, что нет нужды выходить за ними на улицу.

Скидываю куртку, которую из-за Кирюхи просто не успела снять в прихожей. А за ней стягиваю свитер и джинсы. Прячу все в шкаф и надеваю мягкий домашний костюм. Собираю волосы в хвост и, не давая себе времени на рефлексию, так же спешно покидаю комнату, чтобы сразу же отправиться к Лизиной свекрови на кухню. Готовку я, как бы странно это ни было, так и не полюбила, даже с открытием своего кафе. Но мне стало нравиться кормить людей и видеть на их лицах довольные улыбки. Да и пока сестра занята малышом, считаю своим долгом заменить ее.

– С чем вам помочь? – спрашиваю у Тёминой мамы сразу после приветствия.

– Ой, Солнышко, если можешь, вот этим салатом займись, – указывает на разложенные по столешнице продукты.

– Руккола, фета, помидоры черри, перепелиные яйца… Это понятно, – проговариваю для ясности. – А что с баклажаном?

– Очисти от кожуры, порежь на небольшие треугольные кусочки, посоли и минут через пятнадцать обжарь на масле.

– Окей. А чем заправлять?

– Заправку я уже сделала. Та, что с горчицей, – указывает на одну их стеклянных чаш.

– Супер! – выдыхаю с улыбкой. – Приступаю.

Пока занимаемся каждая своей работой, Татьяна Николаевна расспрашивает меня про дела в кафе. Охотно делюсь, рассказывая про успех, который имело наше праздничное меню накануне и в день самого Рождества.

– А сейчас? У вас выходные?

– Нет. Кафе продолжает работать. Для французов ведь главный праздник уже прошел, а Новый год – это уже так… В общем, сотрудники на работе. Анжела Эдуардовна за главную. Да и не скучно ей сейчас… Она пригласила в Париж Сашину маму и Тимофея Илларионовича, – пытаюсь произнести это ровным тоном. И вроде бы мне это удается, но жар, который я чувствую на своих щеках, все-таки выдает смущение.

– О, – протягивает Татьяна Николаевна. – Надо же… А ты не была против?

О наших сложных отношениях с Георгиевой все, конечно же, знают.

– Нет. Наоборот. Это решение позволило мне прилететь на часть праздников к вам в Одессу. Иначе бы я не смогла оставить Анжелу Эдуардовну. Да и… Думаю, после всех событий Людмиле Владимировне нужно отвлечься.

Тёмина мама застывает, а потом вдруг бросается ко мне, чтобы обнять.

– Ой, Сонечка, ты невероятный человек, – проговаривает с дрожью в голосе, гладя меня по голове и плечам. – Трудно вообразить все, что пережила… И все равно… Осталась собой… У меня просто нет слов… Сердце за тебя болит… Но какая же радость видеть, что ты не сломалась. Наше ясное Солнышко.

И у меня болит. Хоть я и не признаюсь никому. Только в этих объятиях позволяю себе задержаться. Соскучилась по ласке и поддержке. Устала быть сильной. Но… Впереди еще столько всего. Перевожу дыхание и мягко отстраняюсь.

– Это вы невероятные. Я вас, Чарушиных, просто боготворю! – тараторю с улыбкой. – Безмерно счастлива, что Лиза стала частью такого клана!

Татьяна Николаевна легко отражает мой смех, хоть в уголках глаз все еще поблескивают слезы.

– Мы твою Лизу очень любим, – говорит мне не в первый раз.

Но я готова слушать это вечно. После каждого ведь такого признания испытываю счастье.

Мы возвращаемся к готовке. А минут десять спустя на помощь нам приходят Лиза с Риной, и в кухне становится очень шумно и весело. Смеюсь над высказываниями последней и активно участвую во всех обсуждениях, но, честно говоря, мысленно ломаю голову над тем, где сейчас Георгиев.

Будет ли он на ужине? Останется ли ночевать?

Поглядывая в окно, вижу, что снег продолжает падать. Прихожу к выводам, что уехать сейчас кому-то в город просто нереально. И… Как не торможу себя, радуюсь возможности побыть рядом с ним.

А вот рад ли этому сам Саша?

По тому выражению лица, которое у него сохраняется за ужином, догадываюсь, что нет. Как Даня ни пытается его растормошить своими шуточками, Георгиев остается угрюмым. И даже так… Каждый раз, когда наши взгляды пересекаются, я ощущаю в груди сумасшедшую вспышку жара.

– Да расслабься ты, – подбивает Шатохин. – Ну не попадешь завтра в офис, и что? Работа заводов без тебя не встанет, порты тоже погрузки не прекратят.

– Данька дело говорит, – поддерживает будущего зятя отец всех Чарушиных. Да и не только Чарушиных. Он – батя для всех друзей своих детей, что меня всегда умиляет. – За день-два кризиса не случится.

– Сейчас идет перезаключение многих договоров, – говорит Саша с той же серьезностью. – Чаще всего возникают вопросы, которые требуют незамедлительного решения.

– Знакомо. Но поверь, почти все эти вопросы можно решить в телефонном режиме. Не загоняйся раньше времени, – убеждает его Артем Владимирович. – Кроме того, когда что-то такое случается, – дергает подбородком в сторону окна, – это обычно неспроста. Значит, ты должен быть здесь. Значит, нужна эта пауза. Значит, надо использовать.

– Саня, ешь, – подключается Татьяна Николаевна.

– Саня, пей, – со смехом поддерживает маму Артем.

Все, кроме Лизы и Рины, немного выпивают. Но Саша к своему бокалу с вином упорно не притрагивается.

– А может, просто оставите человека в покое? – вопрошает Рина, закатывая глаза. – Что он вам сделал?

Реакцией на это замечание является общий смех. Но после большинство советчиков, и правда, извиняются перед хмурым Георгиевым за навязчивость и переключаются на тему предстоящей свадьбы Дани и Рины.

В этом счастливом шуме наши с Сашей взгляды в очередной раз неизбежно встречаются, и мой желудок совершает резкий переворот. А уж когда я осознаю, что он задерживает зрительный контакт, к акробатическому выступлению присоединяется сердце.

В темных глазах Георгиева заперто столько эмоций, что они попросту валят с ног. Всего пара секунд, и я понимаю, что повержена. В грудь будто нож всадили, не могу вздохнуть.

И вдруг… Свет в кухне мигает и гаснет.

Темноту прорезает серия негодующих возгласов, но практически сразу же за ними звучат смешки. У меня начинает кружиться голова, и я вспоминаю о необходимости дышать. Медленно восстанавливаю эту функцию. К тому времени, как на столе появляются зажженные свечи, вполне владею собой.

Ровно до того момента, как приходится вновь столкнуться взглядами с Георгиевым. В кажущейся интимной обстановке этот контакт становится совершенно невыносимым.

– Простите, – шепчу и поднимаюсь из-за стола. – На минуту отлучусь.

– Осторожно там… – кричит мне вдогонку Чарушин. – Возьми свечу.

– Окей, – бормочу, прежде чем забрать одну из нескольких самых толстых, стоящих в углу кухни, и выйти в темноту.

Изначально планировала воспользоваться ванной, чтобы умыться и перевести дыхание. Однако уже на пути к ней понимаю, что ни первое, ни второе успокоиться мне не помогут. Поэтому я направляюсь в выделенную мне радушными хозяевами комнату.

Прикрыв за собой дверь, ставлю свечу на тумбочку, переодеваюсь в пижаму и набираю для сестры сообщение.

Сонечка Солнышко: Лиз, я очень устала с дороги. Лягу спать пораньше. Объясни всем, пожалуйста. И извинись за меня. Завтра поболтаем.

Не забираюсь в постель, пока жду ответ. Только покрывало стягиваю и взбиваю подушки.

Лиза Чарушина: Хорошо. Не волнуйся. Отдыхай. Спокойной ночи.

Собираюсь ответить на пожелание, но и думать об этом забываю, когда за спиной раздаются скрип двери и чьи-то шаги. Инстинкты, реагируя на подобное как на опасность, подгоняют резко развернуться. Только вот эмоциональный перегруз делает мои движения каким-то заторможенными. Пока медленно оборачиваюсь, дыхание звучит рвано и высоко. А когда, наконец, завершаю этот процесс и сталкиваюсь лицом к лицу с Георгиевым, и вовсе обрывается.

Сердце перестает биться. И по всем показателям долгое мгновение кажется, что я попросту рухну замертво. Пока мой организм, справившись со стрессом, не выплескивает мне в кровь одуряющую дозу адреналина. С этой лютой примесью сердце, словно реактивный двигатель, заводится и стремительно набирает максимальную скорость.

Взгляд, запах, подавляющая сила и волнующий жар… Поверить не могу, что снова так близко все это ощущаю. В попытке побороть желание обнять Сашу, отчаянно сгребаю пальцы в кулаки.

– Почему ты здесь? – все, что удается вытолкнуть.

Голос не только дрожит, но и звенит от напряжения.

Он шагает ближе. Я на автомате отступаю. Пока не притискиваюсь спиной к прохладной поверхности шкафа. Пространство вокруг нас сжимается. Я ощущаю дикую нехватку кислорода. А Георгиев еще и касается лицом моего лица, упирается лбом в мою переносицу, ведет ладонями по моим повисшим вдоль тела рукам… Боже… Мурашки, которые разлетаются по моей коже, такие жгучие, что кажется, будто под нее тысячи раскаленных спиц загоняют.

Я хочу сказать Саше, чтобы он убирался.

Но вместо этого повторяю лишенный смысла вопрос.

– Почему?..

– Потому что не могу сдержать свое слово, – шепчет он сипло, заставляя мое сердце делать очередную критическую остановку. – Соня… Я все понимаю, но… – хриплый выдох, и за ним – глубокая пауза. – Будь снова моей. Навсегда.

49

Просто озвучь, что я должен сделать?

© Александр Георгиев

Любовь – сила.

Самая могучая. Самая сокрушающая. И самая, мать вашу, живительная.

Достигнув всех стратегических целей войны, которая долгое время являлась смыслом моей жизни, полагал, будто выгорел до золы. Но именно сейчас – после всех событий, накопленных слов, заглушенных эмоций и задавленной тоски – вижу Соню, и в окрепшем организме вспыхивают остатки жара. За грудиной разгорается такое лютое кострище, что преисподняя в сравнении с этим пламенем кажется беспонтовым Диснейлендом.

Вдох. Выдох. Короткая передышка. И повтор сумасшедших ощущений.

Первое чувство, которое заполняет большую часть моей пустоты – это страх. Я был уверен, что рычаги, влияющие на его возникновение, задубели и, в конце концов, атрофировались. И вдруг чуть не трогаюсь умом от феерического возвращения этого гребаного чувства. Нутро топит столь бешеной волной, что меня резко бросает в пот и дрожь.

«…сила мужчины в его женщине…»

Определенно.

С мыслями о Соне я не испытывал страха перед целым преступным синдикатом. А сейчас, видит Бог, боюсь взглянуть ей в глаза. Разочарование, злость и та самая ебучая жалость – больше, чем я способен сейчас вынести от нее.

Стальной прут, который называют стержнем, не сломан. Сохраняет вертикальное положение. Но, мать вашу, как он трясется и вибрирует, пока я отчаянно держу равновесие.

– Привет.

Ее голос звучит спокойно. Глаза смотрят сквозь меня.

– Привет, – выдаю тяжело.

Наверное, должен испытать облегчение, что не пришлось столкнуться с ожидаемыми и заслуженными мной чувствами. Но, вопреки всему, с той самой секунды мое волнение усиливается.

Докуриваю, не ощущая больше ни малейшего кайфа от никотина. Настолько индифферентен, что впору бросить навек пагубную привычку, к которой, казалось бы, жаждал вернуться.

– Все нормально? – притормаживает рядом со мной обвешанный сумками Чара.

Я медленно моргаю, стискиваю челюсти, с трудом сглатываю и без каких-либо слов киваю.

– Не торчи здесь долго, – выдает уже грубее. – То, что хочешь, один хрен не вытравишь. Только какое-то гребаное воспаление схватишь.

Я хрипло прочищаю горло и сплевываю слюну, которая ощущается слишком горькой, чтобы ее сглатывать. Отворачиваясь, сминаю в пепельнице сигарету и угрюмо смотрю на заснеженный двор.

– Есть еще шанс проскочить в город?

– На твоей спортивной колымаге – нет.

В этот момент мне почти посрать на пренебрежение, которое Чарушин выказывает, отзываясь о моей новой и, безусловно, охуенной тачке. Почти. Просто сейчас есть вещи важнее.

– Дай свой внедорожник, – задвигаю ровным тоном.

Тёмыч ухмыляется и мотает головой.

– Ни хрена.

Выдав это, скрывается в доме со всеми их чертовыми сумками.

Я тихо и весьма протяжно матерюсь. Хотел бы сказать, что это ярость… Только вот тело потряхивает вовсе не от гнева. Меня ломает. И абстиненция эта по той зависимости, которая во сто крат сильнее никотиновой. Гораздо сильнее всего, что я в этой жизни познал.

– Сука… Блядь… Боже… Блядь… – бормочу себе под нос, растирая дрожащими ладонями лицо.

Такие приходы ловлю, которые не настигали даже после выведения из наркоза. Будто все это время под воздействием каких-то препаратов был. И вдруг… Действие прекратилось.

Долго стою на крыльце, глядя на белые сугробы до ослепляющего жжения в глазах. Промерзаю до костей. Сердце уходит в автономный ресурсосберегающий режим. Дыхание постепенно выравнивается. Но на общем уровне волнения это почему-то сказывается слабо.

Особенно когда возвращаюсь в дом и продолжаю контактировать с людьми. Что я ни говорю, на кого не смотрю, в сознании трепыхается всепоглощающая мысль: где-то в этом доме находится Соня.

А потом мы, что вполне закономерно, оказываемся за одним столом, и я, набравшись гребаной смелости, перехватываю ее взгляд.

Злость? Разочарование? Жалость?

Ничего из этого в глазах, которые хранят для меня целую Вселенную, я не обнаруживаю. Там таится лишь то самое свободное и самодостаточное чувство, которое я, будучи упрямым ослом, отвергал в самом начале наших отношений.

Она как будто… Она меня любит? Любит? Все еще? Несмотря ни на что?

Моя броня стремительно идет трещинами. За грудиной срывается ураган. Я задыхаюсь и резко отвожу взгляд. По коже слетает колючая дрожь, которую я с огромным трудом переживаю, сохраняя неподвижность.

Сглатываю. Стопорю внутреннюю стихию, которая грозит моему организму не просто очередной, а, похоже, мать вашу, финальной катастрофой.

«…– Я никуда не уеду.

– Делай, как знаешь.

– А тебе типа пофиг?

– Нет. Не пофиг, конечно. Но я никогда не буду просить тебя остаться…»

За последнее время, с тех пор как очнулся, я, независимо от своих желаний, перебрал и в реале все воспоминания о НАС. От начала и до того самого проклятого «прощай». И сейчас я точно знаю, почему при новом контакте всплывает именно этот диалог… Соня транслирует похожие на тот период чувства.

После этого фрагмента очень много всего произошло. И, в конце концов, она перешагнула через это заявление – просила меня остаться. Плакала, умоляла… Когда я не мог!

А сейчас… Все, что я видел буквально десять дней назад, когда она выбежала за мной на продуваемую ветрами террасу, ушло. Ни непосильной печали, ни убийственного сострадания, ни какой-то глубинной обиды ее взгляд больше не выражает.

Кто-то что-то спрашивает. Я сухо по фактам отвечаю.

И рискую вновь посмотреть на Соню.

«Не может быть… Не может быть… Не может быть…» – стучит в висках, пока не впиваюсь в ее глаза и не получаю столь же уверенное подтверждение.

Вашу мать… Боже… Не показалось…

Она любит меня… Просто любит. Сохраняя достоинство, Соня Богданова, как и когда-то давно, не выпячивает это, но и скрывать не пытается.

Ну или я все-таки тронулся умом.

Да… Наверное, это более вероятно.

Я слишком много думал о ней. Я снова зациклился. Я сосредоточил на чувствах все свои силы, потому что больше не было на что их расходовать.

Это рецидив моей одержимости. Но я справлюсь. Должен справиться.

«Сегодня, когда ты, в угоду своей мести, взял в жены Владу Машталер, я поняла, что никогда с тобой быть не смогу. Даже в далеком будущем… Даже когда ты разведешься… Даже когда будешь снова свободным… Я больше не смогу быть с тобой, Саш… Как раньше уже не будет… Моя рана никогда не затянется, обида не утихнет, а злость не станет меньше…»

Умышленно напоминаю себе об этом. С остервенением конченого мазохиста медленно воскрешаю и впитываю каждое гребаное слово, пока от боли не лишаюсь возможности дышать.

Остановка сердца. Затяжная пауза. Однако с новым запуском мне не легче.

Напротив.

– У нас будет самая танцевальная свадьба, – выдыхает Тохина Маринка с очевидным предвкушением.

Свадьба, блядь… Снова свадьба… Снова не у НАС… У НАС ведь никогда ее не будет…

Мне, на хрен, срочно нужно убираться отсюда.

Но вместо этого… Смотрю на Соню и уже не могу отвести взгляда.

Никакой чертовой жалости. Нет ее. Нет!

Изумление, страх, тоска, надежда, любовь, восторг, трепет, притяжение… Все ее чувства, как и раньше, по незримым высоковольтным проводам летят ко мне. А я ведь… Роняю щит и принимаю. Мощнейший удар, и меня, к дьяволу, размазывает.

Боже… Блядь… Боже… Блядь…

Мое сердце… На него будто тысячи пчел налет совершают. Каждая из них жалит. И эта блядская, предательски чувствительная мышца, пульсируя от жгучей боли, адски разбухает и заполняет все пространство моей чертовой грудной клетки.

Ух-хух, ух-хух, ух-хух, ух-хух, ух-хух, ух-хух…

Еще никогда мое сердце не стучало так странно. Все силы на его работу уходят. И это при том, что оно не приносит моему организму никакой пользы. Оно приводит давление в моих венах и артериях к такому уровню, что кажется, меня, на хрен, вот-вот разорвет на куски. Физически, отнюдь не фигурально.

Уверен, что так бы и было, если бы в доме в какой-то момент не погас свет.

Я бурно выдыхаю. По сути, как огромный шар, сдуваюсь. За секунду до взрыва.

В попытках полностью прийти в себя цепенею. Но особых успехов эта уловка не приносит. Сердце немного уменьшается в размерах и слегка притормаживает с частотой сокращений, но общая степень безумия сохраняется.

Зажигаются свечи. Мы тотчас находим друг друга взглядами.

Удар. Резкий, звонкий, оглушающий. Будто по тарелкам барабанной установки кто-то засаживает. Но нет, конечно же, здесь никаких установок, кроме моих собственных – психологических. Они и разлетаются под моей черепной коробкой.

Соня, разрывая зрительный контакт, подскакивает с места и выходит из-за стола.

– Простите… На минуту отлучусь.

– Осторожно там… – кричит ей вдогонку Чарушин. – Возьми свечу.

– Окей, – бросает она на ходу.

Нам нужен этот тайм-аут. Согласен.

Только вот когда Соня покидает поле моего зрения, у меня, блядь, не получается упиваться облегчением. Я чувствую и, кажется, слышу, как мой сердечный ритм выравнивается в прямую смертельную линию. Все это настолько знакомо, что уже даже на инстинктах не пугает. Страшно становится, когда эта ебанутая мышца совершает рывок за рывком, самостоятельно себя откачивая, и принимается долбить мне в ребра, с явным намерением проломить путь наружу.

– Прошу прощения, – выдаю сипом, словно успел простыть. И якобы неспешно поднимаюсь. – Сделаю пару звонков, пока на телефоне остался заряд.

Еще до того, как я разворачиваюсь к выходу, Тоха с Чарой в синхрон хмыкают. Остальные Чарушины не издают ни звука, но именно их молчание сейчас значительнее любых комментариев. Оно ложится мне на плечи тяжестью. Должно бы остановить, наверное… Но… Ни хрена.

Целенаправленна ли моя ложь? Нет. У меня действительно есть необходимость связаться с несколькими сотрудниками. Кроме того, планирую прокурить мозги и охладить кровь.

Только вот с каждым шагом во мрак чистота моих помыслов мутнеет. За грудиной что-то раскалывается. Там становится горячо и больно настолько, что у меня увлажняются глаза и срывается дыхание. Когда все так рьяно бурлит, тяжело определить источник этих ощущений. Но даже если предположить, что расползлись раны, которые чуть больше трех недель назад так старательно латали хирурги, остановиться я уже не могу.

Я забываю о работе и чертовых сигаретах. Забываю о решении держать с Соней дистанцию. Забываю о том, что должен уважать ее чувства и выставленные границы.

Пересекая гостиную, я иду в комнату к Солнышку с прямым намерением спросить, реально ли то, что я увидел сегодня в ее глазах.

«Ты меня любишь?» – крайне стремный вопрос.

Но, если есть хоть крохотный шанс получить положительный ответ, я готов переступить через свою гордыню.

И, клянусь, я это делаю.

Перемахиваю без колебаний коридор и оказываюсь у Сони в комнате. Только вот, стоит ей обернуться, я тупо теряю способность говорить.

Шок в глазах Солнышка настолько сильный, что ничего кроме него увидеть невозможно. Едва я это осознаю, на голову мне обрушивается страх весом с четырехтонную плиту.

– Почему ты здесь?

Она задает этот вопрос несколько раз. А я, мать вашу, просто не знаю, что ей ответить. В попытках протиснуться свозь толщу нашего общего потрясения и увидеть те самые чувства, что заставили меня сюда явиться, шагаю к Соне, пока не удается ее коснуться.

И да… Боже, да!

Она содрогается и выдает взглядом головокружительный поток эмоций.

– Почему?..

– Потому что не могу сдержать свое слово, – признаю свою слабость конкретно перед ней. – Соня… Я все понимаю, но… – выдох, который я совершаю, мог бы быть последним. Очень сложно собраться с мыслями и найти слова, которые бы не звучали как мольба. Ведь мне не нужна ее жалость. Мне нужна ее любовь. Пауза перед последним шагом навстречу к Соне Богдановой, как в той самой песне, длиннее жизни. Трудно сказать, сколько ударов сердца разбивают мне грудь, прежде чем я решаюсь и преобразовываю свои мечты в предложение: – Будь снова моей. Навсегда.

И…

Соня горько всхлипывает, издает еще какой-то непонятный сдавленный звук, резко втягивает воздух и… разражается слезами.

В моей груди прокатывается огненный шар. Мигом сжигая чувствительную слизистую, он оставляет после себя уже знакомую боль.

Я прикрываю глаза, судорожно перевожу дыхание и отступаю.

– Понял. Прости, – хриплю я со всей ебаной мужественностью, которая у меня, блядь, есть.

Мне, сука, больно. Больнее, чем было, когда я реально подыхал от пулевых. Все тело дрожит, но я делаю вид, что ничего этого нет.

– Прости, – давлю еще тише. – Я не должен был…

Разворачиваюсь, чтобы оставить ее в покое. Делаю шаг и застываю, когда Соня вдруг ловит меня за руку. Под кожей моментально несется ток.

– Ничего ты не понял, – шепчет она вроде как сердито.

Я делаю вдох. Грудь тяжело, но крайне сильно раздувается. За ребра будто инородные существа зарвались. Я не могу их вытолкнуть. В принципе пошевелиться неспособен, пока они устраивают внутри меня гребаный бунт.

– Если ты думаешь, что я не справлюсь с твоим отказом… Знай, я справлюсь, – цежу сквозь зубы, не потому что злюсь. А потому что едва дышу сквозь эту чертову боль. – В общем, не стоит обо мне беспокоиться. Все нормально.

– О, поверь, дело не в беспокойстве! – толкает Соня почти разъяренно. При этом она, блядь, продолжает плакать и держать меня за руку. – Саша, ты совсем дурак, что ли?! – выпаливает на разгоне истерики. Догадываюсь, что это должен был быть крик. Если бы у нее хватило сил… Блядь. – Значит, Даня был прав… Ты реально боишься моей жалости? Если так, то прими экстренное сообщение: я не собираюсь тебя жалеть! Я тебя, черт возьми, хочу поколотить!

Дернув меня за руку, полагает, что никакого воздействия на меня не производит. А потому явно намеренно впивается ногтями мне в кожу. Я стискиваю челюсти и молча терплю. Даже когда Соня встает передо мной, чтобы долбануть меня кулаками в грудь, не двигаюсь. Охреневаю, но не шевелюсь.

Она плачет и продолжает меня колотить до тех пор, пока не выдыхается из сил.

– Боже… Боже… – ловит губами воздух. – Саша… Саша! Ты, блин… Ты собираешься просто стоять?

Я облизываю губы, сглатываю и слегка морщусь, чтобы пережить обширное жжение, которое охватывает не только тот участок груди, где Соня прошлась, но и все мое тело.

– Я ни хрена… – выдаю растерянно и глухо. Прикусывая язык, торможу себя, чтобы избавиться от мата, который, хоть и рвется сам собой, кажется сейчас совершенно неуместным. – Я слишком много раз ошибался… Я не знаю, что делать… – выталкиваю так же тяжело. Мне нужны конкретные подсказки. – Что ты хочешь, Сонь? Просто озвучь, что я должен сделать?

Она смеется и снова плачет.

– Может, обнять меня? Ты задолжал мне много объятий.

Сразу после этого я слышу рваный скрипучий выдох. Но не сразу понимаю, что он принадлежит мне.

Наши взгляды встречаются.

В моей голове образуется космос, и перед глазами начинают взрываться звезды.

Я кладу ладони Солнышку на талию. Обнимаю ее, словно бы невзначай, чтобы сохранить хоть какое-то, мать вашу, равновесие. Но она шагает вплотную, вжимается в меня всем телом, и у меня, блядь, выбивает дух. Очевидно, чертово сердце все же пробило в моей груди дыру, и только близкий контакт с Соней не позволяет ему вывалиться, на хрен, на пол.

– Саша… – шепчет она, прочесывая пальцами кожу на моем затылке. – Боже, Саша… Как я все это время хотела тебя обнять… Как же мне это было нужно… Ты не представляешь…

Она права. Я не представляю, потому что упорно старался не допускать подобных мыслей. А сейчас… Я не знаю, смогу ли ее теперь отпустить.

Меня колотит от резких перепадов температуры, которые происходили в моем теле. Но это не то, что могло бы меня сейчас хоть немного беспокоить.

Едва Соня отстраняется, я собираю остатки своей смелости и с неприсущей моему характеру откровенностью вскрываю перед ней свое гнилое нутро.

– Ты называла меня рогатым принцем. Минотавром. Я злился. Но по правде… Соня, я чувствовал и до сих пор чувствую себя этим чертовым монстром. Заточенным, мать вашу, в лабиринте.

– Боже, Саша… – шепчет она, кусая губы, чтобы сдержать слезы.

– Я люблю тебя, Соня, – выдыхаю, теряя немалую часть отмеренных мне годов. – Я люблю тебя больше жизни! Но я, блядь, до сих пор блуждаю в той темноте. Добровольно. Потому что не знаю, хочешь ли ты, чтобы я оттуда вышел.

– Ты шутишь… – выплескивает она со слезами.

– Если то, что ты сказала мне на моей фальшивой свадьбе, в силе, дай знать, и я просто уйду. Навсегда, – выдаю достаточно ровно, будто это на самом деле не смертельно. – Если же… Если ты все еще любишь, как мне сегодня показалось… Соня, брось мне этот пресловутый клубок.

В треклятом мифе царевна дала нитки легендарному герою, чтобы спасти его от Минотавра. Я же, являясь настоящим монстром, прошу свою принцессу-воина освободить из лабиринта меня самого.

Солнышко опускает взгляд на свои ладони, которые покоятся у меня на груди, отрывисто вздыхает и убито выдает:

– Саша… Я…

И замолкает.

Удар, удар, удар… Внутри меня что-то крошится и рассыпается.

– Ты меня любишь? – выпаливаю в полном отчаянии.

Потому что, судя по тому, как Соня мнется, ответ видится отрицательным.

Это уничтожает меня. Это, блядь, уничтожает меня!

Я даже подумываю уйти прежде, чем это ужасное слово врежется в память. Но Солнышко вцепляется пальцами мне в рубашку и, завораживая, вновь бессмысленно шепчет:

– Саша…

Ожидание хуже самой казни.

– Просто ответь, Сонь! Да? Нет? Больше мне ничего не нужно!

– Хорошо! Только давай сейчас все начистоту, Саш! – срывается неожиданно. – Я знаю, что ты спал с Владой… Она… Мм-м… Она присылала мне видеозапись, сделанную в вашей спальне во время секса!

У меня, блядь, натуральным образом отвисает челюсть.

50

Любовь – вера.

© Александр Георгиев

– Какую видеозапись? В какой такой «вашей спальне», блядь? – на эмоциях, которые хаотично рассекают грудачину, подобно незакрепленному ящику фейерверков, вновь забываю о том, что маты в этом разговоре лишние. – Прости, прости… Блядь… – извиняюсь и снова выдаю. И снова извиняюсь: – Прости… Во время какого, на хрен, секса?

Тема Влады Машталер – последнее, что я готов сейчас обсуждать. Зациклен исключительно на Соне и на тех чувствах, которые она не желает ни отвергать, ни подтверждать. С каждой уплывающей секундой меня все сильнее трясет. Только вот ситуация такая, что я не имею права уходить от ответа.

– Там не было видно… Никого не было видно… – запинаясь, Соня всхлипывает и шумными рывками хватает воздух. – Но я слышала тебя… Узнала… Каждый твой вдох и выдох, Саш! – в ее голосе отчетливо слышится отчаяние. Оно настолько велико, что мигом захватывает и меня. – Я ведь помню… Как ты стонешь, как дышишь… Все звуки… Это уже на подкорке!

Я решительно ни хрена не понимаю. Да и думать не способен. Чувствую, как нервную систему раскатывает банальная, сука, паника. И ничего с ней поделать не могу.

– Я с ней не спал. Никакого секса не было. Ничего не было! – все, что получается утверждать. – В душе не гребу, что за видеозапись она, блядь, тебе отправила, но после чертового юбилея моей матери у нас с Владой никакого, на хрен, секса не было! Как и общей спальни! Никогда! Я к ней не прикасался!

Свирепо вытолкнув из легких весь скопившийся там воздух, резко поворачиваю голову в сторону, чтобы дать себе возможность успокоиться. И в этот момент… Словно с подачи святого, который ведет учет всех моих грехов, ловлю прозрение.

Нет… Сука… Нет…

Если предположить, что в тот единственный проклятый раз, когда мне пришлось с помощью ебучего вибратора довести Владу до оргазма, где-то в спальне работала камера…

Нет… Сука… Нет!

Однако другого объяснения Сониным словам я не нахожу.

– Блядь…

Чувство стыда в моем организме содержится в самом мизерном количестве. Но именно сейчас удается соскрести и вывести в актив сразу все микрочастицы. Жар топит мою рожу так люто, что кажется, будто ее тупо пламенем охватывает.

Перевожу дыхание. Сглатываю скопившуюся в глотке горечь. Заставляю себя успокоиться. Последнее с огромным трудом получается. Лишь понимание, что от этого зависит наша последующая жизнь, дает силы и разгон.

Поворачивая голову к Солнышку, обхватываю ее лицо ладонями и в отчаянной надежде, что не оттолкнет, прикладываюсь к переносице лбом. Когда этого, хвала Творцу, не происходит, прикрываю глаза, перевожу дыхание и нервно облизываю пересохшие губы.

– Соня, – выдыхаю ее имя, как нечто священное. Не могу ею надышаться. Кровь, которую накапливает и задерживает сердце, превращается в топливо. В один ключевой миг оно выделяет такую, мать вашу, мощную энергию, что всю систему разрывает. Едва собираю себя обратно. – Соня… – по тому, как я произношу ее имя, уже все со мной понятно. Не пытаюсь глушить чувства, которые в эту секунду управляют моей жизнью. Эта чертова жизнь от нее и зависит! – Я ведь никогда тебе не врал. Какой бы уродливой не была правда, всегда обнажал нутро до самого дна. Сейчас я клянусь тебе, что не спал с Владой. Веришь? Соня… Ты мне веришь, малыш?

Высекаю. Призываю. Молю.

Потому как это на самом деле исключительно важно, чтобы она верила моему слову без каких-либо унизительных доказательств.

– Соня… – хриплю и задыхаюсь. Оглаживая ладонями лицо, запутываю дрожащие пальцы в ее волосах. – Солнышко… Родная моя… – в попытке справиться с болью, сцепляю зубы и качаю головой. Сам удивляюсь тому, что нахожу силы, чтобы в очередной раз вымахнуть из тисков своего ебаного эго, отбросить к херам абсолютно все и дать волю той искренней, чистой и светлой частичке своей души, которую по необъяснимым причинам тяжелее всего содержать. – Верь мне, малыш… Я никогда тебе не врал… – шепчу на самых низких оборотах. – Верь, родная… Верь мне… Я не предавал… Я нас не предавал…

Любовь – вера.

Самая глубокая. Самая иступленная. И самая, мать вашу, необходимая.

Соня всхлипывает. Мое сердце останавливается.

А потом…

Когда она слегка подскакивает и тянется вверх по моему телу, чтобы обвить руками шею, сам захлебываюсь и выдаю ряд странных рваных звуков.

– Верю, – обжигает мою ушную раковину. Это признание входит в меня, будто разряд молнии. Рикошетит внутри. Проносится вдоль позвоночника и раскалывает меня, как сухое дерево. – Верю, Саша… И… Я… Конечно же, я люблю тебя… Люблю!

Молния прошивает мое тело в обратном направлении. Кажется, словно спаивает то, что мгновение назад разрубила. И, наконец, она влетает в мое застывшее сердце. Выдав тысячи вольт, заставляет его не просто ожить, а загореться и осветить своим сиянием весь гребаный мир.

Любит… Все еще любит…

Соня отстраняется, чтобы посмотреть мне в глаза. Я же… Пошатываюсь и, не справившись с той свирепой и фантастической жизненной силой, что сотрясает мой организм, падаю перед ней на колени.

Очевидно, там мне самое место… У ног Сони Богдановой… Да…

Она вцепляется мне в плечи и что-то тараторит, гоняя над поверженным мной какие-то чудесные звуки. Но я сейчас не способен различать слова. Слышу лишь решающие удары своего сердца и бурный шум крови.

Побежденный. Покоренный. Спасенный. На веки вечные своей единственной верный.

Прижимаюсь к ее ногам плотнее, когда в легких заканчивается воздух. Неосознанно трусь лицом.

Чувствую влагу. Чувствую соль. Чувствую жар.

– Саша… – первое, что разбираю, прежде чем Соня наклоняется и опускается на колени рядом со мной.

Едва мы оказываемся на одном уровне, я незаметно перевожу дыхание и резкими движениями растираю лицо. Но глаза будто кислотой залило. Жжет – пиздец как яростно. С трудом сдерживаю стон. Проморгавшись до скрипучей сухости, лишь сипло вздыхаю.

– Ты простила меня? – спрашиваю, выталкивая ряд отличительно хриплых звуков, как только устанавливаем зрительный контакт.

– За что?

Соня плачет. Бурно и пронзительно. Не щадя мое изодранное сердце, заставляет его изнашиваться до тех пределов, которые выталкивают из груди крики боли. Благо я обессилен, и все они сейчас немые.

Остатки ресурсов собираю, чтобы уточнить то, что считаю предельно важным.

– За то, что я тогда поверил в твою измену… За то, что ударил… За то, что, уничтожая себя, был какое-то время с другой… За то, что не смог оставить эту войну, когда ты попросила… За то, что заставил пройти девять кругов этого ебаного ада… За то, что после всего подчинился своим внутренним демонам и снова оттолкнул… – мой голос дребезжит, хрипит, трещит, то и дело срывается. Но сознательно я останавливаюсь лишь один раз, чтобы сделать глубокий вдох и обнажить все свои изъяны до конца. – Я ненавидел себя… И я… Я испытывал страх… Каждый гребаный день я боялся быть слабым… Боялся, что снова не смогу тебя защитить… Боялся, что снова сам обижу… Боялся снова потерять… Но каким бы жестоким и жалким рогатым монстром я ни был, я всегда любил тебя… В каждом вдохе и выдохе, в каждом ударе сердца… Всей своей проклятой душой, Соня… Все во мне любило только тебя! Ты убивала меня и тут же заставляла воскресать… Ты вынуждала меня становиться сильнее, умнее и продолжать сражаться… Без тебя я никогда бы не справился… Не знаю, стал ли я по итогу хоть чуточку лучше, но все это чертово время, которое и для меня было адом, я пытался доказать самому себе, что достоин тебя… Достоин семьи, которую хотел создать с тобой еще тогда – полтора года назад… Я должен был расчистить территорию, а не бежать куда-то и жить как гребаный трус в постоянном страхе за тебя, за нашу семью… Я хотел, чтобы ты была в безопасности, Сонь… Даже если это означало никогда больше не прикоснуться к тебе, никогда не иметь возможности увидеть… Наверное, ты считаешь, что все это примитивно, что, приняв бой, я повел себя как безмозглый самец… Но разве не в том предназначение мужчины, чтобы, мать вашу, любой ценой защищать свою женщину, свою семью, свою землю?! До последнего, сука, вздоха! – я его реально испускаю. И замолкаю, чтобы с дрожью втянуть новую порцию кислорода, которого вдруг оказывается слишком много. От передоза сносит голову. Сердце бьется, выдавая удар за ударом, словно оглушающую очередь автомата. Из-за грохота, звона и общего шума, который вырабатывает мой организм, я теряю слух, но заставляю себя закончить в надежде, что услышит Соня: – Прости меня… Прости за все ошибки… Прости за вынужденные решения и за необходимые меры… Прости за силу и за слабость… Прости за всю боль, которую вольно и невольно причинил… Эта боль мне самому выжрала душу… Прости…

– Хватит… – Соня прорезает область моей глухоты тихо, но внушительно. Обхватывая мое лицо ладонями, прижимается мокрыми губами к моим пылающим щекам – к одной, затем ко второй поочередно. Мои нервные окончания охотно поддаются на этот раздражитель. Онемение, которое затянуло в какой-то момент кожу, резко исчезает. Огненные импульсы, которые ее сейчас пронизывают, заставляют меня дрожать. – Я давно тебя простила, – шепчет Соня.

И мое сердце в очередной раз взрывается.

– Правда? – долблю я так же тихо. Почти безжизненно, с трудом переживая костер, в котором с одуряющим свистом начинают детонировать все мои надежды и страхи. – Если что-то осталось, я готов работать над этим. Клянусь. Если у тебя будет желание, я найду силы, чтобы ты смогла понять и принять меня.

– Боже, Саша… Я уже поняла и приняла, – тарахтит Соня. – Прекрати заниматься самокопанием… Ты же этим нас обоих еще сильнее ранишь, пойми! – снова ее голос разрывает отчаяние. Я теряюсь. Не сразу осознаю, что в этой ситуации должен концентрироваться не на ощущениях, а на словах. – Все, что мне нужно было от тебя услышать, ты сказал… И даже больше, Саш… Хватит. Если ты хочешь, чтобы мы снова были вместе, пришло время отпустить все. Ты слышишь меня? Понимаешь?

– Да, – соглашаюсь я, по-прежнему дыша с огромным трудом.

И после этого мы замолкаем. Просто потому что сил на то, чтобы говорить что-то еще, не остается. Я перемещаюсь к шкафу и увлекаю Соню за собой. Сажусь, прикладываясь к прохладной поверхности спиной и затылком. Только в этот момент осознаю, что голова раскалывается, будто в нее загнали топор. Но эта боль после всего, что было, такая херота, что не получается даже зациклиться. Я сжимаю свернувшуюся на моих коленях Соню и, прикрывая глаза, касаюсь ее волос лицом.

На первом же осторожном вздохе слизистую обжигает, словно запах моего Солнышка насытили эфирными маслами. Этот аромат легко прокладывает себе путь прямиком мне в душу. Все лишнее выносит, очищает, успокаивает и вместе с тем возбуждает.

Соня засыпает. Улавливаю по тому, как меняется ее дыхание. Сам же отключиться не могу. Тело медленно выходит из режима оцепенения, которому я его в целях безопасности подверг. И в какой-то момент меня, будто кипятком, ошпаривает полным спектром ощущений, эмоций и чувств.

Она здесь…

Она сказала, что верит… Она сказала, что любит… Она сказала, что простила…

Она будет со мной… Будет моей… Будет.

Мое лицо снова становится мокрым. Я закусываю губы, но остановить эту жгучую хрень не могу. Медленно, но шумно вдыхая и выдыхая, старательно контролирую силу движения грудной клетки, дабы не потревожить сон Сони. Ну и, оставаясь предельно честным – стыдясь, чтобы она видела меня таким.

Пока я проживаю все свои эмоции, грудь будто лезвием на мельчайшие полоски сечет. Но, по правде, путем этой перекройки я впервые четко ощущаю, что воскрес в своем собственном теле и вернулся домой. Будто все предыдущие разы случался какой-то сбой, и я оказывался не там и не тем. Но, стоит признать, все эти клоны помогли мне пройти путь, который в самом начале казался непреодолимым.

Война закончена. Лабиринт покинут. Последняя шкура сброшена.

Я гол, уязвим и вместе с тем силен как никогда.

Потому что впереди у меня жизнь, которую я, мать вашу, безумно хочу жить. Ради безопасности всех будущих поколений утвердить на земле свою власть, за которую сражался потом и кровью. Сделать свою Соню-лав снова счастливой. Уговорить ее стать Георгиевой. И, возможно, когда-нибудь, убедить родить мне сына. Но даже если она и не захочет, ее одной мне будет достаточно.

Соня вздрагивает, когда я обнимаю крепче. Раз, второй… И в какой-то миг я понимаю, что это не волнение, которое она продолжает проживать во сне. Ей холодно. Ступни и ладони ледяные. Оглаживаю руками, она постанывает и содрогается еще явственнее.

Шмыгнув носом, растираю пальцами лицо и поднимаюсь на ноги. Однако, едва опускаю Соню на кровать, она сразу же просыпается.

– Не уходи, – шепчет, пока я натягиваю одеяло.

Молча перевожу дыхание и осторожно ложусь рядом.

Она не смыкает глаз. Смотрит в мои. И я, естественно, не могу разорвать этот контакт.

– Покажешь мне свои раны?

Первым порывом хочу выдать отказ, но пока смачиваю пересохшие губы языком, вспоминаю, что должен идти ей навстречу, а не в обход.

«Она меня любит, поэтому волнуется», – говорю себе, маниакально смакуя первую часть этого предложения.

– Только если пообещаешь не плакать, – выдыхаю глухо.

Все еще не верю в то, что мы снова лежим вместе в кровати.

– Обещаю, – выдает Соня, неспешно принимая сидячее положение.

И, блядь… Конечно же, она меня обманывает.

Когда я сажусь и, расстегнув несколько верхних пуговиц, сдираю рубашку через голову, на длинных ресницах Солнышка моментально повисают, как роса, слезы. Притискивая к губам ладонь, она, очевидно, пытается сдержать всхлипывания. Но они так и так просачиваются скулежом, разрывая мне сердце на свежие ошметки.

– Блядь, Соня… Ты же обещала, – толкаю с укором, который пропитан собственной мукой. – Вот поэтому я не хотел тебя видеть в больнице…

Договорить не успеваю, как она, отнимая руку от своего рта, притискивает ее к моему.

– Замолчи, Саша, замолчи! – шепчет горячо. – И запомни: если когда-нибудь ты, не дай Бог, окажешься в больнице снова, я буду там! И да, я буду плакать! На все это, если ты хочешь быть со мной, я имею полное право!

Мне не удается возразить, даже если предположить, что я смог бы скинуть с себя ее руку. Поэтому я лишь судорожно перевожу дыхание и молчу. Молчу и тогда, когда ее пальцы соскальзывают по моему подбородку вниз и касаются в двух местах груди – там, где плоть была пробита пулями.

– Ну, хватит… – шиплю едва слышно. – Видишь же, все зажило.

И резко замолкаю, когда Соня вдруг прижимается к одной из бывших ран губами. Тело пробивает током. И я испускаю сдавленный тяжелый выдох.

– Пока ты там умирал, я сама чуть не умерла…

– Я не умирал.

– Скажешь!

Сердито смотрит на меня, а я ловлю себя на том, что ухмыляюсь.

– Скажу, – шепчу как-то растянуто, ощущая, как под кожей по всему периметру плещется пьянящее тепло. – Я смотрел фильм.

– Кошмар? – предполагает Солнышко.

– Начиналось как мелодрама, плавно перешло в драму, потом немного порно намешалось и в конце уже затянуло как самый настоящий триллер.

– Боже, Саша…

– Что?

Соня замирает. А потом, подавшись ко мне, обнимает, прижимаясь верхней частью тела.

– Я по тебе очень скучала.

У меня внутри все переворачивается и, разбившись о ребра, сбивается в тугой огненный комок.

– И я по тебе скучал. Смертельно, моя Соня-лав.

Отвлечь ее полноценно, конечно же, не получается. Она все равно заливает мои раны слезами. Продолжая дышать так, словно сейчас взлечу, смиренно это терплю, пока Соня не затихает и не позволяет увлечь себя обратно под одеяло.

Обнимая ее, я бессчетное количество раз прокручиваю все слова, которые были сказаны сегодня. По новой давлюсь эмоциями и ощущениями. И все равно думаю, думаю, думаю… Не могу остановить этот процесс, пока сознание не заволакивает мороком сна.

И даже тогда… На границе ясности продолжаю жить и делать важные заключения.

Любовь – святыня.

Без всяких там «самых». Истинная.

51

Это не та цель, ради которой я готов рисковать.

© Александр Георгиев

– То есть… – скрипит Тоха, игнорируя убийственный взгляд, которым я, мать вашу, призываю его заткнуться. Ему, как и всегда, класть на подобные просьбы. Секунд пять выражение его лица свидетельствует о глобальном подвисании мозговой активности. – Вы две ночи спали вместе, и ты даже не попытался… Ну, блядь… Типа закрепить мир? – сипит с интонациями, словно этот факт, сука, является для него потрясением года. – Сука, как? – давится смехом ирод, все мышцы на наглой роже дрожат. – Может, твой член так разбушевался, что треснул тебя по лбу и тупо вырубил? Других вариантов я не вижу, соррян.

– Пошел ты, – цежу я сквозь зубы.

Уводя взгляд, смотрю на пламя в камине. Мысленно сжигаю в нем вызванное Тохой раздражение. Знаю ведь, что он не со зла потешается. Давно привык к его манере лезть к нам с Соней в койку. Понимаю, что таким вот своеобразным образом проявляет беспокойство о нас обоих. Желает нам счастья, что доказывал не раз.

Но я все равно не могу признаться, что после примирения дышать на Соню боюсь.

Сука… Какой, блядь, секс, если я не осмеливаюсь ее даже поцеловать?!

Знаю, что прошло время, когда я имел возможность ослить. Но как-то… Снова ослю. С Соней так всегда. Я либо сохраняю дистанцию, либо набрасываюсь на нее как животное. Ни первое, ни второе сейчас, конечно же, не вариант. Я отчаянно пытаюсь настроиться на так называемую золотую середину. Но пока не понимаю, где она находится, и каким должен быть мой следующий шаг.

– Ты злой и страшный, – продолжает троллить Тоха. – Выпусти пар, брат. Потрахайся. Ебля делает нас добрее.

– А может, наши с Соней отношения – это не про еблю? – выдаю приглушенно, но грубо. И сердито, не могу отрицать. – Об этом ты не подумал?

– Кого ты пытаешься наебать, Темный Прокурор? Себя или меня? Любви без близости не существует. Ты столько без дела грел свои яйца, что из них вылупилась моль? – выдав эту дичь, вызывающе подергивает бровями. – Ты хоть дрочишь? Или в этом уже нет необходимости?

– Тебе, блядь, мозоли на ладонях продемонстрировать? Или сами яйца? – рычу я. – Сказал же, отъебись от меня, на хрен, профессор мозгоеб.

На ответный выпад Тоха, как обычно, только ухмыляется.

И с видом знатока заявляет:

– Трахаются все. Это естественно.

– Я, блядь, в курсе.

Безусловно. Но выразить мысль до конца и объяснить, что не считаю секс сейчас первостепенным, не успеваю. Нервно сглатываю, когда натыкаюсь взглядом на незаметно подошедшую к нам Соню.

Она, определенно, что-то слышала, потому как краснеет. Поднос с глинтвейном, который она держит перед собой, опасно пошатывается. Я машинально поднимаюсь и перехватываю его одновременно с очередным эмоционально наполненным взглядом Сони. Пальцы крепко сжимают металл, остальные части тела каменеют. Нас будто кто-то насильственно ставит на паузу, только вот смотреть, думать и чувствовать это не мешает.

В моей груди столько всего происходит, что в какой-то момент механизмы тупо клинит, блокируя все системы.

– Сделай шаг навстречу мне, ты моя любовь… – заряжает вдруг Тоха на всю, блядь, гостиную, как гимн. Соня вздрагивает, поворачивается к нему и опускает руки, резко заставляя меня принять всю тяжесть принесенных ею напитков. У меня и самого дрожь по телу проносится. Игнорируя ее, наклоняюсь, чтобы опустить поднос на журнальный столик. – Сделай шаг и обещай, что вместе навсегда! Я и ты! Я и ты! Я и ты[1]!

– Даня, ты пьян, что ли? – из кухни показывается Маринка.

– Нет, – протягивает этот черт с абсолютно безбашенной ухмылкой. – Это мой первый глинтвейн, – поднимая кружку, салютует и подмигивает своей кобре.

Она прищуривается и морщит нос в ответной улыбочке, незамедлительно вступая с Шатохиным в какой-то неуловимый сговор.

– Скоро будем садиться за стол, – сообщает Соня вроде как абсолютно спокойно. – Я пойду переодеваться, – это уже явно мне предназначено.

Дышать прекращаю, когда зрительный контакт между нами повторно задерживается. В голове становится шумно, а во рту – сухо.

Втягиваю в легкие кислород только тогда, когда Соня разворачивается, чтобы уйти.

– Что ты сидишь? – шипит Тоха. – Иди, помоги ей!

– Ты реально заебал, – выплевываю я хрипло. – Хватит меня, блядь, шпынять. Сам все решу, ок?

– Ок, – отражает друг кисло.

Поднимаясь, хватаю со столика сигареты, которые купил вчера по дороге в офис, и направляюсь к задней террасе. Провожу там не меньше получаса.

Вспоминаю один за другим все Сонины взгляды. Убеждаю себя, что у нас и так все прекрасно. Мы много и откровенно разговариваем, обнимаемся и прикасаемся друг к другу, не спрашивая разрешения. Она даже ездила со мной на работу. Изучала кабинет, пока я просматривал и подписывал документы первостепенной важности.

– Тебе нравится? Хочешь этим заниматься? Или делаешь то, что должен? – засыпала вопросами, проявляя искреннее участие.

Поднимая взгляд, я хотел сказать, что мне определенно нравится видеть здесь ее. Но, давая себе минуту, чтобы подумать, постарался все же ответить.

– Втянулся. Планирую продолжать. Не зря ведь изучал все нюансы, воевал и утверждал свою власть. Парней всех подвязал. Ответственность большая. Бойка, к примеру, все ресурсы вложил, чтобы меня поддержать. Это будущее его детей. Я не могу их подвести. Пришло время работать на стаю.

– Ты молодец, – прошептала Соня. Выдержала паузу. И вдруг выдала то, что для меня стало огромной неожиданностью: – Я горжусь тобой.

Оцепенел, не зная, как правильно это отразить. В груди сделалось дико жарко, а по венам побежал ток.

– Тимофей Иларионович говорил, что ты мог бы стать хорошим прокурором. Но ты выбрал путь выше. Опаснее и тяжелее, – говорила Соня, пока я приходил в себя. – Теперь и я понимаю, что ты на своем месте.

– Ну а ты… – выдохнул я сипло. Неловко прокашлялся, на автомате скрывая волнение, которое охватило весь, мать вашу, организм. – Довольна Парижем? Хочешь там оставаться?

Когда Соня осторожно кивнула, мне показалось, что я вдохнул чадный дым. Обожгло не только глаза и слизистую носоглотки, но и все нутро.

Что мы будем делать, если она желает быть там, а я вынужден оставаться здесь? Как мы с этим справимся? Всю жизнь ведь на расстоянии не протянешь? Чем это, мать вашу, сейчас замаячило? Гостевой брак? Да ну на хрен!

Прижал кулак к губам, чтобы остановить поток слов, которые являлись ничем иным, как голыми эмоциями.

Я не мог просить Соню отказаться от своей мечты. Не мог.

Поэтому я замолчал. Не переставая, конечно, мусолить тысячи различных мыслей.

На обратном пути к Чарушиным в нашу квартиру Соня подняться отказалась. Сидела в машине, предоставив мне возможность в одиночку собрать необходимые вещи. Именно это решение я принял как знак того, что к физической близости она не готова. Ведь понимали оба, очутись мы наедине там, где когда-то были безраздельно счастливы, чувства вырвутся из-под контроля, и все непременно случится.

Конечно же, мне хочется, как выразился Тоха, закрепить мир.

Мать вашу…

На самом деле – больше. Глубже. Глобальнее.

Блядь…

Я рвусь прижаться к Сониным губам, вкопаться в ее тело, упасть в ее душу и отыскать, наконец, желанный покой.

Однако давить на Солнышко ради собственного умиротворения я, естественно, не собираюсь. Это не та цель, ради которой я готов рисковать. Я ставлю по-крупному и рассчитываю получить главный приз – смену с Богдановой на Георгиеву.

Дверь хлопает. Я не оборачиваюсь. По шагам узнаю, кто приближается.

– Ладно. Перегнул, признаю, – выкатывает Тоха, закидывая руку мне на плечи. – Ну, блядь… Не дуйся, брат. Хорош.

Тихо матерюсь, когда оставляет на моей щеке слюнявый поцелуй.

– Сука… – под одеждой дрожь неприятия идет.

Но, блядь… В итоге с ней и уходит напряжение. Смеюсь, потому что люблю, мать вашу, этого ублюдка. Тоха, легко отражая эту реакцию, ржет вместе со мной. Слегка извернувшись, кидаю ладонь ему на лопатки и неловко обнимаю.

– Какого хрена вы до сих пор здесь? – гремит за нашими спинами резковатый голос Чары.

Когда оборачиваемся, кроме него обнаруживаем Бойку и Филю. Обмениваемся каким-то абсолютно тупыми, как в юности, ухмылками и, выдав басом диковатый боевой клич, который раньше использовали перед особенно агрессивной игрой, а чаще все же перед дракой, едва не сваливая друг друга с ног, раскидываем руки и наваливаемся, пока не образуем неразрывное кольцо.

Клич повторяется. А за ним той же сцепкой летит наш хохот.

– Господи… Неандертальцы в деле, – комментирует пока еще Чарушина Маринка. – А я думала, что вы выросли!

– Сила не в возрасте, а в способности быть эмоционально свободным, – замечает с мягкой улыбкой Лиза.

Естественно, Тоха не может не выдвинуть свою версию.

– Моя сила у меня между ног, – заявляет он, подхватывая свою Маринку на руки. – А ты какого черта без куртки вышла? – возмущаясь, уносит ее в дом.

Варя прижимает ко рту ладонь и все равно хихикает. Пока Бойка, закидывая ее на плечо, не превращает этот смех в визг и не утаскивает следом за, наверное, уже можно сказать, Шатохиными. За ними, пританцовывая, смываются Лия с Филей. А потом и Чара с Лизой.

Мы с Соней, испытывая странное волнение, остаемся вдвоем.

Она обхватывает себя руками. Я же прячу ладони в карманы брюк и, приподнимая плечи, покачиваюсь на пятках.

– Красивое платье, – хриплю как сопливый пацан. Уставившись на Солнышко, с трудом моргаю. Роняю взгляд на напольное покрытие террасы. С шумом перевожу дыхание. И снова вскидываю вверх. Впечатываюсь в нее, буквально разбиваясь. – Ты красивая. Полностью. Вся.

Может, и звучу как идиот, но, глядя на Соню в этом красном платье, давайте, блядь, все-таки признаем очевидное: у меня железные нервы. Даже когда в дело вступает черная часть моей души, светлой стороне удается удерживать контроль.

– Спасибо, Саша, – благодарит Солнышко, практически сливаясь по цвету лица с платьем.

– Не за что, – выдаю я несколько растерянно.

Она улыбается. И мое сердце обрывается и, сука, ныряет в какой-то окоп. Дебилизм, конечно. Мертвому припарка. Словно что-то еще способно его спасти.

– Пойдем скорее, – протягивает руку. – А то пропустим бой курантов. Все уже за столом, наверное.

Одурелое сердце подрывается обратно. Едва не удушает меня, влетая в глотку. А затем падает в своё физиологическое пространство и заходится там, блядь, как какой-то трепещущий от восторга щенок. Счастья столько, что его вот-вот разорвет. Но я незаметно перевожу дыхание и иду на смерть – сжимаю Сонину ладонь.

Расстрелян. Крупным калибром. По всему периметру.

Солнышко издает какой-то звук, слабо похожий на смех. Кажется, задыхается. Смею надеяться, от того же восторга, что и мой «щенок». Прочесть что-то в блеснувших влагой глазах не успеваю, Соня разворачивается и увлекает меня в дом.

– Ну, где вы ходите? – журит Татьяна Николаевна. – Садитесь уже!

Занимаем последние свободные места. Рядом. И, что естественно для Чарушиных, перед нами сходу полно еды оказывается. Только вот аппетита она не возбуждает. Возбуждает другое. Потеряв трезвость мысли, гашу это пламя алкоголем, который услужливо подкидывает мне Тоха.

Нутро будто кипятком обжигает. Опустошенная стопка с глухим звоном приземляется на стол. Я приоткрываю губы, чтобы на инстинктах вобрать кислород.

– Саша, – окликает Солнышко шепотом, указывая мне на тарелку, куда успела накидать мне мяса на закуску.

Кивая, молча забрасываю в рот сразу два куска.

Только прожевываю, улавливаю хлопок вылетевшей из бутылки пробки и кисловато-сладкий запах шампанского.

– Десять! Девять! Восемь! Семь! Шесть… – прихожу в себя, когда горланящая толпа близких мне людей уже на ногах вокруг стола стоит.

Машинально подхватываю свой бокал с шипучкой и поднимаюсь.

– …Пять! Четыре! Три! Два! Один! Ура!!!

Я смотрю на Соню. Она смотрит на меня. И все происходящее ощущается просто шумным фоном.

– С Новым годом, – выдыхает Солнышко.

Слышу только ее, несмотря на более громкие выкрики остальных. Вижу, как она прикладывается к своему бокалу, чтобы сделать крошечный глоток, и, слегка поморщившись, опускает его на стол. В воздухе разлетаются звуки поцелуев и приглушенный смех. Соня краснеет и облизывает губы.

Мне резко становится душно, до потери пульса. Ледяное шампанское скидывает градусы эффективнее водки. Но ненадолго. Встречаю очередной взгляд Солнышка и ощущаю, как все тело окатывает стремительной волной жара.

Ничего не говорю. Не способен. Просто сжимаю ее ладонь и для самого себя неожиданно вывожу из-за стола, чтобы укрыть ото всех за чертовой пышной елкой.

– Можно? – не уверен, что выдаю это вслух.

Смотрю Соне на губы в надежде, что она поймет, за что я сейчас готов отдать душу. Лихорадочно облизываю свои и подрываю взгляд к ее глазам.

Она едва заметно кивает.

Я громко сглатываю. Наклоняюсь. Скатываю все внимание обратно ей на губы. Во рту моментально мокро становится.

Глаза в глаза. И снова вниз.

Две секунды до взлета.

Сонин влажный выдох. Мой жадный вдох.

Контакт. Разряд. Взрыв.

[1] «Я и ты», Слава и Стас Пьеха.

52

Это именно то, что я все это время ждала!

© Соня Богданова

Это не первый наш поцелуй. Скорее, тысячу первый. Но по силе и яркости ощущений, которые обрушиваются на нас с Сашей за мгновение до того, как мы вступаем в контакт, он уже является самым что ни на есть особенным.

Его взгляд гипнотизирует, оглушает, парализует и поджигает. Мое сердце дико сокращается и, не выставив никаких условий, вступает в сговор с моим любимым темным принцем и принимается разносить этот сумасшедший жар по всему моему вмиг ослабевшему телу.

Страх сейчас, как и головокружительное предвкушение, более чем естественен. Он часто входит в действующий состав эйфории. Этакая пьянящая кислинка, без которой, вполне возможно, удовольствие никогда бы не являлось полным.

Я раскрываюсь и отдаюсь ему.

Прыжок в пугающую бездну. С надеждой на то, что по пути, как и раньше, вырастут крылья.

И… Это происходит.

Едва Сашины губы прижимаются к моим, сердце раздувается от восторга и, спалив за секунду весь кислород, на долгое мгновение глохнет. Все это время жизнь во мне поддерживают идущие от Георгиева разряды тока. Летим, набирая скорость. Рот инстинктивно размыкается, чтобы совершить необходимый глоток воздуха, и Саша сразу же прихватывает мою нижнюю губу. Быстро проходится по ней языком и со сдавленным стоном всасывает. Мое сердце достигает невообразимых объемов и взрывается, рассыпаясь по груди бесчисленными искрами.

По телу разбегаются мурашки. Его, черт возьми, сотрясает озноб.

Покачиваемся. Крепче вцепляемся друг в друга. Крылья выстреливают на полный размах. И наше падение замедляется. Зависаем в невесомости. В блаженстве парим.

Мои пальцы касаются Сашиной шеи, проскальзывают под воротник, жадно вбирают жар его упругой кожи и загоняют в нее ногти, сталкиваясь с мурашками.

– Саша… Саша… – шепчу Георгиеву в губы. – Наконец-то наш Новый год настал… Наконец-то мы вместе… Наконец-то… – озвучиваю то, во что свято верю. Не могу не вспомнить о том, как в прошлом году он ко мне не успел. Кажется, только сейчас отпускаю то отчаяние, что тогда испытала. – Теперь навсегда, родной.

Кислорода снова не хватает. Задыхаюсь, пока Саша смотрит мне в глаза.

– Я люблю тебя, – выталкивает с хрипловатыми, но вместе с тем бархатными нотками, поглаживая мои щеки большими пальцами. – Навсегда, малыш.

– До смерти…

– …И после нее.

Мы не можем перестать говорить, и при этом постоянно тянемся друг к другу губами. Движения Сашиного языка волнующе отрывистые, одуряюще горячие и безумно сладкие – он то толкается в мой рот, то, выскальзывая из него, ласкает губы. Я ловлю его и, заставляя наши тела содрогаться, касаюсь своим языком.

– Блядь… Я так скучал по тебе, Соня-лав… По твоему вкусу, твоему теплу, твоему запаху, твоей нежности… – сипит он так тихо и задушенно, что я едва разбираю слова. – Сейчас… У меня передоз… Больно… Я на куски разваливаюсь…

– Я тоже… Тоже… Тоже…

– И мне… Мало…

Но мы просто вынуждены остановиться, чтобы не рехнуться. Да и за стол есть необходимость возвращаться. Зажимаемся ведь, будто подростки. Тайком, в уголке, при свете елки… Но каким же волшебным мне сейчас кажется этот свет!

– Ты загадал желание? Успел?

– Угу.

– Все сбудется!

– Обязательно.

Я улыбаюсь, задерживая на нем любящий взгляд. Он застывает, поглощая это чувство. Пьет меня, но не осушает, как бывало раньше. Просто потому что я наполнена до краев, а Саша своей близостью постоянно эти запасы обновляет.

– Возвращаемся?

Вздыхаю и осознаю, что на самом деле не желаю этого. Никого кроме него видеть не хочу.

– Саша… – еще ненадолго его задерживаю. Чтобы сделать одно из самых важных признаний. – Сегодня ты снова стал моим небом… И… Ты стал моим героем, родной. Без всяких там «анти».

Глаза Георгиева расширяются.

Я нахожу его ладонь, сжимаю ее и, не разрывая зрительного контакта, прикладываю к своей груди. Он судорожно переводит дыхание, что видится остатком бури, которую он успешно подавил. И этого, черт возьми, хватает, чтобы заставить меня трепетать.

– Ты не представляешь, как много дала мне… – хрипит он, наклоняясь и касаясь лбом моего лба. – Нет, это не просто любовь, Соня… – шепчет, заставляя мое сердце на мгновение остановиться. – Это сильно больше, – припечатывает весомо, вновь разгоняя мой пульс. – Обещаю, что никогда тебя не подведу. Клянусь, родная.

– Я тоже… Клянусь, родной.

Мы возвращаемся за стол. Но участвовать в общем веселье не получается. Часто смотрим друг на друга и почти все время молчим.

Благо пару часов спустя все потихоньку расходятся. Сначала Чарушины-старшие и Данина бабушка, а за ними и все остальные. Парни, перебрасываясь непристойными шуточками, делят территорию, откровенно намекая на то, чем собираются заниматься со своими любимыми.

А Шатохин и вовсе странное напутствие выдает.

– Вы, двое, – обращается к Бойке и Артему, – я буду молиться, чтобы ваши малышата крепко спали. А вы, двое, без детей, – указывает на оставшихся друзей – Сашу и Диму, – идите и делайте их!

Мы с Лией переглядываемся и краснеем. Фильфиневич, заметив это, громко смеется.

На реакцию своего Георгиева я посмотреть не осмеливаюсь. Вздрагиваю и опускаю взгляд вниз. Он же… Все так же без слов протягивает руку и осторожно сжимает мою ладонь.

– Ты сегодня очень молчаливая, – говорит Саша чуть позже, когда мы остаемся одни. Стоим у камина, он внимательно наблюдает. Смущает все сильнее. Особенно когда констатирует очевидное: – На себя не похожа.

– Да… – соглашаюсь, стараясь оставаться искренней. И вместе с тем пытаюсь сделать это легко, чтобы хоть немного расслабиться: – Сама в шоке!

Но Георгиев мой смех не поддерживает. Лишь слегка приподнимая уголки губ, продолжает пристально наблюдать.

– В чем причина? – спрашивает прямо. – Что тебя беспокоит? Давай обсудим.

Моя улыбка стынет.

Чувствую внезапно отголоски грусти. Только вот объяснить ее природу даже самой себе не могу.

– Если бы я знала, Саш…

Он сглатывает и, выказывая волнение, шумно тянет носом воздух. На миг я даже улавливаю мелькнувшую в глубинах его темных глаз панику. Но, хвала Богу, он быстро с ней справляется.

– Это из-за того, что Тоха молотил? – озвучивает то, что повергает меня в ступор. И вызывает сильнейший стыд. – Накрутила себя?

«Ты хоть дрочишь? Или в этом уже нет необходимости?.. Трахаются все… Это естественно…»

– Нет, – спешно выпаливаю я, чувствуя, как свирепо загораются щеки. – Вовсе нет, Саш.

Хочу отвернуться. Но не успеваю. Георгиев шагает и, обнимая, заставляет смотреть в глаза.

– Я не тороплю тебя, малыш. Согласен ждать столько, сколько нужно. Пока ты не скажешь, что готова к физической близости, не прикоснусь…

– Я не говорила, что не готова, – выпаливаю в порыве какой-то запредельной честности.

И весь тот шок, что я испытала мгновение назад, плавно переходит к Саше. Мне же вдруг смешно становится.

– Ты не захотела заходить со мной в квартиру, – выдыхает он, не скрывая своей абсолютной растерянности.

Я улыбаюсь.

– Ты неправильно спросил.

– В смысле? – хрипит он все тяжелее.

Я кладу ладони ему на грудь и смеюсь.

– «Поднимешься?» – цитирую, повторяя его небрежный и вместе с тем самоуверенный тон. – Повел себя, как наглый принц из моего прошлого! Мне это не понравилось. Собственно, в былые времена ты из-за этого же получал отказы. И никаких выводов, похоже, не сделал.

– Блядь, Соня… – выдает он так тяжело, что меня охватывает дрожь. – Ты сейчас серьезно?.. – таращится во все глаза. И ладонями сжимает мои бока так сильно, что кажется, вот-вот затрещат ребра. – Я твержу, как клятву, что люблю тебя! Я признаю, что готов ради тебя сдохнуть! Я трамбую свою гордость в землю и молю тебя быть моей! Георгиевой! Я, блядь, ползаю перед тобой на коленях! – ослабляя давление, перемещает одну руку, чтобы ударить себя кулаком в грудь. – Ты же видела эту квартиру после нашего расставания… Видела! Не заметила, что все в ней так, как ты сама оставила?! Я ждал, что ты когда-нибудь вернешься! Ждал, Сонь! Всегда ждал! А интонации… Ну, блядь… Прости, но совсем другим человеком я стать не могу! Наглый ублюдок? Должен предупредить: после того, как мы переспим, я буду еще более наглым! Жадным! Сильным! Живым! Счастливым! И любящим, Сонь! Это ли не главное?

От шквала выплеснутых Сашей эмоций у меня не только перехватывает дыхание. Но и возникает дрожь. А с ней… Внизу живота начинают порхать бабочки.

– Значит… – шепчу я. И улыбаюсь. – Никакой моли? Все в порядке?

Поверить не могу, что дразню Георгиева подобным образом. Это очень похоже на флирт. И… Ощущается опасным.

Его глаза мерцают в свете пламени камина. Свирепо и многообещающе.

А потом… Саша сжимает мои бока и, резко притянув к себе, демонстрирует эрекцию, которая ощущается убийственно пугающей и адски волнующей.

Упираясь ладонями в его плечи, издаю какой-то странный звук. Ошарашенный. Трепещущий. Жалкий. Осторожно отодвигаюсь и, обхватывая себя руками, отшагиваю в сторону.

– Я завтра возвращаюсь в Париж, – сообщаю тихо.

Саша резко втягивает воздух. По его гордому, мужественному и красивому лицу будто бы пробегает тень. Но он, конечно же, быстро возвращает себе самообладание. Стискивает челюсти и напряженно застывает.

– Думала остаться до третьего… Но сегодня посмотрела, что на это число нет билетов… Аж до пятого января… А на завтра – полно…

Жду какой-то знаковой реакции.

Однако Георгиев озвучивает совсем не то, что мне бы хотелось услышать.

– Выйду покурить.

Мельком на меня смотрит, но я успеваю увидеть на дне его потухших глаз тоску. Это глубинное чувство будто физически в грудь мне бьётся. Я открываю рот, только вот сказать ничего не успеваю. Он разворачивается и уходит.

Внутри меня все содрогается и, скованное тянущей болью, замирает. Не знаю, как удается не заплакать. Смотрю перед собой, ощущая большую растерянность, чем двое суток назад, до нашего с Георгиевым примирения.

Что мне делать? Не понимаю. Абсолютно.

Улетать не хочу. Но вроде как должна… Нет возможности оставаться здесь до Рождества. Не сидеть же у Чарушиных еще целую неделю. Все, включая Сашу, разойдутся по рабочим местам. А мне что делать? Порешаю свои дела и прилечу обратно в Одессу шестого, прямо перед Даниной свадьбой. Других вариантов не вижу.

Курит Георгиев долго.

Я успеваю полностью убрать со стола, спрятать еду в холодильник и загрузить посудомойку, когда за спиной, наконец, раздаются шаги… Вцепляюсь пальцами в край столешницы и застываю.

Ладони по животу. Холод и стальная твердость к спине. Сиплый и горячий выдох в затылок.

Вздрагиваю. Но в целом не двигаюсь.

Прикрываю веки. И в этой темноте сердцебиение вдруг кажется особенно громким. Попросту оглушающим.

– Соня… – шепчет Саша, медленно оглаживая своими крупными кистями мой живот. – Малыш… Любимая… Моя… – выдает так отрывисто и низко, что становится понятно: подбирать слова ему сейчас крайне трудно. Ладони замирают у основания моей груди. – Едем домой, родная.

Я резко втягиваю кислород, цепенею и так же стремительно оборачиваюсь, чтобы поймать его напряженный взгляд и с отрывистым вздохом обнять.

Потому как эти слова… Это именно то, что я все это время ждала!

– Да… Да… Домой… Едем, родной… – тараторю я, выплескивая все свои эмоции. – Едем… Домой, родной…

Саша натужно вздыхает, прижимает меня крепче, отрывает от земли и начинает кружить.

53

Моя слабость. И моя сила.

© Александр Георгиев

Дом.

Я берег его целостность и неприкосновенность, как суверенитет отдельного государства. Но лишь когда в этом укромном замороженном мирке появляется Соня, в нем возобновляется жизнь.

Застывая на пороге гостиной, ловлю себя на том, что, пока она неторопливо двигается по квартире, я дышу. Полной, мать вашу, грудью дышу.

Гипервентиляция, привет.

Я слишком ошеломлен шквалом своих чувств, чтобы ей сопротивляться.

На каждом вдохе грудь так сильно раздувается, что кажется, будто я реально в размерах расту. Становлюсь шире, выше, мощнее.

Чувствую Сонин запах с одуряющей для моих рецепторов насыщенностью. Лишь здесь он раскрывается полностью и превращает меня в какого-то чертового зверя. Ноздри трепещут, как у хищника со сверхострым обонянием.

Кроме того, у меня возникает стойкая иллюзия, словно я слышу, как колотится сердце Солнышка. Как несется по ее венам горячая кровь. Как разбиваются в ее висках вместе с пульсом тысячи мыслей.

Я ощущаю возбуждение. Не только физическое, но и нервное. Оно охватывает и порабощает весь мой организм. Притяжение, которое я предвидел, высвобождается, будто живая, неподдающаяся никакому контролю космическая энергия.

«Я не говорила, что не готова…»

Эти слова воскресают в моей голове, когда Соня оборачивается, чтобы посмотреть мне в глаза. Она выглядит смущенной. Но дискомфорта я не улавливаю. Скорее счастье, трепет и предвкушение. И это, мать вашу, усиливает мои собственные показатели до тех границ, которые ощущаются убийственными.

Уверен, что глазами, пока я пялюсь на нее, все чувства и желания выдаю. Но набрасываться на Солнышко я по-прежнему не собираюсь. Сунув ладони в карманы брюк, даю понять, что все еще жду от нее конкретного знака.

– Ты, и правда, ничего не менял здесь… – выдыхает Соня. Глаза блестят, когда она поднимает руку и указывает на упирающийся в потолок сквозной деревянный стеллаж, который служит не только местом хранения всякой ерунды, но и перегородкой между разными зонами гостиной: – Мои книги, – шелестит с дрожью. Я только сдержанно киваю. Но, по сути, она не ждет никакой реакции. Шагнув к полкам, медленно скользит пальцами по розово-лиловому корешку. После него так же неспешно прикасается к другим книгам. А затем – к декоративным фигуркам, которые когда-то сама расставляла. Я слабо разбираюсь в том, что визуально красиво, поэтому, протирая с них пыль, всегда брал по одной, чтобы не запутаться и возвратить каждую ровно на свое место. – Я в прошлый раз не обратила внимания на то, что осталось в гостиной… Слишком волновалась… Только в спальне видела… Пока ждала тебя, казалось, что пропасть разлуки исчезла, как кошмарный сон, и ничего не было разрушено… Что мы все еще вместе…

Сглатывая, чувствую, как яростно дергается кадык на шее. Губы снова распахиваются. Тяжело втягиваю через них пьянящий кислород.

– Именно это я и чувствовал, находясь там, – бормочу сипло. – Потому все и оставил… Берег, как мог.

– Но… Это же очень больно…

Принимая ее взгляд, не нахожу слов. В подтверждении это заключение определенно не нуждается.

– Мне нужно в душ, – задвигаю, прежде чем успеваю обдумать это решение.

– Хорошо… Я подожду тебя в спальне.

Это звучит как обещание. Чертовски сладкое обещание, которое я опять-таки не нахожу, чем крыть.

Так ничего и не сказав, разрываю затянувшийся зрительный контакт и иду в ванную. Скидываю одежду и, отрегулировав воду до самых низких температур, встаю под распылитель. С первыми ударами ледяных капель содрогаюсь всем телом. Но, вынудив себя оставаться на месте, достаточно быстро адаптируюсь.

«Она здесь… Дома… Все хорошо…» – верчу эти факты по кругу, пока дрожь в озябшем теле не приобретает системный характер.

В любом случае это не помогает мне достигнуть нужного эффекта. Мой блядский член продолжает стоять подобно факелу, распространяющему такой, мать вашу, жар, что становится понятно: быстрее вода закипит, чем он, сука, упадет.

Можно было бы передернуть. Но мне не хочется к себе прикасаться. Да и в целом, после того как Соня сказала, что будет ждать, эти действия ощущаются чересчур зашкварными.

А других идей у меня, блядь, нет.

Поэтому я зажмуриваюсь, надрывно перевожу дыхание и закрываю смеситель. Приподнимаю веки, но держу тяжелую голову опущенной. Медленно моргая, еще какое-то время наблюдаю за тем, как остатки воды ускользают в прорезях сантехнического трапа.

Перед глазами все расплывается, потому как вижу я совсем не то, что происходит в этой реальности. Представляю Соню в нашей постели. Задаюсь вопросами: голая она там, нашла под подушкой со своей стороны пижаму или осталась в платье?

Напряжение в члене усиливается. Не стерпев болезненной пульсации, которая, казалось, способна его разорвать, опускаю руку и со стоном сжимаю.

Понятия не имею, как я не подох в наши прошлые первые разы, но этот точно будет финальным.

По спине судорога за судорогой идет. Я не пытаюсь их остановить. Просто шумно дышу и нервно сглатываю копящуюся во рту слюну.

Кто создал такую любовь? Зачем нужна такая страсть? Почему является возможным столь яростный эмоциональный штурм?

Я сам себе кажусь неадекватом. Я ощущаю себя больным. Я, блядь, просто не знаю, как мне выживать!

Сплевываю вязкую слюну, тихо матерюсь и, не находя другого выхода, направляюсь к белым стопкам махры. Пока вытираюсь, в глазах загораются и гаснут цветные вспышки. Дыхание сохраняется таким же тяжелым и громким, а тело – окаменевшим и неповоротливым, но я оборачиваю бедра полотенцем и покидаю ванную.

«Она оставила только белье…» – первое, что генерирует мой мозг, когда я вижу Соню.

Зажав одеяло под мышками, она, как бывало сотни раз раньше, держит перед лицом одну из тех горячих книжек, на обложке которой скрытый полумраком мужик намеревается поцеловать полуголую девчонку. То есть он ее явно не только поцеловать намеревается… Там сразу понятно, что хочет трахнуть, и она, стопудово, не против.

И моя… Не против.

С очередным сиплым и отрывистым вздохом перехватываю взгляд, который Соня направляет поверх книги. Застывая у края кровати, таращусь на отпрянувшие от хрупких плеч тонкие красные тесемки лифчика. Это вся красота, которой меня удостаивают.

И правильно, конечно. Безусловно, правильно. И без того в груди гремит.

– Ты как?.. – шепчет она, едва дыша от волнения.

Скользнув взглядом по моему голому торсу к феноменальному бургу под полотенцем, резко замолкает. Отворачиваясь, она спешно принимает сидячее положение и, отбрасывая книгу, вроде как закашливается.

Я реагирую на автомате.

Рывком подаюсь вперед и секунду спустя уже прижимаюсь к Соне сзади. Она вздрагивает и, накрывая мои руки своими ладонями, цепенеет. Я тоже планирую замереть в неподвижности. Но в один момент, абстрагируясь от боли в паху, заставляю Солнышко повернуться и заваливаюсь на нее сверху, чтобы без предупреждений наброситься на ее губы с какими-то абсолютно дикими поцелуями.

Соня теряется лишь на мгновение, а потом отвечает на эти бешеные ласки с тем же жаром. Едва ее язык толкается мне в рот, из моего нутра выбивается такой мощный глубинный рев, что я, мать вашу, сам охреневаю. Это отрезвляет. Вынуждает меня, несмотря на разорвавшееся внутри удовольствие, тут же дать заднюю.

– Прости… – хриплю за миг до того, как встретиться с Солнышком взглядом.

Она прикусывает верхнюю губу и, старательно сдерживая рвущееся из ее высоко вздымающейся груди учащенное дыхание, напряженно смотрит мне в глаза.

Я заставляю себя перестроиться. Игнорируя лютую жажду, которая разрывает в моем гребаном организме каждую чертову клетку, я скольжу ладонями по Сониным плечам и скатываю ее бюстгалтер вниз. Чувствую ее обнаженную грудь, но взгляда вниз не опускаю. Пока завожу руку ей за спину, чтобы расстегнуть застежку и полностью снять с нее этот предмет одежды, смотрю исключительно Солнышку в глаза. Так же медленно и осторожно я избавляю ее и от кружевных танга. И лишь когда она оказывается полностью обнаженной, позволяю себе посмотреть на нее.

Тут уж точно дело не в похоти.

Просто я должен отложить это волшебное мгновение в памяти с той же четкостью, с которой храню первый стянутый с Сони-лав купальник, первое прикосновение к ее божественной груди, первый контакт с ее прекрасной орхидеей, ее первый оргазм, первую пробу ее сладких соков, первый толчок в нее и первое в нее извержение, ощущающееся так, будто моя жизнь перетекла внутрь ее тела… Господи, да все моменты с ней!

Ведь Соня Богданова и есть моя жизнь.

Мое сердце. Моя душа. Мой универсум. Мой рай.

Моя слабость. И моя сила.

Мое ВСЕ.

Я, словно путник, скитавшийся долгие годы по чужим землям и, наконец, оказавшийся на границе со своей. Застываю у первых указателей с ослепляющим «ДОМ», потому что сердце, выплескивая с криком тоску, не дает мне двигаться. Хочется рухнуть на колени, целовать каждый миллиметр той единственной части Вселенной, которая является частью и тебя, и рыдать… Как мальчишке рыдать из-за своего возвращения!

– Саша… – зовет Соня ласково.

Я издаю какой-то израненный вздох и, вскидывая голову, увожу от нее свой воспаленный взгляд. Знаю, что глаза покраснели. Чувствую, как их жжет, будто после какой-то отравляющей химии.

Да, это химия. Только не отравляющая.

Это магия. Это святыня. Это вершина.

Качнув головой, фокусирую взгляд снова на Соне. Даже если слезы прольются – плевать. Тело пылает в огне, а с ним ведь и все содержимое, которое успел ей вручить – те самые сердце, душа и нутро.

– Если бы я мог вернуться и что-то исправить, – выдаю низко, с вибрирующей хрипотой. – Я бы подошел к тебе в ту же секунду, как впервые зацепился взглядом… Я бы… Сонь… – несколько раз прочищаю горло, но слова все равно даются адски сложно. – Я бы убрал весь мат, всю похоть и грубость из тех фраз, которые сказал тебе на старте… Блядь… Да я бы все эти дегенеративные речи убрал! Я бы не носился около тебя кругами… Не ломал себя, пытаясь доказать тебе, как мне, блядь, похуй. Я бы сразу тебя поцеловал! Я бы говорил исключительно, мать вашу, на любовном! И исполнял бы все твои мечты!

– Саша, Саша, – шепчет Соня, сжимая руками мое лицо и заставляя замолчать в ожидании того, что она сама хочет сказать. – Ты и так исполнял, Саш, – заверяет горячо. – И продолжаешь исполнять! Саш… Я… Санечка… Мне ничего менять не хочется. Да, наша история не была идеальной. Но и мы ведь не роботы. Мы живые люди. Я встретила тебя! Именно ТЕБЯ, Саша! А ты – МЕНЯ. Нельзя менять старт. Невозможно прийти друг к другу цельными и совершенными. Меняться нужно ВМЕСТЕ. Вдвоем. Со всеми своими дефицитами и профицитами, наполняя друг друга в дороге всем, что является необходимым. Поддерживая, помогая, спасая, прощая, любя, доверяя и одаряя благодатью. В этом и заключается суть отношений, Саш, – ближе к моему имени голос Сони смягчается. Она замолкает, чтобы перевести дыхание. А я закусываю до крови губы, чтобы сдержать стон. Ощущая головокружение, прикрываю глаза. А когда открываю, встречаю все тот же любящий взгляд своей мудрой маленькой женщины. – У каждого свой крест, Саш. Наш был таким… – в конце этой фразы будто бы многоточие оставляет. – Нам нужно было сгореть и испепелиться, чтобы воскреснуть. Не раз, увы. И даже не два. Но такова наша судьба. Из каждой смерти мы вынесли что-то ценное. То, чего у других не будет никогда. Это наша жизнь, Саш! Только опаленный в печи жизни союз может стать настоящим. Он будет прочным, нерушимым и самым счастливым, – улыбается так, что у меня захватывает дух. Ведь именно в эту улыбку я когда-то и влюбился. – Так что менять ничего не надо… Менять не надо. Просто сделай все, что тогда не смог, сейчас.

– Соня… Малыш… – ни одно слово никогда не выразит степень моего благоговения перед ней. Но я очень стараюсь открыть все затворы и вытолкнуть максимум: – Моя сильная, красивая, мудрая, великодушная, мармеладная девочка… Моя воздушная, моя сладкая, моя фантастическая…

– Только с тобой такая, – шелестит она со слезами счастья на глазах.

Я выдыхаю и улыбаюсь.

Ранен, измучен, но вместе с тем наполнен до краев.

– Моя потрясающая солнечная девочка, – обращаюсь, открываю свою душу нараспашку в надежде на то, что Соня пожелает упасть туда, как я мечтаю пробраться обратно в ее. – Ты станешь моей женой? Станешь Георгиевой? Станешь, Сонь? – толкаю достаточно медленно, но только из-за того, что дыхание перманентно сбивается. А потом сердце с визгами тормозит, натягивая все мои артерии, и я с надрывом добавляю: – Пожалуйста.

Она всхлипывает, трет ладонями лицо, начинает смеяться… Господи, я на мели… И вдруг Соня закидывает мне за шею руки, прижимается мокрыми губами, цепляет блестящими глазами.

– Да, мой темный принц, – ласкает интонациями и взглядом. Я крайне туго соображаю, что это значит. Пока она не выпаливает: – Стану! Всем, кем и чем хочешь, Саш…

– Моим сердцем, малыш… Моим сердцем.

Солнышко больше ничего не говорит. Не может. Только часто-часто кивает.

И тогда я целую ее так, как хотел бы поцеловать два с половиной года назад. Обнимаю, как задолжал. Ласкаю, как мечтал. И с клятвой вечной любви вхожу в ее тело со всем уважением. С горящим факелом возвращаюсь домой. Вся темнота вмиг рассеивается. Демоны воют, а ангелы плачут, потому что сила моего блаженства равна очищению.

Я в ней. Я дома. Я в раю.

Посреди священной души на прочном якоре. И это уже навсегда.

54

Любимый мой… Родной… Единственный…

© Соня Богданова

– Раздвинь ножки пошире, – бьется мне в висок густой горячий выдох.

И меня бросает в прошлое. На полтора года назад. В ту прекрасную ночь, когда случился наш самый-самый первый раз. Тогда эта фраза, пропитанная всепоглощающей любовью, трепетной нежностью и сдерживаемой страстью, тоже звучала. Точь-в-точь как сейчас. С теми же интонациями.

Саша волнуется, о чем-то жалеет, стремится переписать все плохое, но было ведь столько хорошего! То, как он любил, заботился и ласкал, ни в одной книге не опишут. Даже я, пережив все это лично, не смогла бы. Это просто невозможно вложить в какой-либо набор предложений.

Не найдется слов, чтобы передать и то, с каким благоговением Саша смотрит сейчас. Его любовь перетекает в меня и, смешиваясь с моей, переполняет до того самого предела, за которым неизбежен взрыв. И вот это состояние – когда на самом краю висишь – вызывает такой безумный восторг, что впору реально сойти с ума.

Георгиев перемещается, занимая позицию между моих ног. Я на автомате вскидываю взгляд, чтобы посмотреть на наше отражение в зеркальном потолке. Любуюсь широкой спиной, крепкими ягодицами и длинными сильными ногами своего мужчины. Успеваю подумать о том, как мне не хватало этого обзора. А потом… Саша приставляет к моему влагалищу член и тем самым будто бы заставляет сосредоточить внимание на своем лице.

В тот момент, когда наши взгляды встречаются, мы практически одновременно шумно и отрывисто вздыхаем. Но ни Георгиев, ни я не моргаем, пока он плавно входит в мое тело. Зрительный контакт между нами молниеносно становится максимально накаленным. Низ моего живота дрожит от выразительных и томительных спазмов. Сердце совершает ошеломительную остановку. Медленно стынет дыхание и исчезает пульс.

– Я люблю тебя, – пробивает мой принц мягко и тихо, а будто током проходится. Все потому что звучит как клятва. Особенно когда формулировка «до и после смерти» меняется на… – Я тебя навек.

– И я… И я тебя навек, Санечка.

Думала, что ознакомлена со всеми видами его сексуальных движений. Но, как оказывается, ни один наш прошлый секс не сравнится с тем, что я ощущаю в этот миг… Сейчас проникновение Георгиева в мое тело – это насыщенный, объемный и изумительно-противоречивый акт.

Это сила и слабость. Это доминирование и кротость. Это жадность и осторожность. Это штурм и капитуляция. Это ярость и восхищение. Это похоть и преданность. Это боль и блаженство. Это любовь, как физическая клятва.

Мне остается лишь расслабиться, сделать маленький вдох и принять. Принять все, что Саша дает, хоть в то мгновение это и ощущается стихией, которую я неспособна пережить.

Когда-то слышала, что наш умный организм так хитро устроен, что даже в период невыносимой боли, которая настигает женщину во время родоразрешения, вырабатывает какие-то особые гормоны, которые притупляют страдания, дарят удовольствие и чувство невообразимой привязанности. Возможно, эта информация всплывает из глубин моей памяти не к месту. Я не знаю, что конкретно происходит в моем гипоталамусе, но отчего-то кажется, что сейчас случается похожее волшебство.

Ощущение абсолютного единения с Сашей возносит меня на такую высоту, что все шаткие реакции организма перетекают в состояние фантастической эйфории. Уверена, что мой взгляд транслирует ему это непрерывно, потому что вижу в его глазах тот же водоворот счастья.

Понятие двух половинок одного целого – не вымысел, не красивое выражение, не заблуждение. Это реальный факт, которому я прямо сейчас нахожу подтверждение. Несмотря на нашу самодостаточность и духовную состоятельность, нашу персональную и порой странную для других философию, наши различия и особенности, мы все являемся чьей-то парой. Существовать раздельно это, конечно же, не мешает. Но чтобы постигнуть всю полноту этой чудесной загадочной жизни, нам необходимо найти свою половинку и сплавиться с ней в то самое неразделимое вечное, которое, как оказывается, не имеет ни конца, ни начала. Ведь мы и есть космос.

Дойдя до упора, Саша, как делал всегда, замирает, чтобы насладиться этим божественным моментом и привыкнуть к фейерверкам внутри. Долго ласкает меня взглядом. А потом прижимается к губам и целует так чувственно и сладко, что кажется, будто мое сердце, разрастаясь в объемах, поглощает не только мое тело, а целую Вселенную. Воздушное, трепещущее, поющее и цветущее, оно не просто сокращается, оно дышит за всю нашу планету.

Я влюбляюсь, влюбляюсь, влюбляюсь… С каждым ударом сердца. Снова и снова. Сильнее и сильнее. Растворяясь и растворяясь в чувствах, которые мы преумножили и разделили.

Знаю, что Саше сейчас тяжело – чересчур долгой была наша разлука. Знаю, что он ни за что на свете не позволит себе получить разрядку раньше меня – слишком гордый и зацикленный на своей мужественности. Знаю, что лучше мне не проявлять никакой активности, чтобы не усложнять акт нашей любви и веры.

Но во мне ведь тоже накопилось чрезвычайно много чувств. Ощущая пульсацию безумно горячей и потрясающе твердой плоти, я просто не могу оставаться неподвижной. Смещаюсь минимально, но все же раскрываюсь сильнее. Обнимаю руками, обвиваю ногами, со стоном прижимаюсь.

Саша всем своим телом напрягается и за секунду будто больше в размерах становится. Боюсь, что остановится и возьмет паузу. И он действительно отстраняется. Но лишь затем, чтобы посмотреть мне в глаза и перелить своим горящим взглядом ту безграничную любовь, которую мы сегодня гоняем из тела в тело. А потом… Мгновение спустя вес его тела становится настойчивее, а движение языка в моем рту интенсивнее. Кроме того, Саша, Господь спаситель наш, подается бедрами туда-обратно, и его восхитительный член в моем пылающем и влажном лоне начинает тугой ход.

– Мм-магия… – стону я ему в рот.

Волшебное чувство любви преобразуется в настоящее статическое электричество, которое проносится сквозь мое тело ярчайшими и дурманяще теплыми вспышками света.

Я стону и ненароком прикусываю Сашин язык.

Еще один глубокий, но одуряюще мягкий толчок, и меня будто морской волной накрывает. Такой толщей давящей энергии, что ни видеть, ни дышать не способна. Сердце, запоздало возвращаясь в тело, над которым оно уже утратило контроль, бешено скачет в тесноте грудной клетки.

Дыхание теряется.

Сашины ладони скользят по моим плечам. Оставляя на распалённой коже колкие мурашки, спускаются ниже. Трогая, не выдают и половины той силы, которая в них таится.

Его язык покидает мой рот. Но горячие губы остаются на моих. Мне удается рвано вдохнуть и приоткрыть тяжелые веки.

Глаза в глаза. Так близко и так жарко, что кажется, сгорим до сажи.

Вроде как это невозможно, однако наши тела переплетаются еще теснее. Выдохнув, Саша соскальзывает губами по моему лицу вниз, целует в шею. Я машинально смотрю в зеркальный потолок, и градус моего опьянения стремительно растет, будто в мой организм резко поступила доза опиума.

– Любимый мой… Родной… Единственный… – выталкиваю, когда молчать уже не получается.

Видеть его на себе, когда он двигается глубоко в моем теле – завораживающее зрелище.

– Я так люблю тебя… Люблю… – шепчу часто.

Не могу остановиться, пока Георгиев вновь не завладевает моим ртом. Он целует меня, не сбиваясь с заданного ранее ритма. Слышу по дыханию, которое с шумом покидает его ноздри, как растет его наслаждение. Сашина кожа увлажняется и становится горячее. Несколько раз с его лба буквально капает пот. При этом он весь дрожит от напряжения. Но, оставаясь преданным фанатом нашей любви, умудряется не терять темпа и продолжает меня целовать.

Вжимается крепче. Проникает в меня там запредельно глубоко. Я со стоном растворяюсь в нем. Парю, вновь теряя четкие границы своего тела. Тягучая тяжесть из низа моего живота разливается, словно жидкое пламя. Разносится по неочерченному мной пространству. И, наконец, любовь переполняет мое сердце настолько, что оно взрывается.

Саша кусает меня за губу. Мечась в эфире своего блаженства, чувствую, как сразу после этого из его рта срывается тяжелый и хриплый выдох. Нетерпеливое движение языка. Рычащий стон. Резкий, мощный толчок. Полное оцепенение. Секунда, две, три… Сотрясаясь всем своим мощным телом, Георгиев выплескивает глубоко внутри меня огонь своего бесконечного удовольствия. И это кажется мне самым прекрасным, что я когда-либо чувствовала.

Всхлипываю и снова крепко его обнимаю. Глажу ладонями влажную и дрожащую спину до тех пор, пока мы оба полностью не успокаиваемся.

В какой-то момент Саша предпринимает попытку покинуть меня, чтобы пойти покурить. Но я позволяю себе побыть эгоисткой и не отпускаю его.

– Не уходи… Я так соскучилась, что даже дышать без тебя не могу…

И он остается. Перекатываясь на бок, тянет меня на себя. Замираем лицом к лицу. Не используя слов, выражаем чувства, которые все еще плещутся внутри.

– Почему ты покраснела? – спрашивает Саня со всей серьезностью, заставляя меня мягко фыркнуть. – Только не говори, что до сих пор стесняешься.

Естественно, что эти слова заставляют мои щеки пылать еще сильнее. Но… Как объяснить? Это смущение дарит приятные ощущения. Поэтому я просто улыбаюсь и молча закрываю глаза.

– Сонь… – обдавая дыханием мои губы, прижимается весомее. – Ты здесь? Что за пожар?

– Мм-м… – выдаю я, кусая губы. – Хочешь еще?

Первым ответом служит сиплый вздох.

Приподнимаю веки, чтобы посмотреть на своего прекрасного темного принца.

– С какой целью интересуешься?

– А как ты думаешь?

– Можно?..

Обмен этими вопросами происходит не то что без пауз, а буквально в накладку. На последний нерешительный и молящий я ответить не успеваю. Он накрывает меня своим телом, перехватывает взгляд, которым и закрывает все сомнения, и пару минут спустя мы снова вращаем своей любовью этот мир.

– Ты непобедимый, – с блаженной улыбкой восхваляю своего героя после очередного захода щемящей чувственности.

Он насытил меня любовью, и я решаю, что пришла пора восстановить тот уровень самоуверенности, без которого мой Саша Георгиев просто не будет собой.

– На три месяца оставляла меня без секса, а теперь хочешь победить? – выталкивает Сашка в тон мне.

И несмотря на то, что между нами вновь встает его неугомонный член, и в этих объятиях, и в его взгляде я по-прежнему купаюсь в нежности.

– Нет, не пытаюсь… Не хочу побеждать… Наоборот, восхищаюсь своим мужчиной.

– Правда? – спрашивает напряженным голосом, нетерпеливо высматривая ответ в моих глазах.

Я вздыхаю и с улыбкой глажу его по щеке.

– Правда, Саша. Ты всегда будешь в нашем доме главным.

– Спасибо, – бормочет он, прикрывая глаза и тем самым показывая то, как для него это важно.

Первая ночь выдается тревожной. Все потому, что мы реагируем на любое движение друг друга. Словно кто-то из нас способен встать и уйти… Глупости, конечно. Больше не сможем. Пиковая точка была достигнута в прошлый раз. И сейчас мы готовы работать над любыми проблемами.

Но к таким выводам я прихожу только утром, когда отступают дурацкие сновидения и проясняется в голове.

Долго лежу, сохраняя неподвижность. Даю не только Георгиеву возможность выспаться, но и себе время, чтобы осмыслить все произошедшее и чувства, которые по итогу сберегла в душе.

Мне хорошо и спокойно, понимаю это пару минут спустя. Настолько, что нет желания шевелиться. Наслаждаюсь теплом и безмятежностью, пока Саша не просыпается.

– Ты счастлива? – первое, что спрашивает.

– Да… А ты?..

– Очень.

Чуть позже мы договариваемся, что выждем время до суда над его отцом и подадим заявление сразу после вынесения приговора. Только тему Парижа не затрагиваем. Но не потому, что опасаемся не сойтись во мнениях. Обдумываем все ранее сказанное, прежде чем принять решение, которое устроит нас обоих.

– Жаль, что у тебя нет елки, – замечаю чуть позже, пока готовлю завтрак. Поймав Сашкин задумчивый взгляд, несколько смущаюсь. Стоя у приоткрытого окна с голым торсом, он выдыхает сизоватую струйку дыма и неторопливо подносит к губам чашку с кофе.

– Нужна елка? – уточняет после глотка.

– Ну, на следующий год точно… – размышляю, наблюдая за тем, как блинное тесто равномерно распределяется по сковороде.

Оставляю фразу оборванной, потому как немного теряюсь, когда Георгиев, бросив сигарету и чашку на подоконнике, шагает ко мне. Едва успеваю опустить сковороду на плиту, он уже обнимает, прижимаясь сзади.

– Зачем ждать следующий год, Сонь… – задвигает риторически. – Сразу после завтрака поедем и купим, какую захочешь, – уверенностью, которая звучит в этот миг в его сильном голосе, провоцирует у меня за грудиной ураган. – Все, что пожелаешь, купим, Сонь.

И, конечно же, не обманывает. Уже к вечеру наша квартира превращается в атмосферную новогоднюю сказку. Но радует меня не столько результат, сколько сам процесс украшения, во время которого мы с Сашей много шутим, безудержно смеемся и упоительно целуемся.

55

Даже если ты решишь слетать на Луну, я с тобой.

© Соня Богданова

Меня раздирают ужаснейшие угрызения совести по отношению к Анжеле Эдуардовне и Габриэлю, но утром третьего января я, расплакавшись среди разбросанных в доме Чарушиных вещей, бросаю собирать чемодан. Подскакивая с пола, улавливаю тяжелый вздох Сашки и, можно сказать, на этот звук бегу к нему. Слезы застилают глаза, мешая что-то видеть, но какими же феерическими эмоциями наполняется грудь, когда я запрыгиваю на Георгиева. Руками и ногами его сжимаю. Утыкаюсь мокрым лицом в шею. Чувствуя его ладони на спине и ягодицах, издаю судорожный всхлип. Много разных звуков себе позволяю. В какой-то момент, кажется, даже что-то похожее на стон боли из-за тоски, которая разливается по моим венам от одной лишь мысли, что нам снова приходится расставаться.

– Я не могу… Не могу… Не могу… – бомблю Саше в шею, отчаянно силясь не растерять запах его кожи, который успела вдохнуть.

Покачиваемся, сжимая друг друга так крепко, что впору сломать кости.

Понимаю, что нужно быть взрослой девочкой и нести ответственность за свой бизнес и за тех людей, которых я в него так или иначе вовлекла. Но, воссоединившись с Георгиевым, я больше не могу себя от него оторвать.

Отстранившись, я смотрю Саше в глаза. Они блестят. Он выглядит очень напряженным, однако сохраняет молчание в ожидании того, что я соберусь с мыслями и выскажусь.

И я это делаю, как только более-менее восстанавливаю дыхание.

– Я ценю то, что ты не пытаешься давить… Что уважаешь мои желания и стремления… Что хочешь, чтобы я была счастлива, занимаясь любимым делом, живя там, где всегда мечтала… Что готов снова кататься между странами и городами, преодолевать ради меня километры пути, жить от встречи до встречи… – тут я вновь всхлипываю. – Ты не представляешь весь тот сумасшедший объем радости, который я испытывала каждый раз, когда ты приезжал! Это незабываемо! Никогда не померкнет в памяти, – сама только сейчас всю полноту тех эмоций, чувств и ощущений постигаю. – Первые секунды, когда я вижу тебя… В груди взрыв! Первые прикосновения – полет до Луны! Первый поцелуй… И я целый мир заполняю! – делюсь, как могу честно. – Но… Больше не хочу так, Саша… Мы это прошли и должны оставить в прошлом… Я по-прежнему обожаю Париж, но мое сердце не там… Оно здесь. С тобой. Если сяду сегодня в самолет, там оно разорвется…

– Оставайся, малыш, – выталкивает Георгиев хрипло. – Сейчас я… Я, блядь, потрясен, потому что не смел на это надеяться сейчас. Но это определенно то, чего я сам хочу больше всего на свете.

– Кафе я могу оставить на сотрудников… Будет здорово туда раз в пару месяцев прилетать… Но как же Габриэль и Анжела Эдуардовна?

– Значит так, – наконец, мой мужчина принимает решение за нас двоих. – Полетим сегодня вместе в Париж. Ты уладишь необходимые дела, и мы заберем всех, кого нужно.

Вздыхая, чувствую, что дрожат не только мои губы, но и грудь. Я ненадолго откидываю голову назад. Глядя в потолок, даю себе время на то, чтобы осмыслить сказанное Сашкой. А мгновение спустя, когда снова смотрю на него, выражаю некоторую растерянность.

– То есть, ты хочешь жить с Габриэлем?

Георгиев, конечно же, первым делом морщится. Все еще помнит и свои испорченные кроссовки, и атаки когтями. Я кусаю губы, чтобы не улыбнуться до того, как получу ответ.

– Я хочу жить с тобой, – поправляет, наделяя это признание неведомой силой, которая вызывает у меня безумную волну мурашек. – Если это подтягивает адского кота за тобой… – мой принц так вздыхает, что я реально едва сдерживаю смех со слезами в паре. Зажимая пальцами нос, жду, пока он закончит. – Да кого угодно, Сонь! Хоть табор цыган – я готов!

И я все-таки прыскаю. Слезы из глаз брызгают, пока я, не владея эмоциями, обнимаю Сашку и снова утыкаюсь хлюпающим носом ему в шею.

– Я так сильно тебя люблю! – все, что я говорю, потому что это вкупе с интонациями действительно выражает самое главное.

Следующие часы выдаются для нас с Георгиевым насыщенными и суматошными. Мы собираем минимум одежды и отправляемся в Париж. Три неполных часа полета служат небольшой передышкой. На месте, едва мы заходим ко мне в квартиру, начинаются новые и несколько неожиданные для меня испытания.

Сашке оказывается непросто принять нахождение здесь же матери с Полторацким. Не удосужившись даже поздороваться, он с непроницаемой миной проходит сразу в спальню. Что я ему ни говорю, все оставляет без комментариев.

– Собирай вещи, Сонь, – распоряжается мой Георгиев тем самым ровным, лишенным эмоций тоном, который меня порой так раздражает. – Ночевать мы здесь не останемся.

Я вздыхаю и, подойдя к нему, слегка толкаю бедром. За окном виднеется башня, на кровати посапывает Габриэль, рядом стоит мой любимый мужчина, на кухне возятся интересные и волей-неволей ставшие близкими люди… Хочется, чтобы все вокруг были так же сильно счастливы, как и я. Георгиев в первую очередь. Я ведь понимаю, что разрыв отношений с матерью заставляет его страдать.

Это решение не сердца, а несгибаемой мужской воли. Это рана, которая не затянется никогда. Это выбор в пользу меня с причинением смертельной боли женщине, которой он обязан не только жизнью, но и своим характером, своей силой и своей духовной красотой.

Могу ли я спокойно игнорировать муки этих двух людей, зная, что я, по сути, являюсь их источником? Нет. Естественно, нет.

– Не будь таким, Сашка, – начинаю осторожно, едва его дыхание выравнивается, а взгляд сосредотачивается на мне. – Ты же знаешь, что мама тебя любит. А ты любишь ее.

– Я люблю тебя.

– Саш…

– Сонь, – резко выдыхает он и морщится так, что мне самой больно становится. – Я не хочу это обсуждать, ок? Не хочу, и все, – повторяет с конкретным нажимом, превращаясь в того жесткого человека, которого я и сама немного опасаюсь. – У нас с ней был договор о сотрудничестве только до завершения всей этой ебаной войны, – выпаливает прямо-таки грубо.

– Ба, – мягко выдаю я. – Ты снова при мне материшься в смак, – протягиваю с улыбкой, подразнивая его.

Саша же поджимает губы и смотрит на меня несколько растерянно. Этого я и добивалась. Сбить его с волны, на которую он сам себя настроил. Иногда это можно сделать, только вызвав удивление.

Нахожу его ладонь и, не разрывая зрительного контакта, сплетаюсь с ним пальцами.

– Прости, родной, но я не отстану, пока не поделюсь с тобой своим видением ситуации, – говорю негромко и в целом спокойно. – Можешь злиться, кричать и материться… Что угодно, Саш. Меня сейчас ничего не остановит и не оскорбит. Но лучше вслушайся и подумай.

Он вздыхает, ненадолго отводит взгляд в сторону, а потом… Смотрит и будто сдается.

– Курить можно? – спрашивает приглушенно.

– Можно.

Вижу ведь, что взволнован, как бы не пытался скрывать.

– Я так соскучилась просто по тому, чтобы наблюдать за тобой… – шепчу пару минут спустя, когда он выдыхает первую порцию дыма. – Каждая деталь, каждый жест, каждая часть тебя… Как ты улыбаешься, Саша… Как смотришь… Как двигаешься… Твои руки, их прикосновение… – ласково глажу большим пальцем его запястье. Ощущаю, как на коже проступают мурашки. Чувствую, как он стискивает мою кисть крепче. Вижу, как спешно делает вторую тягу. – Даже то, как ты куришь, родной… – улыбаюсь, перехватывая горящий взгляд. – Смотрела бы на тебя и смотрела… Вечно.

– Так и будет, Сонь. Вечно, – припечатывает он тихо. – Больше ни на день не разлучимся. На хрен. Куда ты – туда и я. И наоборот, я надеюсь.

– Конечно, – обещаю я. – Даже если ты решишь слетать на Луну, я с тобой. Имей в виду, когда будешь покупать билеты.

Сашка улыбается совсем незаметно, крайне сдержанно, будто сам себе, но этого хватает, чтобы у меня в очередной раз перехватило дыхание.

– Договорились, – заключает он.

– Ну, а теперь… Послушай меня, пожалуйста, внимательно, – прошу, скользнув в кольцо его рук. Прижимаясь к груди, сама обнимаю. Пока смотрю в глаза, замечаю, как Сашины брови сходятся на переносице. Он, конечно же, хмурится. Но больше не пытается меня остановить. – Одно время я ненавидела то, что мне навязывали родители… Молитвы, заповеди, послушание, необходимость поститься… Но по итогу могу сказать, что я взяла от веры больше, чем моя фанатичная мать. Я умею извлекать уроки. Видеть суть. Чувствовать важное. Слышал такое выражение? «Падут подле тебя тысяча и десять тысяч одесную тебя, но к тебе не приблизятся[1]». Знаешь почему? Потому что ты сильнее всего зла. Прощение, вера, любовь, милосердие, доброта – это духовные вибрации, которые поднимают тебя еще выше. Никогда не живи в угоду обидам. Не поклоняйся им. Это те самые демоны, которые в какой-то момент сбивают человека с пути. А тебе это не нужно. Живи свою жизнь, Саш. Я знаю, что ты добрый. Знаю, что тебе невыносимо, когда другой человек страдает. Знаю, что тебе больно за маму. Так прислушайся к себе. Найди в себе силы, чтобы понять и простить ее. Ты же не ошибся в борьбе с Машталерами. Ты не орудовал их методами. Ты доказал всем, что ты сильнее зла. Ты действовал в рамках закона и никому намеренно не причинял боль… Знаю, что даже Владе не смог, несмотря на ее непосредственное участие во всей этой кровавой войне. Ты держался достойно столь долгое время. Ты реально герой, Саш. Сладка лишь та победа, которая достигается честно, ведь правда?

Георгиев вдыхает, сглатывает, выдерживает долгую паузу.

– Правда, – хрипит, в конце концов, приглушенно.

– Ты ведь знаешь, что в криминале твоя мать не участвовала. Ну а то, что молчала… Так, а ты не подумал, что иначе она тогда не могла? – выпаливаю со всем жаром, потому как верю в то, что говорю. – Это ты пришел и всех по итогу раскидал. У Людмилы Владимировны этой силы не было. Ни у кого не было! Она пыталась предотвратить зло по-своему – это подстава с изменой и угрозы изнасилования, чтобы я уехала и не воспламеняла больной мозг Машталера. Подумай, что могло быть, если бы она осталась тогда в стороне?! Меня бы уже не было, Саш! – кажется, повышаю голос. Но иначе сейчас просто не могу. Особенно, когда вижу, как Саша вздрагивает. Мои слова достигают цели. – Да, Людмила Владимировна меня не хотела в невестки. Пыталась нас разлучить. Но… Знаешь, я тут подумала, что возможно, не хочу детей еще и потому, что сама не понимаю, какой я буду матерью. Мне кажется, если кто-то посмеет ранить моего ребенка, я сама его убью, забыв обо всех заповедях и о чистоте своей души! Потому что тогда мне не буду важна я. Как Людмиле Владимировне из-за страха за тебя не были важны ее жизнь и свобода! Помнишь? Будь я родителем, я бы тоже в стороне не осталась! А ты бы остался?

– Нет, – толкает Георгиев тяжело.

– Дети – это то, что делает нас безумными… Мы видим каждый со своей стороны… Не можем знать, что в голове у другого человека… И тогда тревога за родного человека затмевает наш разум… Думаю, ты сам это понимаешь… Чувствовал… Ведь чувствовал?

– Блядь… Да! – рубит Сашка на эмоциях.

– Когда один, оступившись, наносит рану, а второй со злости бьет в ответ – погибают оба.

– Соня…

– Мы с твоей мамой разберемся, Саш. Поверь, я себя в обиду больше не дам. Но и отыгрываться на ней за старые ошибки не буду. Мы с ней все выяснили и закрыли дверь в прошлое. Теперь шаг за тобой, потому что я не хочу лишать тебя матери, а ее – сына. Не хочу до конца своих дней испытывать за это вину. Не хочу видеть, как тебе больно. Пойми, что твоя мама руководствовалась любовью, не злобой. И найди… Я очень тебя прошу… Найди в себе силы простить ее.

На этом наш разговор в тот вечер заканчивается. Георгиев ничего больше не отвечает. Но я и не жду от него мгновенных действий. Собрав вещи, мы выходим на кухню и ужинаем вместе со всеми. На протяжении всей трапезы Саша молчит, однако его согласие сесть за стол с матерью я воспринимаю как первый луч надежды. После ужина мы все вместе отправляемся на прогулку.

Анжела Эдуардовна, ко всеобщему удивлению, ехать с нами отказывается и заявляет о своем намерении жить в Париже, как минимум до лета. Говорит, что будет следить за работой кафе. Это совершенно необязательно, ведь я оставляю заинтересованных профессионалов. Но если ей так хочется… Договариваемся просто быть на связи.

– Я мечтала, чтобы ты вышла замуж за своего принца, Сонечка… Сейчас, когда мои желания практически исполнились, мне нужно придумать, о чем дальше мечтать. А где, как не во Франции, быстрее всего получить вдохновение?

Со смехом прижимаю ее к себе и обещаю часто наведываться.

Так что утром, уладив все срочные дела, мы с Георгиевым забираем Габриэля и улетаем обратно в Одессу.

Притирка у моих мужчин проходит ожидаемо сложно. Награждается Сашка и свежими царапинами, и новыми испорченными ботинками. Кроме того, пару раз Габи нападает на него прямо во время нашего секса. Не могу не рассмеяться, когда это рыжее чудо в самый ответственный момент оказывается у Георгиева на спине. Настрой сбивает моментально. Отсмеявшись, я, естественно, принимаюсь воспитывать питомца.

Саня же сердито сопит и бегает курить.

– Это подло, Габриэль. За дверью оставишь – мяукаешь до одури и скребешься. Впустишь – нападаешь. Нехорошо так себя вести. Нас с тобой просто выселят. Ты этого добиваешься? Будем вдвоем жить на помойке! И никакого тебе паштета!

Эти разговоры, конечно же, особого эффекта не имеют. Приходится нам с Сашкой подстраиваться и заниматься сексом, когда этот монстр спит. Представляете? Будто у нас дома младенец… Очуметь, в общем.

В остальном все развивается прекрасно. Георгиев ездит в офис, чтобы управлять своей миллиардной компанией. Я сижу дома и пишу свою книгу.

– О чем она? – спрашивает Саша в один из вечеров.

– Обо мне… О тебе… О нас…

– Мм-м… Правда? И что именно ты там пишешь?

– Ну прямо сейчас я описывала наш первый поцелуй на сеновале.

– Серьезно? – оживляется мой темный принц. – Дай почитать. Мне тоже есть что сказать.

И он действительно вносит важные дополнения. Пока делится своими тогдашними мыслями, эмоциями и ощущениями, у нас обоих дико горят щеки. Но мы стараемся сохранять невозмутимость и сплоченно работать. Я долго обдумываю все, что он сказал. Прокручиваю его слова, когда сам Георгиев засыпает. Чувствую такой безумный трепет, который, кажется, не испытывала даже в то рассветное утро на сеновале. Ведь сейчас я точно знаю, что Саша любит меня так же сильно, как люблю его я. Он волновался больше меня тогда, теперь я это понимаю.

Помимо написания книги, в течение дня выделяю время, чтобы заняться «хвостами», которые у меня скопились по учебе.

А еще… Я готовлю для своего мужчины. Утром, в обед и вечером. С огромным удовольствием.

Седьмого января, на Даниной свадьбе, я решаюсь на очень рискованный шаг. Устав наблюдать за глубоко несчастной Людмилой Владимировной, в один момент подхожу к ней, беру за руку и веду на танцпол к Саше. Оба выражают гремучую смесь из эмоций – начиная от растерянности и заканчивая страхом. Но я не сдаюсь. Обнимаю его, обнимаю ее и заставляю их в итоге сомкнуть кольцо.

Вздрагиваем. Натужно вздыхаем. На эмоциях судорожно вцепляемся друг в друга руками.

Уверена, что наполниться слезами успевают больше трех пар глаз. Двое из этих трех слишком сильные, чтобы позволить этой влаге пролиться. Я же оставляю этих двоих на танцполе, как только понимаю, что не оттолкнут друг друга, и ухожу в дамскую комнату, чтобы проплакаться полноценно.

Там меня Саша позже и находит.

– Что ты здесь делаешь?

– Просто скучаю… Захотелось поскучать.

– Малыш… – вздыхает Георгиев, вкладывая в это обращение обожание, которое я способна видеть, слышать и чувствовать. – У тебя красный нос.

– А у тебя – глаза, Минотавр.

Кто кого? Да никто.

Мы не нуждаемся в победе друг над другом. Мы нуждаемся в любви.

В поисках ее и делаем встречные шаги. Прижимаясь к Сашиной рубашке пылающей щекой, прикрываю глаза и с тяжелыми частыми вздохами трусь об нее.

– Спасибо, родной… За то, что сумел простить.

– Спасибо тебе, родная… За то, что помогла эту силу откопать.

[1] Псалтырь, 90:7.

56

Я влюблен в тебя как пацан.

© Александр Георгиев

Под конец января отца, наконец, закрывают. Команды Градского и Полторацкого не зря свой хлеб едят – по совокупности приговоров что ему, что Машталеру, выписывают путевки на пожизненное.

Мама после всех проверок оставляет должность прокурора и спокойно выходит на пенсию.

А уже с середины февраля наша пятерка официально становится самой могущественной коллаборацией в городе. Не только потому, что победой «V STARS» завершается аукцион по принадлежавшему когда-то Машталерам «Южному региону». С подачи Титова мы вкладываемся и открываем еще несколько крупных перерабатывающих производств, которые в дальнейшем будут оказывать влияние не только на внутреннюю экономику юга, но и на ВВП государства.

– Почему в названии вашей финансовой группы, как вы ее сами называете, значится римская цифра пять? Кто из семи акционеров остается в тени? – слышим мы на нашей первой пресс-конференции.

– Можно я отвечу, – на самом деле эта фраза звучит риторически. Титов просто обозначает свое намерение принять этот вопрос. Он не торопится. С ухмылкой смотрит на свой микрофон, и только пару секунд спустя – в зал. – Пять, потому что мы с Артемом Владимировичем, – выдерживает небольшую паузу, во время которой пересекается с сидящим справа от него отцом Чары взглядами, – вошли в состав этой группы для того, чтобы создать финансовую мощь, в которой нуждалось молодое поколение. Можно назвать это поддержкой и отцовским усилением. Хоть среди этих парней и нет моих детей. Все вы знаете, что лично я родил и воспитал только одного человека – потрясающую женщину, чудесную мать и политического деятеля, которого боится сам черт, – нахваливает Адам Терентьевич как бы между делом со своими обыкновенными дьявольски харизматичными ухмылками и подмигиваниями. – Я чту закон, Бога и справедливость. А следовательно, и всех людей, которые борются за порядок в нашем городе. Конкретно в Александре Георгиеве, который и являлся на момент моего входа в финансовую группу основным двигателем перемен, я увидел того, кого не ожидал увидеть никогда, – и снова Титов притормаживает со своей речью. В этот раз, чтобы направить взгляд на меня. Не хочу это признавать, но должен: прежде чем он дает уточняющие пояснения, по спине озноб проходит. – Я увидел себя. В общем, – дальше в зал смотрит, – ментально во мне вся эта ситуация откликнулась. Я стар, ленив и адски черств, – в очередной раз веселит публику своими полушутливыми изречениями и соответствующей мимикой. – Давно не претендую на лавры. Все свои амбиции реализовал, всех побед достиг, все вершины покорил… Но тут я вдруг, мало того, что увидел большие перспективы для города, который люблю… Я резко взбодрился на свои, Господь не даст соврать, двадцать! – пробивая кулаком воздух, вызывает новые смешки среди однозначно очарованных им журналистов. – И кроме того… – в один миг Адам Терентьевич, открыто глядя в зал, становится серьезным. – Меня тронуло. Задело за живое, – признается чрезвычайно искренне. – А такое случается очень и очень редко, – уверенно расписывает в полной, если не сказать, мать ее, гробовой тишине. – Подводя итоги, хочу выразить нашу с Артемом Владимирович общую мысль: мы вписались в это дело не ради денег и славы. В управлении участвуем по минимуму, только если видим в том необходимость. И, наконец, отвечая на ваш вопрос… Зачем портить название цифрой, которая не имеет полноценной важности?

В конференц-зале слышатся вздохи и перешептывания, но долго не звучит ни один официальный вопрос. В этой глухой тишине я неспешно поднимаю стакан с водой, делаю глоток, расстегиваю пиджак, веду плечами назад и, поймав мимоходом какую-то идиотскую мину на лице Фильфиневича, откидываюсь на спинку кресла. Следующие секунды с каменным лицом наблюдаю за тем, что, блядь, так забавляет сейчас Филю – Тоха под столом на неформальном, но не менее международном языке жестов показывает какую-то пошляцкую хуйню.

Филя прикрывает низ покрасневшего лица ладонью, Бойка шумно втягивает носом воздух и в целях не заржать вытягивает губы клювом, Чара сначала смеряет компашку осуждением, а потом ухмыляется и дополняет «диалог» такими же развратными движениями.

– Миллиардеры, блядь, – тихо выдыхаю я и закатываю глаза за секунду до того, как батя Чаруш, повернув к нам голову, всех разом одним, мать вашу, суровым взглядом успокаивает. Это уже меня заставляет хмыкнуть и качнуть головой. – Да-а… – тяну так же тихо. – Ничего не меняется.

В этот же момент зал «проглатывает» сказанное Титовым и включается обратно в работу. Одна из довольно-таки известных корреспонденток популярного национального канала встает и обращается с вопросом конкретно ко мне.

– Александр Игнатьевич, что вы почувствовали, проснувшись однажды утром двадцатитрехлетним властелином целого южного региона страны? – толкает с рьяной патетичностью.

Я, конечно, не Титов.

Не то что заигрывать с миром не люблю… По правде, оказавшись участником этой нелепой сцены, не удосуживаюсь даже улыбнуться.

– Не помню, чтобы я хоть раз думал о подобном по утрам, – отвечаю сухо, с очевидным пренебрежением к созданной не вовлеченным во всю эту кухню человеком картинке.

– Вы крайне скромны, – брякает репортер мне в ответ.

Четверо из «V STARS» это заключение полируют смешками.

Я сжимаю челюсти, вдыхаю и сдержанно отражаю:

– На самом деле я далек от скромности. Просто власть – это то, что меня реально никогда не привлекало.

– А что вас привлекает? – вцепляется в сказанное мной, как акула, учуявшая кровь. – Ни для кого не секрет, что сейчас идет грандиозная подготовка к вашей свадьбе, с венчанием, замком и прочим. А ведь со смерти вашей первой жены прошло всего пять месяцев. Что вы можете на это сказать? Как прокомментируете?

Я не позволяю себе ни секунды промедления. Не желаю, чтобы присутствующие додумывали, что вопросы, явно вышедшие за ранее согласованные рамки, меня хоть как-нибудь задели.

– Могу сказать, что вы плохо делаете свою работу, потому как не осведомлены относительно главных фактов той темы, в которую сейчас пытаетесь сунуться, – выговариваю я с ледяным спокойствием. Равнодушно наблюдаю за тем, как вспыхивает лицо журналистки. И только потом открываю для нее то, что для других давно является очевидным: – Мой первый брак был фиктивным.

– То есть, если бы ваша жена не погибла… – пытается мямлить.

– К судебным делам, как моего отца, так и Владимира Машталера, прикреплялись копии брачного договора, который был гениально составлен не просто силами отдела юристов, но и при содействии органов прокураторы, с которыми я тогда сотрудничал, – внушительно перебиваю я. Задерживая на девице тяжелый взгляд, дальше в пух и прах разношу: – По вынесению приговора этот брачный контракт появился в общем доступе в сети. Если бы вы удосужились отгуглить тему, которая ваше руководство или вас лично так интересует, вы бы обнаружили его в первых строчках выдачи. Суть не в том, что Влада Машталер погибла. Наш брак так и так был бы аннулирован.

– Хм… А Влада Машталер знала, что этот союз будет фиктивным?

Смотрю на нее, как на дуру.

– Влада Машталер подписывала контракт. С юристами своего отца.

– Ясно. Спасибо.

– Разбираться надо, прежде чем задавать нелепые вопросы, – добиваю жестко в конце.

Корреспондент краснеет и, выдав какие-то извинения, опускается на стул. Больше со своего места она не поднимается. Остаток конференции проходит более чем скучно.

После обеда, который мы с парнями, несмотря на белые воротнички, разделяем в закрытом зале, как те еще придурки, я понимаю, что чувствую себя хреново – голова болит, жжет глаза, ломит тело. Но я, конечно же, все равно возвращаюсь в офис. Дел по горло, которое, к слову, тоже, блядь, дерет нещадно.

Сонечка Солнышко: Ты точно поел? Домой не приедешь?

Со стоном прикрываю веки.

Александр Георгиев: Пообедал с пацанами, как и договаривались. Раньше восьми не жди. Зашиваюсь.

Сонечка Солнышко: Буду ждать к семи. Не позже. Ты и так много работаешь.

Александр Георгиев: Ок.

Сонечка Солнышко: На шопинг сегодня с Лией случайно забрели. Сейчас, когда только мы с ней бездетные остались, надо как-то поддерживать друг друга:))

У меня перехватывает дыхание, и сердце совершает конкретную такую остановку. Чуть не забываю, сука, выжать педаль тормоза на паркинге.

Александр Георгиев: Что это значит?

Пока жду ответа, нервно постукиваю пальцем по экрану мобильного.

Сонечка Солнышко: Да ничего)) Шучу! Просто сейчас к кому не пойдешь в гости – Чарушиным, Бойко или Шатохиным – разговоры как не про срыгивание, так про какашки))) Это невыносимо!

Морщусь, но смеюсь, потому что представляю лицо Сони, пока она это пишет.

Сонечка Солнышко: Я белье новое купила. И пару платьев. Теплеет, хочется быть особенно красивой.

Александр Георгиев: Показывай, пока я в тачке.

Член моментально твердеет, несмотря на то, что чувствую я себя, мать вашу, все хуже.

Сонечка Солнышко: Вечером) Будет тебе сюрприз.

Александр Георгиев: Я буду лететь к тебе, как дурной!

Сонечка Солнышко: Знаю.

Но в действительности ближе к семи я с трудом волочу ноги. Пока поднимаюсь в лифте, кажется, что башку тупо разорвет. Прислоняюсь к холодному зеркалу и со стоном закрываю глаза. Подкрадывается тошнота. Тут еще я какого-то хрена вспоминаю про детские какахи, о которых реально сейчас говорят все мои друзья, и меня едва не выворачивает наизнанку.

«Может, и хорошо, что Соня не хочет детей…» – мелькает в черепной коробке слишком размыто, чтобы еще как-то эту мысль раскручивать.

Наконец, створки лифта распахиваются, и я оказываюсь на нашем с Соней этаже. Прежде чем войти в квартиру, заставляю свое сморщенное от боли лицо разгладиться. Намереваюсь не только скрывать свое хреновое самочувствие, но и провести вечер так, как планировали – ужин, свечи, глубокая прожарка Солнышка.

«Хочу минет», – проносится в моей запревшей голове.

Однако озвучить свои желания я не успеваю. Едва с Соней встречаемся губами, она вздрагивает и отстраняется. Тихо матерюсь, пока она встревоженно инспектирует ладонью мой лоб.

– Боже, Саша! Ты с ума сошел? Ты же весь горишь!

И начинается… Термометр, причитания, охи-вздохи – и вовсе не те, которые я весь, сука, день ждал.

– Тридцать девять и семь, Саш! Только не говори, что ты не чувствуешь, что у тебя такая высокая температура!

– Одно могу сказать точно: сейчас, когда ты на меня нападаешь, я, блядь, чувствую себя так, словно я где-то в суде. Так что, давай, как-то тише, Сонь. Ок? Мне вообще норм.

Она цокает языком и, маякнув мне термометром, смеется.

– Расскажешь!

Я разворачиваюсь и молча иду в ванную. Пока принимаю душ, Солнышко меня не трогает. Но стоит показаться наружу, указывает мне на бульон, который я, между прочим, ненавижу пить из чашки, стакан воды и горсть разноцветных таблеток.

– Я вообще-то ехал домой пораньше ради секса, – толкаю на эмоциях грубовато.

– Какой секс, Саша? Ты еле живой!

У меня, и правда, от ее смеха чуть не взрывается голова. Но я, конечно же, никогда в этом не признаюсь.

– Я, блядь, пиздец какой живой.

– Саша… Я же волнуюсь за тебя… – выдыхает, круто меняя тон. И тем самым, как обычно и бывает, резко опрокидывает меня на лопатки. – Пожалуйста, выпей бульон и таблетки.

Я, конечно, силюсь держаться. По пути к столу строю убийственную рожу, но, сука, выполняю по итогу все требования.

– Хочу тебя, Соня-лав… Твою орхидею… Твой рот… Трахать… Трахать тебя, моя маленькая… Моя… Я влюблен в тебя как пацан, – последнее, что я задвигаю, когда оказываемся вдвоем в постели.

Скольжу рукой Солнышку в трусы и, мать вашу, отрубаюсь.

Просыпаюсь среди ночи от того, что мне адски жарко. Весь мокрый, к груди что-то липнет. Сначала решаю, что это Сонины волосы, но через пару мутных секунд улавливаю вибрирующее урчание.

Резко распахиваю глаза, чтобы получить подтверждение своим догадкам – между нами с Солнышком лежит ее чертов кот. И ладно бы… Можно бы было предположить, что он достиг уровня бессмертного, в попытке отделить от меня Соню. Так нет же! Эта пушистая тварь лежит практически у меня на груди.

Охренев от такого поворота, какое-то время оторопело таращусь в подсвеченный синим зеркальный потолок.

– Соня?.. Сонь?.. – зову ее.

Черт знает, почему боюсь пошевелиться.

– Мм-м… – мычит Солнышко во сне. А потом, пошевелившись, спешно подхватывается. – Что такое? Температура опять поднялась? – выдыхает с дрожью. Ладонь тут же к моему мокром лбу прижимается, обеспокоенный взгляд бегает по лицу. – Холодный, – заключает. И, наконец, замечает своего рыжего демона. – Ой… А ты что здесь делаешь? Тоже за нашего Сашку волнуешься?

– Как же… – ворчу я.

Спихнув монстра, поднимаюсь.

Однако, когда я после быстрого душа возвращаюсь в перестеленную Соней сухую постель, наглая морда тоже запрыгивает и, едва я закрываю глаза, снова прокрадывается мне на грудь.

– Какого, блядь, хрена?.. – цежу сквозь зубы приглушенно.

– Не прогоняй его, – просит Солнышко тем самым тоном, после которого я не могу ей отказать. – Кажется, у нас долгожданное перемирие, – последнее шепотом, прям голосом Дроздова, в стиле «не будем им мешать».

– Да он, сука, просто ждет, когда я сдохну.

– Не выдумывай. Спи.

– Ты прикалываешься? Я с ним не усну.

– Люди с детьми засыпают, а тебе кот мешает. Он такой маленький, и вообще почти к тебе не прикасается.

Еще как прикасается. Мохнатая грелка.

Только вот первая часть предложения возвращает меня к тому состоянию, в котором мое гипертрофированное мужское начало стремится сделать любимой женщине ребенка.

Наверное, есть ситуации, в которых я, блядь, обязан быть паинькой. И чертов кот – мое первое испытание на прочность. С такими мыслями я и проваливаюсь снова в сон.

– Сашик… – выдыхает мне в ухо Соня.

Я моргаю и понимаю, что в спальне светло. Потянувшись, переворачиваюсь на спину и прижимаю Солнышко к себе. Она издает какой-то сдавленный звук, а следом за ним я слышу ее смех.

– Вставай, родной… Нужно принять лекарства.

– Нафиг. Давай лучше устроим день секса.

– Кроме того, – выдает с интригой в голосе. – К нам едет твоя мама.

Несмотря на то, что мы возобновили отношения, как-то так получилось, что она по-прежнему больше общается с Соней. Очевидно, потому что со мной сейчас трудно договориться. А вот с Солнышком… Блядь.

– Какого черта? Почему ты не сказала ей, что нас нет дома?

– Не будь таким, – отчитывая, легонько трескает меня по лбу. – Мама волнуется. Звонила раз пять. Интересовалась, – на этом слове делает акцент, – когда мы можем с ней увидеться. Представляешь? Нужно же теперь показать, что мы ценим ее долгожданное принятие нашего личного пространства.

Я тихо ругаюсь, комментируя прошлые выходки матери. Соня же только смеется. У меня все еще кружится голова, когда я, совершая переворот, наваливаюсь на нее, чтобы поцеловать.

Но, когда Солнышко счастливо замечает: «Ты за ночь совсем выздоровел!» – не разубеждаю ее.

– У меня на тебя большие планы, как только мама уйдет.

– Ах… Я чувствую. Большие. Без всякого преувеличения, Санечка.

57

Теперь он мой.

© Соня Богданова

«Я так люблю твой член…» – всплывает из недр моей памяти совершенно не к месту, едва только Сашина мама появляется в нашей квартире.

Все дело в том, что вид у нее такой, словно она выискивает здесь что-то запрещенное и… Находит – взгляд останавливается на мне.

Я, не переставая наливать свежевыжатый апельсиновый сок из кувшина в стакан, изгибаю бровь. И это вовсе не удивление. Это снисхождение к повадкам, которые у моей свекрови неискоренимы.

– Здравствуй, – выталкивает она и, заметив, как мои губы растягиваются в улыбке, тут же поджимает свои.

– Здравствуйте, мама.

Глаза Людмилы Владимировны уплывают под веки. И я, не сдержавшись, смеюсь, в то время как ее черные ресницы продолжают драматически трепетать.

Ничего нового. Это демонстративное, но определенно пассивное неприятие выбранного обращения продолжает меня забавлять.

А вот то, что Георгиева подходит и по собственной инициативе обнимает меня, все еще вызывает растерянность и некоторый восторг. Последнее я, безусловно, тщательно скрываю. Да, это не какие-то там пафосные поцелуи воздуха у лиц друг друга. Это удивительно теплые объятия. Но я пока не определилась, воспринимать ли расположение, которое королева соблаговолила мне подобным образом выказывать, всерьез.

Саша входит в кухонную зону следом за мамой и, взяв в фокус этот приветственный ритуал, как и всегда, озадаченно хмурится.

– Мы собирались обедать, – сообщаю намеренно легким тоном. – Составите нам компанию?

Знаю, что Саня не предложит. В отношении Людмилы Владимировны роль радушной хозяйки однозначно возложена исключительно на меня. Думаю, таким образом он подчеркивает, что положение его матери в нашем доме зависит только от моего расположения. И если я вдруг, сменив милость на гнев, велю ей не появляться, ее здесь не будет никогда.

– С удовольствием, – отражает моя будущая свекровь с сухой вежливостью.

Я снова во все лицо улыбаюсь. Ну смешно же!

Поймав со стороны Людмилы Владимировны очередной подозрительный взгляд, лишь беззаботно пожимаю плечами и начинаю накрывать на стол.

– Точно нормально себя чувствуешь? – слышу, как обращается к сыну своим особенным приглушенным материнским тоном. – Может, все-таки вызовем врача?

– Не начинай, – коротко обрубает Сашка. – Как сама? В Киев переезжать не планируешь?

Последний вопрос заставляет Людмилу Владимировну покраснеть.

– Нет, – выдает она как-то даже оскорбленно. – Здесь мой сын, – без каких-либо громких ноток звучит. Как весомый аргумент. – Я никуда из Одессы не уеду.

– Двадцатитрехлетний сын, – акцентирует Сашка тем самым жестким тоном, из-за которого у меня самой проступают мурашки. – Если ты еще не заметила, опека мне давно не нужна.

Если раньше Людмила Владимировна на подобную реплику из уст сына стала бы его отчитывать и пытаться учить, то сейчас она лишь сжимает челюсти и выдерживает паузу, пропуская не меньше пяти-шести сокращений сердца, которое у нее, несомненно, как у матери, болит. Когда она в какой-то момент смотрит на меня, я с трудом прячу сочувствие. Знаю, что жалостью лишь сильнее задену.

– Дело не в опеке, – говорит она идеально ровным тоном. – Я хочу быть рядом со своим ребенком, сколько бы лет ему ни было. Хоть двадцать три, хоть пятьдесят три, – раскладывает, не теряя уверенности. А у меня отчего-то начинает щипать в носу. Морщусь, шмыгаю и опускаю взгляд к бокалам, которые в этот момент расставляю на столе. – Я, если ты не заметил, больше не пытаюсь тебя опекать, – в этой реплике, конечно, прорывается упрек. Но уже через пару секунд мама Люда исправляется: – Стараюсь.

– А как же дед? – толкает наш двухметровый независимый упрямец. Я охаю от возмущения и вскидываю на Сашку сердитый взгляд. Который он, конечно же, игнорирует. – Ты вправе устраивать свою жизнь.

Воспользовавшись тем, что Людмила Владимировна отворачивается, впервые в жизни грожу Георгиеву кулаком. Это, по крайней мере, заставляет его опешить.

– Тимофей Илларионович скоро выходит на пенсию и планирует перебраться к нам, в Одессу, – замечаю я.

Когда Сашкины брови сердито сталкиваются на переносице, только улыбаюсь.

– Но это не значит, что мы будем жить вместе, – добавляет Людмила Владимировна. – Не переживай. Я не допущу, чтобы на нашу семью легло пятно…

– Мама, – останавливает ее Саша резковато. Но не тон заставляет нас стремительно обратить на него все свое внимание. Дело в том, что после перемирия мы этого обращения еще не слышали. – Какое еще пятно, мам? Нас всех уже вывернуло перед обществом наизнанку! События на яхте во время той чертовой свадьбы, перестрелка и пожар на заводе, развал в верхушке правления и аресты! Я сам после огнестрельного, моя фиктивная жена в гробу, отец в тюрьме на пожизненном, бывший тесть там же на нарах… Думаешь, осталось еще место для пятен?! Живи уже, наконец, как тебе того хочется, а не с оглядкой на какую-то там репутацию! Ведь на самом деле всем срать. День-два поговорят и к концу недели забудут! Живи, мама. Просто, блядь, живи.

После этой пылкой речи, которая приводит в растерянность не только Людмилу Владимировну, но и самого «спикера», воцаряется гробовая тишина. И я, что становится уже привычкой, спешу сбавить напряжение.

– Как же ты прав, – поддерживая, быстро оказываюсь между ним и матерью. Беру обоих под руки и тем самым сближаю. – Мы, как и сказал Саша, за то, чтобы вы, мама, были счастливы, – подытоживаю, глядя на Людмилу Владимировну. – А сейчас… Давайте садиться за стол!

За обедом, к счастью, никаких острых ситуаций не возникает. Напротив, мне кажется, что и Саша, и его мама выглядят спокойнее, чем всегда. Пару раз, когда заходят разговоры о свадебном торжестве, я даже ловлю их на том, что они улыбаются.

А потом… Мы с моим темным принцем остаемся одни, и весь мир снова принадлежит лишь нам двоим.

Я сижу на краю кровати. Обдумывая несколько последних насыщенных часов, пребываю в некоторой прострации. Пока из ванной не выходит Георгиев.

Мой взгляд тотчас устремляется к нему.

Не скрывая удовольствия, принимаюсь рассматривать своего любимого мужчину. Его сильное и красивое тело – литые мускулы, смуглую кожу и общую идеальность пропорций. А также очертания того совершенного, большого и неутомимого органа, завораживающую мощь которого сейчас скрывают белые плавки Саши.

Мне нравится в нем абсолютно все. Я больше чем уверена, что я никогда не растеряю внутреннего трепета и восхищения, которые возникают каждый раз, когда Георгиев оказывается передо мной без одежды.

Он это, конечно же, видит. Краешком губ усмехается. А глазами уже меня трахает. Вспоминаю, что надела тот самый комплект белья, который успела ему разрекламировать, когда Саша останавливается передо мной и, наклоняясь, чтобы поцеловать, находит ладонью сжатую корсетом грудь.

– Мм-м… – слышу я сдавленный грудной, чисто мужской стон в тот миг, когда наши влажные языки встречаются.

Чувственное скольжение, мягкая сцепка губами, тихое и сладкое причмокивание. А после – глаза в глаза, и по спальне расходятся рваные вздохи.

– Напомни, о чем ты там вчера говорил? – шепчу я, вспоминая своего неугомонного страстного принца в бреду.

Он выпрямляется, не разрывая будоражащего зрительного контакта – снизу вверх, покровительственно, пошло, жадно. Руки оттягивают плавки и неторопливо скатывают их вниз по бедрам. На обозрение выставляется главный герой надвигающихся развратных событий. Он прямо перед моим лицом, я уже чувствую его возбуждающий пряный аромат и не могу не оценить визуально.

«Я так люблю твой член…»

Это ведь чистейшая правда. И сейчас мне наконец-то плевать, что подумают другие. Даже если это, так уж получилось, услышала мать, которая видела этот прекрасный член, когда он еще был младенческим отростком размером с мизинец.

Теперь он мой. Как и весь Сашка. И мне не стыдно его любить. Во всех смыслах, которые делают наш союз счастливее, ближе и крепче.

– Хочу твой рот, – повторяет Георгиев то, что я и хотела услышать.

Со вздохом прихватываю бархатную твердость пальцами и сразу же ощущаю всю ее тяжесть. Облизываю губы, когда во рту происходит повышенная выработка слюны. Смотрю на него и растягиваю удовольствие, которое уже ощущается фантастически приятным. Медлю до тех пор, пока желание взять этот прекрасный член в рот не становится невыносимым. Тогда сжимаю бедра и, прикрывая на миг глаза, подаюсь вперед. Горячая толщина мягко проскальзывает через мои губы в рот, и рецепторы взрывает знакомый безумно-распаляющий, ни на что не похожий божественный вкус моего мужчины.

Напрягая мышцы, Георгиев задерживает дыхание. Пожирает меня взглядом. Скользит ладонью на затылок. Стягивает волосы в хвост и толкает мою голову к себе. Успеваю расслабить горло, поэтому неприятного дискомфорта, когда головка упирается в заднюю стенку, не ощущаю. Моргая, тяну носом воздух и слышу Сашкин хриплый стон.

Из члена выскальзывает совсем небольшая порция предэякулята, но этого хватает, чтобы я почувствовала его концентрированный солоновато-терпкий вкус и в горле, и на своем языке. Пока Георгиев не достает член и не вытирает его о мою щеку, оставляя следы еще и там. Елозя головкой мне по губам, пьянит порочным взглядом.

– Пососи мне… – обращается с очередной одуряющей просьбой. – Пососи, как тебе самой хочется…

И я, конечно же, сосу. Активно и самозабвенно. Потому как Саша верно заметил – сама этого хочу.

В какой-то момент для удобства соскальзываю с края кровати на пол и становлюсь перед ним на колени. Глажу ладонями напряженные мускулистые бедра, бугристый пресс и каменные ягодицы. Осторожно и нежно касаюсь пальцами яичек. Но Саша практически сразу же заставляет собрать их в кулак и сжать крепче.

– Блядь… Да, Соня… В тебе так горячо… Соси мне, малыш… Соси еще… Не останавливайся… Блядь, пожалуйста, не останавливайся…

Какое там останавливаться? У меня и в мыслях такого нет. С его разгоряченного члена уже буквально капает из-за моей слюны, но даже когда есть необходимость отдышаться, я стараюсь делать это через нос и продолжаю ласкать его твердость хотя бы языком.

– Я схожу с ума от твоего запаха… От твоего вкуса… Я люблю тебя… Люблю твой член, Георгиев… Это лучшее, что я пробовала… – не забываю напоминать о своем помешательстве на нем и вслух.

Знаю, что подобные разговоры его всегда возбуждают. Кроме того, считаю свои слова и действия проявлением безграничной любви, которая необходима мужчине. Да и вообще… Это меня саму дико заводит. Чувствую, что между ног давно начался настоящий потоп. Плоть пылает и с определенной частотой туго сокращается. Нитки излишка похотливого сока просачиваются сквозь крупное кружево стрингов, спускаются на внутреннюю поверхность бедра и щекотно скользят по горячей коже вниз. Я изнываю от жажды, но сама себя не трогаю. Отсасывая Сашке, наперед знаю, как бешено он меня позже будет трахать.

С каждым новым движением моих губ по его разбухшему члену дыхание Георгиева становится громче и более рваное, стоны сиплые и протяжные, периодические инстинктивные толчки навстречу – мощнее и отчаяннее.

Когда же он, теряя равновесие и выдержку, отшатывается назад, я не позволяю долгие передышки. Тянусь за его членом, одурело его нализываю и продолжаю насаживаться ртом.

– Блядь, Соня… Я, блядь, сейчас кончу…

Давая понять, что хочу получить его сперму прямо в рот, вбираю по самое горло.

– Блядь… Солнышко…

Это последнее, что я слышу, перед тем как Сашино сильное тело содрогается. По члену в моем рту идет характерная пульсация, знаменующая несущуюся по мочеиспускательному каналу сперму. Я инстинктивно прикрываю глаза и замираю, пока горячий поток удовольствия не начинает бить мне в горло густыми и солеными брызгами. Сдавленно стону, пока не возникает необходимость глотать. А за мной уже расходится натужными рыками Георгиев. В тот момент, когда эти звуки покидают его трясущееся тело, он подается назад и принимается снова быстро толкаться в мой рот. Я немного давлюсь и всхлипываю, но пытаюсь держать дыхание. До тех пор, пока бурная вибрация его члена не стихает.

– Вылижи все, – просит он.

Едва взглянув на вязкие остатки на головке, покорно раздвигаю распухшие губы и старательно собираю языком все до последней капельки.

К тому моменту, когда Саша заваливает меня на кровать, я чувствую такое сильное возбуждение, что моя мокрая плоть ощущается попросту онемевшей. Пока Георгиев не касается там языком. Первый контакт, и сквозь меня словно разряд проходит. Он не просто возобновляет во мне жизнь, я реально едва не схожу с ума от потока похоти, который заполняет каждую клеточку в моем теле.

– Понял, – выдает Георгиев с ухмылкой.

Я готова на него наорать, потому как он, черт возьми, прекращает поглощать мою обезумевшую от возбуждения плоть и, можно сказать, вообще неправомерно оставляет пост!

О, если бы я перестала задыхаться и смогла выдать хоть один вразумительный звук, то на него бы обрушилась крайне агрессивная тирада. Но, к счастью, я не успеваю восстановить адекватную легочную вентиляцию, как Сашка раздвигает мои бедра, садится между ними и приставляет к моему пылающему входу член. Толкаясь, он медленно заполняет меня. А я… Распахиваю губы, вдыхаю и чувствую, как из уголков глаз выскальзывают крохотные слезинки оголтелого блаженства, потому что на первом толчке ощущается это давление сейчас так, будто у меня между ног жутко зудящая рана, которую наконец-то удалось почесать.

Выталкивая из моей вагины громкий чвакающий звук, Георгиев доходит до упора и замирает.

Встречаемся глазами.

– Я тебя навек.

– И я тебя навек.

Он наклоняется, пока полностью не ложится на меня. Касается моих воспаленных губ языком. А потом, чертыхнувшись, приникает губами вплотную и целует почти так же глубоко, как недавно трахал членом.

– Пожалуйста… Я хочу кончить… – скулю, когда его рот оказывается на одном из крайне чувствительных в затянувшейся агонии удовольствия соске.

И Георгиев начинает меня трахать. Глубоко, мощно и быстро. Ощутив жесткое давление его ладоней на внутренней поверхности своих бедер, практически у самого входа, я подаюсь и раскрываюсь настолько, что кажется, мои ягодицы, колени и ноги буквально проваливаются в матрас.

– Я хочу… Я хочу… Хочу… Полностью…

Полностью в себя. Полностью.

До боли. До криков. До ужасающей тесноты, от которой темнеет в глазах, останавливается сердце и стынет дыхание.

Слепящая пауза.

А за ней – ярчайший взрыв. Потрясающий экстаз, который происходит не в одной маленькой точке естества, а во всем организме, словно в каждом уголке тела по ящику петард подорвали. Искры бьются под кожей, прорываются сквозь нее, летают надо мной. Огонь по мышцам – волна за волной, и никакого контроля. А сама я не способна даже шевелиться, пока в груди не возобновляется грохот сердца вперемешку с гремучим клокотанием воздуха в легких.

Только после этого я слышу, как оглушающе стонет Саша, и чувствую, как он, продолжая вбиваться, наполняет мое влагалище семенем.

После такого финала мы долго лежим, не подавая признаков жизни. Только минут через десять начинаем шевелиться. Георгиев с судорожным вздохом покидает мое тело, скатывается на бок и притягивает меня к груди.

– Ты заметил… – шепчу задушенно, исследуя трясущимися пальцами влажные волоски на его животе. – Габи нет…

Саша замирает. А потом так бурно переводит дыхание, что меня качает на нем, как на надувном матрасе в открытом море.

– И слава Богу… Пусть больше не смеет сюда сунуться. Мое терпение закончилось.

– Посмеет, Саш, – смеюсь я. – Но больше на тебя не будет нападать. Ура!

Тяжелый вздох. И ни слова больше.

– Ты же не жалеешь, что принял нас? – дразню, заглядывая в глаза.

– Забирайся на мой член немедленно, пока я не успел очень жестко пожалеть.

– Дурачок… – выдыхаю со смехом, когда он сам меня на себя сажает. – Наглый, распущенный принц…

– И до одури в тебя влюбленный.

– Навек!

– Навек, родная. Ты такая сасная, я сейчас сдохну от взгляда на тебя.

– Ну-ка, ну-ка… – бормочу, оглаживая его торс ладонями. – Сердце бьется… – заключаю и, поднимая колени, упираюсь в матрас по бокам от Сашиных бедер пятками. Давая ему обзор на свою промежность, дразняще трогаю себя пальцами. Чувствую, как из влагалища вытекает сперма. Представляю, что он видит. – Это твоя главная цель? Моя «орхидея»?

– Соня, блядь… Не только она…

– Порно-Соня, порно-мечта… – продолжаю отрывисто, повторяя все то, что он периодически выдает. – Хочешь меня, темный принц?

– Соня… – толкает он хрипло, пытаясь скользить по мне ладонями. Я, шлепая по рукам, не позволяю. – Блядь. Ты дерзкая самка.

– Тебе под стать!

Долго держать власть у меня, естественно, не получается. В какой-то момент Саша просто опрокидывает меня на спину и наваливается сверху. Вызывая сердитое рычание, обездвиживает.

– И почему ты не была такой в самом начале, когда я в том ебаном шале признался, что хочу тебя трахнуть? Почему не дала?

Эти слова вкупе с шальным взглядом вызывают у меня смех.

– Дурочкой была, Саш! Дурочкой!

– Сейчас хочешь мне давать, да? – урчит довольно, кусая меня за шею.

– Угу… Очень хочу…

– Везде… Без остановок… В ротик, в «орхидею», в попку…

И все-таки ему удается меня смутить.

– Замолчи! – выпаливаю, заливаясь жаром стыда.

– Не-а… – протягивает Георгиев и смеется. – Не замолчу, Соня-лав. И прямо сейчас оттрахаю тебя туда, куда ты сначала так стесняешься, а после заливаешь нашу постель сквиртом.

– Саша… – сопротивляюсь без особой решительности.

Он это понимает, а потому отстраняется и переворачивает меня на живот.

– М-м-м… – стону я мгновение спустя и вгрызаюсь в простынь зубами.

58

Я проиграла сына. Но проиграла лучшей.

© Людмила Георгиева

Церемония бракосочетания в одном из старинных замков Франции? Еще год назад я бы рассмеялась на такую наглость со стороны простушки, которая до моего сына не имела ничего и вдруг возомнила, что вместе с его фамилией достойна получить все. Год назад, но не сейчас. Сейчас я стягиваю все имеющиеся в моем организме силы к сердцу, чтобы дать тому подкрепление, но не для борьбы. А для того, чтобы выдержать все те непонятные чувства, которые переполняют его, с тех самых пор как Соня Богданова, давая показания в мою пользу, выразила одно странное желание.

– Я хочу, чтобы вы были в нашей команде.

И это после того, как она примчалась на помощь к моему сыну из безопасной и прекрасной Франции, принимая все риски в Одессе. Глупость, конечно… Но идущая от сердца. После того, как Саша спасал ее ценой собственной жизни, доказывая в очередной раз, что его чувства – не временная страсть, а самый серьезный выбор. После того, как в худшие минуты этой суровой жизни мы с ней рыдали на пару под дверью реанимации и страстно молились за моего сына. После того, как он прогнал ее без каких-либо объяснений, как и всегда, скрывая от всех свою слабость и боль.

«Я хочу, чтобы вы были в нашей команде…»

«Я хочу… Вы… В нашей команде… В нашей…» – я крутила эту фразу бесконечно.

Разбирала на слова, а потом, кажется, даже на буквы.

Соня Богданова не попросилась в нашу семью. Она пригласила меня в их союз.

Меня. Мать. Пригласила.

Ох, и трудно мне было это принять! Один Господь Бог знает, настолько! Ну и немного Тимофей, потому что порой я бурно высказывала ему все, что чувствую. С ним я сломалась и позволила себе быть слабой. Впервые за долгие годы я плакала перед мужчиной, выплескивая не просто свои переживания, а и боль за ошибки, которые совершила.

Я потеряла сына. Этот страшный день настал. И даже несмотря на то, что он оттолкнул в тот же период и Соню Богданову, как бы не болело сердце, умом я понимала: это уже не изменит того факта, что она стала в его жизни главной. И она, очевидно, это тоже осознала. Потому и звала в их команду, в то время как я уже думала, что Саша меня никогда не простит. Соня же, что казалось когда-то абсолютно невероятным и даже убийственно унизительным, нас в итоге и помирила.

Сейчас же, глядя на то, с каким волнением мой большой сильный и обычно хладнокровный сын ждет свою невесту у свадебной арки, я промокаю платком уголок глаза, из которого выскользнула слеза, поджимаю губы, стискиваю челюсти и, задирая подбородок вверх, стоически принимаю свое поражение.

Я проиграла сына. Но проиграла лучшей.

Соня Богданова. Боже, это все-таки она! Господь Вседержитель, смеешься ли ты сейчас надо мной?

Я каюсь перед тобой и признаю, что была неправа. Признаю, что, давая оценку этой девочке, ошиблась по всем фронтам.

Она потрясающая. Она уникальная. Она любому даст сто очков вперед.

Даже мне… Господи, даже мне.

Сколько в ней любви. Сколько доброты. Сколько мудрости. И, боже мой, сколько в этой хрупкой и нежной девочке силы!

Лучшей партии для Саши просто не сыскать. Я редко кем-либо восхищаюсь. Но в случае с Соней Богдановой готова признать – ее есть за что уважать. У нее есть чему учиться. Ей я могу доверить своего сына.

Если случится новая война, она не только никогда его не предаст, она будет биться рядом с ним. Она будет с ним и в горе, и в радости. Она будет с ним в минуты слабости, и будет с ним на Олимпе.

Я очень взыскательна и въедлива. Жизнь научила: прежде чем доверять кому-то, сто раз убедись, что человек этого достоин. Вот Соню Богданову я столько раз и проверила. Результат за результатом меня ждало потрясение. Но я минимально показывала это и двигалась со своим жизненным опытом дальше. Финальным этапом проверки стали две недели перед свадьбой, которые мы Тимофеем и детьми – сейчас я имею полное право так говорить – провели на вилле в Греции. Мне предоставилась возможность наблюдать за Сашей и Соней практически двадцать четыре на семь.

Первое, что бросалось в глаза – они все делали вместе. Будь то готовка, уборка, прогулки, купание в море и в бассейне, просмотры фильмов, вычесывание и кормежка кота. Второе – они постоянно стремились прикоснуться друг к другу. Третье – они говорили, сохраняя взаимное уважение к противоположному мнению, не только когда темы несли легкий характер, но даже тогда, когда разговор затрагивал бизнес, политику и религию. Четвертое – они часто смеялись. Пятое – когда они смотрели друг на друга, в их глазах не только горел огонь, но также читались любовь и восхищение. И они, конечно же, бесконечно целовались – это шестое.

Нас с Тимофеем Саша с Соней то ли не замечали, то ли считали естественным не скрывать своих чувств. Меня сначала возмущало, когда я ловила сына на том, как он, обнимая невесту, подныривал ладонью ей под майку, заставляя визжать и смеяться. Но… В какой-то момент я поняла, что привыкла к их поведению. Что бы Саша там не делал с Сониной грудью, главным было то, что они оба при этом выглядели счастливыми. Они буквально излучали любовь. Если отбрасывать в сторону ревность, которая все еще периодически душила меня, как змея, за ними было приятно наблюдать. Я осознала, что радуюсь за своего ребенка. За то, что он сумел так сильно полюбить, и за то, что выбранная им девушка отвечает ему полной взаимностью.

Я не могу не сожалеть о том, что не поняла этого с первой минуты нашего знакомства с Соней Богдановой. Но в то же время я осознаю, что, вероятно, так должно было случиться. Ведь все эти тяжелые события помогли нам стать другими. Всем нам.

Закрывая свою вину и выказывая те чувства, которые я не могла выразить словами, мне хотелось обнимать эту девочку. Благо она сама, несмотря на все наши разногласия в прошлом, была очень тактильной. Порой сама, будто мимоходом, продвигаясь к чему-то, меня обнимала. И никогда не отталкивала, если я сама пересиливала свою гордость и заключала ее в объятия.

Нет, ну заниматься сексом они, конечно, могли бы и потише. А с другой стороны… Чем не доказательство того, что и в этом плане у них все отлично? Наверное, это полное принятие друг друга. Гармония и единение. По крайней мере, я могу не волноваться, что кого-то из них ударит соблазн пойти за удовольствием на сторону. А это тоже очень и очень важно. Измена – предательство, которое не закроет ни одна любовь. Так что пусть спят. Громко и много.

– Дело молодое, – комментировал с улыбкой Тим, поглаживая вверенного нам Габриэля, когда стук врезающейся в стену кровати начинал напоминать игру на африканском барабане.

Я заставляла себя закатить глаза и фыркнуть. А прижимая к губам бокал, прятала за ним улыбку.

– Как этот кот не свихнулся с ними… – пробормотала я как-то.

Мы встретились с Тимофеем взглядами и расхохотались. И хохотали до тех пор, пока из глаз не полились слезы.

Его ладонь у нее на ягодицах, ее рука – под резинкой его шорт. Они друг друга стоят. Покачиваются, перешептываются и смеются. Сколько раз за две недели я это замечала? Бесчисленное количество. И в конечном итоге это стало вызывать у меня уже неприкрытую улыбку.

Было в Саше с Соней что-то такое искреннее, чего я не видела у своего сына даже в детстве. Какой-то непостижимый, но завораживающий кураж. Свобода в своих чувствах и решениях, к которым они приводят.

И вот начинает играть красивая одухотворяющая мелодия, и в конце прохода из лепестков белых роз появляется Сонечка. Кругом зелень, множество цветов, мраморные статуи, старинное и величественное строение французского замка, и она… Эта маленькая сильная девочка в изысканном белом платье, с развевающейся по воздуху длинной фатой, с нежным букетом, с совершенно неповторимой солнечной улыбкой и с бескрайней любовью в глазах. Когда-то она не побоялась бросить вызов этому миру. И вот ее мечта сбылась. А я вдруг чувствую счастье быть причастной к реализации этого торжества.

Соня начинает шагать по проходу. И у меня при виде эмоций, которые отражаются на лице моего сына, все сжимается внутри, и бегут по телу волны мурашек.

Не думала, что мужчина может так ждать часа, когда выбранная им девушка, наконец, становится его женой. Не думала, что он может быть настолько этим моментом сражен. Не думала, что ему может быть так трудно скрыть свои эмоции.

Саша кусает губы, выразительно дышит через нос, морщится. Его брови сходятся на переносице, на лбу образуются глубокие складки, в глазах возникает блеск. Он стискивает кулаки, расправляет плечи и вроде бы держится, но все равно на его лице как никогда прежде подвижен каждый мускул.

У меня самой расходится сердце. Грохочет с такой силой, что, кажется, оглушает. Хорошо, что оркестр все-таки мощнее. Прижимая к груди ладонь, чувствую, как Тим находит и стискивает мою свободную руку. Позволяю себе ответить на этот жест со всем тем переизбытком эмоций, которые сейчас внутри меня вырабатываются.

Даже при учете того, что успела увидеть на Миконосе, я не узнаю своего сына.

Каким взглядом он меряет свою невесту… Если в этом мире что-то и является для него божественным, то это, несомненно, Соня Богданова.

Я понятия не имею, как обычная земная любовь может быть настолько возвышенной, самоотверженной, восторженной, преданной… Священной.

То, что я наблюдаю в этот короткий миг, пока Соня идет по проходу к Саше, я не видела никогда прежде в своей жизни. И, как мне кажется, не увижу больше никогда.

Я вздыхаю. И напряжение в груди становится столь сильным, что вновь прорывается слеза… А за ней вторая, третья… Прикладываю платок под глаза, когда Соня доходит до Саши и, обнимая его, позволяет ему спрятать за фатой лицо.

– Я люблю тебя навек, – шепчет он ей.

– Я люблю тебя навек, – отвечает она тем же.

– Какая все-таки красивая пара, – доносится до меня тихий голос Тани Чарушиной. – Наши чудесные девочки Богдановы хороши невероятно! Повезло мальчикам.

«Наши чудесные девочки Богдановы…»

Это что еще за «наши»? Какое отношение к ним имеет наша Соня? Мелят же люди что попало.

Вскипевшее за грудиной возмущение помогает мне успокоить часть тех чувств, которые не удавалось контролировать. Я просто не могу не повернуться к Чарушиной и не смерить ее напряженным взглядом. Жаль, ее этим не пронять. Улыбается и машет мне, будто то, что она мою невестку за каким-то чертом причислила к своим – нормально.

– Ты это слышал? – ищу поддержки у Тимофея. – Безобразие.

Полторацкий усмехается и, приобняв меня, гладит по плечу.

Не хочу, чтобы Соня к ним ездила… Ладно, хотя бы не часто… Таня добрая, умеет расположить любого… Черт возьми… Нельзя допускать, чтобы наша Соня тянулась к ней сильнее, чем ко мне… Это просто невыносимо! Особенно, если учесть, что когда-то у меня появятся внуки. И что же, они будут к Чарушиным ездить? Любить их? Только через мой труп!

В голове такой шум из мыслей разворачивается, что я едва не пропускаю самую важную часть, когда Сашу с Соней объявляют мужем и женой.

Очнувшись от кошмара, который успел разыграться у меня в голове, спешно натягиваю на лицо улыбку и принимаюсь хлопать громче всех.

Только вот Татьяна с Артемом, конечно же, тут как тут. Скриплю зубами, когда влезают впереди меня поздравлять.

Своих детей, что ли, мало???

– Простите, простите, – возмущаюсь и не очень деликатно отпихиваю их в сторону. – Это моя невестка, – замечаю с улыбкой, но своим самым жестким тоном.

Чарушины смеются, однако для меня это уже история. Обращаю все внимание на детей. Действую с некоторым расчетом – обнимаю сначала Сонечку, а за ней уже сына. Просто потому что после того, как я приласкаю ее, он всегда мягче.

И все же в тот момент полноценно поздравить детей не получается. Смотрю на них, и в груди вновь все сжимается. Ни слова вымолвить не получается. Уж не знаю, как это воспринимается со стороны. Ну вот такая я… Меняться в моем возрасте очень и очень трудно.

– Поздравляю, Георгиевы, – выталкиваю суховато.

И почти сразу же отхожу, чтобы дать возможность фотографу сделать снимки. Меня, конечно же, через пару десятков кадров тоже зовут – встаю возле сына, а Тимофей – со стороны Сони. Вероятно, на тот момент только эти снимки и отражают мое счастье. Я расслабляюсь и улыбаюсь во всю силу своих эмоций.

После фотосессии в замке и на его территории дети с друзьями уезжают, чтобы сделать снимки еще и в Париже. Мы тем временем заканчиваем последние приготовления в банкетном зале и встречаем их во всю широту наших традиций. С последним мне, признаюсь, помогала Татьяна. Не до гордости, когда хочешь для единственного сына сделать все, как следует.

Монеты, конфеты, лепестки роз, рушник, каравай, соль, шампанское, разбитые фужеры… И вот, наконец, мы за столом. Я перевожу дух и собираюсь с силами, чтобы вложить в свой тост все то, что не смогла выразить сразу после объявления Саши и Сони мужем и женой.

– Я рада за вас, дети, – возможно, эта фраза из-за того, как я себя ломаю, и звучит несколько сдавленно. Но потом я преодолеваю внутренний ступор и саму себя удивляю, когда говорю, глядя на невестку: – Я счастлива быть частью семьи, к которой ты, Соня Богданова, сегодня примкнула. Счастлива, что именно ты будешь женой моего сына и матерью его детей, – выдав это, смотрю на сына. Потом снова на Соню. Заключаю: – И я всегда – запомните, всегда – буду в вашей команде.

Вот так вот просто… На вторые роли.

В ожидании реакции от детей незаметно перевожу дыхание. Они молчат, будто шокированы больше меня. Мне уже кажется, что к сердцу подкрадывается приступ… Как вдруг Соня, сжимая свой бокал, выходит из-за стола и идет ко мне. Саша двигается за ней. Я на автомате отодвигаю стоящий позади стул и сама поворачиваюсь так, чтобы они смогли подойти.

– Ох, мама, мама, – вздыхает с улыбкой Соня. – Дайте-ка я вас крепко обниму.

Она обнимает. А за ней и сын. И все… Видимость замыливается слезами, и я больше ничего, кроме них, не воспринимаю.

После стартуют танцы, и открывают веселье, конечно же, молодожены. Звучит какая-то популярная французская песня, Саша с Соней смотрят друг другу в глаза, кружат по площадке и наполняют теплый вечерний воздух такой любовью, что я, к своему поражению, снова не удерживаюсь от слез.

Никогда не трогали меня никакие свадьбы, но мои дети поистине красивые. Он – высокий и сильный мужчина. Она – маленькая, воздушная, нежная и, самое главное, его. Смотрю, как танцуют, и не могу скрыть своего восхищения.

Кто бы мог подумать, что я с гордостью сниму с Сони Богдановой фату и сама же повяжу ей вместо матери платок.

Провожаем молодых в номер.

И, как ни странно, после этого, с подачи вездесущих Чарушиных, начинается настоящее веселье. Что ж, самое главное на сегодня сделано, и я тоже позволяю себе расслабиться. Танцуя в объятиях Тимофея под звуки любимого джаза, то и дело смеюсь.

А следующим вечером, после второго дня свадьбы, сидя с невесткой на террасе ее парижского кафе и потягивая неспешно вино, я вспоминаю кое-что из прошлого и прихожу к очередному, уже даже не шокирующему осознанию.

Бог дал мне длинную дорогу. Сквозь огонь и воду. Я сгорала. Я захлебывалась. Я тонула. Я падала. Я разбивалась на осколки. Но я всегда поднималась и шла дальше. Сквозь самые темные коридоры. И сейчас я абсолютно и безудержно счастлива.

– А знаешь… – оторвав взгляд от светящейся башни, вращаю бокалом, пока вино не омывает все его стенки. – Для меня честь, что первым человеком, который опустит цветы на крышку моего гроба, будешь ты, Соня Георгиева, – признав это, поднимаю взгляд. Невестка медленно, расширяя на ходу глаза, поворачивается ко мне. Улыбаюсь тому эпическому удивлению, которое отражается на ее лице. Искренне и совершенно легко заканчиваю: – Только прошу тебя, никаких гвоздик. Терпеть не могу эти убогие цветы. Принеси мне, дочь, георгины.

59

Почему ты никогда ничего не просишь для себя?

© Соня Георгиева

«Георгиева… Георгиева… Георгиева…» – верчу в голове на повторе.

Если первые дни после росписи и венчания подобным образом просто смаковала свои сбывшиеся мечты, то сейчас, спустя полтора года, могу сказать, что эта своеобразная мантра является лучшим заклинанием, когда необходимо вернуть силы, которые в какой-то момент размазало волнение.

Поднимаю руки вверх и совершаю глубокий вдох. Опуская вниз, шумно и протяжно выдыхаю. Расслабляясь, встряхиваю кистями. Внутренняя дрожь не стихает полностью, но я чувствую себя гораздо лучше, чем минуту назад, когда пропустила в свое сознание первые тревожные мысли.

Еще раз повертев в руках упаковку с контрацептивными таблетками, откладываю их обратно в шкафчик. А вместе с ними и принятие решения. До возвращения Саши. Навожу порядок, пока все предметы не оказываются на своих местах, и покидаю ванную.

Иду по освещенному коридору в техническое помещение.

Минут десять неспешно занимаюсь обычными рутинными делами, которые, как ни странно, приносят мне особое умиротворение – разгружаю стиральную машину, собираю с сушилок сухое белье и развешиваю сырое.

С улыбкой вспоминаю, как говорила когда-то, что у меня в доме хозяйственной работой будет заниматься штат прислуги. Сейчас у меня действительно есть возможность нанимать персонал. Однако теперь я не хочу, чтобы в доме находились посторонние люди. Да и что им тут делать? Нас с Сашей двое, я справляюсь не только без напряга, но и с удовольствием.

Тут же, в постирочной, занимаюсь вещами, которые требуют глажки. Развешиваю по плечикам рубашки, брюки, юбки и платья. Остальное складываю аккуратными стопочкам. За несколько подходов отношу все это в гардеробную.

Закончив с вещами, направляюсь в гостиную.

Наслаждаясь уютом, который нам с Сашей удалось создать, медленно пересекаю внушительное пространство помещения. Останавливаясь у панорамных окон, по привычке вглядываюсь в освещенный праздничной атрибутикой задний двор.

С нашего первого совместного Нового года прошло три года, а я все еще подсознательно испытываю тревогу, будто снова что-то может пойти наперекосяк. Гоню, конечно, эти мысли от себя. Но возвращения Саши с работы в эти дни прямо-таки неистово жду. Хочется, чтобы он уже остался до первого числа дома и никуда не выходил.

«Еще чуть-чуть…» – напоминаю себе, поглядывая на часы.

В доме, как и во дворе, царит атмосфера сказки. Шикарное хвойное дерево в центре гостиной достает до потолка. Вдоль полок, камина, лестницы и некоторых стен растянуто множество гирлянд. А кроме них с определенным расчетом размещены еловые ветки, атласные ленты и банты, пестрые шары, яркая мишура и характерные для Нового года текстильные игрушки.

Но именно сегодня, оглядывая все это великолепие и вслушиваясь в тишину, я вдруг понимаю, чего нашему дому не хватает. Осознание столь потрясающее, что мне хочется им срочно поделиться. Но не с кем-либо. Именно с Сашей. Вот только он сейчас занят. Предупреждал заранее, что последний рабочий день будет сумасшедшим. Поэтому я не пишу и не звоню… Да и не телефонный это разговор.

Включаю приятную расслабляющую музыку и отправляюсь готовить ужин. Когда заканчиваю, смотрю на часы и недоумеваю. Сегодня время будто на месте стоит!

Сервирую стол, чтобы все было готово к приходу Саши, и со вздохом иду к дивану, намереваясь посмотреть что-нибудь из тех фильмов, которые из года в год крутят по телевизору в преддверии праздника. Но взяв в руки пульт, поддаюсь порыву и захожу в семейную папку.

«НАША СВАДЬБА», – машинально пробегаюсь взглядом по названию, будто есть еще необходимость читать.

Нажимая на воспроизведение, подтягиваю к себе пачку с салфетками, потому как на первых же секундах начинаю хлюпать носом.

Пока сменяются кадры, вспоминаю, что ощущала, пока шла к своему Георгиеву по проходу. Я чувствовала себя так, словно покорила весь мир! Эмоции и сейчас быстро возобновляются. Усиливаются и захлестывают. В груди все так сильно сжимается, что не продохнуть. Но едва мне удается это сделать, счастливо смеюсь.

Бумажные салфетки не могут справиться с потоком моих слез в тот момент, когда Саша надевает мне на палец обручальное кольцо. То самое кольцо, с которым делал первый раз предложение, и в котором я отдала ему свою невинность.

На видеозаписи не слышно, но я помню, как, качнувшись к Георгиеву, растроганно выдохнула:

– Ты их сберег?

– Верил, что должен.

– Боже… Спасибо!

– Тебе… Спасибо.

Обмен кольцами благополучно завершается. Нас объявляют мужем и женой. Только мы встречаемся губами, поднимается такой шум радости и ликования, что, помнится, я тогда попросту оглохла.

Мы с Сашей смеемся. Переглядываясь, задерживаем контакт. Не верим еще в то, что случилось. Нет, не верим. Осознание придет через пару минут.

– Моя, моя, – шепчет Георгиев чуть позже. Прижимая к себе, кажется, забывает о том, что нас окружают гости. Касается губами виска, щеки, уха, шеи. Заглядывает в глаза. Снова и снова целует. – Моя.

Его эмоций изначально было ошеломительно много. Наверное, я не преувеличу, если скажу, что мой необычайно хладнокровный Георгиев, только пока я приближалась к нему, выдал столько чувств, что будь они тучей, накрыло бы дождем весь мир. Я сама едва не заплакала. Просто понимала, что если позволю себе это, то и Саша не справится. Поэтому, улыбаясь, светила как солнце, пока над нами вместо дождя не появилась радуга – коснулись друг друга и задышали.

Тогда я точно почувствовала: сбылись не только мои мечты, но и его.

– Георгиева Соня-лав! Георгиева!!!

Это Саша кричит уже позже, подхватывая меня на руки. Я смеюсь и пытаюсь придерживать длинные юбки платья на весу, чтобы он не наступил. А вот фата контролю не поддается – когда начинаем кружиться, опутывает нас нежнейшим облаком и тем самым на миг скрывает от лишних глаз. Так тогда казалось. А сейчас я, конечно же, вижу наш поцелуй во всех подробностях и хохочу над своей наивностью.

Дыхание вновь затрудняется, когда на экране появляются волшебные по своей красоте кадры, как мы с Сашей танцуем у фонтана на фоне старинного замка. Мой любимый момент. Пересматривала бессчетное количество раз. Вот и сейчас проматываю до тех пор, пока видимость не размывают слезы.

По музыке отслеживаю смену локаций – сад у замка, главный зал, лавандовые поля, Эйфелева башня, мое кафе, Нотр-Дам де Пари, падающий дом, мост Александра III… Остаюсь в том чудесном дне на слух, пока иду в ванную, чтобы высморкать нос и умыться.

Снова смотрю на шкафчик с медикаментами. Порываюсь открыть. Но все же не решаюсь.

Возвращаюсь в гостиную на моменте, когда мы с друзьями едем в лимузине в ресторан.

– Наконец-то! – выкрикивает Даня, разливая шампанское. – Наш Прокурор – замыкающий! Вся пятерка пристроена!

– Ой, вай, – смеется Бойка, едва не подавившись шипучим напитком. – Помнится, еще у Чары на свадьбе ты сокрушался: «Минус два, блядь!».

Вероятно, все парни были тому свидетелями. Переглядываясь, активно кивают и заливисто ржут.

– Тогда я еще сам слегка ослил, – признает Шатохин.

– И все равно стал, блядь, третьим! – хохочет Чарушин.

Марина забавно морщит нос и громче всех над своим, несомненно, любимым мужем смеется.

– У кого-то просто был гениальный план, – сама себя нахваливает, закатывая от собственной офигенности глаза.

Я, естественно, уже знаю, что будет дальше, но у меня все еще перехватывает дыхание за мгновение до того, как Даня на нее набрасывается, и перед нами начинают мелькать сплетающиеся в страстном танце языки.

– Внимание! Внимание! – призывает Фильфиневич. – Так как я вел себя адекватнее всех вас, могу сказать сейчас прекрасный тост!

– Адекватнее всех? – повторяет Лия задушенно.

У нее в прямом смысле отвисает челюсть. На что мы, конечно же, разражаемся новой волной смеха.

– Тс-с, – выдает Дима, хитро глядя на жену. И припоминает, едва шевеля губами, будто это помешает кому-то расслышать: – Мы же договаривались, как и подобает настоящим самураям, унести все подробности нашего сражения в могилу.

– Я просто несколько в шоке, бриллиантовый мой… – лепечет Лия. – Ты предупреждай заранее, когда в следующий раз соберешься так нагло врать.

– Милая… – толкает он предупреждающе.

Это выглядит так комично, что заставляет всех снова смеяться.

– Ладно, – бормочет Лиза, прикрывая ладонью рот. – Давайте дадим Диме возможность сказать тост. Очень интересно! Хоть я и уверена, что благороднее всех был мой Чара Чарушин.

Тот тут же поворачивается к ней. Прижимая к груди ладонь, шутливо кланяется. А затем, дерзко дернув бровями, обнимает и прижимается губами к уху. Уж не знаю, что говорит, но сестра так бурно краснеет, что все девчонки, включая меня, следом розовеют.

Вот вам и благородный Чара Чарушин!

А парни-то, наслаждаясь реакцией своих половинок, все как один ржут.

Димка то ли забывает о своем тосте, то ли просто говорить много неспособен. Отделывается скупым:

– За любовь!!!

– Дамы пьют на коленях у своих джентльменов! – добавляет Шатохин.

– Я буду между, – задвигает Бойка двусмысленно и сажает Варю на себя верхом.

Эта фраза, кажется, вызывает у них какие-то воспоминания из прошлого.

У нас с Сашей тоже есть своя фишка. Оказавшись у него на руках, я не притрагиваюсь к бокалу, который держу в руке. Жду, когда Георгиев сделает глоток из своего фужера и, прижавшись к моим губам ртом, разделит со мной в поцелуе шипучую и дико хмельную сладость.

– Все… Я уже хочу свою брачную ночь…

Этого не слышно на видеозаписи, но я отчетливо помню все интонации Саши.

И трепетное порхание бабочек внизу моего живота сейчас ничуть не меньше, чем в тот момент на свадьбе.

София Георгиева: Ребят, я вас люблю!

Пишу в нашем общем с друзьями чате. И сразу получаю от них шквал теплых ответов. Отмечается даже Саня.

Александр Георгиев: Мне уже ехать домой?

София Георгиева: Я тебя всегда жду! С нетерпением!

Александр Георгиев: Скоро буду, родная.

Ребята заваливают чат умилительными мордахами в виде смайлов. Чат неотвратимо становится похожим на залитый цветной глазурью пончик. Пока Шатохин не присылает занимающуюся сексом парочку. После этого смех чередуется с контентом для взрослых.

Я отвлекаюсь, когда вижу на экране нашу маму Люду с караваем. Мои эмоции меняются. Но они по-прежнему остаются запредельно сильными. Не думала, что когда-то смогу это сказать, но… Я обожаю эту женщину! Я безмерно горжусь тем, что являюсь ее невесткой.

София Георгиева: Здравствуйте! Куда это вы пропали? Мне не хватает ваших бестактных, лишенных здравого смысла и какого-либо вкуса критических замечаний по поводу украшения МОЕГО дома)) Люблю вас, МАМА!

Отправляю сообщение и уже не выпускаю телефон из рук.

Людмила Георгиева: ХА-ХА!

Людмила Георгиева: Не закудыкивай!

Людмила Георгиева: Здравствуй! Замоталась в поисках самых безвкусных подарков)) Точнее, с сыном быстро определилась. А вот в поисках презента для своей совершенно невыносимой говнистой невестки едва поверх краски не поседела)) Люблю тебя, ДОЧЬ! И да, ДОМ тебе подарила Я!

Ахаха! Она назвала меня говнистой? Реально? Это что-то новенькое из уст нашей аристократки!

София Георгиева: УЧАСТОК под дом, МАМА! Чтобы мы построили гнездышко согласно своим предпочтениям. За что я вас благодарила не раз? За уважение к нам и возможность принимать решение САМОСТОЯТЕЛЬНО! Именно поэтому ваш свадебный подарок был ЛУЧШИМ!

Людмила Георгиева: Не благодари. Но совет умного опытного человека вам, молодым, иногда не помешает!

София Георгиева: Спасибо. Обойдемся, мама!

Кто бы мог подумать? Я откровенно кайфую от общения со свекровью.

Людмила Георгиева: Завтра заеду. Вижу, что ты соскучилась.

София Георгиева: Очень! К двум ждем на обед))

Вздыхаю и улыбаюсь. Откладываю телефон, когда в центре экрана оказывается торжественный первый танец жениха и невесты. Запись этого божественного момента начинается сверху. На искусно подсвеченной площадке в белой дымке кружится пара, в которой мне каждый раз трудно узнать себя и Сашу. Просто это настолько красиво, слаженно и органично выглядит, что кажется, будто настоящий фильм смотришь. От восхищения дышать забываешь.

Смеюсь, когда на танцпол выходят ребята. Атмосфера вмиг меняется. Благодаря Фильфиневичам и Шатохиным, все это в какой-то момент напоминает мюзикл. Рина не только шикарно танцует, но и поет так зажигательно, что к веселью на площадке присоединяются даже те, кто в подобных развлечениях никогда участвовать не хотел.

Первый день торжества заканчивается тем, что мы с Сашей заходим в номер. Музыка постепенно идет на спад. Экран гаснет. The end.

Но я ведь помню, что было потом. Всю ту безграничную нежность, непередаваемую эйфорию, глубочайший восторг и экстаз, который, казалось, не заканчивался всю ночь. Чувственные поцелуи, трепетные ласки, жаркий шепот, судорожные объятия и тугие толчки. Та ночь, несмотря на множество других до и после, навсегда стала для нас с Сашей особенной.

Наутро второго дня между нами провели обряд венчания, который, по всем ощущениям, и закрепил все данные нами ранее клятвы. Мы отпустили все свои сознательные и бессознательные клятвы и обрели в этом союзе истинное духовное блаженство.

А на рассвете третьего дня мы с Сашей улетели в свадебное путешествие.

– Откуда ты узнал про Мальдивы? – удивлялась я.

– Лиза рассказала.

– Черт… Это было вовсе не обязательно. Детские мечты!

– Обязательно, – внушительно остановил все мои возражения Георгиев.

После этого мы еще трижды летали на Мальдивы, но именно те две недели были особенно сладкими. Именно их я воскрешала, когда натыкалась на какую-либо информацию об этих островах. Именно те воспоминания заставляли меня краснеть от удовольствия.

Шум заезжающей во двор машины вызывает внутри меня феерический всплеск радостного волнения. Жму кнопку музыкального канала и бегу к двери. Едва Саша ее открывает, висну на нем. А пару секунд спустя, когда он пытается заметить, что холодный с мороза, и вовсе запрыгиваю ему на руки. Прижимаюсь к любимым губам, которые сразу же ощущаются обжигающе горячими.

– Пойдем вместе в душ? – шепчет Саня.

Я очень хочу согласиться, но пока не знаю, как преподнести новость о том, что до сих пор не начала прием нового цикла контрацептивных таблеток.

– Иди сам, а я пока накрою на стол.

Саша удивляется. Но не настаивает. И даже оставляет мой ответ без комментариев. Быстро принимает душ и возвращается в гостиную как раз к тому моменту, когда я выношу вино.

– Откроешь? – передаю ему бутылку вместе со штопором. – Сегодня мне нужны наши хмельные поцелуи.

– Мм-м, – протягивает Георгиев, изгибая одну из своих идеальных густых бровей. – Планируется что-то особенное, Соня-лав?

– Очень-очень особенное, Санечка, – вздыхаю я.

Это признание рождает небывалое предвкушение, которое мы оба умеем сдерживать и распалять. То есть сначала мы, не подгоняя друг друга, ужинаем.

– Как продвигается работа над книгой? – спрашивает Саша, задерживая на мне взгляд.

Я же смотрю то на него, то на мерцающие огоньки гирлянды. Хочется, как обычно, запомнить этот важный вечер во всех деталях.

Делаю небольшой глоток красного вина. Распределяю его терпкость по языку. Отправляю в рот кусочек мяса. Неторопливо прожевываю.

– Сегодня не работала, – отвечаю, наконец. В этом году я окончила универ, но устраиваться по специальности не планирую. Продолжаю писать свои книги. Раньше мечтала в чужих историях, теперь создаю свои собственные Вселенные. Это ли не счастье? Ну почти… – Я весь день в каком-то раздрае. Не могла сосредоточиться.

– Почему?

– Об этом и хочу с тобой поговорить.

Саша сглатывает и откладывает столовые приборы. Глядя на меня через стол, ждет пояснений. Понимая, что больше он к еде не вернется, беру свой бокал и поднимаюсь. Медленно иду к нему, забираюсь на колени и, отпивая вино, делюсь им с ним.

– Саша, – начинаю издалека. – С тобой у меня был лучший первый поцелуй, лучший первый раз, лучшая свадьба, лучший медовый месяц… С тобой у меня появилось кафе мечты… С тобой я обрела дом... С тобой я пишу книги и реализуюсь как личность…

– Всему этому я очень рад, – заключает Георгиев хрипловато, едва я замолкаю.

– Почему ты никогда ничего не просишь для себя?

– В каком смысле?

– Ты столько моих желаний исполнил, – повторяю я громче и тверже. – Так почему никогда ничего не просишь для себя?

– У меня и так все есть, – смеется Саша. Обнимая меня крепче, касается губами сначала моих губ, а потом – кончика носа. – С тобой у меня лучшая жизнь, малыш.

Я сглатываю и, ощущая, как ни с того ни с сего увлажняются глаза, спешно киваю. Допиваю вино из бокала, чуть не забыв поделиться с Саней. На остатке прижимаюсь к его рту. Целую долго, чувственно и как будто отчаянно.

А потом…

Отстраняюсь и быстро, на одном дыхании, выпаливаю:

– Ты хочешь ребенка?

60

Если бы не ты, я бы никогда не думал о детях.

© Александр Георгиев

– Ты хочешь ребенка?

Вопрос звучит тихо, отрывисто и крайне взволнованно. Словно Соня, выдавая это, задыхается от ужаса.

Еще минуту назад я думал, что все самые острые переломные моменты жизни нами пройдены. Сейчас же… Вопреки железобетонному принятию Сониных психологических травм, сердце обрывается и проваливается в черную дыру моей души. Туда, где я храню свое единственное нереализованное желание – стать отцом. Желание, на которое я, любя свою женщину со всеми ее слабостями, не имею права.

– Нет, – отвечаю легко, потому как ее душевное состояние всегда важнее моего собственного. – Нам и так хорошо, – заключаю абсолютно честно. Скользнув ладонью по Сониной голой коленке, курсирую вверх, пока пальцы не оказываются под тканью трикотажных шорт. Целую в губы – раза три, не меньше. – Я тебя люблю, – выдыхаю шумно. – Соскучился за день. Пойдем наверх?

Странно, но Солнышко игнорирует мое предложение. Второй раз за вечер. И судя по лицу, продолжает конкретно грузиться темой, которую сама же без каких-либо предпосылок затронула.

– Все наши друзья с детьми, – замечает шепотом.

Соня смотрит мне в глаза, а я подвисаю. Потому как тупо не понимаю, чего она от меня ждет. Опровергнуть этот факт я, естественно, не могу. Обесценить, заметив, будто стремление обзаводиться потомством примитивно, тоже было бы скотским проявлением жрущей меня зависти.

– Рад за них, – хриплю то, что позволяет оставаться искренним.

– Угу, – жена вроде как соглашается со мной, но при этом выглядит разбитой. – Думаешь, я не замечаю, как часто ты стал брать этих детей на руки? Думаешь, не замечаю, сколько времени ты с ними проводишь? Думаешь, не замечаю, как ты на них смотришь?

Последнее звучит укоризненно, чего в наших отношениях давно не было. Меня это задевает и пиздец как смущает.

– Как? – толкаю резко, вытаскивая совсем не те эмоции, которые хотел бы.

– С тоской, Саш.

Словно пойманный с поличным, прикрываю глаза. Напоминаю себе, что не должен защищаться, какие бы эмоции в этот момент не испытывал. Не перед Соней. С ней всегда стараюсь быть честным.

– Дело не в детях, – произношу по мере того, как формируются мысли. – Точнее, не совсем в них… Это не просто желание во что бы то ни стало быть отцом, – поправляю сам себя. Встречая взгляд Солнышка, делюсь самым сокровенным: – Если бы не ты, я бы никогда не думал о детях. Но… – за сорванным вздохом ощущаю, как башню будто бы яростное пламя охватывает. – Порой, глядя на тебя, я ловлю себя на желании увидеть тебя беременной. Моим ребенком. Знать, что ты хочешь его. Любишь, как часть меня. Ну и… Чтобы все остальные это видели и понимали.

Стыд никуда не уходит. Напротив, становится буквально непереносимым – с пылающим эпицентром в груди и жгучим поражением по всей площади кожного покрова. И тем не менее мне становится легче от того, что я признался Соне в своих желаниях, и больше никаких тайн между нами не будет.

Она вздыхает, обхватывает мое лицо ладонями и касается переносицы лбом.

– Я люблю тебя, Саша. Каждую твою часть.

Не сомневаюсь ни секунды.

– Я знаю, малыш. Должно быть, это какие-то животные инстинкты. Оплодотворить. Доказать себе и всем вокруг, что ты сильный самец. Создать свою стаю. Ну, типа, что за вожак без своей собственной стаи?

Соня прикусывает нижнюю губу и кивает, соглашаясь. Что меня, конечно же, не удивляет. Она всегда поддерживает. Всегда понимает мои чувства, даже если это конкретные загоны. Всегда пытается помочь справиться с теми эмоциями, на которые, как оказывается, если откровенно обсудить вопрос, у меня нет оснований.

– Почему ты никогда не говорил мне об этом? Даже не пытался просить подумать о ребенке, хотя иногда я по одному взгляду чувствовала, что эта просьба ломала тебе ребра.

– Наверное, потому что есть вещи, которые нельзя выпросить, Сонь, – проговариваю я с тяжелым вздохом. – Я очень хорошо помню, что ты рассказывала про нашу случайную беременность, про свой ужас и про мост, – сиплю я на пониженных. До сих пор ведь какая-то крохотная часть плоти в сердце отмирает без возможности восстановления. – Если дети вызывают у тебя такие негативные мысли и ощущения, я не хочу, чтобы ты их испытывала, лишь бы закрыть какие-то мои желания. Блядь, естественно, не хочу! Ни за что.

– А если… – начинает Соня и замолкает. – Тогда ведь все было по-другому. Прошло почти три года. Два из которых я купалась в счастье. Мы любили, кайфовали, жили только для себя! Сейчас я и десятой части тех страхов не испытываю. Я уверена в тебе, уверена в себе, и вообще… Даже Габриэль уже с потомством!

Поворачиваясь, на автомате смотрим на огромную лежанку сбоку от камина, где наше мохнатое чудище вылизывает свою ласковую кошечку, пока она кормит их троих котят.

Сглатываю и набираю полную грудь воздуха. Но там в этот момент словно бы возникают препятствия. Кислород в нужном объеме в легкие не поступает.

– Я не понимаю, к чему ты ведешь, – признаюсь шепотом.

Качнувшись, Соня вновь лбом к моему лицу прижимается. Тихо смеется, но завершает все стон.

– Что, если я сама захочу ребенка?

В этом вопросе столько растерянности и сомнений, но у меня все равно дрожь по телу несется. Не могу понять, потрясение это или восторг, который я вроде как успешно себе запрещаю.

– Для меня будет очень много значить, если ты когда-нибудь захочешь от меня родить, – говорю, как чувствую. – Моих детей.

От меня… Моих…

Блядь, знаю, что странно звучит. Но для меня в этом столько смысла, что без сдвоенных притяжательных частиц никак не обойтись.

– Ох… Санечка… – выдает Соня абсолютно непонятно. А потом вдруг подскакивает и тянет меня за руку, вынуждая подняться. – Идем!

Поднимаемся на второй этаж, но направляемся не в спальню, а в комнату рядом с ней. Это единственное помещение во всем нашем трехэтажном доме, которое до сих пор остается необставленным. Кабинеты мы сделали на первом этаже, а гостей настолько близко принимать не хотели.

– Раз ты, мой любимый герой, боишься сам надавить, слушай мою новую мечту, – призывает Соня, оставляя меня в дверном проеме и быстро передвигаясь по звенящей пустотой комнате. – Вот здесь будет шкаф… А здесь – небольшая книжная полка, кресло-качалка, столик, диванчик, комод и… В этом уголке я хочу увидеть кроватку нашего малыша.

Эта информация сваливается на меня с такой оглушающей силой, что кажется, будто весь третий этаж вместе с крышей рухнул. Я цепенею, перестаю дышать. И только сердце – бах, бах, бах.

– Соня… – хриплю растерянно.

Я правильно понял?

– А во дворе, Саш… – выдыхает с дрожью. Спрятав слезы, отворачивается к окну. – Вон там… Должна быть игровая площадка.

– Ладно, – все, что я могу ответить.

Вперев взгляд в пол, лихорадочно перевариваю каждое сказанное Соней слово. Мне и раньше всегда нужно было время, чтобы обдумать выказанные ею мечты. Но сейчас… Я, мать вашу, в полном ступоре.

Мы ведь предохраняемся?

Однозначно предохраняемся. Утром, сразу после зубной пасты, Соня всегда пьет свои микроскопические таблетки. У нее в телефоне стоит напоминание, но она и без него никогда не забывает.

– Саша…

Солнышко незаметно оказывается рядом со мной. Заглядывает мне в глаза, но я, опасаясь выдавать голодную надежду, быстро прикрываю веки.

– Сегодня я должна была начать новую упаковку противозачаточных. Но так ее и не начала, – сообщает Соня, касаясь ладонями моей груди. Я резко, с шумным вдохом вскидываю на нее взгляд. – Если ты готов, можем приступать к исполнению новой мечты.

– То есть… Прямо сейчас?

Голос свой не узнаю.

Солнышко улыбается.

– Я хочу выносить твоего ребенка, Санечка. Хочу увидеть, как ты берешь его на руки. Хочу посмотреть, на кого из нас он будет похож.

Я все это слышу. Дохожу до сути. И не верю. Своему счастью, блядь, не верю! Разве может быть оно настолько полным? Разве может?!

Должен признать, что так ничего ей и не отвечаю. Просто не получается. Нет таких слов, которые бы дали мне возможность выразить то, что я чувствую. Поэтому я просто веду Соню в нашу спальню, раздеваю, покрываю поцелуями с головы до ног.

А уже когда возвращаюсь обратно к груди… Смотрю на нее, трогаю и медленно так допираю, что это, мать вашу, все-таки случится: она наполнится молоком, и Соня будет прикладывать к ней нашего ребенка. Рвано выдохнув, курсирую взглядом вниз к животу. Оглаживая его пальцами, представляю, каким большим и круглым он скоро станет.

Резко поднимаюсь вверх, пока не оказываемся с Соней лицом к лицу.

– Спасибо, – шепчу ей. – Спасибо, малыш… Спасибо…

– Я люблю тебя.

– Ты никогда не пожалеешь. Я буду лучшим.

– Я знаю, Санечка. Знаю.

Скидывая одежду, накрываю ее собой, целую в губы и за одну секунду схожу с ума от возбуждения.

– Я сейчас кончу в тебя… – оповещаю еще до того, как вхожу.

– Да… Скорее… – частит Соня так же взволнованно.

И ведь кончал я в нее за годы тысячу раз. Только вот никогда при этом не владел следующим фантастическим, мать вашу, пониманием:

– Я сделаю тебя беременной.

– Да… Да, Саша… Да…

Охает, когда я плавно толкаюсь. Но сразу же принимает.

– Любимый мой…

– Любимая…

Это новый союз. Совершенно особенный контакт. С четким осознанием, что мы доросли не просто до того, чтобы заводить детей. Мы доросли друг до друга. Перестали летать на эмоциональных качелях. Отпустили все свои страхи и изгнали всех своих демонов. Поймали равновесие в одной точке, которую оба считаем своим домом. И готовы двигаться рука об руку в одном направлении.

Любовь – единство. Нерушимая сила. Автономная и совершенная Вселенная.

И когда я кончаю в Соню, кажется, что эта самая Вселенная поглощает нас полностью. Мы смотрим друг другу в глаза, сохраняя ясность сознания даже в самый пиковый момент, потому что происходящее намного объемнее плотского удовольствия.

– Только сейчас ты стала моей всецело.

– Я тоже это почувствовала.

Выдохнув это, обнимает крепче. Жмется изо всех сил, пока у нас одновременно не теряется дыхание. Новый вдох разделяем, касаясь друг друга губами и ласкаясь лицами.

– Всегда помни, что я люблю тебя навек, – шепчу я.

– Всегда помни, что я люблю тебя не меньше, – выдыхает она. – Мой Александр Георгиев. Мой главный герой. Мой могучий принц. Мой идеальный мужчина. И отец моих будущих детей.

Я закрываю глаза и в благоговении замираю. Потому что Сонино заключение является именно тем признанием, к которому я всеми силами стремился, и которое перед самим собой клянусь беречь до последнего вдоха.

ЭПИЛОГ

Одесса,

много-много лет спустя

Солнце клонится к закату, отбрасывая на темные воды моря жирную пылающую полосу света. Я останавливаюсь прямо напротив нее, там, где истончившийся оранжевый луч, преодолевая линию прилива, ложится на влажный песок. Спрятав озябшие ладони в карманы пальто, под крики чаек и шум прибоя, совершенная композиция которых на протяжение многих лет является для меня и гимном, и колыбельной, и будильником, с умиротворением провожаю очередной день своей неидеальной, но, определенно, счастливой жизни.

Море – сердце Одессы. Несомненно.

Оно не стареет. Не прощается. Не умирает. Оно останется здесь после меня.

А что же еще? Что же еще?..

– Папа!

Сердце, реагируя на пронзительный детский крик, сжимается и замирает, пока я на автомате не поворачиваю голову, чтобы убедиться, что бегущий по пляжу пацаненок не один, а со своим отцом. Встречаясь взглядами с последним, с некоторой долей грусти улыбаюсь.

– Добрый вечер, Александр Игнатьевич, – здоровается молодой мужчина, давая сыну знак повторить приветствие.

Я сдержанно киваю и отворачиваюсь обратно к морю. Вынимая руки из карманов, отвожу их за спину и сцепляю на пояснице, игнорируя холод и радуясь тому, что, несмотря на одеревеневшие мышцы, еще способен это сделать. Я стою и смотрю на то, как солнце медленно, но неизбежно, подобно годам человеческой жизни, подбирается к линии, провалившись за которую, погрузит все во тьму.

– Хочу, чтобы ты звонил и писал мне каждый день… Хочу, чтобы мы везде ходили вместе – к твоим и моим друзьям… Хочу гулять, взявшись за руки… Хочу говорить о всякой ерунде… Хочу встречать рассветы так, как на том сеновале… Хочу танцевать так, как на том празднике… Хочу плавать так, как сейчас… Саш… Я хочу обниматься с тобой… Хочу целоваться… Хочу спать вместе… Хочу нежничать и ласкаться… Хочу смеяться с тобой… Хочу искренне тебе улыбаться… Хочу чувствовать себя счастливой… С тобой хочу, Саш… Очень сильно хочу…

Все это у нас было. На протяжении большей части наших жизней. Совместный путь давно перекрыл стартовый раздельный. Дважды. Почти половина дороги пройдена к отметке в трижды. Каждый наш день с Соней был прекрасен. Многие отложились в памяти. Сожаление вызывает лишь то, что когда мои глаза закроются в последний раз, я не смогу забрать эти воспоминания с собой. Они останутся здесь, в этом времени. На страницах книги, которую Соня написала о нас. В словах, которые мы говорили своим детям. В их воспоминаниях. И в воспоминаниях их детей.

Жизнь показывает, что самое главное – силу любви, веры и преданности – нам удалось им передать.

– Папа!

В этот раз сердце не обманывается. Узнавая родной голос, сжимается с особым усердием, пока у меня не перехватывает дыхание и не заплывают горячей влагой глаза. Оборачиваясь, чувствую, как в груди от радостного волнения дрожит каждая клетка.

– Дочка, – сиплю, пользуясь еще одной возможностью – которых у меня, увы, не бесконечное количество – выдохнуть это обращение, глядя в лицо своему ребенку. – Доченька.

– Папочка, – бормочет Тамила с таким знакомым и таким трогательным сочетанием кристальных слез и яркой улыбки, которые она унаследовала от Сони. – Привет, родной, – прижимаясь к груди, выражает ту любовь, против которой ничтожен возраст – мои руки находят силы, чтобы обнять ее в ответ, поглаживая по спине, как делали это годы и годы подряд.

Тамила родилась через день после моего сорокалетия. И вот у нее уже свои пятнадцатилетние сыновья, а я еще помню ее крошечной, беззубой и кудрявой. Помню ее ненависть к кабачку и нелюбовь к подгузникам. Первым она плевалась мне в лицо, а вторые, только начав ползать, умудрялась снимать, как не закрепляй. Я так много помню, что иногда все эти красочные картинки и сопровождающие их эмоции, провоцируя скачок давления в моем организме, создают реальную угрозу для жизни.

К тому времени, когда Соня узнала о беременности Тамилой, у нас уже было два подросших сына – четырнадцатилетний Александр и двенадцатилетний Алексей. На них мы планировали остановиться. Но как-то так случилось… Солнышко говорит, что Бог, подарив нам дочь, сделал комплимент не ей, а мне, доверив миссию воспитать не только сильных мужчин, но и более сложную версию человека – прекрасную женщину.

– Когда прилетели? Почему не предупредили? Я бы встретил, – ворчу, отчитывая дочь, едва она отлипает от моей груди. – Или вы думаете, я уже не в состоянии доехать до аэропорта?

– Папа… – улыбается сквозь слезы. – Ну что ты такое говоришь? Мы хотели сделать сюрприз. Я так соскучилась, пап!

Она выглядит как Соня. Она смеется как Соня. Она говорит как Соня. Но во взгляде я вижу себя.

– А как же школа?

– Во Франции начались каникулы. Так что мы к вам на неделю. Дети очень хотят увидеть ту башню, которую ты умудрился возвести, когда маме запретили летать.

Слушаю ее, с трудом справляясь с внутренней дрожью. Играет в груди все, будто не из плоти и костей создан, а из незастывшего желе.

– Хо-хо, – выдаю с привычной важностью, забывая о поседевшей в пепел голове. – Когда они ее увидят, не захотят уезжать в ваш Париж.

– Не исключено, – подогревает мой гонор дочь. – Вообще не удивлюсь!

Улыбаясь, подмигиваю ей. Притягиваю, чтобы обнять еще раз. Ведь каждый этот раз бесценен. Грудь сдавливает едва ли до скрипа, но это счастье. Дочь – одна из тех частей моего сердца, которую мне когда-то пришлось отпустить, и без которой я до сих пор учусь жить.

Как же я теперь понимаю свою мать… Как же я ее сейчас понимаю…

– Поверить не могу, что ты все-таки осуществил это, казалось бы, шутливое обещание, – тарахтит Тамила, согревая своим дыханием мою шею.

– Шутливое или нет, а сейчас я думаю, что, не выполнив его, я бы не смог спокойно умереть.

– Ой, что за мысли, пап? Ну что за мысли?! Дурные! Как ты сам говоришь, пап? Еще полетаем! Пусть не на самолетах…

– На своих двоих. Но над землей, – заканчиваю с хриплым смехом.

– Именно!

Придерживая за плечи, медленно веду дочь к дому. Даже если бы мои ноги были способны двигаться быстрее, я бы не стал этого делать. Когда осознаешь важность каждой минуты рядом с близкими, желание торопиться деактивируется. И ты наслаждаешься, кайфуешь… Живешь!

– Ну какие налистники, ба? Зачем мне этому учиться? Ни один мужчина не заставит меня стоять у плиты! – доносится из кухни задорный голос дочери старшего сына, едва мы с Тамилой попадаем через заднюю дверь в дом. – Сейчас столько возможностей! Жизнь очень динамичная! У меня плотный график. Я сама перекусываю на ходу. Какая готовка? Зачем? Пф-ф! Все можно купить.

Скидывая пальто, слышу, как Соня смеется, и в груди снова все сжимается.

– Узнаю себя! Тоже когда-то подобное говорила. А потом встретила твоего дедушку… И захотелось готовить для него. Так проявляются любовь и забота. И неважно, кем ты работаешь, и насколько сильно забит твой график. Увидишь разок сытую улыбку своего мужчины, и все! Мысли перестроятся, графики поломаются… Найдешь время. Мы ведь работаем, чтобы жить. А не живем, чтобы работать. Реализация – это чудесно. Это приносит счастье. Но ничто так не радует, как семья. Она важнее всего.

Сердце барахлит. Незаметно прижимаю к нему ладонь. Перевожу дыхание. И, наконец, вхожу за Тамилой на кухню.

– Не убеждай, мам, – толкает та с порога. – Ава все поймет. Просто позже. И только тогда вспомнит твои слова.

Как там говорил в свое время Титов? «Я стар, безудержно сентиментален и бесстыдно романтичен». Наверное, это все и про меня – человека, который прожил свою жизнь в любви к семье.

Вижу возле Сони своих правнуков, внуков и детей, их жен и зятя, на которого далеко не сразу разучился волком смотреть, и кроет, как сказал бы в юности, запредельными эмоциями. Если максимальное значение магнитуды колебания земной поверхности девять, то внутри меня сотка.

Это все, о чем я когда-то мечтал. Это то, ради чего я воевал.

Обнимаю всех. Даже зятя, который перекрыл священную фамилию Георгиевых не самой удачной своей. Ладно, слова – это просто набор букв. Сила не в них. Я надеюсь лишь на то, что через сорок лет они с Тамилой будут в кругу своей любящей семьи, как и мы с Соней. Беру на руки самого младшего члена нашего рода. С гордостью прижимаю к груди.

– Где накрывать стол? – спрашивает Соня, останавливая взгляд на мне. – В столовой? Или здесь, на кухне?

– Пусть папа решает, – говорит Алексей.

Не скрою, безумно приятно, когда в семье из четырех поколений ты до последнего остаешься главным авторитетом.

Я вырастил сильных сыновей. Титанов, которые переняли не только семейные ценности, но и мое умение вести бизнес. Сейчас они уже передают это своим детям.

– Мне все равно, где ужинать, – отвечаю приглушенно.

– А давайте поедим здесь, и пойдем с горячими напитками и пледами на террасу, – вставляет дочь, как обычно, вовремя. – Папочка?

– Пусть так, Тамила. Согласен.

– Супер! Всегда знала, папуль, что я твоя любимица!

– У меня нет любимчиков, – ворчу я, подавая правнуку выпавшую соску. – Передо мной, как перед Богом, все равны. Есть просто несколько хитрых жоп, обладающих даром трясти мое сердце.

– Жоп? Ладно я, пап, – выдает Тамила, не переставая посмеиваться. – Но зачем ты так про маму?

– А ее жопку я особенно ценю. Она была первым, что меня заинтересовало в Соне Богдановой в… В каком там году, Солнышко?

– Боже, Саша… – все еще краснеет, застыдившись. Я в восторге от этого! – Что за неуместные шутки, родной?

– У нас в семье все гиперсексуальные, мам. Ты не переживай. Никого не смущает, – вступается с ухмылкой мой старший сын.

– К тому же мы все читали твои книги, – добивает Алексей. – Там как бы… Без вопросов.

Кухня взрывается от хохота. Соня тоже смеется. У меня же при виде этого увлажняются уголки глаз. Возвращаю внучке правнука и подхожу к жене. Она замирает, поймав мой взгляд. Совсем как когда-то на вечеринке у Фильфиневича. Совсем как тогда… Вы знаете, глаза не стареют. Они таят тонны событий и пережитых чувств, но в целом остаются неизменными индикаторами. Столько лет прошло, а Соня не утратила способности без слов выражать свой восторг.

– Улыбка, – сиплю я, обнимая ее. – Конечно же, улыбка была первым, на что я обратил внимание в Соне Богдановой.

– Мы все это знаем, пап, – отзывается Тамила так же приглушенно, в тон мне.

И все притихают. Слышны только икота и агуканье младших. Но эти звуки, как ни странно, только углубляют уют.

– Девчонка, – протягиваю с улыбкой, глядя Соне прямо в глаза. Для меня она по-прежнему малышка, которую я стремлюсь оберегать. Нет никакой важности в морщинах и седине. Их я не вижу. Я всегда вижу ее – мою Соню Богданову. – Какой потрясающий фарт, что у меня получилось тебя завоевать.

Она смеется, но я вижу слезы.

И слышу слова, которым, как и нашим чувствам, нет срока давности:

– Я люблю тебя, Сашик.

– Я люблю тебя, Солнышко.

Дети, давая нам время, принимаются сами накрывать на стол. И чуть позже мы просто присоединяемся к ним, занимая каждый свое привычное место. Пока ужинаем, разговоры не утихают ни на секунду. Новостей, как всегда, много. А кроме них есть желание делиться своими мыслями и обсуждать каждую мелочь.

Пока перебираемся на террасу, кидаю на нос очки, чтобы набить сообщение еще одному важному человеку.

Александр Георгиев: Ты жив?

Даниил Шатохин: Ты, конечно, свежее меня на три месяца, но в нашем возрасте эта разница не равняется световому году.

Александр Георгиев: Рад, что жив. Но все же… Не думаю, что уместно употреблять слово «свежесть» в контексте тебя или меня. Лично я чувствую себя позапрошлогодним баклажаном, который случайно завалялся в уголке холодильника.

Даниил Шатохин: Ахаха. Увидимся на праздники, баклажан! Нас будет много!

Александр Георгиев: Удивил!

Даниил Шатохин: Вся же «пятерка» у тебя?

Александр Георгиев: Не обсуждается.

Конечно же, у меня. А как иначе? Хоть и разрослись наши семьи, никогда не возникало сомнений, что на праздники соберемся все вместе. Об этом давно нет нужды договариваться.

Долго сидим с Соней и всеми нашими детьми на террасе. Укутавшись в пледы и потягивая глинтвейн, вспоминаем сотни историй из их детства, которые до этого воскрешали уже тысячи раз. Однако удовольствие от обсуждений все так же велико. Смеемся до слез и рези в боках.

И самое любимое, когда мои взрослые дети кричат наперебой:

– Пап, пап…

– А расскажи, как…

– Папуля, а помнишь?..

Помню, конечно. Все помню. И дети, а с ними уже и внуки знают все эти истории наизусть. Но нравится им, чтобы пересказывал из раза в раз все эти моменты именно я. И мне нравится.

После этих воспоминаний и связанных с ними эмоций я всегда чувствую себя настолько бодрым, что даже ложиться в постель нет смысла. Так и так не усну. Но я все же принимаю душ, чищу зубы, бреюсь и забираюсь под одеяло к своему Солнышку.

Ее и без того нежное лицо липнет от какого-то крема, но я молча терплю это. Утыкаясь носом Соне в волосы, обнимаю ее насколько могу крепко и вдыхаю запах, который, удивительная вещь, на протяжении всех этих лет остается неизменным.

– Ты выпил таблетки, Саш? – беспокоится она.

– Я выпил таблетки, Сонь, – бурчу я.

Не могу не бурчать, когда она начинает хлопотать надо мной, будто я полоумный старик. Но буквально мгновение спустя вспоминаю, что так проявляется забота, и, спустив пар, примирительно глажу Солнышко по плечу и целую ее в висок.

– Выпил, малыш. Все выпил, – шепчу уже совсем иным тоном.

Лежу с закрытыми глазами, вслушиваясь в тихое дыхание жены, и в очередной раз погружаюсь в пройденное нами.

Раньше думал, что с годами давние события тускнеют. Но теперь знаю, что это не так. Я помню нашу с Соней жизнь с такой ясностью, будто это происходило вчера.

Этот огонек в моей груди, как пламя свечи. Крохотный, но яркий. Защищая его, я мысленно окружаю его ладонями. Вбираю тепло и сохраняю, надеясь, что его хватит до последнего сделанного мной вдоха.

Вспоминаю лето перед рождением нашего первого сына. Какой Соня была красивой с животиком. Ни одной женщине на свете не шла беременность так сильно, как МОЕЙ.

Я уезжал в офис, когда она еще спала, чтобы сделать основную часть своей работы до прихода сотрудников и задать им по приходу адский темп на весь день. Все ради того, чтобы вернуться домой раньше и провести больше времени с Соней. Но, парадокс, именно в этот период наша компания сделала огромный прорыв в доходе, во внедрении крайне смелых идей и реализации глобальных проектов.

Помню, как входил в дом после изматывающего рабочего дня, видел свою беременную Соню, и по всему телу искрящееся тепло разливалось. Вот и сейчас… На одних лишь воспоминаниях этот покалывающий жар ощущаю.

Я трогал ее больше, чем когда-либо. И я хотел ее с пугающей нас обоих поначалу частотой и дикостью. Благо, что и сама Соня во время беременности сходила с ума из-за своего повысившегося либидо. Мы довольно быстро нашли оптимальные варианты, чтобы и ребенку не навредить, и самим не выть на Луну.

Это было чудесное время.

Я любил, я тащился… Я обожал в Соне все!

Это была безумная амплитуда всепоглощающих чувств. От щемящей нежности до животной похоти.

И на роды я, конечно же, пошел вместе со своим Солнышком. Там я понял, что наши провалы в первые попытки дефлорации были не случайностью, а теми самыми звоночками – у Сони оказался очень низкий болевой порог. Ей было сложно, а мне… Еще сложнее. Я там хоть и не умер – не имел права, но именно после родзала появились мои первые седые волосы.

Соня так кричала, будто ее реально разрывало на части. Об этом она мне, естественно, поведала вслух не единожды. Со слезами и судорогами. До сих пор озноб по коже летит, едва только вспоминаю.

Но то, что было потом… Перекрыло по эмоциям даже Сонино истеричное: «Больше никакого секса!», от которого у меня натуральным образом вставали дыбом волосы. Я, конечно, многое обдумывал до родов, чтобы быть в самый важный момент максимально в ресурсе. И все равно оказался не готовым к тому, что почувствовал, когда Соня, наконец, вытужила нашего первого сына. Я увидел у нее на груди орущего ребенка и, мать вашу, банально расплакался.

Это был мой сын, понимаете? МОЙ!

Сейчас я могу сказать, что возможность иметь потомство – это величайший дар Бога людям. А тогда я смотрел на них с Соней и сходил с ума от осознания, что любовь бывает такой сильной!

Вот и сейчас мне сдавило грудь на этом моменте. Пару секунд я не мог дышать. Шевелил губами и ждал, когда эта острая волна чувств спадет, и жизненно важная функция возобновится.

– Я очень тебя люблю, – прошептала мне тогда Соня, продолжая плакать, но захлебываясь уже другими эмоциями. – И я хочу, чтобы нашего сына звали так же, как тебя, Саш… Как у настоящих престолонаследников – Александр II.

Я был так тронут, что не смог ничего ей ответить. Просто кивнул, соглашаясь.

Когда я впервые взял сына на руки, понял, что уже никогда выпускать не хочу. Я осознавал, что настанет день, когда он вырастет и должен будет уйти из нашего дома. И уже тогда предполагал, что буду переживать это разделение крайне тяжело.

Привет, мам… Привет.

Дети – это совершенно иной уровень. Мы с Соней держали этот комок счастья, как бесценное и хрупкое чудо. Часть меня, часть ее – наша любовь сотворила отдельного человека. И между нами после этого стерлись последние границы. Мы будто бы сами стали одним организмом. Одним совершенным механизмом, работающим на то, чтобы наши дети выросли здоровыми и счастливыми людьми.

– Это самая сладкая мармеладная попка, – говорила Соня, зацеловывая хохочущего малыша.

Мы наслаждались каждым мгновением. Даже спал сын с нами, заняв место наглой рыжей морды – у меня на груди. Иногда на спине. Перемещения шли активно всю ночь, кряхтящий колобок часто искал грудь. Но мы быстро к этому привыкли.

Настолько быстро, что едва Саня подрос, приняли решение повторить подвиг и начали работать над вторым ребенком.

– А как же твое предобморочное «Больше никакого секса!», Сонь?

– Ну ты вспомнил, Саш… – смеялась она. – Я же тогда была в неадеквате. Но все быстро забылось.

– Не боишься?

– Боюсь… Но результат стоит той боли.

И да, секс у нас был всегда. И после первого сына, и после второго, и после дочки. Проблем не возникало. Какими бы уставшими мы ни были, находили время и место, чтобы заняться любовью. Иногда это реально происходило в спешке. Нужно было успеть, пока дети спят. Но длительность акта – не показатель вау-эффекта. Соня была всегда влажной, а я всегда был горячим. Когда мы соединялись, закипали вулканы. Кайф достигал тех высот, которые потом еще полдня при воспоминаниях вызывали чувственные спазмы внизу живота.

Говорят, мама троих детей – это, мать вашу, спецназ. И моя Соня в очередной раз показала, какой сильной она может быть. До сих пор в уме не укладывается, как она справлялась с пацанами, пока я работал. Они были теми еще дебоширами. Но суть в том, что Соня справлялась. Иногда я узнавал о новом ЧП только по приезде домой – по очередной перебинтованной руке, голове, ноге… Временами хотелось всыпать им поверх всего этого ремня. Но я понимал, что моя злость – это моя боль за них. Так куда еще сильнее ранить? Ни к одному из своих детей ни разу я не предпринял физическое наказание. Орал порой так, что бетонные стены дрожали. Но не бил. Частично причиной тому были и те страшные эмоции, которые пережил когда-то с Соней. Ни за что и никогда я не хотел оказаться в том чистилище еще раз. Второго раза я бы сам не пережил.

Когда я кричал на пацанов, за то, что кто-то из них ввязался в драку или вернулся домой бухим, злость была крохотной частью той движимой грозовой массы, что висела над нами. Основным являлся страх. Я боялся за них. Я так сильно боялся, что у меня разрывалось сердце.

Привет, мам… Привет.

Сколько раз после очередного разбора полетов Соня капала мне на кухне какие-то лекарства, а я сидел с каменным лицом и с воспаленными глазами, и не мог больше ни слова выговорить.

Дети заставляют глыбу плакать. Тайком, конечно. Пока никто из тех, кого я защищаю, не видит.

– Ты все правильно сказал. Я полностью согласна с тобой. Молодец.

Спасибо Соне, потому что мне было очень важно это слышать. Мне была нужна ее поддержка. И мне хотелось, чтобы дети видели: их родители мыслят одинаково и смотрят в одном направлении. Нельзя получить пиздюлину от отца и утешиться в руках матери. Ты делаешь выводы и исправляешься. Мы обсуждаем все еще раз и заключаем общее перемирие. В воспитании детей не должна работать тактика хорошего и плохого полицейского. В семье в принципе недопустима позиция хороших и плохих. Есть ошибки, от которых мы пытаемся уберечь своих детей. Вместе. Потому что мы их любим. Все. Другой мотивации для нравоучений не существует. Наши дети это понимали.

И, слава Богу, не без шишек, но все трое выросли достойными людьми.

– Ты лучший муж и лучший отец. Лучший во всем!

Сколько бы Соня меня ни хвалила, каждый раз возносила до небес. И я старался еще сильнее. Не чувствуя ни физической, ни психологической усталости, на протяжении всех этих долгих лет жизни я выкладывался по максимуму. Не позволял себе расслабиться, даже когда дети разъехались.

Я просто не ощущал в том потребности.

Хотел всем быть нужным. Хотел по первому зову быть рядом. Хотел дать все, что только возможно.

Они это ценили. И это являлось лучшей благодарностью.

Я же был благодарен им за то, что в какой-то момент почувствовал: могу спать спокойно. Страх за то, что кто-то из них оступится и не сможет без моей помощи подняться, ушел. Я знал, что они стали достаточно сильными, чтобы жить без меня. И очень этим гордился.

И мама… Как же моими детьми восторгалась мама. Тоха как-то говорил, что боль и радость за детей преумножена в разы. Но понял я это, лишь когда сам стал отцом.

Мама была счастлива, когда видела, что счастлив я. И детей моих любила сильнее меня.

Я боялся, что она станет лезть к Соне больше, чем обычно. Однако, к моему удивлению, они не просто ладили и находили компромиссы. Они искренне любили друг друга. Стеб стал их обыденной манерой общения, но при этом они часто обнимались и вместе хохотали до слез. А когда мамы не стало… Соня страшно горевала. Хорошо, что были дети. Они не дали ей надолго уйти в печаль.

Жизнь продолжалась. И точно так же продолжится когда-то без нас с Соней.

– Спишь? – шепчу я ей, когда в груди становится особенно тесно.

– Нет… – шевельнулась под боком. – Не сплю.

– Я тут вспоминал нашу жизнь… Года, года… Просто числа. Все оцифровано. А я помню себя вусмерть влюбленным в тебя пацаном.

Соня шумно вздыхает и издает короткий смешок, от которого мне становится только теплее.

– Я тоже помню тебя тем пацаном, Сашик, – шелестит легко, но так внушительно. Ласково оглаживая мою грудь, плечи, шею и щеку, зарывает пальцы в поредевшие волосы. – Помню, как лежали в одной кровати в первый раз. Ты дрожал не меньше, чем сейчас.

– Я так боялся, что ты мне не достанешься… Что я до тебя не дорасту.

– Ох… – вздыхает моя мармеладная Соня. Вскидывая голову, смотрит в глаза. Свет от ночника мало что дает увидеть. Но я и без того знаю, что скрывается за влажным блеском. – Ты так вырос, что до сих пор дух захватывает.

И снова я мысленно говорю ей спасибо за эту похвалу.

А вслух повторяю то, что важно для нее.

– Ты часть меня, Соня-лав. Я люблю тебя навек.

– Ты часть меня, мой принц Александр Первый. Я люблю тебя навек.

Сжимая жену крепче, подталкиваю ее вверх, пока наши губы не встречаются в поцелуе. С возрастом плоть слабеет, но никакие годы не властны над чувствами. И пусть жаркий секс остался только в наших воспоминаниях, контакт губ столь же упоительно сладок.

Соня – мой рай. Мой головокружительный азарт. Моя эйфория.

Моя опора и мои силы. Моя пара и мое отражение. Моя жизнь.

И хорошо, что я не увидел свое будущее тогда, в двадцать три, под наркозом. Прожить его без спойлеров, минуту за минутой – вот где истинное счастье.

Нахожу Сонину ладонь. Сплетаюсь с ней пальцами. Нежно глажу тонкую кожу запястья. И, не отрывая губ, безмятежно парю на пути к нашей вечности дальше.

Я настолько уверен в нас, что знаю наперед: когда придет время, мы уйдем вместе. Потому что она не оставит меня, а я никогда не смогу оставить ее.

_____

Мои дорогие читатели, огромное спасибо всем, кто дошел с Сашей и Соней до финала!

Именно такой я видела историю, где два молодых сердца встречаются в жаркой просьбе «Люби меня», оступаются, падают, ранят друг друга, но не могут перестать любить… «Верь мне» – это намного выше любви. Это уровень, к которому нашим героям пришлось карабкаться, срывая кожу.

Я не жалела слов, книга получилась огромной, даже по моим меркам, но я хотела, чтобы каждый шаг Саши и Сони был понятен.

Наверное, кто-то скажет, что эпилог нестандартный для истории, которая начиналась в двадцать лет. Да, он про глубокую старость. Он про то, что ждет каждого из нас – физическую слабость. Он про то, как угасает жизнь. Он про то, что остается после нас. Таким образом я хотела показать весь путь наших СС и то, что они держали свои клятвы до последнего.

А еще я бы очень хотела, чтобы каждый из вас задумался и уже сейчас относился к своей второй половине бережно. Когда разъедутся дети и не останется ни работ, ни забот, вы останетесь друг для друга всем. Мудрости вам, духовных сил, понимания и терпения, чтобы вот так рука об руку до последнего вдоха.

Еще раз спасибо за вашу отдачу! Я не всегда имею возможность ответить так, как большую часть времени пишу, но я очень ценю каждое «Спасибо» и каждое слово поддержки! Счастлива, что собрала таких чудесных людей рядом!

Отдельная благодарность за то, что подождали с финалом, не торопя меня

Предвосхищая ваши вопросы: история Фильфиневича и Лии обязательно будет. У меня на нее все готово. С ней мы закроем цикл «Под запретом». Но сейчас я чувствую, что должна сделать перерыв от него, чтобы соскучиться по нашей пятерке и зафиналить с грандиозными фанфарами.

Оставляйте лайки ребятам, подписывайтесь на меня здесь (https:// /ru/elena-todorova-u660083) забегайте на канал в телеге – Todorova.code (там много меня, героев, бэкстейджа, а еще феерической красоты и розыгрышей), и, конечно же, прямо сейчас переходите на новинку! Я готова снова тряхнуть над вами небо)

ЭТО ВСЁ ТЫ

Когда-то нас было трое – я, Святослав и Ян. Школа, футбольное поле, пляж – мы всегда были вместе. Пока Ян в один напряженный период резко от нас не отдалился. Боль потери подтолкнула нас со Святиком друг к другу и сделала еще ближе.

Сейчас мы пара.

Он уважает меня и не позволяет себе ничего предосудительного. Я это ценю и надеюсь, что Святослав никогда не узнает, что в глубине души я борюсь со своими неправильными чувствами к необузданному и порочному беспредельщику Яну.

Вот только… Все обостряется, когда мой парень уезжает учиться в столицу, а мы с Яном оказываемся в одной группе местного университета.

Будет круто! Обещаю. А еще, как и всегда, много, вкусно и точно по графику. Раскачаем с ребятами пятидневку. Верьте мне, я не подведу.

Я очень хочу увидеть там каждого из вас: https:// /ru/book/eto-vse-ty-b444523

Крепко обнимаю.

Всегда ваша, Е. Тодорова.

Content

Верь мне

01

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

ЭПИЛОГ