Александр Звягинцев

Прокурор идет ва-банк. Кофе на крови. Любовник войны

Прокурор идет ва-банк

Неожиданная встреча

Лучи предзакатного майского солнца вонзались между небоскребами. Они заливали ярким светом потоки движущихся автомобилей и людей. На стиснутых высокими домами улицах, уходящих в разные стороны от главной магистрали, загорались огни рекламы. Вместе с солнечными зайчиками, пестро отсвечиваясь в лакированных боках автомобилей, витринах магазинов, отелей и ресторанов, они создавали настроение начинающегося праздника. И, как бы стараясь не опоздать к нему, первым на центральной авеню зажег свои огни отель «Империал».

Сквозь слегка тонированные стекла его первого этажа хорошо просматривался изысканный интерьер. Автоматические двери центрального входа отеля периодически растворялись, постояльцы выходили на улицу и быстро всасывались в многоликий людской водоворот. Открывшись в очередной раз, двери выпустили из чрева отеля высокого, хорошо сложенного сухощавого брюнета лет сорока в легком сером костюме. Оглядевшись по сторонам, он, не спеша, всматриваясь в витрины, пошел по левой стороне авеню. Остановившись у магазина детских игрушек, с интересом стал рассматривать голубого слоненка с розовыми ушами и васильковыми глазами, который махал хоботом и напевал какую-то колыбельную песенку.

Постояв некоторое время в нерешительности, брюнет вошел в магазин и, отыскав отдел, торгующий слониками, на плохом английском языке обратился к продавщице, которая только что закончила обслуживать представительного седого как лунь пожилого человека. Не вмешиваясь в разговор брюнета с продавщицей, пожилой покупатель не спеша повернул голову в их сторону, осторожно, как бы боясь вспугнуть, устремил на них свой взор и замер у прилавка в оцепенении.

Брюнет, стараясь не обращать внимания на остолбеневшего старика, продолжавшего его внимательно рассматривать, совершенно искренне забавлялся покупкой. Он дотрагивался до хобота слоненка, и тот начинал махать им и петь уже знакомую колыбельную песенку. А в это время сквозь витрину за ним внимательно наблюдал плотный неприметный человечек.

Когда брюнет вышел из магазина, сизые сумерки уже вползли в город и только сапфирово-оранжевые клочья изодранного верхушками небоскребов неба напоминали о еще одном прожитом дне. Хозяином авеню становился неистовый неон. Размалевывая вечерний полумрак своей прерывистой пляской, он подхватывал эстафету жизни и, опуская ее с небес на землю, нес дальше и дальше. Растекаясь лавинным потоком по многочисленным авеню и стритам, проникая в самые забытые богом места, он с карнавально-дьявольским азартом заставлял биться сердце уходящего дня еще и еще. «Боже мой, – подумал брюнет, глядя на необремененные заботами, жизнерадостные лица людей, которые от меняющегося света рекламных огней окрашивались, подобно хамелеонам, в разные цвета радуги, – воистину полярность и ритм дают жизнь Вселенной».

От подобных наблюдений, несмотря на хорошее расположение духа, брюнету стало почему-то тревожно. Ему захотелось скорее вырваться из этой круговерти и забиться в какой-нибудь уютный уголок, где не спеша можно было бы осушить пару стаканов холодного сока.

Он зашагал быстрее, не замечая, как на почтительном расстоянии от него то тут, то там выныривала из толпы седая голова старика из магазина игрушек. Внимание пожилого человека было полностью сосредоточено на брюнете. Неуклюже размахивая таким же, как и у брюнета, пластиковым пакетом, он цеплял им прохожих, периодически натыкаясь на идущих навстречу людей. Привычное «икскюоз ми» машинально слетало с его уст, и он, продолжая держать дистанцию, как на охоте, устремлялся дальше. Но кто являлся в этой игре охотником, а кто дичью, трудно было определить, ибо вслед за ними, спокойно, без суеты, ловко маневрируя в людском потоке, двигался коренастый крепыш, оставивший свой пост у витрины магазина игрушек.

На первом же перекрестке, увидев слева от себя множество разбросанных по обе стороны улицы небольших ресторанчиков, брюнет направился к ним. Пройдя метров сто, он остановился у входа в ресторан «Русский медведь». Дверь была открыта, и оттуда доносилась до боли знакомая мелодия «Подмосковных вечеров». Это было, конечно, не то заведение, в котором хотел скоротать время брюнет, но ему очень уж захотелось посмотреть на завсегдатаев ресторана. И хотя прошло всего четыре дня, как он покинул Москву, вскормившая его мелодия разбудила ностальгическое чувство. Оно вместе с любопытством взяло верх и перечеркнуло другие его планы на вечер.

Войдя в ресторан, он наткнулся на дородного швейцара с седой окладистой бородой и сразу же услышал родной российский мат и пьяный смех, который ни с каким другим не спутаешь.

– Милости прошу к нашему шалашу! – с явным одесским акцентом приветствовал вошедшего швейцар.

– Благодарю! – машинально ответил тот, одновременно подумав: «Черт возьми, не хватало мне еще здесь напороться на еврейскую мафию».

– Только не говорите, что вы из Одессы! – простонал швейцар. – Не рвите мне душу!

– Я из Москвы! – успокоил он швейцара. – Но почему вы так боитесь одесситов?

– Кто вам сказал, что я боюсь одесситов, когда я сам не пришелец с Венеры. Я просто боюсь, что скоро в Одессе не останется евреев.

– Ну и что?

– Без евреев это уже не Одесса! – мечтательно заметил швейцар. – Что имеем, не храним, потерявши, плачем.

– Стоило тогда тратить столько сил, чтобы уехать, – поинтересовался вошедший, оглядывая зал.

– Дети! – с извинительной улыбкой пояснил старый швейцар. – Эти цветы жизни, которые, к сожалению, имеют две ноги на каждого! Подросли и разбежались в разные стороны, забыв о том, кто их сюда привез, и, как вы верно заметили, с такими огромными трудностями. Каждый из них вполне обходится собственным теплом. А мне остается греться у чужого тепла здесь, у дверей ресторана, чтобы не умереть возле телевизора, который я так любил в Одессе, а здесь возненавидел: только стреляют и убивают, а если заговорят иногда, то на чужом мне языке. Так и не научился на нем говорить…

Чрезмерная болтливость швейцара стала раздражать посетителя, и он, заметив в зале стойку бара, сухо прервал его:

– Извините!

– Что вы, что вы… Это вы меня извините! – спохватился швейцар. – Я так обрадовался свежему человеку с родины.

Мужчина прошел в погруженный в полумрак зал.

Низкий потолок, однако, не давил и не мешал созданию атмосферы относительного уюта. На стенах были развешаны картины-лубки на русскую тематику и символ Московской Олимпиады-80 – изображения веселых улыбающихся мишек.

За пианино сидел немолодой, с глубокими залысинами мужчина, явно хвативший лишнего, и наигрывал: «Ехали на тройке с бубенцами…» Рядом с ним стояло огромное чучело бурого медведя.

Почти все столики в ресторане были заняты, но вошедший ничего интересного для себя не заметил. Когда он подошел к стойке, бармен в рубахе «а-ля рюс» приветливо ему улыбнулся.

– Чего изволите, господин хороший? – спросил он подобострастно.

– Апельсиновый сок… со льдом, – внятно произнес посетитель.

Бармен учтиво налил заказанный напиток, бросил в стакан кубик льда, потом, подумав, добавил второй и подал клиенту.

– А может, водку? «Столичную» или «Смирновскую», мистер Оболенцев, – размеренно произнес неожиданно появившийся за его спиной тот самый, из магазина игрушек, седовласый старик.

– В такой теплый вечер предпочтительнее холодный сок… – спокойно произнес человек, повернувшись к старику. На секунду он замер, пытаясь скрыть удивление.

По выражению лица было видно, что старик очень доволен эффектом своего появления. По-старомодному поклонившись, он, глядя прямо в глаза собеседнику, несколько иронично произнес:

– Рольф Дитер… виноват. Рудольф Дмитриевич Майер – бывший директор хорошо вам известного ресторана «Москва»…

Дело «Океан»!

– Майер умер в Воркуте, – спокойно произнес Оболенцев.

Глядя на старика и отпивая очередной глоток сока, он думал: «Ведь по документам он умер в зоне. Может, это провокация?» Но в том, что это был Майер, у него сомнений не было.

– Да-да, – подхватил Майер с едва уловимой иронией, – кровоизлияние в мозг и… летальный исход. Но у кого есть друзья и деньги, ни здесь, ни в СССР в колонии не умирает. Правда, это недешево стоит.

– Вы хотите просветить меня на эту тему? – равнодушно спросил Оболенцев, снова изучающе осматривая зал и не находя там ничего подозрительного.

– Разумеется, нет! Помните нашу последнюю встречу? Виноват, допрос. Не хотите его продолжить? Надеюсь, вы не думаете, что общаетесь с призраком?

– Я не Гамлет, а вы не мой отец! – усмехнулся Оболенцев, переводя разговор в другое русло, поскольку заметил, что бармен прислушивается и наблюдает за ними. – Я вас хорошо помню, Рудольф Дмитриевич, хотя вы здорово изменились. Были такой красавец мужчина. Что называется – подарок женщинам ко Дню восьмого марта.

По ироничному тону Оболенцева Майер понял, что тот не желает продолжать разговор здесь. Да он и сам хорошо сознавал, что вести эту беседу у стойки бара, к которой всегда приковано внимание зала, неразумно. Но старик очень боялся упустить Оболенцева и поэтому торопился. Ведь ему так много хотелось сказать старшему следователю по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР, который там, в далекой России, когда-то расследовал его уголовное дело. Эта случайная встреча – просто подарок для него!

Какое-то время два высоких представительных мужчины – седой и брюнет – молча смотрели друг на друга. Со стороны они больше походили на отца и сына, чем на людей, стоящих по разные стороны закона.

Майер первым нарушил несколько затянувшееся молчание. Волнуясь и сбиваясь, он немного заискивающе обратился к Оболенцеву:

– Кирилл Владимирович, я рад, что вы признали меня… Вы даже не представляете, что для меня значит наша встреча… Если не возражаете, я хотел бы пригласить вас на чашку кофе… Постараюсь много времени у вас не отнять.

Старик галантным жестом показал на пустующий в конце зала столик и, видя, как у Оболенцева подобрели глаза, чуть улыбаясь, добавил:

– Я все же хочу дать показания!

И без того спертый, тяжелый воздух, смешиваясь с запахом дыма, кухни и парфюмерии, выживал последних посетителей ресторана. Пианист, хорошо разогретый алкоголем, уже без всякого стеснения прикладывался к большой рюмке с водкой, стоявшей перед ним на инструменте. Продолжая выдавливать из пианино мелодии из прошлой советской жизни, он неожиданно соскользнул со стула и упал. Тотчас же выскочила «из-за кулис» высокая плотная блондинка. Она легко и непринужденно схватила упившегося музыканта под мышки и уволокла из зала. Вернувшись, села за пианино и заунывно запела «Подмосковные вечера».

Сидевшие в глубине ресторана Оболенцев и Майер почти не обращали внимания на то, что происходило в зале. Перед Оболенцевым стояли пустые бокал и кофейная чашка, перед Майером – чашка с нетронутым кофе. Старик курил, и пепел с зажатой в левой руке сигареты падал прямо в кофе. И только когда пианист с грохотом свалился на пол, Оболенцев, как бы между прочим, заметил:

– Похоже, последний бастион сдан. Не сигнал ли это нам, Рудольф Дмитриевич, для отступления?

Майер поднял голову и посмотрел в зал. Ему очень не хотелось прерывать разговор. Он боялся, что не успеет рассказать Оболенцеву все. Поэтому, когда плотная блондинка подмяла под себя инструмент, выдавливая из него аккорды, Майер серьезно произнес:

– Что вы, Кирилл Владимирович, произошла только смена состава. Я думаю, что нашему разговору это нисколько не помешает. Народ здесь работает допоздна.

Как бы принимая предложение Майера, Оболенцев тут же задал ему прямой вопрос:

– Зачем вы мне все это рассказываете? Зачем? Пытаюсь понять и не могу. Что это – месть?

Майер укоризненно посмотрел на Оболенцева и с горечью произнес:

– Родину жалко! Я прожил в России без малого шестьдесят лет, там прах моих предков. Видите ли, уважаемый Кирилл Владимирович, моя генерация деловых людей никого не грабила, не убивала; мы, так сказать, довольствовались естественной убылью, относительно честной прибылью. В любых торговых правилах столько оговорок, усушек-утрусок, что можно, руководствуясь лишь ими, жить припеваючи и ни в чем себе не отказывать.

– Идеализируете, Рудольф Дмитриевич! – улыбнулся Оболенцев.

– Может быть! Значит, вы согласны, что мы способны и на идеализм.

Оболенцев дипломатично промолчал.

– А кто пришел нам на смену? Эти бывшие таксисты и мясники, которые оттеснили нас с вашей помощью, с вашей! – повторил Майер, заметив неудовольствие на лице Оболенцева.

– Это уже перебор, Рудольф Дмитриевич! – возмутился Оболенцев.

– Какой «перебор»? Они – гангстеры!.. Пауки!.. Вампиры!.. Сбились в стаю и сосут!.. Весь город со-о-сут!

– Нельзя ли поконкретнее?

– За их спинами и милиция, и уголовники…

– Вся милиция? – иронично спросил Оболенцев.

– Не верите? – улыбнулся Майер. – Могу рассказать, как они меня обобрали перед самым отъездом. Хотите?

– Давайте!

– Когда у меня все было готово, чтобы отбыть сюда, к моим племянникам, капитан Цвях из горотдела милиции пронюхал, что я на воле. Он вышел на меня и потребовал двадцать «штук» или, как он изволил выразиться, быстро мне «лапти сплетет».

– Один подонок всегда найдется!

– Двадцать «штук» многовато для одного, не по чину, – ехидно ответил старик.

– Считаете, что брал на весь горотдел?

– На горотдел маловато будет! А вот с полковником Багировым поделиться в самый раз.

– С начальником горотдела?

– Помните! – довольно заметил Майер. – Еще бы не помнить, ведь это он сдавал меня. Благодарность еще получил и ценный подарок: именные часы. Смех, да и только! Он этих часов может покупать каждый час по паре, включая время на сон, на завтрак, обед и ужин.

– Считаете, что не за дело получил? – помрачнел Оболенцев, вспоминая довольное лицо полковника Багирова.

– Да у него одно лишь дело: взятки брать да приказы Борзова выполнять, на большее он и не способен. Конечно, я не имею в виду, что он не в состоянии водку жрать да с бабами путаться.

Майер замолчал и схватился опять за сигареты.

– Считаете, что и Борзов замешан? – все более мрачнел Оболенцев.

– Они же все и решали: кого вам по делу «Океан» сдавать, а кто подождет своей очереди. И меня выдали только для того, чтобы направить вас по ложному следу. Отвести удар от себя… Вот так! – подытожил Майер.

– Кто они?

– Борзов и компания.

– Ну, а какое отношение они имели к делу «Океан»?

– Не забывайте, что город – еще и морской порт, откуда суда идут в капиталистические страны.

– И что?

– А то, что на судах у них есть свои преданные люди, – намекнул Майер.

– Контрабанда?

– И в крупных размерах, – усмехнулся Майер, – как пишется в приговоре… Вы помните, с чего началась раскрутка дела «Океан»?

– На таможне вскрыли банки с сельдью, а там оказалась черная икра!

Майер покровительственно рассмеялся.

– И что вы по поверхности скользите все время! – заявил он. – А до глубины никак не доберетесь.

– Просветите! – нахмурился Оболенцев.

– Понимаете, Кирилл Владимирович, для того, чтобы с помощью икры хорошо жить, надо делиться. Потому что большое начальство, приезжая на отдых, все видит. А порой кое-кто и напишет… Отцы города это хорошо усвоили. Сами жили и большому начальству помогали. Ниточка ой как высоко тянулась…

– Ну, а вы к этой игре какое отношение имеете?

– Помните «Золотого теленка»? У каждого босса всегда есть под рукой свой зиц-председатель. Когда вы тогда так рьяно взялись за дело, то очень многих напугали. Вот тогда-то вам и стали сдавать «шестерок», разыгрывая свой сценарий, – резюмировал Майер.

– И вы были одним из зиц-председателей?

– Нет, конечно! – загрустил Майер. – Но наш зицпредседатель вовремя смылся.

– В Израиль? – пытался угадать Оболенцев.

– На тот свет! Тогда наш тайный совет постановил сдать меня.

– Почему?

– Во-первых, у них появилась возможность вторично продать место директора ресторана «Москва», – стал загибать пальцы на руке Майер, – за которое, можете мне поверить, я заплатил совсем неплохие деньги… Во-вторых, они знали, что я собираюсь «линять», как они любят выражаться, к племянникам в Штаты. В-третьих, я умею молчать, на меня можно было положиться. В-четвертых… а, хватит и трех…

– Все-таки что же в-четвертых? Тайна?

– Мадам Борзовой не угодил чем-то. Она у нас всем общепитом и ресторанами ведала, – коротко пояснил Майер. – Сам не знаю чем, клянусь, знал бы, сказал, самому интересно.

– И вы думаете, что это она приказала вас сдать?

– Трудно сказать, кто был инициатором этого хода, – спокойно произнес Майер.

– Вон куда мы приехали! Но вы мне так и не дорассказали историю своего исчезновения из списков живых. Двадцать «штук» отдали?

– Откуда? – засмеялся Майер. – Рублей у меня уже не было, но в обиде они не остались…

И Майер поднял руку с покалеченным безымянным пальцем, в которой он держал сигарету.

– Камешек? – уверенно спросил Оболенцев.

– Фамильный! Четырехкаратник… голубой воды! Едва с пальцем не взяли…

– Сочувствую! Но вывезти бриллиант вы все равно бы не смогли.

Майер рассмеялся:

– Это – мои проблемы!.. – И неожиданно жестко добавил: – Дело не в камне… Поймите, целый город во власти преступников. И они ни перед чем…

– Вам-то какая теперь печаль? – с досадой перебил его Оболенцев. – Почему вы умолчали об этом на следствии?

С недоумением посмотрев на Оболенцева, Майер спокойно произнес:

– Вы же знаете правила игры и хорошо понимаете, что тот, кто говорит правду, раньше времени плохо кончает. Стоило мне тогда заикнуться об этом – вряд ли я бы сегодня разговаривал с вами. Мне кажется, что вы просто упорно не хотите согласиться с тем, что вас обвели, направили по ложному следу, чтобы отвести удар от себя. Кто-то организовал этот гениальный спектакль, а вы… вы, я повторяю, сыграли на их интерес!

Оболенцев понял, что Майер сильно тоскует по своей прошлой жизни и, не будь Воркуты, с удовольствием поменял бы сытую Америку на Россию, где он все имел, но все потерял по воле людей, которых возненавидел.

– Рудольф Дмитриевич, – так же спокойно обратился к старику Оболенцев, – все, что вы мне сегодня порассказали, к делу не пришьешь. Кто-нибудь может подтвердить ваши показания?

– Под протокол, – усмехнулся Майер, – мало желающих найдется. Я имею в виду… там, у вас… Ну, а те, которые выбрались… разыщу их, попробую уговорить. Многим из них все равно скоро ответ перед Богом держать.

– Ну, а с кем посоветуете в Союзе дело иметь?

Майер задумался. Затем, в несколько глотков опустошив чашку с холодным кофе и продолжая смолить очередную сигарету, твердо произнес:

– Записывайте! Только обязательно ссылайтесь на меня в начале разговора, а то будут молчать как рыбы!

– В таком случае, может, черкнете своей рукой им несколько слов? – попросил Оболенцев, доставая из кармана блокнот и ручку.

Майер молча взял их из рук Оболенцева и начал писать адреса и фамилии.

Выйдя из ресторана, они наткнулись на крепкого чернокожего парня. По выражению его лица и жестам трудно было понять – то ли он просит милостыню, то ли вымогает деньги. Людей на улице было мало, и Майер без лишних слов выгреб из кармана всю мелочь и бросил ее в коробок, висящий у негра на шее.

– И здесь грабят! – шутливо заметил Оболенцев.

– Я живу в Куинсе. Это старинный район Нью-Йорка, в котором издавна селились немцы, там ничего подобного не увидите. А здесь от этих нахалов прохода нет. Работать не хотят! – как бы оправдываясь, объяснял свой поступок Майер.

Затем, приблизившись к Оболенцеву, старик многозначительно заметил:

– В таких случаях им лучше что-то бросить, а то не отвяжутся… Могут и ограбить… Шпана…

– Да-а… – иронично заметил Оболенцев, – а у нас говорят, что у вас здесь негров вешают.

Майер в тон Оболенцеву тут же полюбопытствовал:

– Кирилл Владимирович, поскольку допрос закончен, то, если мне не изменяет память, у меня появилось право задать несколько вопросов, не относящихся к существу дела. Так, по-моему, раньше вы меня учили?

– Давайте, – безразлично отнесся к этому предложению Майера Оболенцев, все еще находившийся под впечатлением исповеди старика.

– Если это не военная тайна, вы здесь по делу? Или как? – осторожно осведомился Майер.

– Делом это вряд ли назовешь. Я прибыл сюда в составе делегации АСЮ.

– Простите, а это что будет?

– Это Ассоциация советских юристов. Приглашены мы в Штаты известной, наверное, вам организацией АВА – Американской ассоциацией адвокатов, – уже более подробно объяснил Оболенцев.

– Не понял. Вы что, поменяли место службы? – не скрывая удивления, разочарованно спросил Майер, останавливаясь и с недоумением глядя в глаза человеку, на которого он сегодня сделал ставку.

Оболенцев тоже остановился. Поняв волнение старика, он рассмеялся и стал его успокаивать:

– Ну что вы, Рудольф Дмитриевич, я все там же и в том же качестве. А в составе делегации есть разные юристы: и адвокаты, и ученые, и политики. Из работников правоохранительных органов нас двое – я и Карпец.

– Да-да, я знаю, – оживился Майер, вместе с Оболенцевым возобновляя движение. – Это весьма авторитетная здесь организация. Я недавно читал в газетах, – проявил осведомленность старик, – что в ланче, устроенном для лиц, приглашенных на Ассамблею, приняли участие многие знаменитости.

– Ну, я к ним не отношусь. И это было в Чикаго – в штаб-квартире АВА, там всегда проводят Ассамблеи. Мы же сейчас знакомимся с действующей в США системой юриспруденции, а заодно и со страной…

– Понятно… Извините, а вот вы упомянули Карпеца, – неожиданно опять сосредоточился Майер, переходя на другую тему. – Это случайно не родственник того генерала Карпеца, что при мне уголовным розыском в МВД командовал?

– А почему он должен быть обязательно чьим-то родственником?

– Ну, у вас там сейчас если не кум, сват, зять, то уж непременно дружбан чей-нибудь должен быть – иначе в люди не выбьешься, – в азарте выпалил Майер.

– В данном случае это именно тот самый Карпец. Игорь Иванович теперь возглавляет ВНИИ МВД СССР. Вы что-то имеете против него?

– Напротив, когда он в угро трудился, местная мафия побаивалась его. А теперь, значит, понизили. В науку бросили.

– Я бы не стал делать такой вывод, Рудольф Дмитриевич. Карпец – известный в стране ученый-криминолог, доктор юридических наук, – с уважением произнес Оболенцев.

– Да-а, – недоверчиво протянул Майер. – Может быть, и так.

Так, предаваясь воспоминаниям, они дошли до отеля «Империал». Заметно поредевший поток автомобилей уже не так зловеще двигался мимо них. Уставшая от вечерней пляски реклама гасла. Город погружался в ночной мрак. Лишь кое-где у освещенных витрин еще кучковались группки молодых людей. И только возле отеля «Империал» было по-прежнему многолюдно. Разъезжались поздние гости. Возвращались на ночлег постояльцы. Омытый светом неона, отель выглядел на общем фоне торжественно и грациозно.

Оболенцев с Майером остановились в нескольких десятках метров от него.

– Вот мы и пришли, – устало произнес Оболенцев, кивком головы указав на отель.

Майер молча протянул Оболенцеву руку. По его грустным глазам было видно, что он растроган встречей. Крепко сжимая руку Оболенцева, с надеждой глядя ему в глаза, он произнес:

– Кирилл Владимирович, я вам, как на исповеди, чистую правду сказал. Поверьте старику: кто от правды бежит, зло догоняет – на себе испытал. Поэтому на вас, как на Бога, надеюсь. Я ведь уже давно не боец. А за державу, в убожество впавшую, обидно. Какой была бы Россия, если бы ее так безбожно не грабили… Прощайте!

На глазах старика блеснули слезы. Он резко повернулся и стал быстро удаляться по опустевшей авеню.

Оболенцев долго смотрел ему вслед. Бесконечная чехарда мыслей скакала и путалась у него в голове. Привычка в конце дня систематизировать и выстраивать их в логически завершенный ряд сейчас не срабатывала. Вероятно, слишком большой эмоциональный заряд был получен им сегодня. Поймав себя на этих рассуждениях, Оболенцев подумал, что, вероятно, это о таких ситуациях говорят: «И дольше века длится день».

Ход его мыслей прервала неожиданно появившаяся конная полиция. Оболенцев любил лошадей и поэтому с особым вниманием взирал на красивых, ухоженных животных. И лишь после того как, прогарцевав вдоль тротуара, они скрылись за перекрестком, он направился в отель.

Как только он вошел в здание, стоявший наискосок от отеля автомобиль тронулся с места и покатил в том же направлении, что и Майер.

Следующий день пролетел быстро. После обеда вся советская делегация начала готовиться к отъезду в аэропорт. Лететь должны были самолетом «Аэрофлота» через Шеннон. И хотя сбор был назначен в холле на 17 часов, Оболенцев торопился. За прошедшие сутки много вспомнилось и передумалось. Проснувшийся охотничий азарт охватил его.

«Итак, что мы имеем? Наглую провокацию ЦРУ, подставившего Майера, или дело, которое прогремит на весь Союз? Старик привел ряд фактов, и их, даже не засвечиваясь, легко можно проверить, – рассуждал Оболенцев. – Может, именно в этом и состоит весь план? Сначала дать заглотнуть наживку, а потом подсечь и вести куда следует. Ведь самые гениальные провокации всегда рождались из полуправды».

Но профессиональная интуиция подсказывала: Майер был искренен. «Однако одному такое дело не поднять, – продолжал просчитывать Оболенцев. – Нужен опытный оперативник – свой, преданный человек. Может, Ивану Ярыгину предложить? Недаром Волкодавом прозвали. Да, пожалуй, он будет то, что надо. Если удастся его уговорить за счет отпуска махнуть во всесоюзную здравницу, то за неделю управимся, и в случае удачи прямо – к Надеинову. Как заместитель Генерального прокурора СССР он тогда курировал дело «Океан» и хорошо его помнит. Правда, неизвестно, как он еще отнесется к такому открытию, ведь удачей это вряд ли можно будет назвать».

В холл Оболенцев спустился раньше других. Он спешил навстречу событиям, и остановить его уже не могло ничто.

Портье, приняв у него ключи от номера, к удивлению Оболенцева, протянул оставленный на его имя конверт. Вскрыв его, он увидел фотографию Майера, снятого на фоне отеля «Империал». На фото четко просматривалось название. В конверте также лежала записка, где лаконично было начертано: «С этой фотографией вам поверят». Покрутив снимок в руках, Оболенцев увидел на обратной стороне размашистую роспись Майера, под которой старик разборчиво вывел: «Нью-Йорк, 24 мая 1981 года».

Друзья объединяются

Полет в Москву был долгим и нудным. После Шеннона почти все как по команде уснули. Оболенцев одновременно с завистью и ненавистью вслушивался в свистящие, сопящие, рычащие звуки. Ему хотелось точно так же, закрыв глаза, безмятежно уснуть. Но каждый раз, когда он их закрывал, бесконечный калейдоскоп событий минувших дней выстраивался в цепочку, мозг включался в работу, анализировал, сопоставлял, делал выводы, неизменно вырывая его из безмятежного состояния. Оболенцев даже пытался отвлечься, считая идущих слоников. Однако после десятого или пятнадцатого животного обязательно возникал Майер. Когда же ему удавалось усыпить и Майера, чей-то вулканический храп обязательно взрывал установившийся в салоне общий звуковой фон, и Оболенцев, открывая глаза, каждый раз про себя чертыхался.

В Москве ему повезло больше. В Шереметьеве Карпеца встречала служебная «Волга», и тот любезно предложил подвезти его домой.

Бессонная ночь давала себя знать. Поэтому, прежде чем связываться с Ярыгиным, Оболенцев принял дома контрастный душ, лишь потом, завернувшись в махровый халат, стал звонить приятелю.

Ярыгин сразу же снял трубку, будто ждал его звонка.

– Говорите! – требовательно сказал он.

– Сколько сбросишь за добровольное признание? – пошутил Оболенцев.

– Кирилл! – обрадовался Ярыгин. – Что так быстро вернулись, Кирилл Владимирович? – ехидничал он. – Не иначе, вас объявили «персоной нон грата»!

– В гости к тебе собираюсь!

– В гости не получится! Ремонт я затеял.

– Не вовремя! – не сдержавшись, вздохнул Оболенцев.

– Это почему же?

– Скоро поймешь! – хмуро заметил Оболенцев. – Встречай, через час буду! А то вашего автобуса ждать – никакого терпения не хватит.

– Встречу, куда я денусь! Только без оркестра и цветов. Но коньяк будет.

– Жаль, конечно! – уныло проговорил Оболенцев. – А я так надеялся на оркестр и цветы!.. Ладно. С паршивой овцы хоть шерсти клок! Еду!..

Подарки другу были уже приготовлены, дорога известна.

Через полчаса Оболенцев стоял на перроне и в огромной толпе ждал посадки на электричку.

«Смог бы я вот так мотаться каждый день в электричке и автобусах? – иногда думал Оболенцев. – Или нашел бы относительно спокойную работу неподалеку от дома, чтобы дорога занимала минут тридцать?»

Но на эти вопросы у Оболенцева не находилось ответов. Ему было трудно представить себя на месте Ярыгина, ибо он вырос в центре Москвы.

«Впрочем, – подумал Оболенцев, – Ярыгин частенько является на работу на мотоцикле. Так что времени на дорогу у него уходит вдвое меньше».

Оболенцев, пожалуй, был единственным пассажиром без солидного багажа – пластиковая сумка с подарками не в счет.

Рюкзаки и объемистые сумки бросались в глаза, куда ни кинь взгляд. Все они были набиты продуктами: разнокалиберные батоны колбас, синюшные куриные ноги, пакеты молока.

«Страна сошла с ума! – размышлял он, глядя на вывозимое из столицы продовольствие. – Не так давно село снабжало горожан продуктами: молоком, сметаной, творогом, яйцами, мясом и птицей… Об овощах и говорить было нечего. А теперь в село все тащат из города. Это уже не смешно. Что за идиотская политика, когда крестьянину выгоднее не производить, а покупать в городе. Крестьянский труд – физически самый тяжелый. И времени занимает много – почти все часы, оставшиеся от работы в колхозе или совхозе, приходится тратить на подсобное хозяйство. А отдача? Столько препон, что выгодней покупать продукты в городе, а по вечерам смотреть телевизор, благо он сейчас есть почти в каждой сельской семье».

Люди вокруг выглядели усталыми, озлобленными и измученными. Оболенцев физически ощущал повисшую в воздухе напряженность. «Грозы еще нет, – думал он, – но уже доносятся издали раскаты грома, предупреждающие ее».

Время от времени вспыхивали перебранки: кто-то кому-то наступил на ногу, кто-то не уступил старушке место, и окружающие набрасывались на виновника, как свора голодных собак.

«Ни одного улыбающегося лица! – печально размышлял Оболенцев. – Довели народ…»

Однако оставалось совсем немного времени до встречи с Ярыгиным, и следовало продумать все способы для того, чтобы уговорить друга пожертвовать своим отпуском, полученным за два, а то и за три года, и заняться делом, которое им не удалось довести до логического конца несколько лет тому назад.

Оболенцев с трудом выбрался из электрички, получая вполне ощутимые тычки в спину от разгневанных «добытчиц» с рюкзаками и необъятными сумками, заполонившими не только салон вагона электропоезда, но и все тамбуры.

«Прет, как оглашенный!», «Сила есть, ума не надо!» – это были самые безобидные реплики.

На перроне Оболенцева никто не встретил. Вместе с ним сошло совсем немного людей. Основная масса ехала дальше. Но и те, кто вышел, были под завязку нагружены продуктами.

«Если за пятьдесят километров от Москвы уже ничего нет в магазинах, то что же творится в глубинке? – задал себе сакраментальный вопрос Оболенцев, на который сам же и ответил: – То же самое – ничего!»

Он подождал, пока схлынет толпа нагруженных, подобно вьючным животным, местных жителей, и вновь огляделся.

Но ни у первого, ни у последнего вагона Ярыгина не было.

Чертыхаясь, Оболенцев направился к автобусной остановке, но стоило ему сойти с перрона, как он сразу заметил стоящего возле мотоцикла Ярыгина.

Тот тоже увидел Оболенцева и энергично замахал ему ярко-красным шлемом. Второй такой же, предназначавшийся для Оболенцева, висел на руле мотоцикла.

Этот крепыш в кожаной куртке, похожий на революционного комиссара, всегда вызывал в Оболенцеве только светлые чувства – от друга шел поток положительной энергии.

Ярыгин, оборачиваясь и поглядывая на мотоцикл, рискнул пойти навстречу Оболенцеву.

Друзья крепко обнялись и троекратно расцеловались.

– Вроде не похудел! – ревниво оглядывая Оболенцева, заметил приятель. – Всю валюту небось на еду потратил?

– На наши суточные там не разгуляешься! – усмехнулся Оболенцев. – Один раз поесть в кафе, даже не в ресторане. Пришлось брать с собой обычный паек командированного плюс кипятильник.

– Где наша не пропадала – садись, прокачу! – Ярыгин кивнул на заднее сиденье мотоцикла.

Оболенцев надел шлем и поудобнее уселся на заднем сиденье.

– Ты почему не встретил меня на платформе? – поинтересовался он, вспомнив о своих мытарствах.

– Попробуй оставь мотоцикл без присмотра! – грустно заметил Ярыгин. – Мигом упрут!

Оболенцев расхохотался.

– И это у лучшего опера? – удивился он.

Ярыгин так рванул с места, что дальнейший разговор стал невозможен. К тому же у мотоцикла не было глушителя и он трещал, как крупнокалиберный пулемет. Да и неровности дороги не располагали к беседе, особенно когда несешься во весь дух.

Оболенцев уже знал манеру езды друга. Тот в свое время занимался гонками и уверенно перескакивал рытвины, лихо брал повороты, почти не снижая скорости, так что Оболенцеву приходилось крепко к нему прижиматься, чтобы ненароком не вылететь из «седла».

Компания «трудных» подростков с сигаретами в зубах замерла как вкопанная, всматриваясь сквозь клубы пыли в быстро удаляющийся мотоцикл.

А Ярыгин уже совершил последний вираж и резко затормозил возле подъезда одной из хрущоб.

Когда смолк треск мотоцикла, Оболенцев почувствовал себя, как солдат после тяжелого боя с превосходящими силами противника. Он с таким блаженством внимал тишине, что Ярыгин не выдержал и рассмеялся.

– Балдеешь? – спросил он, улыбаясь.

– Это наслаждение! – громче обычного проговорил Оболенцев. – Особенно после твоего крупнокалиберного пулемета, почему-то называемого мотоциклом.

– Ты же читал в романах: «Протарахтел мотоцикл…» Точно так же пишут о пулемете! Подожди меня, я сейчас спрячу машину в гараж…

– Гараж купил?

– Гараж соседа, разве я тебе не говорил?

– Нет, Маши дома нет?

– На работе, но придет пораньше, я ее просил.

– Зачем? – поморщился Оболенцев.

– Кормить тебя будет. Я мигом! «Жди меня, и я вернусь, только очень жди».

Действительно, Ярыгин не задержался. Минут пять-семь прошло, не больше, как он присоединился к Оболенцеву.

– Все в порядке! Пошли пить коньяк.

– Здоровье в порядке, спасибо зарядке! Можно и выпить.

– Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким умрет! – подхватил Ярыгин.

Они поднялись на второй этаж, где в двухкомнатной «распашонке» жил Иван Ярыгин с молодой женой. Впрочем, и Ярыгина назвать старым было никак нельзя – около сорока.

Оболенцев сразу заметил, что одна из двух смежных комнат квартиры приготовлена для ремонта: мебель из нее была вытащена в гостиную. Оболенцеву очень нравился громадный платяной шкаф красного дерева.

– Ты зачем наследство далеких предков вытащил в гостиную? Никак к ремонту готовишься?

Ярыгин почему-то обиделся:

– Это «наследство далеких предков» – предмет восхищения антикваров. А ты говоришь…

– Ничего я не говорю! Я сам им восхищаюсь!

– Да ну! В следующий раз приглашу подвигать его из этой комнаты обратно, на место.

– Можем это сделать прямо сейчас.

– На что это ты намекаешь? – нахмурился Ярыгин.

– Тонкий намек на толстые обстоятельства! – засмеялся Оболенцев.

– Садись в кресло, – приказал Ярыгин, усаживая друга у журнального столика, на котором томились перевязанная шпагатом коробка с тортом и бутылка обещанного коньяка «Белый аист».

Оболенцев удобно устроился в кресле.

– Что это ты ремонт затеял? – притворно удивился Оболенцев, оглядывая давно требовавшую ремонта комнату. – Вполне еще пару лет можно было пожить.

– Некоторые и под мостом живут, – заметил Ярыгин, – вообще никакого ремонта не требуется. Кому что нравится!.. Не томи, рассказывай, как они там, за бугром, справляются с кризисом перепроизводства?..

Ярыгин хлопотал без устали, накрывая на стол с проворством, которое сделало бы честь любой хозяйке. Он вытащил из холодильника заранее нарезанные закуски, уже разложенные по тарелочкам, и завершал приготовления к трапезе, тщательно протирая полотенцем бокалы.

– Кризиса перепроизводства я, каюсь, не заметил, – зевнул, услышав газетный штамп, Оболенцев, – но, думаю, Ванюша, не так успешно, как мы…

– Если ты даже кризиса перепроизводства не заметил, – многозначительно протянул Иван, – значит, наверняка ездил по заданию Комитета Глубокого Бурения.

– Если в этой конторе раньше времени узнают об одной моей встрече, – честно предупредил друга Оболенцев, – мне от моего начальства точно не поздоровится.

– Да ну! – протянул насмешливо Ярыгин. – Не знал, что мой друг – тайный «досидент».

– Не проговорись самому себе во сне, – засмеялся Оболенцев. – А то узнаешь и «послесидента».

– Понял, перехожу на прием, – сразу стал серьезным Ярыгин. – Рассказывай! Но для начала давай выпьем за твой приезд!

И он, разлив граммов по тридцать, не дожидаясь, пока друг возьмет в руки свой бокал, выпил залпом.

– Присоединяйся, присоединяйся! – пригласил он товарища. – Не манкируй!

Оболенцев видел, что Ярыгин уже догадался, зачем он приехал к нему. С одной стороны, он понимал, что тому льстило, что он примчался к нему чуть ли не с аэродрома, но с другой…

И Оболенцев решил несколько отодвинуть разговор о деле. Он охотно присоединился к празднеству и выпил так же одним глотком свою порцию коньяка.

– Закусывай, захмелеешь! Толком рассказать дело не сможешь.

Оболенцев, действительно проголодавшийся после дороги, стал активно истреблять снедь.

Ярыгин вновь наполнил бокалы, но на этот раз доза увеличилась вдвое.

– Не гони картину! Торопишься побыстрее выпроводить меня?

– Ты не в гостях, а на трезвую голову слушать тебя нет сил, – уже иронично продолжал он. – Вздрогнули!

Они быстро выпили до дна.

– Ну, теперь давай, старик, выкладывай все по порядку, пока не пришла Маша! – неожиданно предложил Ярыгин. – Не надо ей волноваться.

Оболенцев отодвинул от себя бокал и интригующе начал:

– Ты помнишь Майера?

– Можно ли забыть всесоюзную здравницу? – засмеялся Ярыгин. – Я слышал, он в Воркуте загнулся.

– В Воркуте загнулся, в Нью-Йорке разогнулся! – пошутил Оболенцев.

– Иди ты! Неужто бежал?

– Он уже в том возрасте, когда невозможно сбежать даже от опостылевшей жены, – усмехнулся Оболенцев.

– Выкупили?

– Откупился! Договорились по-человечески: что успел переправить племянникам на Запад, то – его, а что не успел – будь любезен…

– А слух пустили специально для нас?

– И подкрепили сугубо материальным удостоверением о смерти, – уточнил Оболенцев.

Когда Оболенцев закончил свой рассказ, Ярыгин закурил и, пристально посмотрев на друга, резюмировал:

– Слов нет! Одни междометия!

Наступила пауза. Первым нарушил молчание Ярыгин.

– Ну, и куда ты меня, к черту, тянешь? – открывая настежь окно, чтобы проветрить накуренное помещение, возмущенно заговорил он. – Тебе, бобылю, ни в жизнь не понять – я же слово дал и теще, и Маше довести эту халупу до прямо противоположной кондиции… за этот вот разнесчастный отпуск. Отпуск у меня, Кирилл, отпуск!..

Оболенцев насупился. Он до сих пор тяжело переживал развод с женой, тосковал и не любил бывать дома, среди вещей, оставленных ушедшей к другому женщиной. Со временем он немного успокоился, и сердце не так екало, когда невзначай натыкался на вещи жены. Но в такие минуты настроение все равно портилось и он уходил из дома, бесцельно гуляя по хорошо знакомым местам. Такие прогулки приводили его в форму.

– Слушай, Ярыгин, там торгашей прикрывают парни из твоей конторы. И тебе безразлично не только это, но и то, что они нас тогда как пацанов кинули? – выпалил Оболенцев.

– Это еще бабка надвое сказала, кто кого кинул. Все, что тебе Майер поведал, проверять и проверять надо.

– Интересно, кто и когда даст тебе это проверять? – уже более спокойно продолжил Оболенцев. – Хорошо еще, что у тебя и у меня отпуска совпали. Мы можем втихаря все это провернуть. Если Майер не блефовал, найдем факты, установим людей, отыщем документы. Ты помнишь, когда все в отказ пошли, сколько эпизодов мы тогда прекратили? Сколько дел выделили в отдельные производства? Это же удача!

– Какая удача? Ты, по-моему, с тумбочки свалился, насмотрелся там американских боевиков и возомнил себя суперменом. Неужели для тебя удача, даже если это подтвердится, самому сунуть башку в пасть тигра? Причем не дрессированного, а самого что ни на есть дикого!

– Это, по-моему, не я насмотрелся, а ты в отпуске слишком задержался. Расслабился и дальше своего носа не видишь! – так же спокойно, но более твердо сказал Оболенцев. – Представь себе, что если не мы сами это выявим, а сделает кто-то другой. Пусть даже случайно! И что тогда? Можем и с работы с тобой полететь, как сизые голуби. Так что, если хочешь спокойно спать, больше вкалывай и меньше отдыхай.

– Я знаю одно, что спокойно спит тот, кто меньше знает. А насчет работы пургу не гони… Это мы уже проходили…

– Ты, я вижу, совсем плох. Выйдешь из своего отпуска, всунут тебе чужие «висяки», и будешь в них опять колупаться до скончания века и еще неизвестно где, – продолжал дожимать друга Оболенцев, видя, как тот начал поддаваться, – на Крайнем Севере или Дальнем Востоке. А я тебе юг предлагаю – солнце и море.

Ярыгин, закинув руки за голову, отрешенно смотрел на кусок отставшей от стены штукатурки.

Оболенцев резко встал. Подойдя к Ярыгину, он, обняв его за плечи, азартно сказал:

– Вань, ты представь себе, какая, возможно, раскрутка пойдет, если все это правда.

В прихожей послышался щелчок дверного замка, и Ярыгин прямо на глазах помолодел. Просто в мальчишку превратился.

Он молнией метнулся в прихожую, где уже открылась дверь. И не успела она захлопнуться, как Оболенцев услышал звонкие и жадные поцелуи.

Выждав пару минут, он тоже показался в прихожей.

Из объятий Ярыгина высвободилась его жена, Маша. Взглянув на Оболенцева, она зарделась.

– Привет, Машуля! Ты чего это смущаешься? Муж-то, чай, законный, родной!

Маша была столь юна и свежа, что вполне могла сойти за дочку Оболенцева. Ей было двадцать пять. Сколько лет они были уже знакомы, даже дружны, а она так и не научилась говорить ему «ты», все время путалась – то «вы» скажет, то «ты».

– С чего это вы взяли, Кирилл, что я смущаюсь? – еще пуще покраснела Маша.

– Чем это я так провинился, что со мною говорят на «вы»? – спросил Оболенцев, состроив обиженную физиономию.

– А подарки не даришь! – поддел Ярыгин. – Из Америки ничего не привез.

Оболенцев хлопнул себя по лбу.

– Склероз проклятый! Спасибо, друг, что напомнил.

Оболенцев взял импортный пакет, который оставил здесь же, в передней, и торжественно вручил его Маше:

– Это только тебе, Машенька.

Маша, застеснявшись, не решалась взять пакет.

– Ты чего, Маш? Подарки от Кирилла принимать можно, в этом случае я не ревную. Что это там у нас?

Ярыгин выхватил пакет из рук Оболенцева и вытащил голубого слоненка с розовыми ушами.

– Спасибо! – протянула Маша.

– А ты откуда знаешь? Разве я успел тебе сказать?

– О чем ты? – не понял Оболенцев, глядя на смущенную Машу.

– О прибавлении семейства!

– Может, ты возьмешь сумки и отнесешь на кухню? – предложила сразу же переставшая смущаться Маша. – Или вы намерены держать меня в прихожей до второго пришествия?

Ярыгин засуетился, схватил хозяйственные сумки и потащил их на кухню, подмигнув по дороге Оболенцеву.

– Поздравляю вас! – опомнился Оболенцев, ошеломленный новостью. Откровение друга меняло все в его планах, и он сразу решил, что займется курортом в одиночку.

Маша переобулась в домашние туфли и, прижимая к груди слоненка, прошла мимо посторонившегося Оболенцева на кухню.

– Ваня хоть покормил тебя? – перешла она милостиво на «ты». – Выпить вы уже успели, как я чую.

– Ну, мы не такие уж и выпивохи! – заметил Оболенцев. – Не закусывая, не пьем!

– Я мороженые овощи купила, буду вас сейчас кормить солянкой, – донесся из кухни звонкий голос Маши.

– Замечательно! – одобрил Оболенцев. – Очень мне твоя солянка нравится.

Ему очень нравилась и Маша, но об этом он боялся и думать. Жена друга – табу!

Ярыгин, положив сумки прямо на пол, уже распатронил пакет с подарками Оболенцева.

– Нет, ты только посмотри, сколько тебе Кирилл подарков накупил! – ахал он. – Джинсы, кофточка, какая-то маечка…

– Маечка – тебе! – уточнил Оболенцев.

– Ура! – завопил Ярыгин. – И мне перепало!

Он развернул майку, на которой большими красными буквами было написано по-английски: «Я вас люблю!»

– Я вас люблю! – прочел Ярыгин. – Это даже я понимаю! Молодец! Мне теперь будет что надеть на курорте.

– На каком курорте? – строго спросила Маша. – О чем это вы здесь без меня договаривались?

– Да ни о чем мы, Маша, и не договаривались, – начал юлить Ярыгин, – так вот, о чем это я… ах да, Маша, пытался я тут Кириллу рассказать про вчерашний вечер, но так и не вспомнил… совсем память отшибло…

– Что у вас на сей раз? – спросил Оболенцев, с улыбкой глядя на притворство друга.

– И смех и грех, Кирилл! – ответила Маша, разгружая хозяйственные сумки. – Такой ор перед домом устроил: «Кругом ворье! Брежнев – маразматик!» И так далее…

– И только-то? Странно! – удивился Оболенцев.

– Куда ты хочешь его взять? – неожиданно серьезно спросила Маша. – Скажи мне честно, Кирилл!

Оболенцев взглянул на ее сразу ставшее усталым лицо и признался:

– Хочу попросить его недельку поработать вместе со мной в одном не очень трудном дельце!

Маша сразу почему-то успокоилась.

– Если с тобой, то я спокойна! С ним ничего не случится. Он такой безрассудный.

Она уже поставила на плиту большую сковороду, налила в нее подсолнечного масла и стала вскрывать пакеты с морожеными овощами.

– Через десять минут за стол! – скомандовала. – А пока можете пить свой противный коньяк.

– Он совсем не противный, – возразил муж, дергая за рукав Оболенцева и приглашая его продолжить, раз разрешение получено. – Жаль, что тебе сейчас нельзя.

– Ей нельзя тяжелые хозяйственные сумки таскать, – заметил Оболенцев.

– А я и не таскаю, – улыбнулась Маша. – Овощи легкие, пакеты только объемные. Десять пакетов – это всего лишь пять килограммов.

– А два раза по пять – это уже десять! – укоризненно подсчитал Оболенцев.

– Это же в двух руках, – игриво уточнила Маша.

– Наши женщины – самое большое наше достояние, – заключил Ярыгин, усаживая Оболенцева обратно к журнальному столику допить бутылку. – У тебя просто дар какой-то. Теперь-то я понимаю, как ты кандидатскую защитил, – сказал он, наливая в бокалы коньяк, – ты кого хочешь уболтаешь…

– Давай я один займусь этим делом. Я не знал, что у Маши будет ребенок.

– Между прочим, у меня тоже, – с деланой обидой в голосе заметил Ярыгин.

– Тебе с твоим железным здоровьем родить – раз плюнуть! А Маша – хрупкая. Ее беречь надо!

– Она сама определила свою судьбу, когда за сыщика замуж выходила. Я ее честно предупредил.

– Любящую женщину предупреждать об опасностях бесполезно. Только разжигает костер любви.

– Красиво как ты стал говорить, стоило побывать на гнилом Западе, – усмехнулся Ярыгин.

Маша решительно прервала их беседу и позвала ужинать. Словно сговорившись, мужчины прекратили всякие дебаты и молча поглощали пищу.

Маше это молчание надоело, и она стала рассказывать о своей работе в поликлинике, где уже целый год работала участковым терапевтом.

– Вы никогда не задумывались, почему люди дают взятки? – спросила она неожиданно.

Мужчины, вполуха слушавшие ее до этого, встрепенулись.

– Неужто тебе предложили? – удивился муж.

– Причем, как ты понимаешь, без малейшего намека с моей стороны! – твердо заявила Маша.

– Какую сумму? – спросил Оболенцев.

– Ты имеешь в виду деньги? – растерялась Маша. – Нет, это была коробка хороших конфет.

– С точки зрения закона, это – не взятка! – пояснил Оболенцев. – Взятка – это использование должностным лицом служебного положения в корыстных целях. А ты, насколько мне известно, лицо не должностное.

– Хватит, хватит! – запротестовала Маша. – Я не взяла ту коробку конфет.

– Молодец! – похвалил ее Ярыгин. – Стойкий товарищ.

Оболенцев с нежностью посмотрел на жену друга, которая поражала его отсутствием в ней меркантильности, наивностью, верой в добро.

«Вот такую тебе надо было искать, – грустно подумал он, – а ты погнался за красотой, длинными ногами, стройной фигурой».

Маша устало зевнула, и Оболенцев воспользовался случаем, чтобы договориться с Ярыгиным о дальнейших шагах по распутыванию сложного дела.

– Может, мы отпустим хозяйку отдохнуть?

– Конечно, Машенька! – обрадовался Ярыгин. – Иди-ка ты баиньки. Тебе надо выспаться, завтра у тебя утренняя смена, рано вставать, а ребенку нужна здоровая мама, с крепкими нервами.

Маша была рада возможности отдохнуть, к вечеру она чувствовала себя сильно уставшей.

Она попрощалась с Оболенцевым и удалилась в спальню, где только кровать и осталась – вся мебель была вынесена в гостиную.

Мужчины, оставшись одни, молчали.

Оболенцев смотрел в окно на черное, без единого просвета небо, прислушиваясь, как дождь ритмично барабанит по карнизу.

А Ярыгин, прикрыв на всякий случай дверь, рассматривал кухню, словно прикидывал, во сколько ему обойдется ремонт. Особенно его заинтересовал опасно нависший над газовой плитой кусок штукатурки.

Внезапно Ярыгин очнулся и засуетился. Он достал фаянсовые кружки, поставил их на клеенку канареечного цвета с разноцветными кружками. Затем извлек большой кофейник и заварил крепчайший кофе.

– Куда тебе ехать в такой ливень. Оставайся у нас. Обговорим все как следует.

Веки у Оболенцева смыкались. Бессонная ночь брала свое. Но ему очень хотелось довести разговор до конца.

– А кто-то здесь сказал что-то против? – подражая одесскому акценту, проговорил Оболенцев. – Я могу и в кресле спать, особливо после такого коньяка. А если еще и кофе угостят с остатками этого божественного напитка, то будет совсем хорошо.

Заваренный кофе Ярыгин разлил по чашкам.

Оболенцев, не любивший очень горячий кофе, стал дуть на него, а приятель, воспользовавшись его молчанием, опять усомнился в предстоящем деле.

– Действительно у тебя ценный дар! – удивленно повторил он. – Любого уговоришь. Вот только информатор у тебя на сей раз уж больно ненадежный… Прокольчик может получиться.

Ярыгин весело посмотрел на Оболенцева. Тот неуверенно пожал плечами, мол, поживем – увидим.

– Нет, скажи, – не отставал он от друга, – как ты в конторе объяснишь: бывший делец, к тому же откинувший копыта в совдеповской тюрьме, передает из-за рубежа ценную информацию… Да тебя…

И Ярыгин многозначительно провел ребром ладони по горлу.

– Ну, ладно, хватит куражиться, – перебил его Оболенцев. – С информатором ты прав. Мне, может, ничего в конторе и объяснять не придется, Майеру нет смысла клепать на других… А потом, если все подтвердится, мы найдем процессуальные основания для возобновления следствия.

– Они же его обобрали как липку. Унизили! Желание отомстить – достаточно сильный стимул.

– Ему нет смысла врать! – вновь повторил Оболенцев. – Он рискует куда больше, чем мы. Пока что мы себе только прогулку на юг устраиваем, а он уже является носителем очень горячей информации…

Кофе подостыл, и Оболенцев стал жадно пить, предварительно плеснув в чашку немного коньяка.

– Кстати, дорогой мой друг Ваня! – шутливо добавил он. – В отпуске надо иногда посещать курорты… К тому же у тебя билет, если мне не изменяет память, бесплатный…

– Билет-то бесплатный, – ворчливо заметил Ярыгин, – а суточные кто оплатит? Майер?

– Ну, о суточных не беспокойся, это я беру на себя! – пообещал Оболенцев.

– То-то у меня вчера левый глаз чесался! – неожиданно озорно воскликнул Ярыгин. – Не-ет! Помнит Бог о младенцах, пьяницах и операх.

Он подошел к ящику для овощей, сколоченному под окном кухни.

– Если об операх, то лишь с божественной музыкой, – пошутил Оболенцев.

– А душа поет всегда божественное, – пропел Ярыгин, копаясь в ящике.

Через пару минут он извлек оттуда завернутый в тряпку продолговатый предмет, в котором опытный взгляд Оболенцева сразу же распознал пистолет.

И это был действительно пистолет системы Стечкина.

Ярыгин был очень доволен произведенным впечатлением. Подбросив на ладони оружие, он направил его в сторону окна и, как бы целясь, стал потихоньку поднимать вверх.

– Ладно! Давай спать, – устало обратился к другу Оболенцев. – Завтра в путь-дорогу.

Ночи были еще холодными, поэтому Ярыгин принес приятелю теплый голландский плед и односпальный матрац на раскладушку. Знал его пристрастие спать с раскрытым окном.

– Утепляйся, пока мы не на всесоюзном курорте!

Заснули они, едва головы коснулись подушек.

Начало курортной жизни

Друзья решили ехать поездом. Особой спешки не было, да и билеты проще достать. Они знали, что на месте вниманием обделены не будут, там их еще хорошо помнили. Понимали и то, что, если резко дернуть паутину, пауки сразу сбегутся для ее защиты со всех сторон. А потом начнется ритуальное пиршество, когда из попавших в нее жертв высасывают соки. А им не трогать надо было эту паутину, а уничтожить. Ведь среди тех, кто ткал ее, были и овцы, предназначенные для заклания, и волки, убивающие для забавы.

До славного города-курорта доехали без приключений. Оболенцев, в течение недели перенесший два больших перелета, никак не мог адаптироваться и все время спал. Разбудил его гортанный голос буфетчика. Усатый кавказец с огромной корзиной в руке, в которой рядом с безалкогольными напитками мирно соседствовали винно-водочные изделия, заглядывал почти в каждое купе и кричал: «Лечение живота, поправление головы».

Ярыгин купил у него две бутылки минералки, пару бутербродов и пачку печенья. Это и был весь их завтрак.

Прибыли во всесоюзную здравницу ярким солнечным днем. Взяв такси, быстро добрались до гостиницы.

Перед входом стояли четыре большие скамейки. Все они были заполнены курортниками, надеявшимися на устройство в гостиницу. На двери красовалась надпись на картонной табличке: «Мест нет!»

Вход надежно охранял швейцар – крупный мужчина лет шестидесяти со следами военной выправки. Он бросал снисходительные взгляды на ожидающую очередь, из которой время от времени кто-нибудь подходил и что-то горячо шептал ему на ухо, пытаясь задобрить.

Швейцар согласно кивал головой, продолжая стоять, как монумент.

Иногда кто-то из курортников, махнув рукой на комфортабельный отдых в номере лучшей гостиницы города, сдавался на милость фланирующих владельцев комнат и квартир и покорно шел за ними пополнять бюджет частного сектора.

Показав швейцару удостоверения, Оболенцев и Ярыгин молча прошли в гостиницу.

В просторном холле было достаточно многолюдно. Оболенцев услышал звуки немецкой речи. У больших окон, занавешенных атласными шторами, в низких кожаных креслах расположилась только что прибывшая группа немецких туристов, судя по богатым кожаным чемоданам, из Западной Германии. Сопровождающие их носились с паспортами и бланками.

Оболенцев и Ярыгин терпеливо ждали, пока дежурный администратор, молодая, ярко накрашенная женщина, завершит оформление туристов, чтобы потом заняться ими.

Немцев было много, и стало казаться, что эти пожилые солидные бюргеры оккупируют всю гостиницу.

Наконец пачка зарубежных паспортов, оформлением которых так старательно и быстро занималась самоуверенная яркая блондинка, рассосалась, и друзья вздохнули свободно, решив, что настал их час.

Но не тут-то было.

Перед ними нахально втиснулся молодой жгучий брюнет явно выраженной кавказской наружности.

– Красавица, золотая моя, – заговорил он цветисто, сверкая при этом жгучими глазами, – неужели ты разобьешь мое сердце отказом?!

– Давай паспорт! – Дружеский ее тон свидетельствовал о старых контактах.

Как заметил наметанный взгляд профессионалов, в паспорте что-то лежало, и это что-то было не чем иным, как крупной ассигнацией.

Администратор с профессиональной ловкостью выудила ее из паспорта и вручила кавказцу гостевую карту.

Послав на прощание блондинке воздушный поцелуй, кавказец гордо удалился, приятельски подмигнув Оболенцеву.

– Он на тебя глаз положил! – насмешливо шепнул другу Ярыгин.

– Такая жена мне не нужна! – отшутился Оболенцев.

– Напрасно, пожалеешь! – продолжал насмешничать товарищ. – Женщины от тебя уходят, а этот еще и с деньгами. Богатая невеста.

Администраторша наконец заметила, вернее, сделала вид, что только что заметила стоящих перед ней друзей.

– Вам чего? – вопросительно посмотрела она на Оболенцева, поскольку он стоял ближе к ней.

– Нам бы номер! – улыбнулся он ей.

– Номеров нет! – презрительно ответила администраторша. И голос ее неожиданно стал пронзительным и визгливым.

Оболенцев и Ярыгин, не сговариваясь, одновременно достали и предъявили администратору свои удостоверения.

Взгляд молодой женщины сразу же стал растерянным и напряженным. Быстрым профессиональным взглядом сличив фотографии с оригиналами, она внимательно изучила фамилии и должности приезжих. Особенно тщательно отнеслась к удостоверению Оболенцева, у которого в графе «должность» четко было написано: «следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР».

И страх замелькал в ее глазах, когда вспомнила, что при столь важных гостях получила взятку.

– Ой, извините! – заюлила она. – Что же вы сразу мне не сказали? Для вас, разумеется, мы сделаем исключение. Вам какой номер – подороже или подешевле?

– Подешевле! – поспешил уточнить Оболенцев, заметив, что Ярыгин тоже раскрывает рот. – Но двухместный, без соседей!

Администраторша уже нацепила дежурную улыбку и стала кокетливой и доступной. Она сразу же поспешила увеличить и без того не маленький вырез на белой с вышивкой блузке.

– Вы с какой к нам целью, если, конечно, не секрет?

– Ограбление банка! – с непроницаемым видом пробасил Ярыгин.

– Какого? – мгновенно заинтересовалась администраторша. – Почему я об этом не слыхала?

– Секретная информация! – невозмутимо врал Ярыгин.

Оболенцев укоризненно посмотрел на друга.

– Это он вас так кадрит! – заявил он администраторше. – Прибыли мы на отдых в ваш прекрасный город-курорт.

Девушка мгновенно успокоилась.

– Наш курорт самый лучший в Союзе! – гордо заявила она. – Он стоит на уровне Ниццы и прославленных итальянских курортов. Может, где-нибудь на Багамах и есть получше курорт, но для Союза – это высший класс. – И добавила без всякого перехода: – Заполните бланки, пожалуйста!

Друзья быстро, не отходя от стойки, заполнили бланки и отдали их уже нагло смотрящей на них молодой женщине.

Администраторша так же быстро заполнила две гостевые карты, вручила их друзьям и вежливо пожелала удачного отдыха. Новоявленные постояльцы так же вежливо поблагодарили ее за оказанное содействие и поспешили к лифту.

На восьмой этаж с чемоданами подниматься пешком было не самое лучшее занятие в этой жизни. Поэтому, несмотря на то, что возле лифта собралось довольно много людей, набравшись терпения, они ждали своей очереди.

Как только двери лифта плавно закрылись за ними, администраторша критически осмотрела себя в зеркальце, достала помаду, подкрасила губы и, спрятав зеркальце с помадой в модную кожаную сумочку, решительно набрала номер телефона, который знала наизусть – так часто ей приходилось им пользоваться.

– Капитана Цвяха! – требовательно попросила она довольно наглым голосом.

Ждать пришлось недолго.

– Цвях? – на всякий случай уточнила администраторша, хотя грубый и тоже наглый голос капитана спутать с другим было просто невозможно. – Тебя должно заинтересовать… Не перебивай! Не узнал, что ли? Белянка это… Ну, то-то! Слушай: из столицы прибыли двое. Приходи, узнаешь! Это – не телефонный разговор…

Девушка положила трубку и стала торопливо выписывать на листочке паспортные данные Оболенцева и Ярыгина…

Друзья, сдав гостевые карты и получив от дежурной по этажу ключи, обживали номер.

Ярыгин первым делом осмотрел телефонный аппарат и заглянул во все места, где, по его разумению, могли установить подслушивающее устройство.

– Не суетись! – осадил его Оболенцев. И шепнул тихо на ухо: – Дела обсуждать будем все равно не здесь.

– Я пошел в ванную первым! – срочно переключился Ярыгин.

– Тогда я первый ем! – вспомнил Жванецкого Оболенцев и пошел в ванную.

Пока Оболенцев принимал душ, Ярыгин обдумывал дальнейшие шаги. Он вспомнил план Оболенцева: «Сначала пляж! Все приезжие первым делом стремятся окунуться в море. И мы не будем выделяться из общей массы. Наш приезд, несомненно, вызовет кое у кого интерес. А его надо притупить».

Сумев незаметно прикрепить под стойкой администратора крошечный, но мощный микрофон, Ярыгин жаждал услышать, что там происходит. Он достал из внутреннего кармана пиджака миниатюрный приемник и сел в кресло, вставив в ухо наушник.

И вовремя.

Он тут же услышал возбужденный голос администратора:

– Цвях, я на их глазах оформила Миндадзе!

– Слушай, Белянка, не гони волну! – осадил ее Цвях. – Не суетись! Они на отдыхе, сама говорила. Номер ты им устроила. Предложат, обслужи по высшему классу. И язык не распускай, а то живо обратно на панель выскочишь.

– Гоги мне флакон духов подарил, при них в паспорт сунул бумажку! – продолжала уточнять администраторша.

– Ну и что? За руку тебя никто не взял? Нет! – успокоил Цвях. – Даже если будет какая-нибудь «телега», кто подтвердит? Все одно к нам, в управление, спустят.

– Береженого Бог бережет! – тревожилась администраторша.

– О Боге вспомнила, дура! – разозлился Цвях. – О Боге надо было думать раньше, когда на панель пошла.

– Все с вашей помощью, – огрызнулась Белянка.

– Заткнись! – злобно рыкнул на нее Цвях. – Забудь и думать об этом!

– Не забывается! – опять огрызнулась Белянка.

– Не забудешь, мозги вышибем! – пригрозил капитан. – У нас это хорошо получается, ты знаешь.

– Да я только так, на всякий случай, предупредить хотела, – пошла на попятную Белянка.

– Хорошо! – закруглил разговор Цвях. – Какой у них номер?

– Восемьсот двенадцатый.

– Великая Отечественная война! – захихикал Цвях. – В случае чего мы им вновь ее устроим.

– Великая Отечественная была в одна тысяча девятьсот сорок первом году! – ехидно заметила Белянка. – А в тысяча восемьсот двенадцатом году была просто Отечественная война.

Ярыгин выключил приемник. Оглянувшись, он увидел стоявшего в дверях Оболенцева.

– Откуда это у тебя? – вытирая голову, поинтересовался тот.

– У буржуев в прошлом году под Олимпиаду закупили, – сухо ответил Ярыгин.

– Ну и как… Есть новости?

– Все идет по плану, – отшутился Ярыгин, глазами давая понять, что разговор продолжит на улице.

– Иди освежись! – предложил Оболенцев.

– А ты пока вещи разбери. Учти, я поехал с тобой не в качестве камердинера, – заявил он, удаляясь в ванную.

Стоя под душем, Ярыгин вспомнил о Маше, своей обшарпанной квартире, теще и ремонте.

Через полчаса они уже выходили из гостиницы.

Ярыгин подскочил к администраторше полюбезничать, а заодно и снять микрофон из-под стойки.

К его удивлению, она слишком уж откровенно выразила свою готовность сблизиться с ними:

– Если вам будет скучно, то мы с подругой готовы разделить ваше одиночество, и согреть, и успокоить…

Ярыгин, сказав какую-то банальность, пулей вылетел на улицу.

– Ты чего? Выскочил как ошпаренный.

– Выскочишь! – буркнул приятель. – Эта прелестница готова была меня поиметь прямо на стойке.

– Нужен ты ей больно!

Если кто и следил за ними, то только бросавшие на них завистливые взгляды курортники. Ведь у них не было ни малейшего шанса получить номер даже за взятку. Но вряд ли кто-либо мог разглядеть в действиях друзей что-нибудь необычное: двое курортников, одетые самым легкомысленным образом, идут на пляж загорать и купаться, одним словом – отдыхать.

– Ты, случайно, не забыл в номере аппаратуру? – забеспокоился Оболенцев, одобрительно глядя на спортивную фигуру друга.

– Я же не чокнутый! – обиженно ответил Ярыгин. – И не маленький!

– Но молодой! – опять стал подначивать его Оболенцев.

Они спустились по широкой лестнице к пляжу. Ярыгин незаметно огляделся вокруг, внимательно изучая каждого, кто попадал в поле его зрения.

– Вроде за нами слежки нет! – заметил он удовлетворенно. – Я ее ой как чую.

– Прекрасно! – обрадовался Оболенцев. – Начнем работать немедленно.

– Ни за что! Лучше перестраховаться, чтобы вдова потом не получала пенсию за мужа. В море, только в море!

Посмеявшись, они помчались к воде. У самой кромки задержались, чтобы стащить с себя одежду. Через несколько секунд друзья плыли наперегонки к буйку, установленному метрах в ста от берега.

Вернувшись, они остались лежать на кромке прибоя, белая пена оседала на их ногах.

– Как работать будем – вместе аль порознь? – рассказав об услышанном в гостинице, спросил Ярыгин у Оболенцева.

– Пока не всполошились, порознь, больше сделаем, да и за двумя следить хлопотнее. А если забегают, посмотрим.

– Я тоже так думаю.

– Список я тебе дам… – начал было Оболенцев, но замолчал.

Рядом с ними собственной персоной появился капитан Цвях.

– Надо было продиктовать этим девчонкам телефон в номер… – мгновенно сориентировался Ярыгин. – Позвонили бы, как пить дать, позвонили!

– Она ясно сказала, что их уже сняли на весь сезон! – поняв игру друга, подхватил Оболенцев.

– Ничего ты в женщинах не понимаешь! Женщинам в этом возрасте работать на несколько фронтов одно удовольствие. Разнообразие, масса впечатлений.

Капитан Цвях, сохраняя каменное лицо, сполз с места в воду и поплыл к буйкам.

– Противника надо знать в лицо! – довольно заметил Оболенцев.

– Давай не будем держать их за фраеров!

– Конечно, – съехидничал Оболенцев, – ты же слежку чуешь за версту…

– Перестань, – оборвал его Ярыгин, – здесь рельеф местности какой? Из гостиницы можно следить в бинокль. А бинокль учуять невозможно.

– Давай смоемся, пока не приплыл этот подонок!

Ярыгин молча согласился, и друзья, обсыхая на ходу и захватив свои вещи, брошенные у самой воды, покинули пляж…

Цвях заметил отсутствие гостей из Москвы лишь у буйков. Как быстро он ни плыл обратно, но их уже и след простыл…

Знакомства в «райском» саду

Небольшой добротный домик, спрятавшийся в густой зелени сада, был почти не виден с улицы. Лишь крыша из кровельного железа выдавала его местонахождение.

Сад поражал своей ухоженностью. Что в нем только ни росло: черешня и инжир, абрикосовые деревья и грушевые, кусты фейхоа и черной смородины, малины и клубники, а на пригорке, что занимал добрую четверть сада, расположились лозы винограда сорта «мускат».

Беленные известью стены в сочетании с синими наличниками создавали праздничное настроение. Непременную на юге беседку для вечернего чаепития увивал виноград «изабелла». Под беседкой находился вместительный погреб для бочек с вином и разных солений-варений.

Хозяином этого маленького царства являлся бывший шеф-повар ресторана при гостинице «Москва» Павел Тарасович Скорина.

Женское окончание его фамилии всегда было предметом нескончаемых шуток. А именитые посетители ресторана, пожелавшие лицезреть шеф-повара, всегда поражались, увидев перед собой не толстяка, а крепкого, среднего роста, довольно симпатичного мужчину.

Уже несколько лет, как Павел Тарасович пребывал на пенсии. И не по своей воле. Сам он добровольно никогда не покинул бы ресторан, с которым была связана большая часть его жизни.

«И лучшая!» – как он любил всегда говорить.

На пенсии Павел Тарасович не скучал, дел хватало, сад тоже требовал много сил и времени, но нет-нет, а подкатывала к горлу тоска, когда дед, как его теперь называли, вспоминал свой ресторан…

В этот день Павел Тарасович решил заняться розами, посаженными вдоль аллеи от калитки до крыльца: прополоть, сухие ветки обрезать.

Надев старые выцветшие джинсы и белую майку, дед запасся большими садовыми ножницами и принялся за работу.

Оболенцева он заметил не сразу. Только когда незнакомец, сверяя адрес, запечатленный в памяти, остановился подле калитки, Павел Тарасович направился к нему.

– Вы к кому, молодой человек? – спросил он строго. Мысль о том, что он может понадобиться кому-то в том мире, который старался позабыть, не могла прийти ему в голову.

– Мне нужен Скорина Павел Тарасович! – ответил Оболенцев, уже догадавшись, кто перед ним стоит.

Павлу Тарасовичу сразу же пришелся по душе этот человек, особенно ему понравилось, что Оболенцев правильно сделал ударение на «и», произнося его фамилию.

– Павел Тарасович – это я! – представился он Оболенцеву и распахнул калитку. – Милости прошу! Заходите!

Оболенцев вошел в маленькое царство торжества природы в содружестве с человеком и был почти торжественно препровожден в беседку.

– Садись, устраивайся! – неожиданно перешел на «ты» дед. – Гостем будешь!

Павел Тарасович оставил гостя и ушел в дом, откуда скоро вернулся, неся довольно объемистую оплетенную бутыль и две пивные кружки.

Он налил вино из бутыли в пивные кружки и поставил одну из них перед Оболенцевым.

– Угощайся! – ласково сказал он. – Свое. Семьдесят седьмого года урожай. Настоящий «мускат». Такого в магазинах не продают. Одно время даже на «Белую дачу» поставлял. – Дед тяжело и виновато вздохнул. – Да что греха таить, и сейчас берут.

Оболенцев поразился объему посудины, из какой ему еще не доводилось пить вино, но, попробовав, сразу оценил и букет, и вкус напитка и не преминул похвалить хозяина:

– Вино изумительное!

Павел Тарасович расцвел на глазах.

– Ты пей, пей! – заулыбался он довольно. – У меня еще есть!

Но Оболенцев, выпив еще граммов сто, поставил кружку на стол. Он пришел с важным делом и не хотел до поры до времени превращать дело в гулянку. Он не знал еще, как воспримет Скорина весточку от Майера. Может, сразу выгонит и откажется говорить.

– У меня к вам дело, Павел Тарасович! – мягко сказал он.

– С чем пожаловал, мил человек? – засветился старик.

– Вы помните Майера?

Дед секунд десять ошалело смотрел на Оболенцев а.

– Как не помнить, – наконец проговорил он глухо, – знаешь, что скажу: пусть он, по-вашему, жулик, а по-моему, хороший человек…

Если Оболенцев выпил лишь четверть кружки, то дед опорожнил ее почти всю. И вино на него подействовало.

– Хоть и жулик, – повторил он, – а был хороший человек, не чета этим бандитам, – заявил Скорина решительно и гневно. – Вы, очевидно, из органов, – он опять перешел на «вы», – наверное, знаете, что Майер скончался в заключении. А что, разве дело еще не закрыто?

– Прекращено, – уточнил Оболенцев, – но вы напрасно думаете, что Майер скончался…

Оболенцев достал фотографию Майера, где тот стоял на фоне отеля «Империал», и протянул ее Скорине.

– Снято неделю назад! – объяснил он пораженному деду, с изумлением смотрящему на фотографию живого Майера как на привидение. – Я встречался с ним несколько дней тому назад. Он мне рекомендовал обратиться к вам за помощью. Вот, смотрите на обороте фотографии. Там его подпись и число стоят.

Павел Тарасович перевернул фотографию и внимательно стал рассматривать подпись.

– Так, значит, жив он? – обрел он наконец дар речи. – Господи! Поверить не могу! – Старик достал из кармана джинсов большой клетчатый платок и вытер им взмокшее лицо, а затем и шею. – Хотя почему не могу, такие, как Майер, в огне не горят и в воде не тонут! Ну, молодец, выкрутился, значит?..

Скорина налил себе опять полную кружку и залпом отпил половину.

– За упокой его души я пил уже не раз! – сообщил он Оболенцеву. – А вот за здравие пока нет. Присоединиться не хотите?

Оболенцев подумал и решил, что для пользы дела будет совсем неплохо, если он выпьет со стариком. И он залпом выдул все, что было в кружке.

– За здравие не помешает! – заявил он со значением в голосе.

– Что так?

– Опасную игру предложил! – пояснил Оболенцев. – И назвал вас.

– В каком смысле? – насторожился Павел Тарасович.

– В самом прямом! Что не побоитесь мне помочь. Я – следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР.

– Важная фигура! – уважительно протянул Павел Тарасович. – Решили, значит, копнуть поглубже?

– Поясните мне, пожалуйста, что вы подразумеваете, когда говорите: «жулик, но хороший человек»? Разве так бывает?

– В жизни все бывает! – хмуро ответил Скорина. – Майер жил лишь тем, что использовал многочисленные лазейки, которые оставляли наши торговые правила. Не то что некоторые бандиты.

– Это вы насчет «усушек-утрусок», что ли?

– Не только! Но в этом я вам помогать не буду. И не потому, что боюсь. Зарплату торговым работникам платят из расчета, что остальное сами наворуют. Люди с этих лазеек и живут. Что это я буду им кислород перекрывать.

– А почему теперешние – «бандиты»? – задал следующий вопрос Оболенцев, решив не усложнять тему и отсечь пока не относящиеся к ней второстепенные линии.

Скорина задумался. И в задумчивости налил из бутыли еще по полной кружке своего отличного вина.

– Вы Юрпалова имеете в виду? – уточнил вопрос Оболенцев.

Павел Тарасович слегка стукнул своей кружкой по кружке Оболенцева и отпил с четверть содержимого.

– И его тоже! – сказал он задумчиво и замолчал.

– Так что Юрпалов? – подтолкнул старика к откровенности Оболенцев.

– Лихоимец! – прорвало Скорину. – Чистой воды лихоимец! С живого и мертвого по три шкуры дерет. С павильонов, с палаток, с буфетов на этажах, а про бары и рестораны и говорить нечего – этих он как передовая доярка доит…

– И все платят?

– А кто не платит: вот те бог, а вот – порог!

– Павел Тарасович, это Юрпалов со своей шайкой вас из ресторана «ушли»?

– Не успели! – явно обиделся дед. – Сам ушел! Я ж повар, профессиональный повар! А если отстегивать Юрпалову каждый месяц установленную сумму, разве блюда по-людски сготовишь? А?.. He-а! Не получится! А раз так, то по мне лучше в саду копаться, розочки да виноград выращивать, вино делать, чем курортников внаглую обирать. Это ему «ссы в глаза, скажет – божья роса»!

– Жаловаться не пробовали?

– Куда? – удивился старик. – Если только в Москву, так там такую мелочовку и рассматривать не будут, сразу же отошлют сюда, на место разбираться, а здесь у Юрпалова все схвачено. Вся их кодла за Катериной Второй как за каменной стеной. И ничего с ним не сделаешь! Вот вы завели на него дело, когда Майера взяли, а чем кончилось? Пшиком!

Старик отпил еще четверть кружки, пребывая в самых расстроенных чувствах.

«Какой могучий человек! – уважительно подумал Оболенцев. – В его годы так лихо пить». И, последовав примеру хозяина, отпил столько же.

– Прекрасное вино! – опять похвалил он Скорину. – Без дураков!.. А кто это – Катерина Вторая?

– Неужто в Москве о ней неизвестно? – искренно удивился Скорина. – А она лапшу на уши вешает, что всех там знает.

– Вы мне все-таки не ответили, кто это – Катерина Вторая? – настаивал Оболенцев.

– Сразу видать, не местный! – заворчал дед. – Тут ее все знают! Нельзя не знать. Так у нас прозвали Борзову Тамару Романовну – ого-го баба! Хватка у нее железная, да и ума не занимать. Подожди!..

Он хлопнул себя по лбу, словно вспомнил что-то важное, и, ничего не говоря, не совсем ровной походкой пошел к дому. Через минуту он вернулся назад с большим капитанским биноклем в руках.

– Какой замечательный бинокль! – позавидовал Оболенцев. – Таких не продают, к сожалению. Подарок?

– Подарок! Это когда я работал еще в «Морском». Капитан дальнего плавания подарил. Обслуживал я его свадьбу. Как видно, так угодил, что решил подарить он мне на память нечто незабываемое… Вставай! Пошли, чего покажу.

Павел Тарасович повел Оболенцева вокруг своего дома.

Оболенцев шел по выложенной морским булыжником тропинке и испытывал невольное восхищение перед этим ухоженным садом. Во всем чувствовалась крепкая рука настоящего хозяина, который с землей на «ты», и эта любовь взаимна.

Они подошли к забору с тыльной стороны домика деда.

Павел Тарасович раздвинул ветви высоченных, выше человеческого роста, кустов малины и показал рукой на кирпичный особняк.

Протянув Оболенцеву бинокль, дед сказал, усмехаясь:

– Царица без дворца, что жених без женилки! – И добавил: – Ha-ко, глянь!

Оболенцев взял бинокль и посмотрел на «дворец».

Там уже шли последние работы: докрашивали фасад, мостили булыжником дорогу к подземному гаражу, навешивали массивные металлические ворота. Всем этим занимались загорелые солдаты, видимо, из расположенного неподалеку стройбата. Обнаженные по пояс, в выгоревших на солнце галифе и в сапогах, они под присмотром сидящего в тени на веранде прапорщика наводили последний глянец.

Медная крыша строения сверкала, как золотая.

Оболенцев вернул бинокль деду и спросил:

– А вы знакомы с этой царицей?

Скорина так удивился, что потерял поначалу дар речи.

– Я-а? – протянул он, наконец обретя его вновь. – Да она, Тамарка, у меня еще в «Морском» с поварих начинала. Шустрая была девка, но вороватая, за ней глаз да глаз нужен был…

Он прищурился и посмотрел в бинокль на дом своей бывшей поварихи. На короткое время замолчал, видно, предался воспоминаниям. Неожиданно рассмеявшись, старик сказал:

– Помню, сколько раз за руку ее ловил, никогда меры не знала! Мясо, масло… волокла сумками неподъемными. Иной раз диву давался, как это бабе тяжесть такая под силу? Ничего, сдюжила!..

Скорина неожиданно развернулся и быстро, так, что Оболенцев едва за ним поспевал, вернулся обратно в беседку. Привычно, словно и не вставал из-за стола, он налил опять по полной кружке, сделал пару глотков и продолжил:

– А как Петьку, муженька ее, первым секретарем в горкоме комсомола сделали, так сразу выплыла на быстрину: сперва пирожковой ведала, потом рестораном «Грот» – это тем, что в ущелье… Налилась, сладкая стала баба, медовая… Сам Липатов на нее глаз положил. И не только глаз…

– Кто такой Липатов? – Оболенцев притворился, что в первый раз слышит эту фамилию.

– Липатов-то? – засмеялся Скорина. – Ну, уж этого вы должны знать! – Старик опять перешел на «вы». – Наш первый секретарь царькома!

– Обкома, что ли? – переспросил Оболенцев.

– Ну! – утвердительно произнес Скорина.

– А откуда это?

– Царьком-то? – переспросил дед и отпил из кружки. – Да в народе так называют.

– Метко! – одобрил Оболенцев.

– Народ – он все видит!.. Недаром говорят: «От трудов праведных не построить палат каменных».

– Да уж! – кивнул головой Оболенцев. – На зарплату Борзовой такой дворец не отгрохать: трехэтажный, с медной крышей, с подземным гаражом…

Оболенцев сделал паузу, но Скорина охотно подхватил эстафету:

– …со своей котельной, сауной-баней, кухней с автоматической подачей пищи в столовую, когда все запахи остаются внизу, а наверху лишь цветы и музыка… Участок в гектар. Цветники и теплицы. У меня просили черенки роз, они знаменитые…

– Дали?

– А чего не дать? – пожал плечами старик. – Деньги платят хорошие…

– Но нетрудовые! – напомнил Оболенцев.

– А это уже ваша забота! – отшутился Скорина. – Садовник покупал, а у меня с ним войны нет.

– Мы остановились на покровительстве Липатова! – напомнил Оболенцев.

– Через его постель Катерина Вторая и стала царицей! – засмеялся Скорина. – Все рестораны и общепит города под ней ходят! Городским трестом командует почище любого мужика. Сила!

– А муж что?

– Чей? – забыл про мужа Скорина.

– Да Борзовой, конечно!

– A-а, Петька! – насмешливо протянул дед и рассмеялся. – И он не внакладе: тож возвысился, третий год как секретарем горкома партии служит.

– И чем он там заведует? Идеологией?

– Идеологией он поначалу командовал, но не справился с хромоногой, – обстоятельно пояснял дед. – Потом его перебросили заправлять общепитом, торговлей и органами всякими, милиция и судьи перед ним на цирлах ходят, почище балерин…

– Берет? – неожиданно спросил Оболенцев.

– Вот чего не знаю, того не знаю! – открестился Павел Тарасович. – Говорят, натурой хапает…

– Борзыми щенками! – рассмеялся Оболенцев.

– Щенки-то ему зачем?

– Это у Николая Васильевича Гоголя есть такая пьеса, «Ревизор»! – пояснил Оболенцев.

– Помню! – кивнул головой дед. – Школьная программа.

– А говорите, «зачем ему щенки»? – усмехнулся Оболенцев.

– Песенка по радио часто передается: «Это мы не проходили, это нам не задавали».

– На вас как на свидетеля можно положиться? – неожиданно спросил Оболенцев.

Павел Тарасович задумался. И думал долго, пока его кружка с вином вновь не опустела.

Оболенцев не торопил его, а тоже молча потягивал вино, какого никогда в жизни не пробовал. «Ванька позавидует! – думал он про себя. – Ему рыбзавод достался: грязь и вонь. А мне такая благодать: и старик симпатяга, и вина такого в магазинах не купишь».

– Скажу вам честно, как на духу, времени, чтобы врать, уже не осталось: если дело будет расследоваться в нашем городе, то все позабуду, что вам тут порассказал, а вот если Москва-а… – протянул он последнее слово.

– Москва из доверия еще не вышла? – усмехнулся Оболенцев, зная, как из Москвы любят спихивать дела обратно, на периферию, и что из этого получается, какие трагедии и новые преступления.

– Надо же во что-нибудь верить! – тихо проговорил Скорина. – Вы небось тоже жизнью рискуете?

– Ну, жизнью вряд ли! Карьерой – возможно.

– Вот видите! – удовлетворенно заметил дед. – Зло не может торжествовать вечно. Сколько веревочке ни виться, а концу быть!

– Значит, если команда приедет из Москвы, я могу на вас рассчитывать?

– Только если вы будете в этой команде! – тоже, в свою очередь, уточнил Павел Тарасович.

– Это почему? Вы меня знаете без году неделю…

– У Майера глаз верный! – перебил его Скорина. – Если он вам доверился, значит, вы – стоящий человек!

– Ну, спасибо! – смутился от похвалы Оболенцев.

– Ну, пожалуйста! – в тон ему отозвался Скорина. – Вина налить еще?

– Пожалуй, хватит. Дел еще много!

– По горло? – усмехнулся дед.

– По горло вина налил в себя! – засмеялся Оболенцев. – А дел – выше макушки!

Оболенцев уже поднялся, чтобы распрощаться со стариком и уйти, как услышал стук хлопнувшей калитки.

Скорина обернулся на стук вместе с Оболенцевым.

К дому по мощенной камнем дорожке шла красивая молодая женщина. Ее светлые до плеч волосы искрились в солнечных лучах. Цвет платья подчеркивал загар, а обрамляющие дорожку кусты роз служили настоящей драгоценной оправой ее красоте.

Оболенцев замер на месте, решив, что ему она померещилась от лишней кружки вина.

– Оленька! – завопил радостно дед, делая отчаянные попытки приподняться. – Какой у меня, старика, день сегодня выдался! Почаще бы, почаще…

Ольга подошла к беседке и, почувствовав пристальный взгляд гостя, несколько смутилась. Скорина тотчас представил ей Оболенцева:

– Оленька!.. Вот познакомься, гость из Москвы!

Женщина смело протянула руку Оболенцеву и представилась:

– Ольга!

– Оболенцев Кирилл Владимирович! – с трудом выговорил он свои почти полные паспортные данные. И тоже смутился. Очень ему понравилась эта женщина.

– Наверняка весьма важный человек! – улыбнулась Ольга.

И ее улыбка сразу согрела оледеневшее после развода сердце Оболенцева.

– Слишком солидно представился? – улыбнулся в ответ Оболенцев.

– Пожалуй, – со значением сказала она. – Надеюсь, я вам не помешала?

– Ну что вы! У Пал Тарасыча такое вино великолепное.

– Мне это известно не хуже, чем вам! – уколола Оболенцева Ольга. – Я все-таки родственница!

– Присоединяйтесь к нам! – предложил захмелевший не только от вина Оболенцев.

«Любовь с первого взгляда!» – подумал он. И ощутил такую радость, какую давно не испытывал.

– Не пью! – отрезала Ольга. Она сама себе удивлялась.

«Что это со мной? – спросила она себя мысленно. – Грублю, смущаюсь от взгляда. И это смятение чувств. Неужто влюбилась, девочка?»

Чтобы скрыть смущение, она обратилась к старику:

– Павел Тарасович, я вам валокордин принесла, ведь кончился?

И протянула деду пузырек с лекарством. Дед взял пузырек и, задержав руку Ольги, нежно и старомодно ее поцеловал.

– Вот спасибо! И действительно кончился.

Он ушел в дом, вероятно, чтобы положить в аптечку валокордин.

Ольга, все еще не глядя на Оболенцева, села на скамеечку и только тогда рискнула посмотреть на него.

– Отдыхать приехали? – спокойно спросила она. Оболенцев утонул в ее глубоких глазах, и до него не сразу дошел смысл сказанных слов. Наконец он опомнился:

– Отдыхать! Конечно, отдыхать!

– А с Павлом Тарасовичем давно знакомы? – ненавязчиво поинтересовалась Ольга.

– Первый день! – как школьник отрапортовал Оболенцев. – Но слышал о нем раньше.

– Надеюсь, что только хорошее! – опять заершилась Ольга. – Плохому все равно не поверю. Это такой человек…

– Очень хороший человек! – подтвердил Оболенцев. – Не ломитесь в открытую дверь, Оленька! Я на вашей стороне.

Голос Оболенцева звучал так нежно и ласково, что, казалось, еще мгновение – и он замурлыкает.

Ольга просто физически ощутила волну энергии, идущую от него, и отчего-то густо покраснела. Впрочем, она-то прекрасно знала – отчего: уже больше года прошло, как она разошлась с мужем, и лишь во сне иногда ощущала объятия неведомого ей мужчины – молодого, красивого, сильного.

Ее темпераментная натура истосковалась по мужской ласке, и много усилий приходилось прилагать, чтобы не пуститься во все тяжкие, чему весьма способствовала обстановка на работе, где некоторые из ее сослуживиц коллекционировали высокопоставленных чиновников как коллекционируют монеты или марки.

И вот перед ней стоял сильный, хотя уже не молодой мужчина, но от него исходила такая жизненная сила, что, возьми он ее сейчас на руки и унеси в заросли сада, она бы не сказала ему «нет».

– А кто вам о нем рассказывал, если не секрет? – спросила Ольга, чтобы только говорить с ним, слышать его завораживающий голос.

«Пора пришла, она влюбилась!» – вспомнила она.

– Секрет, Оленька! – пытался заинтриговать Оболенцев. – Но, если очень хотите, поделюсь им.

– Конечно! – подтвердила Ольга. – Можете мне доверить даже такую великую тайну, что вы – женаты! – не выдержала она. Выпалив эту для нее самой неожиданную фразу, Ольга густо покраснела и опустила глаза, стыдясь своего откровения.

– К счастью, разведен! – ответил Оболенцев, увидев ее заинтересованность.

– Почему к счастью? – не поднимая глаз, спросила Ольга. – Развод – это всегда трагедия, или драма, или…

Она замялась, и Оболенцев, смеясь, закончил за нее:

– …или комедия!

Ольга не выдержала и тоже звонко засмеялась.

– Это уж точно! – согласилась она с его утверждением. – Если брать мой случай: в суде, во время развода, мой муж был очень расстроенным, мне даже стало жаль его и немного стыдно. А вышел из суда и говорит мне: «Слушай, я проигрался на бегах, не одолжишь мне некоторую сумму? Выиграю, отдам!»

– Адам хороший был человек! – усмехнулся Оболенцев.

– А почему вы думаете, что Адам был хорошим человеком? – вздохнула Ольга. – Из рая-то его выгнали!

– Из рая его попросили, потому что Ева его подбила вкусить от древа познания, – пояснил Оболенцев. – Женщины – такой народ: на что хотите могут подбить мужчин – и на плохое, и на хорошее!

– Ну конечно! – возразила Ольга. – Как что, так сразу женщины виноваты! Но если бы Адам сам не посмотрел на сливы, Ева не соблазнила бы его яблоком. Своей головой думать надо.

Из дома вернулся Павел Тарасович, держа в руках большую эмалированную миску.

– Сейчас черешни нарву! – пообещал он Оболенцеву. – Вряд ли в столице такую отведаешь…

Ольга решительно забрала у него из рук миску.

– Я сама нарву! – И убежала. Скорина задумчиво посмотрел ей вслед.

– Золотой человек! – сказал он, когда Ольга скрылась в саду. – Докторша она… Все у нее, как надо, – и стать, и характер…

– Ну, характер у нее ершистый! – заметил, улыбаясь, Оболенцев.

– Не без того. Но без иголок кто, так наши щуки того мигом слопают и не подавятся… Золотой человек, говорю тебе! – опять перешел он на «ты». – А вот жизнь у нее не сложилась. За племяшем моим замужем была… Пустой оказался малый. Игрок!.. Развелась, а теперь вот одна. А ты это, сам-то как, семейный?

– Что? – рассеянно переспросил Оболенцев.

– Женатый ты, спрашиваю?

– Разведенный! – усмехнулся Оболенцев.

Павел Тарасович сразу же оживился, в глазах его заискрились огоньки. Он вновь налил вина.

– Давай выпьем за этого золотого человека! – предложил он и, стукнув своей кружкой по кружке Оболенцева, выпил залпом до дна. Правда, налил он и себе и гостю понемногу.

Остатки – сладки!

– Так ты, того, не теряйся! – заговорщически произнес дед. – Я чего говорю-то, не подумай, гордая она… просто редко сейчас можно найти такую девку…

Ольга не слышала их разговора.

Схватилась она за миску, чтобы нарвать черешни, не только потому, что хотела помочь деду. Главное было для нее – разобраться, что с ней происходит.

Привычно обрывая с веток спелые ягоды, она автоматически складывала их в миску, а мысли ее были далеко.

«Пойдет он меня провожать или нет? – думала она. – А если пойдет и напросится в гости? Хватит ли у меня сил отказать ему или нет? А если нет, не поймет ли он это как доступность: если ему не отказала, значит, и всем другим не отказываю?»

Руки ее задрожали от одной мысли, что она останется наедине с этим мужчиной и…

О том, что может случиться дальше, она старалась не думать, миска с черешней сразу же становилась такой тяжелой, что приходилось удерживать ее уже двумя руками.

«А, ладно! – решила Ольга. – Что будет, то и будет! Зачем загадывать?»

И она вернулась к беседке, уже влюбленная по уши.

– О-о! – заметила она, глядя, как Павел Тарасович и Оболенцев допивают последние капли из кружек. – Пьянка в самом разгаре. А потом на сердце будете жаловаться? – улыбнулась она.

– А что на сердце жаловаться, – улыбнулся в ответ ей Оболенцев, – если «ему не хочется покоя»?..

– Это говорите вы или выпитое вами вино? – ехидно спросила Ольга.

– Это говорит мое сердце! – искренно ответил Оболенцев.

И его искренность понравилась Ольге.

– Что ж! – удовлетворенно заметила она. – Будем считать, что вино осталось в желудке и кровь доставила его в сердце лишь в незначительном количестве.

– Сразу видно – доктор! – одобрил Скорина. – Так мудрено, что я ничего и не понял. Стар стал, соображаю уже туго! – пожаловался он печально.

– Еще одну бутыль разопьете с гостем, совсем перестанете соображать! – укорила деда Ольга. – Вам уже нужно довольствоваться качеством, а не количеством. Ясно?

– Ясно, Оленька! Я же не каждый день! Гость редкий, из самой Москвы! Зашел, уважил! И человек какой! Ну, я и увлекся…

– Ладно уж! – сменила гнев на милость Ольга. – Раскаяние – первый шаг к исправлению…

Выпитое вино начало сказываться, и Оболенцев зашептал что-то на ухо деду.

Но выпитое вино начало сказываться не только на Оболенцеве, поэтому и дед перестал понимать сказанное шепотом.

– Не понял! – взглянул он пьяными глазами на Оболенцева. – Ты громчее!

Ольга расхохоталась, поняв его затруднения.

– Если вам туалет нужен, то, извините, все удобства за углом! Вон по той тропинке идите, не промахнетесь!

Оболенцев виновато улыбнулся и пошел по тропинке, Павел Тарасович закричал ему вслед:

– Погодь! Компанию составлю!

Скорина поднялся и поплелся вслед за гостем. Тот остановился, дожидаясь его. Ольга с улыбкой смотрела им вслед, хоть ей и было немного неловко.

– Знаешь, почему Майер хоть и жулик, но хороший человек? – неожиданно спросил у Оболенцева Скорина, едва поравнявшись с ним.

– Довольствовался… – начал было вспоминать прошедший разговор Оболенцев.

– Не только! – прервал его старик. – Майер никогда не хватал за глотку подчиненных. Нужно, например, дать приезжей комиссии, он вызовет всех и прямо так и скажет: «Кто сколько сможет!»

– С миру по нитке, голому – рубаха! – заметил Оболенцев, идя рядом с дедом.

– Это же копейки по сравнению с тем, что делается сейчас! – пьяно заворчал Скорина. – Одно дело пользоваться несовершенством правил торговли, другое – грабить все и вся.

Павел Тарасович долго еще высказывал Оболенцеву свои взгляды на новую администрацию, даже тогда, когда гость обживал уютный кирпичный домик, что служил деду не только туалетом, но и подсобкой, где можно было хранить садовый инвентарь.

И когда сам дед поменялся с ним местами, все равно его голос не умолкал.

«Соскучился старик по разговорам задушевным, – подумал Оболенцев, – вот и не может остановиться. Но все по делу говорит, это – не словесный понос, которым отличаются наши горе-руководители».

Ольга встретила их замечанием строгой воспитательницы:

– Руки, надеюсь, вымыли?

– Так точно, доктор! – вытянул руки по швам Скорина.

Но тут же покачнулся, и Оболенцев был вынужден подхватить его под руку, иначе старик грохнулся бы на землю.

– Ну-у! – протянула обеспокоенно Ольга. – Кажется, Павлу Тарасовичу пора в постельку! Кирилл, помогите мне отвести его в дом.

Скорина безмолвно дал увести себя и даже согласился лечь на диван. Когда он услышал, как Ольга стала прощаться с Оболенцевым, объясняя, что ей, пожалуй, надо уже уходить, чтобы домой попасть засветло, старик неожиданно решительно поднялся с дивана и заявил:

– Я пойду тебя провожать!

– Еще чего! – возмутилась Ольга. – А кто вас потом доведет до дома? Не иначе, мне придется, а потом вы опять пойдете меня провожать, и так до бесконечности.

– Павел Тарасович! – успокоил старика Оболенцев. – Я провожу доктора до самого дома. Она будет в полной безопасности.

– Думаешь, это ей нужно? – неожиданно спросил Скорина и молодцевато запел: – Где мои семнадцать лет? На Большом Каретном. Где мой черный пистолет? На Большом Каретном…

Ольга взяла плед и укрыла деда.

– По-моему, вы оба несколько перебрали! – сказала она, внимательно глядя на Оболенцева.

– Я в форме, Оленька! Только если вы не хотите, чтобы я вас проводил, то скажите смело, я не обижусь. Это ваше право, и обижаться глупо.

– Хочу! – твердо сказала Ольга, не заметив двусмысленности слов. – Очень хочу. Проводите меня, пожалуйста!..

Ольга закрыла калитку на внутреннюю щеколду, и они пошли по дороге, серпантином бегущей к шоссе.

На юге ночь опускается мгновенно черным покрывалом. И звезды загораются такие огромные, каких в Москве никогда не увидишь.

Но Оболенцев если и видел звезды, то только в глазах Ольги.

– Как быстро стемнело! – заметил он, пытаясь начать разговор.

– Вы мне лучше откройте тайну: кто вас познакомил с Павлом Тарасовичем? – напомнила Ольга. – Серьезно, я умею хранить тайны!

Оболенцев подумал несколько секунд и, поскольку тайны в этом не было, сказал:

– Майер!

– A-а, понимаю! – сдавленно произнесла Ольга. – Вы, наверное, из той следственной группы, что посадила Майера? Так Павел Тарасович к его делам никакого отношения не имеет!

– Защитница! – улыбнулся Оболенцев. – Кто же вам сказал, что имеет?

– Но почему вы только сейчас явились сюда? Вы следователь?

– Да, следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР! – на полном серьезе ответил Оболенцев. – Так полностью звучит моя должность.

– Если особо важное дело и вам Павла Тарасовича порекомендовал Майер, зачем же надо было столько ждать? – не понимала Ольга. – Или смерть Майера нарушила какие-то планы?

– Майер меня заочно познакомил с Павлом Тарасовичем, когда я был в Нью-Йорке, а до этого я не слышал о Скорине. Я имею в виду Павла Тарасовича, разумеется, – поправился Оболенцев, – а не белорусского просветителя.

– Разве Майер жив? А весь город считает, что он умер в заключении, в лагере. Где-то на Магадане…

– В Воркуте! – усмехнулся Оболенцев.

– И как он выглядит? Постарел?

– На тень отца Гамлета не похож! – засмеялся Оболенцев, вспомнив свое удивление при встрече с Майером. – Когда я его там увидел, то сначала принял за призрак. Правда, Майера, а не отца Гамлета. Физически выглядит прекрасно, по-моему, даже помолодел! А вот тоскует по родине сильно.

– Все они тоскуют по родине, – тихо заметила Ольга. – Не тот возраст, чтобы шастать по заграницам. О душе думать пора.

– Поездить по миру не вредно в любом возрасте. Американцы как выйдут на пенсию, так из-за границы не вылезают. Другое дело, они всегда могут вернуться.

Оживленно беседуя, Ольга с Оболенцевым и не заметили, как подошли к трехэтажным, с облупленной штукатуркой кирпичным домам.

Ольга остановилась, и Оболенцев вдруг понял, что все, они уже пришли и надо расставаться.

– Уже пришли? – обиженно протянул он. – Как быстро!

– Действительно быстро! И не заметила, как дошли!

– Может, еще погуляем? – предложил Оболенцев, глядя в глаза Ольги. Но девушка уже не слушала его, она смотрела на свои темные окна и представляла, что сейчас опять останется одна, а он уйдет и, может, они никогда уж не увидятся.

И эта мысль сводила с ума.

– Хотите кофе? – вдруг спросила Ольга, вспомнив, что героини почти всех фильмов всегда предлагают в таких случаях кофе или чай. – Или чай? – добавила она и густо покраснела.

– Хочу! – обрадовался Оболенцев возможности еще какое-то время побыть вместе с Ольгой.

И тоже не заметил, как двусмысленно прозвучало его «хочу».

Они поднялись по скрипучей деревянной лестнице, каких уже, наверное, лет пятьдесят не ставят, и очутились в крошечной однокомнатной квартирке.

Одного взгляда на обстановку было достаточно Оболенцеву, чтобы определить: здесь живут честно. С одной стороны комнаты стояло несколько книжных полок, сплошь забитых подписными изданиями, с другой стороны, у стены, полутораспальная тахта, а между ними стол, стулья и два кресла. Вот и вся обстановка. Да еще небольшой коврик, лежащий у тахты, и несколько фотографий и гравюр, висящих на стенах.

Но Оболенцеву у Ольги сразу понравилось.

На всем лежала печать хорошего вкуса, все вещи были подобраны так, что составляли единое целое. Красиво, тепло, уютно.

Не говоря уж о том, что на книжных полках совсем не было ерунды, а журналы, которым не нашлось места на полках, лежали рядом ровными стопочками. Это были медицинские журналы, и они, очевидно, требовались ежедневно.

Кухоньку, метров в пять, Оболенцев не успел разглядеть. Заметил он только царящую там чистоту и порядок.

Едва закрыв за собой дверь, они бросились друг другу в объятия, словно два путника, случайно вышедшие из пустыни к чистому роднику, которые бросаются пить, позабыв обо всем на свете.

Так Ольга с Кириллом, измученные жаждой ожидания любви, слились в первом поцелуе и захлебнулись в нем, не в силах оторваться друг от друга.

Когда они оба судорожно набрали в легкие воздуха, Ольга тихо шепнула Оболенцеву:

– Не торопись!

Но он осыпал Ольгу такими жаркими поцелуями, что у той не хватило ни сил, ни желания оказать хоть малейшее сопротивление, когда он стал ее раздевать…

Два свидания

Куда менее приятная участь ожидала в этот день Ярыгина. Но он за долгие годы службы привык ко всему Квартиру Каменковой Надежды Николаевны нашел быстро, в рабочем поселке, рядом с рыбзаводом.

Но на его звонок долго никто не открывал.

Он уже собрался уходить, повернулся даже, и тут за дверью послышались шаркающие шаги, а хриплый голос, принадлежавший неизвестно кому, мужчине или женщине, неожиданно спросил:

– Кого черт несет?

– Мне Надежда Николаевна нужна! – закричал Ярыгин так, что и глухой бы услышал. – Каменкова…

– Не ори, не глухая! – ответил голос, как оказалось, старухи. – Нет ее дома!

– А когда она будет дома? – спросил уже потише Ярыгин.

– Не знаю! – проворчала старуха. – У нее сегодня вторая смена.

– А где она работает? – поинтересовался Ярыгин.

– По соседству! – засмеялась за дверью старуха. – На рыбзаводе!

И шаркающие шаги удалились от двери.

Ярыгину ничего не оставалось, как идти на рыбзавод.

«Хорошо, что недалеко!» – подумал он.

У проходной рыбзавода стоял стрелок вневедомственной охраны. Старик-охранник курил, грел на солнышке свои больные кости и как будто не замечал, что через распахнутые ворота, совсем рядом, в двух метрах от него, мимо проходной входят и выходят все кому не лень.

Ярыгин решил тоже не выяснять отношений с охранником.

«Меньше движений, больше достижений!» – усмехнулся он про себя.

Пройдя в распахнутые ворота, Ярыгин сразу же наткнулся на гору разбитых ящиков из-под рыбы, издающих отвратительный гнилостный запах.

Увидев движущийся по двору электрокар с подъемником, он пошел за ним, решив, что тот обязательно приведет его в цех, где можно будет найти Каменкову.

Электрокар действительно привел его прямо в разделочный цех, где женщины в темных халатах, оранжевых фартуках и низко повязанных разноцветных косынках пластали рыбу огромными блестящими и острыми ножами, сталкивая со столов рыбьи внутренности в большие пластмассовые ведра, а иногда, промахиваясь, и на пол.

В цехе было грязно до отвращения. Рыбьи внутренности на полу и в ведрах беспрерывно атаковали полчища отъевшихся жирных мух.

Ярыгин подошел к одной из работниц.

– Подскажите, где Каменкову найти? – попросил он, широко улыбаясь. Его вопрос услышали несколько работниц и весело рассмеялись.

– Зачем такому молодому и красивому Каменкова? – игриво спросила одна из них.

– Разуй глаза! – завопила другая. – Мы красивше во сто раз. Бери любую.

Ярыгин поспешил уточнить свой интерес:

– Мне по служебному делу! – сказал он с самым серьезным видом.

Но его вид никого не привел в серьезное настроение. Работницы явно обрадовались возможности нарушить монотонность своей скучной работы.

– От служебных дел дети не бывают? – улыбаясь, задала вопрос самая молодая из пластовщиц.

– От служебных дел бывают служебные дети! – смеясь, ответила ей пожилая подруга.

– Кончай перекур! – зычно вмешалась работавшая поодаль бригадирша. – Не тронь Каменкову, она и так пострадавшая от властей! А ты, парень, ступай в морозильный бокс, там и найдешь Надежду.

Ярыгин направился в морозильный бокс, но дорогу ему преградил электрокар, который вывез оттуда целый штабель ящиков с мороженой рыбой.

Водитель электрокара, неопределенного пола существо в телогрейке, ватных штанах и зимней шапке, ловко манипулировал рычагами управления. Электрокар резко затормозил перед Ярыгиным, и он услышал разгневанный голос:

– Какого черта под колеса лезешь?

Ярыгин опознал в обладателе голоса женщину.

– Мне Каменкова нужна! – крикнул он водителю электрокара.

Неопределенного пола существо, оказавшееся действительно женщиной, спрыгнуло с электрокара.

– Это я!

Каменкова сняла шапку, и он увидел миловидное лицо женщины бальзаковского возраста. Глаза ее выдавали любительницу горячительных напитков.

Ярыгин сразу ощутил, что Каменкова находилась уже в небольшом подпитии.

– Что надо? – бесцеремонно спросила она. – И не принюхивайся! Выпила я, попробуй в такой холодрыге не выпить, окоченеешь, пока нагрузишься.

– Поговорить мне надо с вами! – твердо сказал Ярыгин. – Вы не можете сделать перерыв?

– Перекур можно устроить, – согласилась Каменкова, направляясь к выходу из цеха во двор. – Только о чем мы будем говорить? О любви? – засмеялась она своему вопросу.

Выйдя во двор, Каменкова устроилась на перевернутых ящиках и, достав из кармана штанов пачку «Примы», закурила.

– Что стоишь? – окинула она его оценивающим взглядом. – В ногах правды нет!

– Но нет ее и выше!

Каменкова шутку оценила и засмеялась, отчего сразу же помолодела.

– Садись, шутник! – и показала место на ящиках рядом с собой. – Здесь кресел нет даже в кабинете директора рыбзавода.

Ярыгин достал свое удостоверение и показал его Каменковой, затем, спрятав, сел на перевернутом ящике рядом.

– Мне вас рекомендовали! – сказал он серьезно.

– Кто?

– Майер! – ответил Ярыгин. Каменкова иронично оглядела Ярыгина.

– На черта ты не похож, неужели Майер заслужил своей мученической смертью рай?

– Ну, на ангела я тоже не тяну! – усмехнулся Ярыгин. – Впрочем, ни ад, ни рай пока на Майера не претендуют, он прекрасно устроился на нашей грешной земле, в Америке.

– Старик бежал? – обалдела от такой новости Каменкова.

– Ему устроили смерть, но это не наша с вами проблема! – уточнил Ярыгин. – Он вас отрекомендовал как человека, который сможет помочь следствию.

– Опять по его делу? – спросила Каменкова, беспомощно глядя на Ярыгина.

– Насколько я наслышан, обидели вас крепко! – вспомнил он разговор и кое-какие намеки пластовщиц. – И вы ничем не связаны с ними.

– С кем? – все еще не «врубалась» Каменкова.

– С властью… местной властью, – догадался уточнить Ярыгин.

– Делами я с ними не связана, – судорожно затянулась дымом Каменкова, – в этом вы правы, но есть кое-что, что потянется до самой моей смерти.

– Что? – удивился Ярыгин тону, с каким было это сказано.

– Ненависть! А ненависть, как любовь, может быть одна на всю жизнь.

– Что ж! – обрадовался Ярыгин. – Ненависть ходит рука об руку с возмездием. Вы можете своими свидетельскими показаниями помочь следствию.

– А справитесь вы с ними? Они же все повязаны друг с другом. Тронете одного, все бросятся на подмогу.

– Не бойтесь, справимся! – убежденно ответил Ярыгин.

– Тогда спрашивайте! – решилась Каменкова.

У Ярыгина уже созрел приблизительный план беседы с Каменковой.

– Вы дружили с Борзовой?

– Были на «ты»! – Каменкова затушила окурок и бросила его тут же, под ящики. – Вместе «Грот» открывали. Дружили!

– А что случилось потом? Какая черная кошка пробежала между вами?

– Не кошка, а кот! – усмехнулась Каменкова.

– Ну и как, везло этому черному коту?

– Коту-то везло! – добавила она доверительно. – Не везло лишь тем, кому он переходил дорогу. Мне вот перешел. Тамарин муж.

– Ну-у! – протянул понимающе Ярыгин. – Дело ясное.

– Дело ясное, что дело темное! Она ему изменяла не только с Липатовым, там у них все было по договоренности…

– Муж ее толкнул на измену?

– Толкнуть не толкал, но «добро» дал! – усмехнулась Каменкова. – Он мне многое порассказал в постели. Тамарка ему рога наставляла с каждым смазливым пацаном. А этих смазливых в городе-курорте много бывает. Сынки всяких больших людей приезжают. Есть из кого выбирать и где разгуляться.

– И Борзова сразу же вас засекла? – допытывался Ярыгин.

– Нет, конечно! Она помогла «Прибой» принять сначала…

– И сколько за «Прибой» пришлось отстегнуть? – быстро нашелся Ярыгин.

– Чего? – делано возмутилась Каменкова.

– Надежда Николаевна! – строго сказал Ярыгин. – Не святая, чай! Лапшу мне на уши не вешайте.

– Четыре «куска»! – нехотя созналась Каменкова. – А потом моя же товарка меня заложила…

– И сразу уволила?

– Сразу-то зачем? – горько усмехнулась Каменкова. – Приняла я «Прибой», а Юрпалов, директор комбината «Москва», тут как тут: «Надеюсь, – говорит, – Тамаре Романовне будешь отстегивать каждый месяц!» – и такую сумму мне рисует, что не поднять!

Она замолчала, опять горько вздохнув, и Ярыгину даже стало жаль ее. Он подумал: не наставь она «рога» Борзовой, до сих пор работала бы за милую душу под чутким руководством подруги.

– Сами передавали Борзовой четыре «куска» или через посредника?

– Сама! – вздохнула Каменкова. – Мне она доверяла. Но когда я услышала от Юрпалова, сколько я должна отстегивать, у меня просто ноги подкосились.

– Вы мне, Надежда Николаевна, не про ноги! – заторопил ее Ярыгин. – Что было дальше, рассказывайте!

Каменкова так разволновалась, что опять полезла за сигаретами, закурила и несколько раз жадно и глубоко затянулась.

– А дальше известно что! – выдохнула она со словами клубы дыма. – Проверки пошли, выговора ни за что… Не помогло, так они такую штуку придумали: с лотошником моим договорились…

Каменкова всхлипнула от нахлынувших воспоминаний, и Ярыгину пришлось задавать наводящий вопрос, чтобы вернуть ее к нити повествования.

– Лотошник-то тут при чем? – заволновался он.

– От «Прибоя» торговал мясными изделиями, – пояснила Каменкова. – У меня было разрешение на розничную торговлю полуфабрикатами. Выгодное дело. Да невыгодным никто и не занимается. Они его уговорили, не знаю уж, что там посулили, но парень меня подвел под монастырь. Котлеты стал толкать по цене бифштексов…

– А ОБХСС тут как тут?

– Спрашиваете! – всхлипнула Каменкова, готовая опять зареветь.

– Его арестовали, а он показал на вас? – продолжал Ярыгин.

– Он, паскуда, легким испугом отделался: строгим выговором, а мне статью впаяли…

И, уже не стесняясь Ярыгина, она во весь голос заревела, вытирая обветренными от холода кулаками слезы.

Ярыгину ничего не оставалось, как терпеливо ждать, пока свидетель наревется. Утешать здесь, по его мнению, было уже бесполезно, надо дать человеку выплакаться, может, и полегчает.

Наконец Каменкова немного успокоилась и прекратила рыдания, жадно затягиваясь сигаретой.

– Сколько ни доказывала, – шмыгнула носом Каменкова, – отправили дело в суд, а там, без всякого моего согласия, применили амнистию…

– Какую амнистию? К сто десятой годовщине рождения Ленина?

– Картавого! – вздохнула она. – Лысяры!.. И вышло все равно по-ихнему: виноватая я и судимая, а не посадили лишь благодаря амнистии. Да еще писаки из «Черноморки» и вовсе с грязью смешали, фельетон поместили, ввек не отмыться. Обратно в торговлю не сунься. На пушечный выстрел не подпускают… Вот здесь и корячусь…

– Ладно! – покровительственно похлопал Каменкову по ватнику Ярыгин. – Слезами горю не поможешь! Вы мне вот что скажите: на допросе не заюлите? Не пойдете на попятную?

– Здешним ничего не скажу. Здешние все повязаны, – решительно заявила Каменкова. – Сдадите меня им, буду одно твердить: «Я – не я, корова – не моя, моя хата с краю, я ничего не знаю!»

– А если из Москвы приедет следственная бригада?

– Из Москвы приедут, скажу слово в слово, как вам, обещаю, клянусь, как на духу!

– Договорились! – удовлетворенно сказал Ярыгин. – Разбегаемся!

– Да, пора перекур заканчивать!

Каменкова встала и, махнув ему рукой на прощание, пошла к своему электрокару.

Ярыгин отправился в гостиницу, где договорился встретиться с Оболенцевым. Войдя в холл, он заметил, что Белянка приветливо машет ему рукой, подзывая к себе. Секунду подумав, Ярыгин решил подойти, поздороваться, заодно наладить деловые отношения, вдруг пригодятся.

– Мой друг не заявлялся? – спросил он у настырной блондинки.

– Не видела! – поправила она декольте так, что грудь едва не выскочила из платья. – А где это вы его потеряли?

– На пляже!

– Боже! – ужаснулась она. – Уж не утонул ли, не приведи господь!

– Скажете тоже! – засмеялся Ярыгин. – Кирилл плавает, как рыба, а в некоторых случаях даже лучше. Даму красивую увидел, и все! Пропал парень!

– Ну, не такой уж и парень! – возразила Белянка. – Ему за сорок. А что гласит пословица? Сорок один – навек один!

– Эта поговорка не на все случаи жизни, – поправил Ярыгин. – Может, ему повезет? Хороший человек, а в семейной жизни осечка вышла: развелся недавно.

– Бедный, бедный! – по-бабьи пожалела администраторша Оболенцева. – Надеюсь, эта красотка его приголубит. А вы, значит, еще женаты?

– Неужели вам встречались женатые мужчины на отдыхе? – сделал удивленный вид Ярыгин, уклонившись от прямого ответа.

Белянка рассмеялась.

– Глупая я! – заявила она виноватым голосом. – Какая разница? Мне очень хочется распить с вами бутылочку шампанского, вы, надеюсь, не против?

«Разведка боем!» – подумал Ярыгин.

– Как я могу быть против! – как можно галантнее ответил он.

– Тогда сейчас договорюсь, чтобы меня подменили, – заговорщически громко сказала Белянка, – поднимусь к вам в номер вместе с бутылкой и закуской.

– Гулять будем? – засмеялся Ярыгин.

– Начнем с гулянки, а потом по желанию сторон! – игриво сообщила план дальнейших действий Белянка. – Для хорошего человека ничего не жалко. Ждите меня, я скоро.

«Ничего себе напор», – подумал Ярыгин. Он направился в свой номер, а Белянка лихорадочно стала набирать номер телефона капитана Цвяха.

Когда-то она любила этого человека, но постепенно поняла, что большего мерзавца, чем он, на земле найти трудно. Но он держал ее крепко, не вырваться. Белянка знала, что служит капитану Цвяху чем-то вроде подстилки, которую он подкладывал под любого, кто был ему нужен или интересовал, или для того, чтобы выполнить какое-нибудь поручение начальства.

Чувства Белянки постепенно атрофировались, и она покорно выполняла задания Цвяха.

Капитана, как всегда, на месте не оказалось.

«Ну и черт с тобой! – злобно подумала Белянка. – Сама справлюсь! Впервой, что ли, мужика охмурить? Не первый и не последний!»

И через десять минут с бутылкой шампанского и закуской она уже стучалась в номер к Ярыгину. Он ждал ее и открыл сразу же с широкой и радостной улыбкой.

– Что за сладкая жизнь настала для мужиков! – приветствовал он Белянку. – Лозунг «Берегите мужчин» нашел в сердцах женщин столь широкий отклик, что теперь даже угощают их на свои деньги. Какая хорошая традиция в вашем отеле! – добавил он насмешливо. – Раньше, чтобы охмурить даму, мужику приходилось раскошеливаться хотя бы на портвешок…

– А теперь женщины стали настолько самостоятельны, – перебила его Белянка, – что могут взять понравившегося им мужчину на содержание. Равноправие должно быть равноправным. За что боролись?

Белянка поставила поднос с бутылкой шампанского, двумя хрустальными бокалами и с блюдцами, на которых лежала закуска.

Ярыгин такое великолепие вкушал не часто. Оно привело его даже в некоторое смущение, которое он, впрочем, легко преодолел.

«В интересах дела можно кое-что позволить женщине! – думал он, успокаивая себя, вернее, свою совесть. – Она хочет что-то выведать, и мне это не помешает, – решил он окончательно. – Посмотрим, кто кого?»

Изобразив радость на лице, Ярыгин схватился за бутылку шампанского.

– Берите бокал! – начальственным тоном сказал он. – На всякий случай!

– Шампанское охлаждено! Фонтана не будет!

– Береженого Бог бережет! Куда прикажете направить пробку?

– Так, чтобы не разбить плафон люстры или окно! – засмеялась Белянка, однако на всякий случай взяла в руку бокал.

– Внимательно наблюдайте за пробкой! – серьезно велел ей Ярыгин. – Я ее направлю точно в верхний край занавески. Смотрите!

Белянка, улыбаясь такому мальчишеству, стала внимательно следить за его действиями. После легкого встряхивания бутылки пробка угодила точно в верхний край занавески.

– Профессионал! – одобрила Белянка. – Хоть сию минуту готова рекомендовать вас официантом к нам в ресторан. В месяц будете иметь столько, сколько и за год не заработаете майором милиции.

Она залпом, как-то жадно выпила бокал шампанского, Ярыгин, не раздумывая, тут же налил ей еще.

– Впрочем, – многозначительно улыбнулась она, – майор майору рознь! Есть и в вашей епархии знатоки жизни. За месяц выбрасывают такие суммы на гулянки, будто им выдали жалованье за пятьдесят лет вперед.

– Гуляют в вашей гостинице?

– А где же? – удивилась Белянка и обиженно посмотрела на Ярыгина. – У нас столичный комфорт.

– Давайте тогда за комфорт, – поднимая бокал, предложил Ярыгин.

– Давайте, – решительно сказала Белянка и выпила еще бокал.

Шампанское заканчивалось. Ярыгин, достав из чемодана бутылку «Белого аиста», открыл ее и обратился к Белянке:

– Под такую закуску и коньячок не грех выпить.

– Наливай, – переходя на «ты» и подставляя охотно бокал, сразу ответила Белянка.

– За что пьем?

– За любовь! – сверкнула глазами Белянка.

– За любовь еще рано! – усмехнулся Ярыгин. – Давай выпьем…

Но Белянка его уже не слушала. Она залпом осушила бокал коньяка.

«Ничего себе баба, – думал Ярыгин. – Темп взяла больно крутой. Десять минут не прошло, даже познакомиться толком не успели, а уже за вторую бутылку принялись».

Он решил растянуть свой бокал на несколько тостов, видя, как быстро хмелеет Белянка.

– Говоришь, вся номенклатура у вас здесь гуляет, – умышленно передергивая слова, возвратился к начатому разговору Ярыгин.

– Настоящая номенклатура не здесь, а на «Белой даче» развлекается, – пьяным голосом возразила Белянка.

– А ты что, там бывала?

– Ха! – рассмеялась Белянка. – И не один раз. Старикашки там в основном собираются. На отдых из Москвы. Но все такие важные… Беседы ведут… Там от доверенных людей такое узнаешь…

Язык у Белянки начинал заплетаться. И пока Ярыгин раздумывал, наливать ли ей еще коньяка, она подставила ему бокал и требовательно сказала:

– Давай выпьем…

После очередного бокала она закурила. Глаза помутнели, и, забросив ногу на ногу, она уставилась на Ярыгина.

– Если хочешь что-то узнать, читай «Правду» и слушай «Последние известия», – пытаясь вытянуть информацию, заметил Ярыгин.

– О чем на «Белой даче» говорят, ты и от Би-би-си не услышишь, – сказала Белянка и выпустила тонкую струйку дыма в лицо Ярыгина.

– О чем же это? – тут же задал вопрос Ярыгин.

– Брежнева уже два раза с того света возвращали! – заплетающимся языком хвастливо зашептала Белянка. – А как они подготовят захват власти, то возвращать его больше не станут, останется там, куда ушел. Думаю, что не в рай!

– Ну, по пьянке чего не скажешь!

– Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке! Понял! – решительно возразила Белянка. – А эти все могут. И потом, что это ты все интересуешься? – запальчиво спросила она.

– Говорим, да! – с грузинским акцентом ответил Ярыгин.

– А я отвечаю, так? – засмеялась Белянка. – А потом ты куда-нибудь напишешь, а мне будут делать секир башка!

– Ладно! – успокоил ее Ярыгин. – Ничего ты мне не говорила, ничего я не слышал. И вообще, я на отдыхе.

– Жена дома, а ты на отдыхе! – забазарила неожиданно Белянка.

Она опьянела прямо на глазах. «Ни фига себе! – удивился Ярыгин. – В момент закосела баба. Алкоголичка, что ли?» – подумал он.

– Шо смотришь? – разозлилась Белянка. – Щас как вмажу. Кобели чертовы, все вы одним миром мазаны. Вот не буду с тобой трахаться, и все тут. Иди, жалуйся!

И она, шатаясь из стороны в сторону, вышла из номера столь стремительно, что Ярыгин не успел ей ничего сказать.

– Дура баба! – громко возмутился он, подозревая, что его записывают и подслушивают. – Наболтала спьяну что ни попадя, специально, наверное, чтобы в постель не ложиться.

«Действительно, дура баба! – подумал он. – Цвях ей холку намылит, если узнает об этих откровениях». На Ярыгина спиртное не действовало, да и закусывал он, в отличие от Белянки, основательно. Всю закуску умял без остатка.

«Не пропадать же добру! – подумал он. – Пусть плохое брюхо лопнет, чем хорошему кушанью пропасть».

Отсутствие друга стало его уже беспокоить.

«Интересно! – размышлял он. – Неужели старик демонстрирует ему свои кулинарные способности? Хотя если выставил бочонок вина, то можно много съесть!»

Но беспокойство его не оставляло. Недолго думая, он собрался и пошел к Скорине.

Дом Скорины Ярыгин нашел очень быстро, но на настойчивые звонки никто не выходил. Он перемахнул через забор и прокрался в дом, на всякий случай держа под рукой пистолет.

Увидев лежащего на диване старика, Ярыгин бросился к нему, решив, что старик мертв. Однако, приблизившись, понял, что тот мертвецки пьян. Ярыгин попытался растолкать старика. И это ему, как ни странно, удалось. Павел Тарасович очумело уставился на него и спросил:

– Ты кто?

– Друг Оболенцева Кирилла Владимировича! Он был у вас?

– Ушел твой друг! – прошептал обессиленно Скорина. – Увели!

– Кто увел?

– Женщина. Лучшая женщина! Лесная, одиннадцать! – Скорина вновь рухнул на диван и захрапел.

Ярыгин понял, что от старика добиться других пояснений вряд ли удастся, и, оставив его в покое, покинул дом.

Несколько секунд он сомневался – идти на Лесную или не идти. Ярыгин не знал, что это за женщина похитила друга, но чувствовал: произошло что-то серьезное.

Через полчаса он стоял у дома Ольги.

В ресторане

Оболенцев был счастлив.

Он никак не мог оторваться от Ольги, ласкал ее и целовал. Это уже не было просто физическим влечением. Это было полным слиянием двух бродивших по белу свету половинок, наконец-то нашедших друг друга и соединившихся.

– Ты можешь остаться у меня? – спросила тихо Ольга.

Оболенцев поцеловал ее долгим поцелуем и честно ответил:

– Нет, не могу! Я приехал с другом. Он сейчас, наверное, с ума сходит, не зная, где я. А если не вернусь в гостиницу, он, боюсь, весь город на ноги поднимет. А то и на уши.

– Хороший у тебя друг! – ревниво проговорила Ольга. – Но мне хочется для тебя стать не только другом.

– Женой? – вдруг выпалил, сам того не ожидая, Оболенцев, радуясь ее откровенности.

– И женой, и любовницей, и другом, и товарищем! – засмеялась Ольга. – Всем, всем, всем на свете!

Оболенцеву пришлось собрать все свои силы, чтобы отказаться от ее предложения.

А она не могла оторвать от него взгляда, не могла даже помыслить о том, что он может не вернуться, исчезнуть навсегда. Она чувствовала, что потерять его – это значит потерять себя.

– Отлично! – сказал, одеваясь, Оболенцев. – Будь для меня всем!

И он нежно поцеловал ее в губы. Ольга отпустила его с таким чувством, будто сердце разорвала на две части…

Не успел Оболенцев выйти из подъезда ее дома, как услышал голос Ярыгина:

– Бум, бум, бум! Герой убит! Герой, штаны с дырой!

Оболенцев очень удивился появлению Ярыгина возле дома Ольги. Настолько удивился, что у него вырвалось:

– Профессионал!.. Ну, ты даешь! Если даже я затрепетал, то представляю, как трепещут уголовники.

Они направились в гостиницу.

Район, в котором жила Ольга, был так же мало похож на центр всесоюзной здравницы, как спальный район Тушино на Красную площадь. Здесь даже было еще непригляднее: редкие фонари создавали идеальную атмосферу для влюбленных и грабителей, а об асфальте здешние улицы не имели и представления.

Сельская тишина была, может, и целительна для аборигенов, но попавший сюда из шумного и сверкающего центра сразу же начинал чувствовать себя изгоем, которого специально потеряли и забыли найти.

Однако достаточно было проехать минут пятнадцать на автобусе, который в это время шел полупустой, и вновь тебя встречали огни большого города, шум и гам людских масс.

– Кто-то в Москве клялся мне, что мы едем исключительно по делу! – заметил Ярыгин, глядя в окно автобуса. – А сам небось влюбился!

– Сердцу не прикажешь. Достань пистолет и застрели меня! – предложил неожиданно Оболенцев. – Я настолько счастлив сейчас, что, кажется, ничего лучше в жизни уже не будет.

– «Остановись, мгновенье, ты – прекрасно!» – процитировал Ярыгин, испытывая жгучее желание немедленно, срочно увидеть свою молодую и любимую жену, добрую и ненаглядную Машу. – У тебя сначала всегда бывает прекрасно.

– А что потом? – обиделся Оболенцев.

– «Ты спрашивала шепотом, а что потом, а что потом? Постель была расстелена, и ты была растерянна…» – нараспев процитировал Ярыгин строки Евтушенко.

– Ваня! – строго остановил друга Оболенцев. – Мы уже не в том возрасте, когда вершина отношений «дала – не дала». Нам не шестнадцать лет!

– Мне минуло шестнадцать лет… – не унимался Ярыгин.

– Не ерничай, Ваня! – оборвал друга Оболенцев. – Мне кажется, это серьезно!

– Серьезно, серьезно? – обрадовался Ярыгин. – Ну что ж, дай Бог!

– Ты бы еще перекрестился! – подначивал Оболенцев. – Верующим заделался?

– Может, и верующим, – отбивался Ярыгин. – А вообще поговорка есть такая. Не слышал, что ли?

– Слышал, слышал! Лучше скажи, чем закончился твой поход к Каменковой? Удачно?

– Удачно! Правда, ее дома не оказалось, пришлось на работу к ней идти. Она согласилась дать показания, но только нашей бригаде, местным ничего говорить не будет.

– Это хорошо… А еще что ты мне хочешь сказать?

– Ко мне сегодня в номер заявилась Белянка с шампанским и со жратвой, – похвастался Ярыгин.

– У Маши рога не выросли, надеюсь? – засмеялся Оболенцев.

– Вроде умный, а шутки дурацкие! – обиделся Ярыгин. – Я же ради дела!

И Ярыгин стал рассказывать про Белянку и Каменкову.

Когда они вошли в холл гостиницы, Ярыгин испытал чувство облегчения, если не радости, увидев протрезвевшую Белянку на рабочем месте. Оболенцев наклонился к Ярыгину и сказал:

– Девушка твоей мечты сохнет у стойки. – Но в эту минуту он почувствовал исходящий от Ярыгина запах рыбы и продолжил: – Кашалот ты вонючий, понял?

– Это почему еще? – весело спросил Ярыгин.

– Пахнешь!

– Чем?

– Рыбзаводом! Вот чем.

– А-а-а, сэр! Это вам не Нью-Йорк. А ты взял на себя повышенное обязательство, социалистическое по форме, коммунистическое по содержанию, что будешь меня сносно кормить.

– Но мыться, Ваня, все равно надо… – продолжал укорять друга Оболенцев.

Ярыгин замолчал. Не стал доказывать, что он принял душ, а запах шел от волос, которые не успел вымыть.

В номере он сразу же пошел отмываться. И через двадцать минут был готов идти хоть на прием к английской королеве.

– Ты куда это собираешься? – подозрительно спросил Оболенцев, глядя, как друг одевается.

– Туда же, куда и ты! – весело сообщил Ярыгин. – Собираюсь тебя выставить! В гостинице ресторан работает до пяти утра. Теперь твоя очередь меня выгуливать.

– Ты уже коньяк из энзэ раздавил, – намекнул Оболенцев, показывая глазами на недопитую бутылку «Белого аиста».

– Жмот! Я же для дела! – мгновенно откликнулся Ярыгин. – А от самого как от винной бочки несет. Видел я у деда, какую бутыль вы вдвоем выдули. Еще меня попрекаешь…

– Ладно! – причмокнул Оболенцев. – Будешь хорошо себя вести, свожу к деду, выпьешь настоящего вина, такое лишь на приемах в Кремле подают.

– Забыл с пьяных глаз, – засмеялся Ярыгин, – про певичку-то из ресторана?

– A-а! Тогда я тоже под душ!

– Под холодный! В форму немного придешь.

– Приду! – согласился Оболенцев. – Только ты меня не особенно там выставляй. А то придется мне срочно лететь в Москву. Мало денег захватил с собой, на певичек не хватит!

– У меня есть, не боись! – подмигнул Оболенцеву Ярыгин.

Оболенцев быстро принял холодный душ и смыл с себя почти весь хмель. Можно было идти в ресторан…

Ресторан встретил их громом оркестра, клубами табачного дыма и пульсирующими разноцветными лучами цветоустановки. Под потолком вращался зеркальный шар, разбрасывая по залу причудливые блики.

Друзья заметили небольшой столик у стены, за которым как раз было два свободных места.

– Чур, я лицом к эстраде! – крикнул Ярыгин и бросился к столику.

Оболенцеву осталось лишь молча пожать плечами и, улыбаясь, последовать за другом.

Не успели они усесться, как к ним подлетел официант.

– Что будем заказывать? – спросил он, одаривая друзей ослепительной вышколенной улыбкой.

– Бутылку «каберне» и… – Оболенцев замялся. – Два салата «Оливье»!

– Слушаю-с!

Неподалеку расположилась дюжина чопорных немцев. Плешивый толстяк из компании, бражничавшей рядом с ними, громко позвал официанта:

– Паша! Живо тащи три банки черной икры, деревянные ложки и «Столичную»! Покажем колбасникам, как русские гуляют!

– Слушаюсь! – Официант Паша одарил толстяка ослепительной улыбкой.

Ярыгин окинул внимательным взором зал и шепнул Оболенцеву:

– Народ икру ложками хавает и косорыловку жрет, а мы… Кто-то обещал суточные!

– Проверка слуха! – улыбнулся Оболенцев.

– Вот так всегда девушек и обманывают! – горько заметил Ярыгин.

– И не женятся! – в тон ему продолжил Оболенцев.

Оркестр на сцене уполовинил свой состав и громко заиграл канкан. На сцену выпорхнули юные полуголые танцовщицы и стали лихо отплясывать. Подвыпившие посетители одобрительно загудели. Кто-то даже захлопал.

Официант принес друзьям бутылку «каберне» и два салата «Оливье». Привычно, даже с изяществом открыл бутылку и налил в бокалы до половины. Вытер салфеткой бутылку и поставил ее на стол. Затем тихо и незаметно исчез.

– За что выпьем? – спросил Оболенцев.

– Чтобы нам питаться тем, чем все эти трудящиеся питаются! – нахально заявил Ярыгин. – Ты только посмотри, столы ломятся.

– На ночь много есть вредно! – сурово проговорил Оболенцев.

Он выпил бокал вина и стал жадно поглощать салат. Ярыгин последовал его примеру, проговорив с набитым ртом:

– Ты мне напоминаешь нашу советскую прессу!

– Это еще почему?

– Когда в стране исчезает мясо, – пояснил Ярыгин, – появляются многочисленные публикации об огромном вреде мяса. Когда исчезает сахар, все кричат о «белой смерти». Когда грядет голод, пишут об избыточном весе граждан и о том, что сзади мужчину трудно отличить от женщины.

Полуголые девочки, отплясав канкан, во время которого они умудрились раздеться почти совсем догола, покинули сцену, оставив на себе лишь минимум одежды, позволяющий дирекции ресторана говорить об отсутствии стриптиза в Советском Союзе.

На сцене появилась певица, при виде которой Ярыгин толкнул ногой Оболенцева и изобразил улыбку до ушей.

– Наша! – шепнул он другу.

Певица, оглядев сидящих в зале, кивнула кому-то из знакомых и запела:

На зеленом сукне казино, Что Российской империей называлось вчера еще, Разливается кровь, как когда-то вино, И не свечи горят там – полыхают пожарища…

Капитан Цвях, появившийся в зале, сел за соседний столик и искоса поглядел на друзей. Оболенцев перехватил его взгляд.

На сцене, за спиной певицы, появились опять полуголые девицы. Они стали старательно исполнять танец воронов, кружащих над добычей, но в глазах полупьяной публики сами выглядели желанной дичью.

Певица, держа в руке микрофон, сошла со сцены в зал и пошла между столиков. Ее голос, нарастая, перекрывал легкий шум в зале:

Гусарская рулетка – жестокая игра, Гусарская рулетка – дожить бы до утра!..

Певица пела с таким чувством, что многие заслушались ее, тем более что она обладала красивым, хорошо поставленным голосом.

В зале появился дородный мужчина в дорогом импортном костюме. Вальяжной и степенной походкой он неторопливо расхаживал между столиками.

Как из-под земли перед ним возник метрдотель. Дородный мужчина на минуту остановился, что-то тихо объяснил ему, и тот исчез. А мужчина отправился кружить дальше. Официанты почтительно уступали ему дорогу.

Оболенцев кивнул в его сторону и сказал Ярыгину:

– Юрпалов – директор ресторана «Москва», собственной персоной!

– Хозяин! – мрачно заметил Ярыгин, не скрывая презрения.

Певица подошла к их столику и, уронив голову на грудь, спела с надрывом, глядя прямо в глаза Ярыгину:

Ставки сделаны, Ставки сделаны, господа! Ставки поздно менять!

Закончив, певица повернулась и торопливо пошла из зала под гром аплодисментов.

Ярыгин как завороженный смотрел ей вслед до тех пор, пока Оболенцев не толкнул его под столом ногой. Тот стал подниматься из-за стола, но Оболенцев, едва друг загородил собой капитана Цвяха, тихо шепнул ему:

– Ваня! Смуглый!

Капитан Цвях усиленно делал вид, что люди за соседним столиком его совершенно не интересуют.

– Не слепой! – так же тихо ответил другу Ярыгин, делая вид, что ищет что-то в кармане.

– Не наломай дров! – поучительно предупредил его Оболенцев.

– Во дворе трава, на траве дрова… – шепнул Ярыгин. – Попробуй быстро произнести десять раз подряд.

Он неторопливо направился за кулисы, куда только что исчезла певица.

Возле служебного входа никого из служащих ресторана в эту минуту не оказалось, поэтому Ярыгину не составило никакого труда оказаться за кулисами, где располагались уборные.

Краем глаза он все же успел заметить, что Цвях поспешно сорвался с места и направился следом за ним.

Ярыгин постучал в дверь уборной и, не дожидаясь разрешения войти, открыл ее.

Гримуборной громко назывался маленький закуток, столь маленький, что в нем не было места даже платяному шкафу и все немногочисленные туалеты певицы висели на плечиках прямо на железных крючках, вбитых в стену. В углу стояла высокая ваза с давно увядшими гладиолусами. Маленький столик, на нем зеркало да пара табуреток – вот и вся мебель гримуборной.

Певица сидела на одной из двух табуреток и, глядя в старое зеркало, поправляла расплывшийся от жары грим.

Увидев отражение вошедшего Ярыгина, певица заорала грубым голосом:

– Куда? Куда прешь?

Ярыгин приложил палец к губам, а затем прошептал:

– Тихо, Натуля!

Он протянул ей фотографию Майера и показал на обороте фотографии надпись.

– Тебе кланяется этот человек!

– Боже мой! – вырвалось у певицы. – Он жив?

На лице ее появилось такое изумление, как будто покойник встал при ней из гроба. Певица еще несколько секунд вглядывалась в фотографию Майера, затем вернула ее Ярыгину и, приложив в свою очередь палец к губам, написала на зеркале помадой: «Почтамт в два часа».

Ярыгин согласно кивнул и спрятал фотографию Майера.

Она торопливо стерла мокрой тряпкой надпись с зеркала. И закричала:

– Катись, катись отсюда! Пьянь! Во обнаглели! Сегодня же заявлю администратору: не починит замок на двери – уволюсь.

Ярыгин, подмигнув певице, словно ошпаренный вылетел из гримуборной и чуть не сшиб с ног прислушивавшегося за дверью капитана.

Цвях, притворяясь пьяным, отшатнулся к противоположной стене и, ухмыляясь, попытался схватить за руку проходившую мимо акробатку. Акробатка, даже не сделав попытки возмутиться, ловко вывернулась и убежала на сцену.

– Во зверь-баба! – обиженно пожаловался Цвяху Ярыгин. – Еще секунда, и не было бы либо головы, либо табуретки.

Ярыгин подмигнул Цвяху и вернулся в зал ресторана.

– Все в порядке! – сообщил он другу.

– Согласна? – поинтересовался Оболенцев. – За тобой капитан помчался.

– Нормально! – рассмеялся Ярыгин. – Я опрометью вылетел несолоно хлебавши от певички, а капитан получил афронт от акробатки. Так что мы с ним товарищи по несчастью.

Оболенцев тоже рассмеялся:

– Вон твой «товарищ по несчастью» топает.

Цвях, «переживая» фиаско по любовной части, тоже уселся на место, сконфуженно качая головой.

Ярыгин разлил остатки вина по бокалам.

– Давай за удачу! Я чувствую, что она нам светит.

– Если бы еще грела! – пошутил Оболенцев и поднял бокал.

– Елавное, чтоб не нагрела! – хмыкнул Ярыгин. – У меня в два часа свидание.

– С Натальей? – удивился Оболенцев. – Как бы нам от этого хмыря избавиться?

– Ты его возьмешь на себя! – глядя по сторонам предложил Ярыгин. – А я тихо выйду в туалет, а после на свидание.

– В облегченном виде? – засмеялся Оболенцев.

– Не помешает!

Ярыгин залпом выпил вино и доел остатки салата с хлебом.

– Порции, однако, здесь дают не богатырские! – пожаловался он другу.

– Да, явно не американские! – пожалел его Оболенцев. – Там одним салатом можно наесться вдвоем, а бифштекс натуральный – во всю тарелку, у нас такой на четверых делят.

– «Не нужен мне берег турецкий, и Африка мне не нужна!» – пропел Ярыгин, так что с соседних столиков на него оглянулись.

– Не буянь! – усмехнулся Оболенцев. – По-моему, тебе действительно пора в туалет!

– Почему? – стал изображать из себя обиженного Ярыгин.

– А ты перед этим всегда петь начинаешь.

– Считаешь, время?

– Время! – утвердительно кивнул головой Оболенцев.

Ярыгин поднялся из-за стола и отправился в сторону туалета.

Цвях растерялся. Его насторожило, что Оболенцев никуда не уходит.

«Может, у него свидание с кем-нибудь? – мелькнула у капитана шальная мысль. – Опер пошел отливать, это ясно, как божий день, а этот все сидит. Посижу и я, может, чего-нибудь высижу».

И он остался «пасти» Оболенцева.

В туалете Ярыгин вляпался в очередную историю: на полу сверкающего чистотой и никелем помещения, на которое, в отличие от гримуборных артистов, были затрачены немалые деньги, распластался плешивый очкарик, а над ним склонился длиннорукий верзила, торопливо шаря в его карманах. Ярыгин сразу же заметил следы крови на белом кафеле стены.

Верзила с бумажником очкарика выпрямился и собрался покинуть туалет. Однако, увидев Ярыгина, на секунду растерялся.

Этого оказалось достаточно для того, чтобы тот ударом ноги в пах заставил верзилу согнуться пополам. Следующим ударом Ярыгин отправил бандита под умывальник в бессознательном состоянии.

Сделав спокойно то, ради чего, собственно, он сюда и пришел, Ярыгин осторожно выглянул из туалета и, не заметив поблизости Цвяха, отправился в сторону выхода.

Возле гостиницы два молодых милиционера разбирались с пьяным юнцом.

– Ребята! – обратился он к ним. – Наркоманы пошли в туалет колоться! Возьмете, благодарность в деле обеспечена!

Милиционеры опрометью бросились в туалет, а обрадованный юнец срочно ретировался с места разборки…

Площадь, на которой находился почтамт, освещалась тускло. Почтамт был закрыт. За его широкими окнами горели ночные лампочки.

Ярыгин огляделся.

Площадь была практически пуста: ни людей, ни машин. Лишь на противоположной стороне две человеческие тени слились в любовном порыве. Но Натальи нигде не было.

Ярыгин честно подождал минут двадцать, а затем, взглянув на часы, решил, что певицу что-то задержало.

Когда он собрался уходить, увидел, как на большой скорости на площадь вылетела иномарка. Машина подлетела к Ярыгину и остановилась возле него как вкопанная. За рулем новенького «Пежо» сидела Наталья. Она открыла переднюю дверцу, и Ярыгин вскочил в машину. Так же стремительно Наталья умчалась с площади.

– Если бы не фото, ни за что не поверила, что Майер жив… – после долгой паузы задумчиво произнесла она.

– В Штатах он! – коротко пояснил ситуацию Ярыгин.

– Поняла! – хмуро ответила певица. – Вы оттуда?

Ярыгин молча протянул Наталье свое удостоверение. Она внимательно изучила его и, вздохнув, спросила:

– Что вы хотите от меня?

Ее сухой тон не свидетельствовал о готовности к сотрудничеству.

– Всего чуть-чуть! – усмехнулся Ярыгин. – Правду о развеселой жизни на «Белой даче».

– На фиг мне это нужно! – нахмурилась певица. – У меня, между прочим, муж – француз. И вообще…

– Но ты-то, – перебил ее Ярыгин, – пока «гомо советикус».

– И вы можете подпортить мне жизнь и не дать выездной визы, – хмуро продолжила она. – Знаю я вас.

– А знаешь, помоги!

Навстречу вынырнула милицейская машина, патруль на «уазике». Ярыгин, пока фары милицейского патруля не осветили машину Натальи, залег вниз, так, чтобы его нельзя было с ходу разглядеть.

– Боитесь встречи с коллегами? – усмехнулась певица.

– Для пользы дела! И для твоего же блага.

– Понятно! Может, на пляж поедем?

– Можно и на пляж!

Наталья свернула на дорогу, ведущую к пляжу, и через пять минут они, оставив машину на обочине дороги, спустились на каменистый берег. Усевшись на больших валунах, некоторое время молчали.

Полная луна заливала окрестности призрачным светом. Размеренный гул прибоя отвлекал от мрачных мыслей, успокаивал нервы. Волны с шумом обрушивались на каменистый берег, подымая в воздух соленые брызги, и отбегали, оставляя на гальке клочья белой пены.

– Что вас интересует на «Белой даче»? – устало спросила Наталья.

– Все, что там происходит! Наш разговор останется в тайне! – очень размеренно и доброжелательно сказал Ярыгин.

– Дом отдыха с интимуслугами. Туда семьями не ездят, только поодиночке – погулять. Знаете такой анекдот? Француза в Париже спрашивают, есть ли в СССР публичные дома?.. Есть, отвечает француз, только они почему-то называются домами отдыха!

– Да уж, слышал я про развеселую здешнюю жизнь! – заметил Ярыгин.

– А что прикажете делать? – продолжала Наталья. – Юрпалов вызывает к себе и приказывает: «Чтобы гость на даче не скучал!» А панельные девки не для господ, им артисточек подавай…

– А если откажешься?

– Откажешься – завтра же коленкой под зад, и чтобы духу твоего не было, со свету сживут. Это я теперь им не по зубам, а раньше… – Наталья достала из маленькой сумочки пачку «Кента» и серебряную пластинку-зажигалку. Щелкнув зажигалкой, она прикурила сигарету и несколько раз жадно затянулась, вспоминая гадости, через которые пришлось пройти.

– Всех девочек из ансамбля задействовали? – задумчиво спросил Ярыгин, перебирая рукой гальку пляжа.

– Да, практически всех! – ответила Наталья. – А для самых дорогих гостей им подавай самых «дорогих» девочек. И не только артисток. Проверенных училок, переводчиц, очень врачих уважают.

– И идут? Никто не взбрыкнул?

– Одна, знаю, взбрыкнула!

– Кто?

– Северина… – нехотя сказала Наталья. – Врач-невропатолог из санатория XX партсъезда.

Наталья замолчала, попыхивая сигаретой. Ярыгин не мешал ей вновь переживать прошлое.

Но поскольку Наталья не спешила, Ярыгин стал задавать ей вопросы, выяснять подробности. Она, не смущаясь, охотно рассказывала обо всех, кого знала, отмечая их слабые стороны, смешные привычки, и Ярыгин поразился точности и меткости ее описаний.

Они проговорили около часа.

– А Липатов? – спросил под конец Ярыгин. – Что о нем можешь сказать?

– Я с ним не спала! – усмехнулась Наталья. – Борзова крепко держит его в руках.

– Он, значит, никакого отношения не имеет к «Белой даче»? – напористо поинтересовался Ярыгин. – Выходит за его спиной все делается?

– Смеетесь? – обиделась Наталья. – Он здесь полный хозяин. Всех держит в руках.

– А Борзова ему помогает? – уточнил Ярыгин.

– Борзова работает на себя! – усмехнулась певица. – И мечтает отсюда в Москву перебраться.

– А ты о чем мечтаешь? – неожиданно спросил Ярыгин.

– Считаю дни, когда мне разрешат выехать во Францию, к мужу, – с какой-то усталой горечью в голосе ответила Наталья.

– У меня в центральном ОВИРе есть приятель, попробую тебе помочь. А взамен ты дашь показания.

– Здесь – нет! – отказалась певица. – Только в Москве! И то перед отъездом!

Ярыгин понял, что настаивать бесполезно. Наталья была не первой, кто заявлял о своей готовности сотрудничать только со столичными представителями, несмотря на то, что столичные их и предавали.

– Думаешь, в Москве тебя не достанут?

– Труднее будет это сделать!

– А здесь?

– Проще простого… – глухо ответила она и потянулась за следующей сигаретой, которую и прикурила от предыдущей. – Море, вот оно, рядом!

Ярыгин поднялся с камня и потянулся. Хотелось спать.

– Надеюсь, вы меня отвезете в гостиницу? – спросил он у Натальи, переходя почему-то опять на «вы».

– Разумеется. Но не до самой гостиницы. Не надо, чтобы нас видели вместе. Впрочем, вы и сами в этом заинтересованы. Вон как нырнули с сиденья вниз, когда патруль выехал навстречу.

Ярыгин рассмеялся.

– Это я ради вас, – стал он оправдываться. – Ведь патруль сразу отметит, что известная певица ехала в «Пежо» с мужчиной.

– Ну и что из этого? – пожала она недоуменно плечами. – Я – женщина красивая, за мной многие хвостом ходят. Могу и я увлечься.

– Цвях слышал, как вы меня из гримуборной шуганули! – напомнил ей Ярыгин. – Не надо давать ему пищу для размышлений.

– Так вы знаете и Цвяха, – насторожилась Наталья.

– Я многих знаю, Натуля! Работа такая!

– Этого оборотня, по-моему, они сами боятся. Беспощадный человек. Есть у него, правда, еще двое подручных.

Они вернулись к машине, оставленной на обочине дороги, сели в нее, и Наталья отвезла Ярыгина почти к самой гостинице. На параллельной улочке она высадила его и исчезла.

Когда Ярыгин вошел в номер, Оболенцев еще не спал. Лежал в постели и читал книгу.

– Ты куда пропал? – строго и громко спросил он. – Опять за бабой увязался? Я уже думал, что тебя смыло или засосало…

– Тогда уж было бы наоборот! Сначала засосало бы, а уж потом смыло!

– Ладно, умник! – продолжал отчитывать Оболенцев друга на тот случай, если их подслушивали. – Я волновался, пошел в туалет, а там милиция, два человека на полу лежат, а тебя нет…

– Такой кадр попался, не смог удержаться! Как магнитом потянуло. Помимо моей воли, клянусь тебе!

– Ясно! – засмеялся Оболенцев, не в силах более держать суровый тон. – На юге течка бывает даже у кобелей! Удачно хотя бы сбегал?

– Мимо кассы! – вздохнул печально Ярыгин. – Разрешила лишь проводить, а у дома ее муж ожидал…

– Это чтоб знал, как без друга ходить, – зевнул Оболенцев. – Утро вечера мудренее!

– Сейчас уже ночь! – уточнил Ярыгин и направился в ванную комнату.

Через пять минут, почистив зубы и приняв душ, он уже лежал в постели, сладко зевая. День все-таки выдался хлопотный.

Сбор дани

Цвях пил всю ночь.

Вместе с Оболенцевым он тоже посетил ночью туалет в ресторане и воспользовался случаем: записал на свой счет поимку давно разыскиваемого грабителя по кличке Дылда. Дело было нетрудное: пострадавший оказался тут же, в наличии, лежал рядом с бандитом. А двое молодых милиционеров – подчиненные капитана. Они молча подписали протокол, где значилось, что Дылду задержал Цвях.

Разбудил Цвяха телефонный звонок.

Он с трудом поднялся с постели, несколько секунд вглядывался в спящую рядом с ним акробатку, пытаясь понять, как она здесь очутилась.

– Цвях! – узнал капитан голос Юрпалова. – Ты что, забыл, какой сегодня день? Продери глаза.

– Не суетись, Юрпалов, – прохрипел Цвях. – Чего кипятишься? Из-за того, что по счету ночью не заплатил?

– По счету ты никогда не платишь! – отрезал Юрпалов. – Забыл, что сегодня сливки снимать?

– Давно пора изменить порядок! – рявкнул неожиданно Цвях.

– Ты, я чувствую, договоришься, – обрезал его Юрпалов. – Учти, незаменимых нет!

Намек был более чем прозрачен.

– Ладно, Юрпалов, не лезь в бутылку! – миролюбиво проговорил Цвях. – Через полчаса буду.

Положив трубку, он грубо разбудил акробатку, буквально сбросив ее с постели.

– Проваливай, фря! Мне уходить треба!

Бедная женщина молча поднялась с ковра и стала поспешно одеваться.

– Мог бы и пораньше разбудить! – сказала она укоризненно. – Завтраком не покормишь?

– Кафе за углом! – продолжал грубить Цвях. – А бабам я не плачу даже завтраками.

– Грубый ты какой! – обиделась акробатка.

– Какой есть! – отмахнулся Цвях. Акробатка мигом исчезла за дверью.

Через минуту и сам капитан, кое-как умывшись, вышел вслед за ней.

«Не люблю жилистых баб! – подумал он. – Баба должна быть мягкая и нежная, как Белянка!»

Цвях зашел в магазин, где в отделе «соки-воды» жаждущие могли поутру «поправить» тяжелую голову.

– Даш, когда дашь? – пошутил он, хлопнув по заду толстую продавщицу.

– Что-то тебя сегодня рано на едьбу потянуло, – привычно отмахнулась Даша. – Тебе как всегда?

– Сто коньяка и бутерброд с сырокопченой! – заказал Цвях. – Только в темпе, дела стоят.

Она быстренько исполнила заказ, и Цвях с удовольствием опохмелился и закусил.

– Небось и не завтракал? – пожалела его продавщица.

– Не-а! – пробормотал Цвях с набитым ртом. – Некогда было!

– Оставайся, покормлю! – предложила Даша, призывно сверкнув глазами.

– Некогда, Даш! – успокоил ее Цвях. – В другой раз.

Он еще раз на прощание хлопнул ее по заду и ушел.

На улице его уже ждал автомобиль. Цвях сел в машину и стал одну за другой объезжать торговые точки. И везде его встречали заискивающей улыбкой и с полупоклоном отдавали плотный конверт, набитый купюрами большого достоинства…

Но капитан Цвях был уязвлен в самое сердце, он понял, что в команде у него не самое высокое место. Так основательно ему раньше не давали этого понять. Цвях знал, что сейчас ему Юрпалова не достать. Они вместе с Борзовым и Багировым в комсомоле, а затем и в горкоме партии работали. Дружили.

«У нас незаменимых нет!» – вспомнил он телефонный разговор. Цвях сразу же возненавидел Юрпалова после этого разговора.

«Не дай бог тебе на чем-нибудь проколоться! – злорадно подумал он. – Тебя я буду убивать долго!» И улыбнулся самой дружелюбной улыбкой, какая нашлась в его арсенале.

– Запиши за мной, Михаил Тимофеевич! – сказал он добродушно. – Я тоже живой человек, могу ночь прогулять. Акробатку твою поимел, так себе бабец, жилистая, как старая корова. Единственное удовольствие – экзотика. Успел трахнуть ее, пока она перелетала с одной трапеции на другую.

– Нашел, кого трахать, – не реагируя на состояние Цвяха, все еще недовольно заметил Юрпалов, – она же лесбиянка. Слушай, Цвях! Если мы с тобой в одном деле, то это еще не значит, что ты можешь себе все позволять.

– Ясно! – мрачно ответил капитан. – Все равны, но есть те, кто ровнее!

– Вот именно! – подхватил Юрпалов. – Ты не глупый парень, но на рожон не лезь, яйца прищемят. Запомни: доить могут все, а деньги зарабатывать – на это талант требуется.

Цвях спрятал во внутренний карман кителя конверт потоньше, а толстый бросил в кейс.

Сделав ручкой «до свиданья», Цвях оставил гостиницу «Москва» и, сев в машину, поехал к своему непосредственному шефу, полковнику Багирову, начальнику горотдела милиции. В горотделе Цвях был своим человеком. Помогал всем, кому хотел, кого считал «нужным». Одних поил за свой счет, других водил к бабам, причем обслуживали их, разумеется, бесплатно, третьим помогал установить нужные связи для жен, детей, любовниц. Всем он был нужен, все были ему обязаны.

Войдя в приемную полковника, он сразу же устремился к секретарше, которая раз в неделю «печатала» ему до утра.

Цвях ловко выудил из кармана большую плитку шоколада, который так любила секретарша.

– Раечке, подсластить тяжелую работу! – объяснил он. – Начальник у себя?

Раечка спокойно смахнула плитку шоколада в средний ящик стола и профессионально улыбнулась капитану. В глубине души она не любила и боялась этого человека, который неизвестно откуда взялся в их городе несколько лет тому назад. Не имея никакого образования, он уверенно продвигался по службе, очень быстро стал капитаном.

Цвях уверенно открыл дверь, вошел в кабинет и плотно затворил ее за собой, предварительно удостоверившись, что секретарша сидит на месте.

– Она не любопытная! – раздался голос полковника Багирова.

Цвях улыбнулся шефу и по голубому паласу, забранному под плинтуса, прошел в глубь кабинета к Т-образному столу, во главе которого сидел сам полковник.

Смуглый брюнет с мужественными чертами лица прищурясь смотрел на вошедшего.

– Здравия желаю, товарищ полковник! – тоном любимца приветствовал шефа капитан Цвях. – Ваша доля явилась!

Он открыл «дипломат» и достал пухлый конверт.

Полковник относился к капитану Цвяху двояко: с одной стороны, он ценил в нем профессионала, готового на все, но, с другой стороны, побаивался. Ни для кого не было секретом, что для Цвяха нет ничего святого. В случае опасности сдаст любого.

Багиров проверил деньги и раздраженно заметил капитану:

– Что, самые засаленные выбрал?

– Я, что ли? – так же раздраженно ответил Цвях. – Это Юрпалов. Вы же знаете, мы для него лишь исполнители, а он – голова. И эта голова была бы без нас уже давно в местах не столь отдаленных и превратилась бы в драную жопу.

– Ты на Юрпалова не тяни! – заметил строго полковник. – Он в своем деле – генерал! А начальство не обсуждают и не критикуют! Ясно?

– Так точно, товарищ полковник! – вытянулся Цвях.

Багиров, очень довольный тем, что осадил Цвяха, сразу успокоился и спросил уже совсем другим тоном:

– Что нового в городе?

– Два гуся прилетели! – усмехнулся Цвях. – «Важняк» из союзной прокуратуры, Оболенцев, и его друг опер… ну, тот Волкодав, что «Океан» с ним раскручивал… А, вспомнил – Ярыгин.

– Чего их принесло? – раздраженно спросил Багиров. – В командировке? – Он встал из-за стола и нервно заходил по кабинету.

– На отдыхе! – успокоил полковника Цвях. – Я через Москву проверил, оба в отпуске, денег не густо, скоро отвалят обратно…

– Уверен?

– Я организовал шмон в их номере. По шмоткам видно. – Цвях гнусно ухмыльнулся. – Вчера ночью посетили ресторан-варьете. Опер певичку клеил. Только получил от ворот поворот.

– Наталья теперь в порядке! – заметил полковник. – Зачем ей нищий опер? Ладно! Клеил не клеил… На отдыхе это – не грех. Но ты глаз с них не спускай! Попаси их. Мало ли что? Не помешает…

– Сделаем! – лениво пообещал Цвях.

Багиров пристально посмотрел на капитана, будто в первый раз увидел его. Этот взгляд действовал на всех, кроме Цвяха. Всякий раз, когда наступал такой момент, Цвях начинал шутить и балагурить. И теперь он решил снять напряжение.

– Есть такой анекдот. Приходит теща к зятю и говорит: «Ваня, я очень хочу быть похороненной у Кремлевской стены. Сделай!» – «Хорошо, – отвечает Ваня и говорит ей на следующий день: – Я все устроил, но ложиться нужно сегодня!»

Полковник радостно захохотал. Он очень не ладил со своей тещей.

– Ты к чему это? – спросил он, нахохлившись.

– А к тому, что если чего-то очень хочется, например, быть похороненным у Кремлевской стены, то можно лечь и сегодня! Чего стоит жизнь при неудовлетворенных желаниях?

– По-моему – ты удовлетворяешь все свои желания.

– «Выпил – сунул» – это не желания, – ухмыльнулся Цвях, – это физиологические потребности. Откуда вам знать про мои неудовлетворенные желания?

– Меня это не интересует! – отмахнулся полковник. – Ты мне лучше расскажи, каким образом ты в героях оказался сегодня ночью?

– Вы насчет Дылды, что ли? – сразу остыл Цвях. – Я его задержал в туалете гостиницы.

– А он утверждает, что его «вырубил» не ты, – ухмыльнулся Багиров. – По нашим сведениям выходит, что это и был приезжий опер. Вот так-то! Герой! До чего вы, молодые, хваткие. Прямо оторопь берет.

– Когда я брал Дылду, – заметил спокойно Цвях, – Ярыгина вашего не было и близко. Его друг, Оболенцев, может это подтвердить. И в протоколе ясно написано, кто брал Дылду. А начальник горотдела милиции обязан верить и протоколу, и своему сотруднику, а не объявленному во всесоюзный розыск беглому каторжнику.

– А если я Ярыгина приглашу на очную ставку? – ухмыльнулся Багиров, явно издеваясь над Цвяхом.

– А на хрена вам это надо? – спокойно ответил тот. – Отчетность портить?

Багиров думал недолго. Действительно, Цвяху это расследование никаких неприятностей не принесет, в протоколе и не сказано, что капитан «вырубил» преступника, а лишь оформил задержание. Ну, а лавры приехавшему из Москвы оперу он не собирался отдавать.

– Иди, Серега! – устало приказал полковник. – И научись придерживать себя.

– Так жизнь – не скачки, где жокеи договариваются, кто сегодня победит, а кто завтра, – усмехнулся у двери Цвях.

– Жизнь сложнее, согласен! – потягиваясь в кресле, не спеша проговорил Багиров. – Но с теми, кто себя не придерживает, поступают так же, как и с несговорчивым или нечистоплотным жокеем, – ломают кости! Запомни это!

Последние слова прозвучали как неприкрытая угроза.

Цвях так это и расценил и дал себе слово научиться сдерживаться.

«Ничего! Будет и на нашей улице праздник!» – успокоил он себя.

Неудача

Оперативник, оставленный Цвяхом у гостиницы следить за приезжими москвичами, отвлекся на неожиданно появившуюся красотку и прозевал подопечных…

Оболенцев с Ярыгиным после ночного гулянья проспали, поэтому решили ограничиться легким завтраком: по бутылке кефира, вареному яйцу с булочкой и по чашке черного двойного кофе.

– Экономный ты очень! – вздохнул Ярыгин, жалуясь как бы сам себе.

– Экономика должна быть экономной! – сухо отверг его намеки Оболенцев. – Я не хочу, чтобы ты растолстел. Что я Маше скажу?

– Это я что Маше скажу, когда она увидит половину мужа, отощавшего от скаредности друга? – заныл Ярыгин. – Думаешь, можно будет ее убедить, что я вес потерял не по кустам с бабами?

– Допивай скорее кофе, – заторопил Оболенцев, – и марш в санаторий.

В холле Ярыгин сразу же заметил «опекающего» за стеклянной дверью гостиницы.

– Нас пасут! – бросил Ярыгин Оболенцеву.

– Вижу, не слепой! – ответил тот. – Надо обрывать «хвост». Ваня, покажи класс!

– Айн момент! – засмеялся Ярыгин. Он уже заметил красивую девушку.

– Видишь красотку, которая собирается покинуть гостиницу? – спросил он у Оболенцева.

– Вижу! – кивнул тот головой. – Кадрить собираешься? Маше накапаю!

– Смотри, важняк…

Ярыгин подошел к девушке и ласково улыбнулся.

– Девушка, вас давно ожидает вон тот молодой парень! – И он указал на оперативника, оставленного капитаном Цвяхом.

– А кто это? – широко раскрыв глаза, удивилась девушка.

Для Ярыгина не составляло тайны ее пребывание в этой гостинице. Он прекрасно знал, чем занимаются подобные красотки, приезжающие на юг подзаработать.

– Это посыльный одного из представителей высшего света города! – важно заметил Ярыгин на полном серьезе. – Он хочет сделать вам очень лестное предложение.

– Да-а? – еще больше загорелись глаза у представительницы древнейшей профессии.

Она выпорхнула из гостиницы, как красивая пестрая бабочка, и полетела к оперативнику, ожидая нектара и амброзии.

– А вот и я! – прощебетала она, демонстрируя свою фигуру.

И пока ошеломленный оперативник увлеченно любовался экстерьером неизвестно откуда взявшейся красотки, Ярыгин с Оболенцевым, как говорится, «огородами, огородами и к Котовскому».

Легче всего затеряться от пристальных глаз на пляже. Когда все раздеты, то среди массы тел трудно найти человека. Поэтому Оболенцев и Ярыгин постарались побыстрее освободиться от одежды и пуститься в заплыв.

– До буйков и обратно! – предложил Оболенцев.

Ярыгин рукой указал на виднеющуюся в километре от берега землеройную плавучую платформу, так называемую дночерпалку.

– На дночерпалку не хочешь забраться? Позагораем там.

– С ума сошел? – протянул возмущенно Оболенцев. – До нее километр с гаком. Ты забыл, что мы сюда не отдыхать приехали. Насколько я помню, ты рвался познакомиться с врачихой из санатория XX партсъезда. Очень мне любопытно: устоит она перед тобой или нет…

– Что интересно, не скрою! Но не продается на сто процентов лишь тот, кого не покупают.

– Ты хочешь сказать, – обиделся Оболенцев, – что нас с тобой можно купить?

– Нельзя! Но стопроцентной гарантии дать не могу. Столько раз уже видел, как замечательные ребята ломаются… Большинство на девчонках горит, – теперь уже более иронично продолжал он. – Попадется какая-нибудь стерва-выжига, станет требовать: то ей, се ей. Ну и ломаются! А в этом деле, сам знаешь, коготок увяз – всей птичке пропасть.

– Ладно, кончай учить, философ! – Оболенцев прыгнул в воду и поплыл.

Ярыгин последовал за ним, стараясь побыстрей его догнать. До буйков они еще шли голова к голове, а обратно к берегу Оболенцев не сумел оказать другу достойного сопротивления. Когда он доплыл до берега, Ярыгин уже весело посвистывал:

– Фыоть-фьють! И ку-ку!.. И фора не помогла.

Оболенцев выбрался на берег и уселся рядом с Ярыгиным.

– Возраст начинает сказываться! – заявил он грустно. – Дыхалка стала подводить.

– Плохому танцору знаешь, что мешает? – засмеялся Ярыгин.

– Знаю! Отсутствие слуха.

– Так что учись, пока я жив! – заметил Ярыгин и, взяв вещи, пошел переодеваться.

Вернувшись к Оболенцеву одетым, он бросил к его ногам плавки в целлофановом пакете и заговорщически прошептал:

– Иду на штурм непоколебимой цитадели здравоохранения.

Махнув на прощание Оболенцеву рукой, он покинул друга.

Стараясь не попасть на глаза рыскающему по пляжу незадачливому оперативнику, оставленному капитаном Цвяхом, Ярыгин сел в автобус и через десять минут высадился уже неподалеку от санатория имени XX партсъезда.

Корпуса санатория были заботливо обнесены кованой чугунной оградой. К воротам вела дорога, выложенная гладкими бетонными плитами. Светлый мрамор, которым были облицованы несколько корпусов, ослепительно сверкал на солнце.

У проходной санатория Ярыгину пришлось задержаться. Пожилой вахтер подозрительно взглянул на него опытным взглядом и решительно преградил дорогу.

– Попрошу предъявить документ! – грозно произнес он, делая ударение в слове «документ» на «у».

Ярыгин передал вахтеру свое удостоверение и, пока тот дотошно изучал его, с удовольствием оглядел проходную.

Под огромным портретом Брежнева висел громадный лозунг: «Здоровье – народу!», а название санатория было написано на маленькой и неприметной табличке, так что сразу и не разглядишь.

Вахтер, беспомощно вздохнув, вероятно, сожалея, что нельзя тормознуть докучливого посетителя, вернул Ярыгину удостоверение и посторонился, пропуская его на территорию санатория.

Санаторий выглядел безлюдным, но очень ухоженным.

Ярыгин понимал, что те отдыхающие, которые могли купаться и загорать, сейчас вовсю пользовались своей привилегией на отдельный и такой же ухоженный пляж с индивидуальными грибком, шезлонгом и надувным матрацем.

Вдыхая запах роз, Ярыгин направился по кипарисовой аллее к возвышающемуся над остальными центральному корпусу. Его внушительная колоннада напоминала о далеком дворянском прошлом.

Войдя в здание центрального корпуса, он сразу нашел нужную ему дверь. На ней черным по белому было написано: «Администратор». Открыв дверь, Ярыгин обнаружил перед собой опрятную старушку, которая, по его представлениям, видела еще Сталина.

– Вам кого, молодой человек? – строго спросила она.

– Невропатолога ищу!

– Северину? – сразу поняла старушка. – Все только к ней и ходят.

– И я тоже! – нетерпеливо сказал Ярыгин. Ему не хотелось терять время со словоохотливой старушкой. А что старушка не прочь поговорить, было видно невооруженным глазом.

– До конца коридора, дверь справа! – сухо пояснила обиженная старушка и занялась какими-то бумагами.

Ярыгин поспешил закрыть дверь и помчался по коридору.

Красавица блондинка в белом халате на фоне белой мебели, белых стен, белых занавесок и бьющего в окно солнца произвела на Ярыгина ошеломляющее впечатление. Склонившись над столом, она что-то писала в журнале и на вошедшего не обратила ни малейшего внимания.

Осторожно прикрыв за собой дверь, по толстой ковровой дорожке Ярыгин неслышно прошел к стоявшему рядом со столом стулу.

Северина продолжала писать, чему-то улыбаясь, совершенно не реагируя на присутствие Ярыгина.

Ярыгин кашлянул, чтобы привлечь внимание к своей персоне. Это ему удалось.

– Вашу санаторную книжку, пожалуйста… – рассеянно взглянув на него, попросила Северина.

Ярыгин достал и протянул ей удостоверение МВД СССР.

Она так же рассеянно взяла удостоверение. Раскрыв его, сверила невидящими глазами фотографию с оригиналом и спросила:

– На что жалуемся? У вас вид очень здорового человека.

– У нас больных не держат! – улыбаясь ответил Ярыгин. – Видите ли, я из МВД СССР, из уголовного розыска.

Северина вздрогнула, словно очнулась, и внимательно вчиталась в документ, который держала в руках. Покраснев, она вернула удостоверение Ярыгину и сказала:

– Вам, очевидно, нужна наша администрация! Так вы ее прошли. Первая комната от входа. А если вам нужна администрация санатория, так это вообще в другом крыле, на втором этаже.

– Мне нужны вы, Северина Ольга Игоревна! Если не ошибаюсь?

– Не ошибаетесь! – мрачно сказала Северина. – Но я ни в каких уголовных делах не замешана, так что не понимаю, зачем я вам понадобилась.

– У меня к вам несколько вопросов… – слегка смешался Ярыгин, стараясь смягчить тон, – по поводу «Белой дачи».

– Что? – замерла Северина.

– Вас ведь туда приглашали, не правда ли? – поспешил спросить Ярыгин.

Северина резко изменилась в лице. Сначала она побледнела. Потом гнев вызвал румянец на ее щеках, и она резко поднялась с места.

– Нам не о чем говорить! – отчеканила она ледяным и жестким тоном.

– Но мне необходимо… – стал уговаривать ее Ярыгин.

Северина тут же его прервала:

– А мне – нет!

Она пошла к входной двери, распахнула ее и, обнаружив сидящего у ее кабинета пациента, пригласила того войти в кабинет.

– Вы к невропатологу?.. Проходите, пожалуйста!

Складывая газету, в кабинет вошел отдыхающий, один из тех, чье больное сердце и измочаленные нервы сделали для него уже невозможным пребывание на пляже под жаркими лучами южного солнца в обществе полуголых див, охотниц за связями и толстыми кошельками.

– Товарищ уже закончил? – полюбопытствовал вошедший, профессионально окидывая Ярыгина холодным взглядом.

– Товарищ и не начинал даже! – с грустью констатировал Ярыгин и вышел в любезно открытую для пациента дверь. – До свиданья, Ольга Игоревна! – попрощался он, не глядя на разгневанную женщину…

«Да-а… ну и прокололся! – озабоченно думал Ярыгин, выходя за проходную санатория. – Кирилл теперь засмеет!»

Глядя на его озабоченное лицо, старик вахтер злорадствовал в душе.

«Несолоно хлебавши, кажись, уходишь, голубчик! – думал он. – Не в свои сани не садись!» Однако, почтительно согнувшись в полупоклоне, громко произнес вслух:

– Всего вам хорошего, почтеннейший! Приходите еще! Всегда рады вас видеть!

Но если лицо его оставалось каменно-невозмутимым, то глаза посмеивались, провожая Ярыгина.

«Сыщикам здесь не место!» – произнес он про себя.

Заботы, заботы

Борзов Петр Григорьевич с утра пребывал не в духе.

Когда он проснулся, его жена и дочь еще спали – вчера поздно пришли с концерта Кобзона.

Приняв, как всегда, контрастный душ, Петр Григорьевич почувствовал зверский аппетит. Холодильник был набит продуктами, но на плите царила девственная чистота. Прислуги в предназначенной ей комнате Борзов не нашел.

Покрутившись в поисках обслуживающего персонала, он обнаружил на видном месте, на столе, записку:

«Милый! Я отпустила Глашу к заболевшей матери. Сделай себе завтрак, не сочти за труд!»

Петр Григорьевич рассвирепел.

«Я бы ее послал к… матери! – злобно подумал он. – Только не к заболевшей. Ишь, моду взяла. За мой счет добренькой быть».

Однако делать было нечего. Борзов подогрел в чайнике воду, насыпал в большую чашку две ложки растворимого кофе, сотворил себе пару огромных бутербродов с нежной ветчиной и солеными огурчиками, нежинскими, специальной засолки, и все поспешно умял.

Голод он утолил, но аппетит нет, а уж об удовольствии нечего и говорить. Разве это можно назвать едой? По его представлениям, на завтрак должно обязательно быть горячее. Так рассуждал Борзов, отправляясь в горком партии на служебной машине.

Настроение было паршивое. И он знал истинную причину своего плохого настроения: днем раньше приехал Липатов, и хотя они накоротке пообщались, после тот не удосужился Борзова вызвать.

Это был плохой симптом.

Борзов с удовольствием посоветовался бы с женой, но тревожить ее сон не стал. Многим он был обязан Тамаре Романовне и ценил это как никто. Когда он узнал о связи жены с Липатовым, то несказанно удивился и подумал: «Надо же! Молодчина какая! И как это ей удалось?»

И радовался удаче жены как своей собственной.

Мысль о том, что ему изменили, наставили рога, обманули, не пришла ему в голову. Он сам был не без греха. Работа в горкоме комсомола на многое ему открыла глаза. Свою карьеру он начинал с проведения всевозможных оргмассовых мероприятий, которые, как правило, заканчивались пьянками с грудастыми пионервожатыми и легкодоступными комсомолками. Наиболее понимающие приглашались даже на «Белую дачу». Но без Тамары Романовны он в лучшем случае разделил бы долю Юрпалова, который вместе с Багировым был большим любителем таких акций.

В горкоме Борзов отвел душу. В этом заведении было на кого поорать, кого погонять. Мальчики для битья здесь получали нормальную зарплату. Из-за нее и надежд выбиться в люди они многое терпели.

Зайдя в кабинет, Борзов сразу позвонил Багирову.

– Аркадий Константинович, привет! Борзов! Как обстановка в городе?

– Доброе утро, Петр Григорьевич. Все спокойно.

– Липатов не звонит! – пожаловался он. – Может, что-нибудь по твоей части есть? Как там Москва?

– Вроде бы все без изменений! – отрапортовал Багиров, отлично понимая, что творится сейчас на душе у Борзова. – Липатов приболел немного. Видать, в машине просквозило. Не переживай, скоро поправится.

Борзову сразу же стало легче. Он радостно вздохнул и, вытащив одним рывком платок из кармана брюк, вытер потный лоб.

Теперь появился повод позвонить Липатову. Вчера, встречаясь с первым, Борзов обратил внимание, что Липатов был с ним сух и излишне официален.

«Может, это из-за болезни? – размышлял Борзов. – А может, и сердится на что-то. Кто знает этих стариков. Их так воспитывали. Не нравится им, что мы стали жить более открыто, чем они».

Борзов довольно ухмыльнулся, вспомнив о доме, который они с Тамарой отгрохали практически за государственный счет, материалы списывались на другие объекты, рабочая сила была солдатская, лишь кормежка дополнительная да некоторая сумма денег командиру – вот и все расходы.

«Может, завистники уже успели накапать Липатову про новостройку? – подумав, ужаснулся Борзов. – Нет! – успокоил он себя. – Откуда? Дом записан на тетку Тамары, баба тертая, не проболтается… Так звонить или не звонить?»

Борзов долго рассуждал, сидя за столом, потом походил по кабинету, подражая Липатову.

Телефонный звонок вывел его из состояния задумчивости. Звонил главный лесничий:

– Петр Григорьевич, я все подготовил!

– Что – все? – не понял Борзов. – Кто это?

– Да Кучерявый я! – удивился его забывчивости главный лесничий. – Вы приказывали организовать охоту на косуль…

– Семен Иванович, ты, что ли? – наконец понял Борзов. – Заработался я. Молодец, что напомнил.

После звонка Кучерявого Борзов обрел былую уверенность. Теперь было с чем звонить Липатову.

Борзов набрал номер телефона. Липатов трубку взял сам.

– Егор Сергеевич! – медовым голоском заворковал он. – Борзов беспокоит. Как ваше здоровье?

– Здравствуй, Петр! – радушно приветствовал его Липатов. – Как дела?

– Вашими молитвами, Егор Сергеевич! – распинался Борзов. – Для охоты я все уже подготовил.

– Какой охоты? – не понял Липатов. – Я разве заказывал охоту? – очень удивился он.

– Охота на косуль, Егор Сергеевич! – продолжил разговор Борзов. – Отдыхать тоже надо. А то все работа, работа… Постреляете, потом мой волшебник вам такую баньку сварганит, что сразу помолодеете и телом, и душой!

– Заинтриговал, заинтриговал, змей! Я тут немного прихворнул, видно, в машине просквозило, но сейчас уже совсем здоров, наши эскулапы лечат великолепно. Советский народ – самый счастливый народ в мире хотя бы потому, что у него настолько развитая медицина…

Липатов забыл, что говорит по телефону, а не на митинге или, на худой конец, на бюро обкома, и долбил Борзову минут двадцать о преимуществах социалистической системы перед капиталистической.

Борзов поначалу слушал его стоя, затем ноги затекли, и он осторожно, чтобы ничего не скрипнуло, сел в мягкое кожаное кресло, продолжая почтительно внимать своему патрону.

– …твоя идея поохотиться очень неплоха, скажу тебе прямо, – продолжал Липатов. – Когда ты запланировал это мероприятие? – по-деловому поинтересовался он в конце своей длинной речи.

– На субботу, Егор Сергеевич! – обрадовался Борзов, чувствуя себя опять в роли фаворита. – Чтобы у вас еще оставалось воскресенье – отдохнуть на своей даче.

– Ничего себе охота! – засмеялся Липатов. – Если после нее придется целый день еще отдыхать.

– Стрелять полетим! – пояснил Борзов. – А стрельба утомляет. Косуль-то много!

– Мысль, конечно, интересная… – после некоторой паузы обронил Липатов. – Работа на идеологическом фронте хоть и не получилась у тебя, но кое-чему все же научила. Нахватался!

– Старался, Егор Сергеевич! – закончил Борзов. – Хотя язык у меня подкачал, но зато я – человек дела и образец верности. Ну, а то, что косноязычен немного, так вы сами знаете, что в нашем деле это не самое страшное.

Борзов врал с таким вдохновением, что сам себе верил. Прекрасно он бы справлялся и с работой секретаря по идеологии, но на этой работе было слишком много лихих говорунов, запросто заткнувших его за пояс. Карьера здесь далась бы ему трудно, ведь выше головы не прыгнешь. Конкурентов хоть отбавляй, а новый Сталин еще не скоро придет, чтобы можно было убирать всех пачками. Вот они с супругой и решили прибрать к рукам правоохранительные органы города. Через них реально можно влиять на обстановку, держать за жабры непокорных. Тамаре Романовне удалось даже убедить Липатова передать Борзову кураторство и торговлей, и общественным питанием. Ведь за одну зарплату не обеспечишь отдых нужных людей, не ублажишь все их желания. И Липатов, несмотря на многочисленные возражения остальных членов бюро обкома, решил вопрос в пользу Борзова.

«Ночная кукушка дневную перекукует!»

– Верный от тоски безмерной, – захихикал Липатов. – Ну, заезжай за мной пораньше в субботу, отдохнем вместе. Считай, уговорил!

И он бросил трубку, не сочтя нужным попрощаться. Борзова он держал чуть выше прислуги и относился к нему соответственно.

Но тот не обращал на это никакого внимания, вернее, воспринимал как должное. Ощутив свою нужность, он внезапно почувствовал и голод. Борзов обожал пиры и приемы, чем всегда пользовались заезжие визитеры.

Забыв, что Тамара Романовна отпустила на весь день повара с горничной, чьи роли покорно исполняла одна безответная Глаша, он поехал домой. Эта деревенская деваха тридцати лет была настолько покорна, что, когда в отсутствие жены Борзов заявился домой поздно ночью в пьяном виде и забрался к ней в постель, она покорно приняла его.

Предвкушая хороший домашний обед, он явился домой. Однако дома застал жену с дочерью, собирающихся покинуть родные стены.

– А что, обедать не будем вместе? – спросил Борзов и сразу же вспомнил об утренней записке жены. – Черт, забыл!

– «Что-то с памятью моей стало, все, что было не с тобой, помню…» – насмешливо пропела супруга, с намеком чуть-чуть изменив слова песни.

– Ладно! – смирился Борзов. – Пообедаю у Юрпалова.

– Мы тоже идем туда! – подкрашивая губы, сообщила Тамара Романовна.

Борзов оглядел разряженную, как кукла, жену и вздохнул.

– Бриллианты в ресторан обязательно надевать? – спросил он укоризненно.

– Однова живем, милый! – засмеялась Борзова, глядя на его хмурое лицо. – Зачем бриллианты покупать, если прятать их. А коли тебе не нравится, можешь без нас обедать у себя в горкоме. Там не хуже кормят.

– В театры, на концерты… – неуверенно начал Борзов.

– …в гости, на приемы… – насмешливо продолжила Тамара Романовна. – Боже мой, какой ты скучный!

– Не выступай! – поддержала мать дочь Рита. – Красивая женщина очень хорошо смотрится в сочетании с бриллиантами. Только, мама, я не собираюсь обедать в кабинете. Да и тебе далеко еще до того времени, когда придется прятаться от людей. Ты у меня ого-го!

– Спасибо, родная! – поцеловала дочь Борзова. – Разве от твоего отца дождешься комплимента… Я прикажу Юрпалову оформить нам столик на двоих. А наш папочка будет обедать в кабинете, в гордом одиночестве.

– Поедете со мной? – неуверенно спросил Борзов у своих прекрасных дам.

– Вот поедем мы как раз с тобой, милый! – обрадовалась жена. – Юрпалов получил свежую партию «хванчкары», а ты же знаешь, что это мое любимое вино.

– Поехали! – прервал тираду жены Борзов.

– Командир! – насмешливо протянула жена. Но с послушным видом потянулась за мужем, который вышел из дома с гордо поднятой головой.

Снова в ресторане

После фиаско с Севериной Ярыгин поехал в гостиницу. По дороге он думал об Ольге. «Я к ней всей душой, – переживал Ярыгин, – можно сказать, с восхищением ее мужеством и принципиальностью, а она меня за одного из этих приняла, выставила как прощелыгу».

С Оболенцевым он договорился встретиться в ресторане гостиницы «Москва» в час дня. Когда Ярыгин вошел в полупустой зал ресторана, Оболенцев уже ждал его за столиком на двоих, изучал меню.

– Привет! – подсел к нему Ярыгин. – У тебя вид, как у Буриданова осла, застывшего между двух охапок сена. Если ты не можешь выбрать между куропаткой в белом соусе и рябчиками в мадере, то я за куропатку, она нежнее.

– Ты, как всегда, приходишь точно к подаче пищи! – с ехидцей заметил Оболенцев.

– Старая армейская привычка! – тут же парировал Ярыгин. – Ожидание портит аппетит.

Официант принес заказанные Оболенцевым сосиски и два стакана компота. Глядя на таких посетителей свысока, он удалился с недовольной миной на лице.

– Однако! – поразился Ярыгин. – Твоя немецкая скаредность уже доходит до неприличия. Ты видел, как на нас смотрел официант?

– Ваня! Уж больно ты привередлив сегодня. Ты давай лучше ешь и рассказывай.

– Когда я ем, я глух и нем! – заметил Ярыгин и приступил к еде.

– Поэтому я так мало еды и взял! – усмехнулся Оболенцев. – Не томи, я же вижу, что тебя просто распирает от желания поделиться со мной интереснейшими сведениями, которые тебе удалось добыть. Валяй.

– За порцию сосисок и стакан компота ты хочешь получить бесценные сведения? – заканючил Ярыгин. – Может, еще что-нибудь закажешь?

– Не цыгань!

Ярыгин вздохнул и стал рассказывать о своей встрече с Севериной.

Оболенцев невозмутимо слушал, со стороны можно было подумать, что ему рассказывают в пятый раз один и тот же анекдот.

– Стыдно здесь есть сосиски с компотом из черешни! – произнес Ярыгин, давясь последним куском. – Такое можно и в кафе получить, а не в ресторане.

– Как сработал, то и заработал… – иронично заключил Оболенцев.

Пока Оболенцев и Ярыгин обменивались репликами, по залу в сопровождении Юрпалова прошла модно одетая девушка и экстравагантная красивая женщина, в ее ушах сверкали крупные бриллианты.

Подойдя к столику с табличкой «служебный» – рядом с друзьями, – Юрпалов с умильным выражением на лице усадил сначала женщину, затем девушку, задвигая за ними стулья, потом разместился и сам.

Тотчас же к ним устремились два официанта. Один из них моментально открыл бутылку минеральной воды и, протерев салфеткой горлышко, наполнил фужеры. А другой, почтительно вслушиваясь в шепот Юрпалова, записал заказ, и оба исчезли.

– Борзова! – тихо сказал Оболенцев, глядя в противоположную сторону.

– Ни фига себе! – не удержался Ярыгин. – С какими брюликами разгуливает. В каждом ухе по «Волге».

– Ваня, Ваня… – прошептал Оболенцев. – Имеющий уши да услышит.

К Оболенцеву подошел их официант и брезгливо подал счет, в котором все совпадало до копеечки.

Оболенцев так был этим поражен, что машинально заказал еще две порции блинчиков с вареньем, искоса наблюдая, как Борзова, достав из сумочки очешник, надевает очки и достает какую-то бумагу.

Официант с тем же брезгливым видом принял заказ у Оболенцева и удалился на кухню.

Друзья внимательно и незаметно наблюдали за Борзовой. Кивнув утвердительно Юрпалову, Тамара Романовна взяла услужливо поданную авторучку и подписала бумагу, которая немедленно исчезла в кармане директора ресторана.

Тут же к ним подскочил официант, несший поднос с дорогими закусками и бутылкой красного вина.

– «Хванчкара»! – тихо определил Оболенцев. – Смотри! Сейчас он разольет вино по бокалам, а бутылку на стол ставить не будет…

Ярыгин, наблюдая, как официант, разлив по бокалам темно-красное вино, поставил бутылку на стоящий у стены маленький столик, оторопело спросил у Оболенцева:

– Откуда ты знаешь?

– Мадам при исполнении! – не глядя на товарища, произнес Оболенцев. – Заметил, бумаги подписывает?

– Кирилл, из тебя бы вышел классный сыщик!.. – подковырнул друга Ярыгин. – Может, ты знаешь, кто с ней?

– Дочь, – все так же тихо отвечал Оболенцев. – Рита. Двадцать один год. Студентка. На каникулах. Еще есть вопросы?

В это время официант с постным лицом поставил перед ними тарелки с блинчиками и, громыхнув подносом, удалился с гордым видом.

– Имеется только один вопрос! – вздохнул Ярыгин. – Когда ты меня будешь сносно кормить, чтобы Маше обратно не стыдно было показать?

Но Оболенцев, невозмутимо намазывая на блинчик жидкое, как вода, варенье, проговорил:

– Кушай, Ваня, кушай! И ты тоже лет через десять станешь классным сыщиком…

Тамара Романовна, подписав акт о проверке ресторана «Москва», мановением руки отослала прочь Юрпалова и стала неторопливо обедать, ощущая себя если не царицей или владычицей морской, то столбовой дворянкой, не меньше.

А ее муж, обедая в это же время в отдельном кабинете, скрытом от посторонних глаз, просто радовался вкусной еде и хорошему вину.

«Царские» забавы

Липатов чувствовал себя на вершине славы.

Поначалу быстрая карьера его пугала, но человек ко всему привыкает, даже к плохому, а к хорошему значительно быстрее.

Став первым секретарем обкома, Липатов обрел уверенность в завтрашнем дне, поняв, что эта номенклатура – вечна. Кто попадает в обойму, может жить припеваючи без боязни быть разоблаченным. Ни милиция, ни всесильный КГБ не имели права вторгаться в жизнь первых секретарей, собирать на них компромат.

Сознание человека быстро приспосабливается к изменившимся обстоятельствам, а за сознанием подтягивается и все остальное.

Когда генсек приблизил к себе Липатова, тот ощутил пристальное внимание к своей особе со стороны других приближенных. Он стал почти ровней тем, кого раньше видел лишь на трибуне Мавзолея или в газетах.

И вокруг Липатова стали группироваться те, кто стремился воспользоваться новым фаворитом, чтобы в удобный момент, употребив его как таран, установить собственную власть. Эти люди были очень могущественны.

Они накапливали силу для того, чтобы схлестнуться в борьбе за власть после смерти Брежнева с другими кланами. В этой схватке кое-кто рассчитывал на поддержку Липатова. Но Липатову, как и им всем, ничто человеческое было не чуждо.

Он очень любил отдыхать у себя в области, где ежегодно стремились провести отпуск не только миллионы сограждан, но и сильные мира сего. Порой особо важных персон на отдых приезжало так много, что Липатов во время застолья, пошучивая, предлагал провести выездное заседание Политбюро и приговаривал: «Москва, конечно, первый город в СССР, но наш город тоже не второй». Здесь он себя чувствовал владыкой, где все ему подчинено.

В субботу утром Липатов велел разбудить его пораньше.

«Раз Борзов организовал охоту, грех не отдохнуть!» – подумал Липатов.

Нельзя сказать, что он очень любил охоту. Однако если глава государства ее любит, то приближенные любить просто обязаны.

«Куда конь с копытом, туда и рак с клешней».

Ровно в обусловленное время к его особняку подкатила новенькая «Нива», за рулем которой сидел представительный Валера, в нужный момент бывший для Борзова всем: шофером, банщиком, сводником, охранником… В общем, на все руки мастер был этот чемпион по вольной борьбе.

Липатов вышел почти вовремя, чуть задержавшись, как и полагается высокому начальству, в охотничьем костюме и с карабином с оптическим прицелом, который ему подарил командующий округом.

– Куртку-меховушку надо захватить! – побеспокоился Борзов.

– Ты случайно не перепутал время года? – насмешливо спросил Липатов.

– Егор Сергеевич! – расстилался Борзов. – Мы же с вертолета будем охотиться. Вас может продуть. Только недавно болели. Зачем свое драгоценное здоровье подвергать опасности?

С одной стороны, Липатов очень не любил, когда подчиненные напоминали ему о его возрасте. Но с другой – время было такое, что болеть никак нельзя, в любой момент Брежнев мог «откинуть копыта», тогда начнется… Многие уже на стреме, очень многие. И тут главное – не растеряться и не заболеть. Каждый клан будет драться за своего главаря. Кто не успел, тот проиграл!

– Ладно! – недовольно проговорил Липатов. – Ценю заботу, Петр!

И он кивком головы послал своего охранника за меховой кожанкой.

Тот мигом принес ее, все загрузились в машину и поехали на аэродром, где уже дожидался военный вертолет, подготовленный специально для охоты.

Как только Липатов с Борзовым вместе со своей охраной поднялись на борт, вертолет взмыл в воздух и полетел в заповедник, где в естественных природных условиях размножались косули и где главным лесничим уже была организована облава на небольшое стадо, обреченное на заклание во имя удовлетворения естественных потребностей высокого начальства.

А что может быть естественней, чем потребность убивать?

В кабине пилот лично помог Липатову и Борзову прикрепить пояса безопасности, и они застыли, держа в руках карабины, упираясь ногами в специальные стойки возле открытого борта вертолета.

Пилот быстро нашел место, где в заповеднике было окружено стадо косуль, ожидающее своей участи.

Смерть шла к ним с неба.

Как только вертолет с рокотом завис над поросшей густым кустарником всхолмленной поверхностью земли, Липатов и Борзов изготовились к стрельбе, прижав к плечам карабины.

Тотчас же загонщики стали выгонять стадо из чащи.

Косули вырвались на склоны холмов, поросших густым кустарником, и, обезумев от рокота вертолета, стремительно помчались вверх. Вертолет, заложив крутой вираж, устремился за ними.

И сразу же зазвучали выстрелы.

Липатов и Борзов, припадая к оптическим прицелам и с азартом вскрикивая, нажимали на спусковые крючки карабинов и при каждом удачном выстреле издавали вопли индейцев племени сиу.

Охваченные ужасом косули метались из стороны в сторону, пытаясь найти место, где страшное чудовище, изрыгающее смерть, отстанет от них.

Но чудовище не отставало, и бедные косули продолжали метаться, оставляя позади себя бьющихся в агонии убитых и смертельно раненных собратьев и сестер.

Лишь паре-тройке животных удалось живыми и невредимыми добежать до соседней чащи, где они скрылись от вертолета. Только тогда довольные и возбужденные охотники отставили в сторону карабины.

А внизу специальная команда уже собирала трофеи удачной охоты.

– Не забудь, Петр! – вспомнил Липатов. – Пошлешь мясо в Москву по списку. Главное – внимание… Впрочем, ты же знаешь, не впервой! Обычай надо соблюдать…

Липатов крепким рукопожатием отметил хорошую работу пилота. Кроме рукопожатия, тому полагалась туша косули и сумма, равная месячному окладу…

– Неплохо у тебя получалось! – похвалил Борзова Липатов. – Не отставал от старика.

– Есть с кого пример брать, Егор Сергеевич! – с подобострастием ответил Борзов. – Да и какой вы старик? Всем нам сто очков вперед дадите!

– Какая дальнейшая программа? – спросил Липатов, когда они уже сели в машину.

– Сейчас поедем в охотничий домик, где вас ждет банька, – стал перечислять Борзов. – Валера покажет свое мастерство, он и в этом деле профессор.

– А затем? – нетерпеливо перебил его Липатов.

– К этому времени и тушку косули зажарят со специями на вертеле, – продолжал Борзов. – Есть к вашим услугам и бутылочки с разными напитками, на выбор, и все другое… чего изволите.

– Посмотрим, посмотрим!.. – удовлетворенно проговорил Липатов.

Охотничий домик был сработан на славу. На славу властям предержащим.

Пол в холле укрывал толстый ковер, чтобы можно было сразу же после бани выйти босиком. И мягкая плюшевая мебель готова была принять в свои объятия распаренных гостей. В углу холла стояла лаковая тумбочка с телевизором «Сони» и видеомагнитофоном той же марки.

Рядом с холлом – столовая. Стены и потолок обшиты деревом. С потолка на цепи свисала массивная, под старину, люстра. На стенах висели несколько натюрмортов с фруктами и дичью в стиле «старых фламандцев». Вокруг овального стола темного дерева располагались такие же стулья с высокими резными спинками.

Липатов, несмотря на свои шестьдесят лет, пересидел в бане Борзова, а тот поспешил покинуть парную, сердце уже не выдерживало.

– Слабак! – удовлетворенно бросил ему вслед Липатов.

– Егор Сергеевич, таких крепких, как вы, сейчас не делают! – польстил патрону Борзов.

– Ладно уж! – протянул довольный Липатов. – Пришли мне своего Валеру, пусть попарит, раз ты так его хвалишь.

Борзов вышел из парной и послал к Липатову Валеру, ожидавшего в предбаннике.

– Иди, попарь шефа и делай все, что скажет! – строго велел он любимцу.

– Все будет сделано в лучшем виде, Петр Григорьевич! – отчеканил Валера и исчез в парной.

А разомлевший Борзов направился в столовую, где устроился на стуле с высокой спинкой, подложив под себя мягкую подушечку. В купальной простыне Борзов выглядел почти как римский сенатор, у которого только нос подкачал.

В столовую заглянула молоденькая девушка-официантка с белой наколкой в волосах.

– Петр Григорьевич! – воскликнула она изумленно. – Вы же велели накрыть на веранде.

– Ну? – тупо спросил Борзов, плотоядно поглядывая на нее.

– А сами тут сидите! – тоном любимицы проговорила она.

– Не сижу, – назидательно заметил Борзов, – а ожидаю. Сказать кого?

– А я и так знаю! – засмеялась с детской непосредственностью девушка. – Липатова. Его небось Валера парит?

– Не Липатова, – возмутился Борзов, – а одного из руководителей партии.

И тут же в проеме двери появился Липатов, раскрасневшийся и довольный, приглаживая остатки волос.

– Мастерски твой Валера меня… попарил! – засмеялся он. – Владеет вопросом, молодец!

– Он у меня на все руки мастер, – довольно усмехнулся Борзов. – Спортсмен, борец, призер первенства Европы, но… все в прошлом.

– На какой он у тебя должности? – спросил, о чем-то думая, Липатов.

– Сейчас спортпрофилакторием у нас заведует, – заволновался Борзов. – Можем повысить, человек верный!

Липатов задумался.

– Верный, говоришь? – спросил он, прищурив глаз. – Верные нам нужны… Кругом демагоги, критиканы! «Правду» – и ту в заблуждение ввели… Слыхал, какую я отповедь дал ее собкорам после двадцать шестого съезда?

– Конечно, слыхал! – произнес Борзов, почтительно стоя с момента появления Липатова.

– Забыли писаки, – злорадно проповедовал Липатов, – что представляют не газету в области, а область в газете… Хорош у тебя Валера! – перескочил он неожиданно на другую тему. – В зятья не тянет?

– В кого? – опешил Борзов. – В зятья?

– В зятья, в зятья! – раздраженно повторил Липатов. – Ты глухой стал на старости лет?

– Да Ритка вбила в голову – за дипломата! – виновато оправдывался Борзов.

Липатов обиженно пожевал губами и сухо спросил:

– Мы где обедать будем?

Обернутый в купальную простыню Липатов больше походил на римского патриция, чем Борзов, но все же оба были ряженые.

– На веранде! – произнес Борзов, осторожно беря Липатова под локоть.

Они вышли на веранду, где длинный стол был заставлен тарелками с великолепной закуской и горячительным на любой вкус.

Валера, тоже обернутый в простыню, чувствовал себя не в своей тарелке. Но, тем не менее, ловко разрезал арбуз в форме цветка.

Неподалеку от веранды на специально оборудованном месте, выложенном темным кирпичом, посреди темно-зеленой лужайки горел костер, на котором двое из обслуги жарили тушу косули.

Липатов сел за стол. Возле него сразу же засуетился Валера.

– Что будете пить, Егор Сергеевич? – услужливо спросил Борзов.

– Пока при власти, пьем только коньяк, – многозначительно ответил Липатов.

Выпив, не закусывая, рюмку коньяка, он брезгливо сказал:

– Что это она за глупость себе в башку вбила? У нас тоже жить можно, если ум есть. Передай от меня, чтобы дурь из головы выбросила. Знаю я этих дипломатов!.. Все Западу в рот глядят! Доглядятся!.. Тамару подтяни! Одни цацки и тряпки на уме. Ответственным работникам надо жить с оглядкой на народ… Учу вас, учу… Как об стенку горох!

К ним подошла официантка.

– Когда прикажите подавать горячее? – неожиданно прервала их разговор, подошедшая официантка. И обжигая жарким взглядом Липатова, добавила: – Косуля готова!

– Пусть еще поджарят, до корочки, как я люблю! – велел ей Липатов, не обращая никакого внимания на ее призывы.

Официантка, покачивая бедрами, пошла к поварам, жарившим косулю, чтобы довести до их сведения приказание патрона.

Липатов вместе с Борзовым проводили ее долгим взглядом, один с предвкушением послеобеденного «отдыха фавна», другой с легким сожалением, что молодость больше не привлекает, потому что не возбуждает. Прав был поэт, когда говорил, что крепчает нравственность, когда дряхлеет плоть.

– Значит, о чем мы договорились? – подняв кверху брови, спросил Липатов.

– Обо всем! – угодливо произнес Борзов, напуганный сухим тоном Липатова.

Довольный Липатов продиктовал условия договора Борзову:

– Ритку выдадим за борца! Борцы надежнее!.. А Тамару, пожалуй, пришли ко мне. Я сам ее проинструктирую.

– Как скажете, Егор Сергеевич! – покорно согнул шею Борзов.

И налил себе полную рюмку коньяка. Липатов посмотрел на Валеру и, словно вспомнив что-то, спросил:

– А на медведя – один на один – слабо будет?

Борзов замер и покосился на Липатова.

Но Валера остался невозмутим, ни один мускул на его лице не дрогнул. И спокойно ответил:

– Можно попробовать.

– Я слышал, – переменил тему Липатов, – что тебе очень нравится дочь Петра Григорьевича?

От такой прямолинейности Валера вздрогнул, как боевой конь при звуке полковой трубы.

– Петр Григорьевич прекрасно знает о моем отношении к его дочери… О ней можно только мечтать.

– В нашей стране, Валера, – назидательно проговорил Липатов, – все мечты сбываются, все дороги открыты перед молодыми.

Борзов решил подсуетиться:

– Без опытной руки великого поводыря, Егор Сергеевич, можно заблудиться! – заявил он, глядя по-собачьи в глаза Липатову. – А ваша рука нами не только мудро управляет, но и ведет в нужном направлении.

– Общался я на днях с Леонидом Ильичом. Говорит, засиделся ты, Егор, в своем обкоме. Пора тебе груз потяжелей на плечи брать. – Липатов прямо посмотрел на Борзова и продолжил: – Готовь, говорит, себе замену – молодого и перспективного, а мы тебе кабинет на Старой площади присмотрим.

– Да стоит ли, Егор Сергеевич, – как-то двусмысленно произнес Борзов. – Жизнь человеку дается один раз, и прожить ее надо у Черного моря.

– Говоришь, у Черного моря… – рассмеявшись, начал Липатов, но, услышав из чащи голос кукушки, стал считать: – Два… семь… двенадцать…

Борзов и Валера молча наблюдали за Липатовым. Когда птица закончила куковать, Липатов взглянул на Борзова и сказал:

– Да… всего пятнадцать… А может, ты и прав… Но я занимаюсь государственными делами, надеюсь на вашу поддержку. Налей, Валера, себе рюмаху…

Валера поспешил выполнить такое приятное приказание.

Тут подоспело и жаркое из косули, настолько мастерски приготовленное, что под него можно было выпить и ведро коньяка. Но пить больше, чем Егор Сергеевич, никто не рискнул.

После «охотничьего привала» Липатов, любовно поддерживаемый Валерой, удалился на покой. Борзов тут же позвонил официантке и вызвал ее к себе. Алевтина, знавшая его уже несколько лет, явилась мгновенно. Однако Борзов перетрудился на охоте. Поэтому, когда он прибыл на конечную станцию, Алевтина еще только отправлялась в путь. Обиженно вздохнув, она недовольно посмотрела на партнера и потянулась. Увидев, что Борзов никак не реагирует, она молча стала одеваться. Надев блузку, девушка еще раз бросила обнадеживающий взгляд на хозяина, но тот, разбросав руки и мирно похрапывая, уже спал сном богатыря.

Разбудил его Валера.

– Петр Григорьевич, Егор Сергеевич вас кличет! – почтительно доложил он.

Борзов, чертыхаясь в душе, все же поспешил побыстрее одеться и отправиться на зов патрона.

Липатов отлично выспался и пребывал в прекрасном расположении духа.

– Петр, хватит прохлаждаться! Отправляйся за Тамарой да проведи с ней работу насчет Валеры. Поговори о свадьбе. И вообще подтяни ее – до меня доходят сигналы, что модничает она, ослабила борьбу с безобразиями в общественном питании.

Борзов молча поклонился и отправился домой.

Когда он вошел в квартиру, супруга вместе с дочерью наряжалась, стоя перед зеркалом.

– Куда это вы, красавицы, намылились? – ехидно спросил Борзов.

– На концерт, дорогой! – совершенно спокойно ответила жена.

Дочь лишь хмуро взглянула на отца, но ответом не удостоила.

– Придется мне с Риткой сходить на твой концерт! – усмехнулся Борзов.

– Случилось что… с головкой? – подозрительно спросила Борзова. – Ты же заснешь через минуту, а Ритке опять краснеть.

– Постараюсь не заснуть! – улыбнулся Борзов. – Я хорошо выспался после обеда.

Тамара Романовна нахмурилась.

– А ну выкладывай!

– Патрон зовет! Прочищать… мозги будет! Мы с ним Ритку пропили. Ясно? Готовь свадьбу!

Тамара Романовна так и застыла с удивленным лицом, а Рита от неожиданности выронила расческу.

– С ума сойти! – воскликнула она радостно. – Без меня меня женили! А он кто? Надеюсь, дипломат?

Но мать мигом уяснила себе, откуда ветер дует, и сказала чуть раздраженно:

– Сдался тебе, Риточка, дипломат! Они через одного импотенты, а в любую заграницу ты сможешь и так поехать, за деньги. И надо, чтоб не ты его, а он тебя любил.

– Хочу дипломата! – заершилась Рита. – Это считается шиком: выйти замуж за дипломата. И почему это они импотенты?

– Работа нервная! – пояснила мать. – Все время в напряге, это какую же память надо иметь, чтобы врать и помнить, что ты соврал в прошлый раз. И зашибают они крепко, а для разных виски и джинов наши русские желудки не приспособлены.

– Врут они не больше, чем партийные работники, – с презрением проговорила дочь. – И к тому же, – более игриво заметила Рита, – меня уже любит один – Валера, вот его я и возьму в любовники.

– Ты возьмешь его в мужья! – твердо сказал Борзов. Наступившая тишина длилась так долго, что Борзов засмеялся и сказал: – Милиционер родился!

– Это твоя идея? – с гневом обрушилась на супруга Тамара Романовна.

– Я в ваши бабьи дела не встреваю! – отрезал Борзов.

– Значит, Липатова? – поинтересовалась Борзова.

– Вот пусть ваш Липатов и женится на Валере, а я его возьму в любовники! – со слезами в голосе завопила вдруг Рита.

– У нас однополые браки запрещены! – пошутил Борзов.

– Замолчите все! – приказала Тамара Романовна.

Она заходила по спальне, лихорадочно размышляя над сложившейся ситуацией, но, видно, так и не нашла из нее выхода.

– Так ты говоришь, Липатов меня вызывает? – спросила она мужа. – Мог бы и сам позвонить.

– Дополнительное удовольствие! – усмехнулся Борзов и со значением посмотрел на жену.

Тамара Романовна отмахнулась от него как от назойливой мухи и, быстро переодевшись, не прощаясь с мужем и дочерью, уехала на своей машине.

– А где Валера? – покраснела неожиданно Рита. – В машине?

– Нет, остался в охотничьем домике! – пояснил Борзов. – При Липатове. Не финти, Ритка! Парень он проверенный. Липатов поставил на Валеру. А значит, он придет первым.

– Куда придет? – не поняла Рита.

– К финишу, дура! – рявкнул отец. – Далеко может пойти, если не остановят.

– Может, и за границу пошлют? – мечтательно проговорила Рита.

– В Москве жить тоже можно! – назидательно и важно сказал отец. – Здесь мать права! А Липатов потянет Валеру выше, если надо – то и по партийной линии, а с этой линии в дипломаты ссылают, как списанный материал.

– Надеюсь, Валера хоть не импотент? – еще пуще покраснела Рита.

– Можешь считать, что здесь тебе повезло! – засмеялся отец.

– Это еще проверить надо! – огрызнулась дочь.

Но Борзов, спохватившись, бросился к телефону.

– Слушаю! – Борзов услышал в трубке голос будущего зятя. – Валера, у Риты есть лишний билет на концерт. Как только приедет Тамара Романовна, ты можешь линять. Рита будет ждать тебя у театра. Запомнил?

– Будет сделано, Петр Григорьевич! – обрадовался Валера. – Я так благодарен вам. Всю жизнь мечтал о таком отце.

Борзов вдруг почувствовал к Валере отцовскую нежность. Он тоже всегда мечтал иметь сына, опору в старости.

– Только сначала на концерт, а не в постель! – сказал он Валере с грубоватой нежностью.

Рита, с вниманием слушавшая разговор, неожиданно заметила:

– Да если следовать вашей логике, то, прежде чем выйти замуж, надо без загса пожить. А то импотенты, любовники… Как узнаешь?

Борзов положил трубку и нравоучительно сказал дочери:

– Замуж надо выходить девственницей!

Рита весело рассмеялась.

– Тоже мне пуритане! – заявила она. – Запомни: в общежитиях девственницы не живут. – Она ввела отца почти в шоковое состояние, но, поцеловав, добавила: – Ты же сам хотел, чтобы я не выделялась, жила, как все!

После чего выпорхнула, оставив потерявшего дар речи отца в одиночестве.

Морская прогулка

Вечером в пятницу позвонила Ольга и просто сказала Оболенцеву:

– Кирилл, я соскучилась! Приезжай!

– Еду! – ответил он коротко.

– Хорошо некоторые устроились! – завистливо протянул Ярыгин, чувствуя, как он соскучился по своей жене Маше.

– Проводи меня до остановки автобуса! – попросил неожиданно Оболенцев. – Перед сном прогулка не повредит!

Когда они покинули гостиницу, Оболенцев признался Ярыгину:

– Я, кажется, влюбился, Ваня!

– Можно было догадаться! – шутливо ответил тот, скрывая радость за друга. – На свадьбу, надеюсь, пригласишь?

– Будешь свидетелем! – засмеялся Кирилл.

– Свидетелем преступления! – продолжал шутить Ярыгин.

– Если люди будут совершать лишь такие преступления, – серьезно ответил Оболенцев, – на Земле наступит рай.

– Если рай, то змей-искуситель опять все напортит! – напомнил Ярыгин.

– Через сутки мы улетаем в Москву! – неожиданно изменил тему разговора Оболенцев. – Материала вполне достаточно для разговора с начальством.

Они не торопясь дошли до автобусной остановки.

– Когда тебя ждать? Утром?

– Может, на катере по морю покатаемся? – вопросом на вопрос ответил Оболенцев. – Все отдыхающие стремятся прокатиться в первую очередь на катере.

– Давай. Я закажу катер! – охотно отозвался Ярыгин.

– Ну и отлично. Значит, встречаемся на пристани, – улыбнулся Оболенцев.

– Хорошо! – сразу согласился Ярыгин. – Слушай, а тебе не кажется, что и Багиров замешан здесь каким-то боком?

– Если бы только боком! – усмехнулся Оболенцев. – Приятель Борзова еще с пионерских времен, тот его и двигает. Но еще хуже будет, когда такие, как Цвях, придут к власти. Все разграбят и разворуют.

– Значит, надо постараться, чтобы цвяхи не пришли ни к власти, ни куда-нибудь еще, – уточнил Ярыгин.

Подошел нужный автобус, и Оболенцев уехал к своей любимой.

Ярыгин пошел назад к гостинице, заметив, что следовавший за ними от гостиницы «наблюдатель» оживился и тоже повернул назад.

«Хорошо, что за Кириллом не поехал! – подумал Ярыгин. – Конспираторы драные! Все время следят, значит, боятся чего-то. Честный человек бояться не будет, у него голова другим занята. А эти живут с оглядкой, рыльце-то в пуху!»

Приняв душ, Ярыгин лег спать и заснул сразу же, едва щека коснулась подушки.

Рано утром Ярыгин уже был на ногах. В это время где-нибудь перекусить было еще практически невозможно – ни в гостинице, ни по дороге к морвокзалу. Но в самом морвокзале он обнаружил небольшое кафе для работников вокзала.

Кроме кефира и булочек, здесь ничего не оказалось. Ярыгин, решив, что легкий завтрак даже полезен, взял бутылку кефира и три булочки с изюмом.

«Действительно легко и вкусно! И вообще прекрасное утро», – радовался он, направляясь к пристани, возле которой легко покачивались на приколе катера.

Зафрахтовать катер оказалось не так-то просто. Все они уже заранее были расписаны по группам отдыхающих на несколько дней вперед.

– Поздно спохватились! – весело подтрунивал над ним старый седоусый моряк. – Сразу по приезде надо беспокоиться. Небось девушку прокатить?

– От вашего глаза ничего не скроется! – польстил Ярыгин.

Это помогло.

– Видишь вон того черноусого молодого парня? – спросил старый моряк. – Не поверишь, но и я сам такой когда-то был…

– Да вы и теперь красавец! – заметил Ярыгин.

– Ладно тебе! – довольно улыбнулся седоусый. – Ты дослушай!.. Официально он на ремонте, понятно?

– Понятно! – сразу сообразил Ярыгин. – У него клиентов нет!

– Молоток! Сечешь! – одобрил старик. – Можешь от меня передать привет. Поможет.

– Сердечное спасибо, друг! – искренне поблагодарил Ярыгин и пошел к черноусому.

Штиль на море обещал приятную морскую прогулку.

Ярыгин подошел к катеру, поглядел на часы и обернулся, словно его что-то толкнуло.

Предчувствие не обмануло его. Оболенцева он узнал сразу. Тот шел рядом с девушкой в светлом платье и очень оживленно что-то рассказывал ей.

Ярыгин помахал им рукой, но безрезультатно. Они, не замечая его, медленно шли к пирсу.

Тогда Ярыгин решил, что они все равно разыщут его, и вступил в дипломатические переговоры с черноусым:

– Тебе привет от седоусого!

– Спасибо! – улыбнулся тот. – Уже заметил тебя с ним. Как дед чувствует себя?

– Прекрасно! Дай нам Бог так хорошо себя чувствовать в его возрасте.

– Дед у меня чудо! Раз он тебя направил ко мне, значит, ты ему понравился. Он абы кого не пошлет, а если пошлет, то подальше…

И черноусый весело рассмеялся – так ему понравилась собственная шутка.

– Это точно! – поддержал Ярыгин.

Он и не заметил, когда Кирилл и Ольга подошли к нему. Оболенцев шлепнул Ярыгина по спине и представил Ольге:

– А вот это мой лучший друг Ваня! Прошу знакомиться!

Мгновенно повернувшийся к ним Ярыгин только и смог выговорить от изумления:

– Э-э-э…

– Сочетание приятного с полезным? – иронично спросила вдруг Ольга. – Не прогулка по морю, а допрос на пленэре?

Она развернулась и быстро пошла по пирсу в сторону морвокзала.

– Не понял! – растерялся Оболенцев.

– Вот так-так! – тоже не сразу пришел в себя и Ярыгин. – Ну ты даешь! Это же Северина… та, что взбрыкнула… Беги, догоняй!

Оболенцев бросился догонять Ольгу. Он взял ее за руку и остановил.

– Давай поговорим! В таком темпе, какой предложила ты, невозможно беседовать.

Ольга попыталась вырвать руку, но железную хватку Оболенцева не так-то легко было сломить.

– Отстань! – злилась она. – Скоро ты меня и в постели будешь допрашивать!

– Прекрати! – уговаривал ее Оболенцев. – Ты только представь себе, как мы выглядим со стороны, и тебе сразу же станет смешно…

Ольга испуганно оглянулась и рассмеялась. Оболенцев разжал наручники своих пальцев, и Ольга потерла запястье.

– Железная лапа!.. Помнишь «Маугли»?

– Помнишь, помнишь! – улыбнулся Оболенцев. – Лучше скажи, чего ты в бега пустилась? Иван – наш друг! Друг, на которого можно во всем положиться…

– Даже нашему другу, – перебила его Ольга, – я не обязана рассказывать о своей личной жизни…

– Извини! – спохватился Оболенцев, вдруг осознав, что не имеет права спрашивать любимую женщину, что у нее было до встречи с ним.

– Мне не за что извинять тебя, Кирилл! – повернулась к нему Ольга и сразу же расцвела. – Как и тебе меня!

Оболенцев привлек Ольгу к себе, и они так жарко поцеловались, что, казалось, прилипли друг к другу навсегда.

Из рубки катера, стоявшего на приколе рядом с судном седоусого, влюбленных фотографировал Цвях.

Появление Оболенцева с Ольгой Севериной привело его в изумление.

«Черт подери! – сказал он себе. – Шустрые мужики эти москвичи! За лучшими кадрами охотятся… А Северина-то, Северина! Во тихоня! В тихом омуте черти водятся! Кого отшила, а кого взяла. И мужик он так себе, и вообще… Багирову надо сообщить. Обрадуется. Из-за нее ему хорошую клизму тогда сделали. Вот умора. Дуры бабы! Эта красотка могла начать новую жизнь, переехать в Москву, квартирку ей сразу же предоставили бы. Заведи себе тайного воздыхателя и заполняй свободное время в свое удовольствие. Что эти стервы с мужиками делают! Любого охмурят».

Разговаривая сам с собой, Цвях не забывал о деле, продолжая фотографировать.

Кирилл с Ольгой, оторвавшись наконец друг от друга, взялись за руки и вернулись к Ярыгину, который вместе с усачом ожидал дальнейшего развития событий. Когда они подошли, моряк завел мотор, и через минуту, взревев, катер уже мчался в открытое море.

– Куда держим курс? – спросил черноусый, обе руки которого были покрыты затейливыми татуировками. – Направо?

– В отпуске – только налево, в сторону «Белой дачи», – плоско пошутил Ярыгин. Обернувшись назад, добавил: – Конечно, если дама не возражает?

Ольга надела темные очки и промолчала. Она все еще сомневалась. Реплики Ярыгина немного коробили ее. Исподволь наблюдая за друзьями и сопоставляя их, она пыталась понять, что же у них общего, кроме работы, и склонялась к мысли, что ее подозрения напрасны – не таков Кирилл, чтобы затеять низкую игру.

Поравнявшись с бухтой, в глубине которой за зеленью деревьев виднелись контуры особняка из светлого камня, водитель бросил с насмешкой:

– А тут отдыхают слуги народа!

– Интересно! – воскликнул Ярыгин. – Подрули-ка ближе.

Снизив скорость, водитель объяснил:

– Могу к буйкам, а дальше нет – у «Белой дачи» запрещено подходить к берегу.

– Я бы не прочь побывать в особнячке, – всматриваясь в строения на берегу, Ярыгин засмеялся. – Как там живут?

– Живут как надо, – проронил водитель.

– Оля, жаль, что вы не любопытная, – пошутил Ярыгин.

Оболенцев укоризненно посмотрел на друга. Ольга, заметив это и отбросив остатки сомнений, звонко отозвалась:

– Знай я, как вы мучаетесь, я бы тогда не отказалась.

Катер неожиданно зачихал и задергался. Немного поскользив по водной глади, он остановился.

– Палубной команде, аврал! – скомандовал Ярыгин. – Всем стоять согласно швартового расписания! Всем стоять!

Все рассмеялись. Черноусый молодец предложил причалить к берегу, поскольку его попытки развить скорость оканчивались неудачей. Мотор каждый раз захлебывался и глох. Отыскав подходящее для швартовки место, моряк высадил друзей на берег, а сам стал возиться с мотором. Подростки на костре жарили рыбу, а между ними и катером дочерна загорелые мальчишки в масках с трубками и в ластах ныряли с острогами в руках.

На берегу Оболенцев, присев на корточки, подобрал гальку.

– Смотри, Оля, похожа на ежика.

Ольга, отжав мокрые волосы, взяла у него гальку и, повертев в пальцах, сказала:

– Здесь и «куриный бог» попадается. Говорят, к счастью.

Подойдя к посиневшему мальчугану, которого от холода бил колотун, Ярыгин полюбопытствовал:

– Ну что, Нептун, удачно охотился?

Мальчуган трезубцем показал вниз. Там, привязанные веревкой, болтались в воде две камбалы и еще какие-то рыбешки.

Ярыгин поглядел на них и с уважением произнес:

– Орел!

Похвала оказала неожиданное воздействие – мальчуган сплюнул и, клацая зубами, хрипло вымолвил:

– Дай закурить.

– А сто грамм не хочешь? Для растирания!

А в это время, продолжая вертеть пальцами гальку-ежика, Ольга откровенничала с Оболенцевым:

– …Поразительное холуйство. Главное – они думают, что оказывают благодеяние, уверены, что все на свете продается и покупается. А тех, для кого собственное достоинство – не пустой звук, считают ненормальными. Они готовы на все, лишь бы угодить хозяевам «Белой дачи»… – Она помолчала. – Значит, завтра?

– Да, – вяло подтвердил Оболенцев. – Утренним рейсом, в девять пятнадцать… Но, судя по всему, я скоро вернусь, – негромко добавил он. – Не скучай…

В прокуратуре Союза

По приезде в Москву Оболенцев сразу же записался на прием к заместителю Генерального прокурора СССР Надеинову, а Ярыгин занялся ремонтом квартиры, махнув рукой на обещавшего ему помочь Оболенцева.

– Пока ты соберешься, я уже все закончу. Ты давай готовься к докладу. От него многое зависит.

– Это точно! Надеинов – человек трезвомыслящий! Если железных доказательств не будет, он не станет даже связываться. Но если скажет «да», то от слова своего уже ни за что не откажется. Кремень-человек!

Ярыгин тяжело вздохнул:

– У нас тоже кремни! Такие кремни, что только искры отлетают!

Оболенцеву назначили встречу на 18 июля в 12 часов дня.

И этот день настал.

Оболенцев добрался на метро до станции «Пушкинская» и вышел на улицу Горького. Вереницы машин замирали у светофоров, а затем срывались с места, зачастую окутывая все вокруг клубами выхлопных газов.

Толпа озабоченных, куда-то спешащих и не замечающих друг друга людей поглотила его. Но он поспешил вырваться и свернул в скверик к памятнику Пушкину. Пройдя сквер, Оболенцев перешел к Дому актера, к кафе «Лакомка» и, сокращая путь, пошел проходными дворами мимо как всегда отвратительно пахнувших мусорных баков, мимо завсегдатаев-алкашей, скучившихся у пункта приема стеклотары.

На Немировича-Данченко он через черный ход вошел в прокуратуру Союза. Миновав мраморный зал, Оболенцев вышел к лифту и поднялся на пятый этаж.

Когда двери лифта автоматически открылись, он оказался перед кабинетом с табличкой «Заместитель Генерального прокурора СССР Надеинов В. С.».

В прямоугольной формы приемной за столом со множеством телефонов сидела секретарша. Оболенцев поздоровался с ней и взглянул на настенные часы. Она тоже посмотрела на них и по селектору доложила Надеинову, что Оболенцев прибыл.

– Проси! Пусть войдет! – ответил усталый голос.

Секретарша глазами показала на дверь кабинета, и Оболенцев взялся за ручку двери.

Просторный кабинет заместителя Генерального прокурора СССР был отделан матовым деревом. Справа от входа стоял длинный стол для заседаний. Вдоль стены слева – встроенный шкаф. Между двух окон – приставной столик, возле которого два глубоких кресла. В углу напротив – высокие напольные часы с боем. Рядом с ними – настенный календарь.

Чуть выше среднего роста мужчина с густой седой шевелюрой стоял у окна, заложив руки за спину.

Оболенцев прикрыл за собой входную дверь в кабинет и остановился у входа.

Надеинов еще несколько секунд постоял у окна в задумчивости, затем повернулся и подошел к Оболенцеву. Протянув руку для приветствия, спокойно сказал:

– Здравствуйте, Кирилл Владимирович. Я внимательно изучил представленные вами материалы. Если согласиться с вами, то можно сделать вывод, что при расследовании дела «Океан» отцам города удалось пустить нас по ложному следу.

– Совершенно верно, – обрадовался Оболенцев.

– Лишь этим можно объяснить причину прекращения нами расследования части эпизодов по делу, как выясняется, весьма существенных. Кстати, на каком основании прекратили дело в отношении Юрпалова?

– Вследствие изменения обстановки! – с грустной иронией произнес Оболенцев.

Надеинов жестом пригласил Оболенцева подойти поближе.

– А почему прокурор города молчал? – спросил Надеинов, пристально всматриваясь в лицо собеседника.

– Он трижды отменял постановление о прекращении дела и в итоге был освобожден от занимаемой должности, так сказать, под предлогом истечения срока конституционных полномочий…

– Даже так! – задумчиво произнес Надеинов.

– Прокурор области рекомендовал его на новый срок, – продолжил Оболенцев, – однако горком не согласился. Они, предположительно Борзов, поставили туда своего человека…

– Скорее, не горком, а обком – Липатов! – поправил Надеинов. – И что дальше?

– Ну и, резюмируя сказанное, думаю, отцы города, спрятав концы в воду и на время заморозив активную деятельность, отвели главный удар… Прежде всего от себя…

– Вы всё понимаете? – спросил Надеинов, бросив на Оболенцева быстрый взгляд.

– Всё! – жестко ответил Оболенцев.

– Подождите пока в приемной! – предложил Надеинов. – Я хочу вам кое-что показать.

Оболенцев вышел из кабинета.

Надеинов некоторое время стоял у окна и смотрел в сторону Кремля. Из его окна хорошо виднелась звезда Спасской башни. Потом он подошел к столу и поднял трубку телефона, на диске которого был изображен государственный герб.

– Сергей Михайлович? Добрый день. Надеинов говорит, – обратился он к невидимому собеседнику. – Не хотите ли взглянуть на новые поступления?

– Здравствуй, законник, здравствуй! И что, это интересно для ценителя? – спросил интеллигентный голос. – Что за картина?

– Картина называется «Ад»! – пояснил Надеинов.

– Это действительно интересно! – Невидимый собеседник немного помолчал. – Сделаем так: я поеду обедать и по дороге загляну к тебе! Добро? Через двадцать минут!

Оболенцев взволнованно мерил шагами приемную кабинета Надеинова, игнорируя молчаливый вопрос в глазах секретарши, с интересом наблюдавшей за ним. Ведь разговор, по существу, пока так и не был завершен.

Но он ждал недолго. Тихо открылась дверь, и в приемную вышел Надеинов.

– Я по триста семнадцатому, – обратился Надеинов к секретарше. – Если что, вы знаете, где меня искать.

По номеру телефона Оболенцев понял, что они идут в подвал. Там обычно хранились до суда изъятые при обысках вещественные доказательства.

Надеинов жестом пригласил Оболенцева следовать за ним и вышел из приемной. Они направились к лифту, спустились вниз, прошли длинным узким коридором до боковой лестницы, по которой спустились еще на пол-этажа, и оказались в плохо освещенном помещении с голыми стенами перед громадной бронированной дверью.

Дежурный, читавший книжку за столом, когда Надеинов с Оболенцевым вошли в помещение, испуганно вскочил на ноги и поспешил открыть ее. Как только они вошли в сводчатый зал, заполненный скульптурами, иконами, живописными полотнами и множеством коробок, он аккуратно закрыл дверь.

Надеинов, дождавшись, когда дверь за ними прикроется, открыл папку с документами и достал фотографию Майера, снятого на фоне гостиницы «Империал». Возвращая ее Оболенцеву, он спокойно произнес:

– Значит, Майер жив. Свое слово в деле «Океан» он все же сказал.

– Думаю, что это было не последнее его слово, но уже в новом деле, – также спокойно заметил Оболенцев.

– Что вы имеете в виду? – заинтересовался Надеинов.

– Мне кажется, Майер не остановится. Он будет собирать информацию там. Как только узнает, что дело принято к производству, перебросит ее в Союз, – пояснил Оболенцев.

– Это безумие! Он что, не понимает, что все эти его бумажки здесь никакой доказательной силы не имеют? Ведь он может нам все дело погубить! И не только дело… – возмутился Надеинов.

– Да все он понимает… Но старик одержим. Я сам, по правде говоря, боюсь, как бы из-за его усердия нам политику не пришили, – проговорил Оболенцев.

– Вот-вот. Поэтому нам это дело надо раскрутить в сжатые сроки! И никаких контактов с Майером. У нас у самих достаточно сил, чтобы поднять дело! Вы поняли? – твердо спросил Надеинов.

– Конечно, – лаконично ответил Оболенцев.

– Ваше главное преимущество – это внезапность, – продолжал Надеинов, – ну, а когда они опомнятся… Держитесь! Для посторонних ушей ту часть дела, которая будет разрабатываться по наводке, назовем операцией «Империал»!

– Хорошее название, – подметил Оболенцев.

– И еще. Советую вам не останавливаться в центральных и интуристовских гостиницах.

– Я уже забронировал гостиницу цирка. Номера подешевле, прослушивать и пасти там сложнее, – доложил Оболенцев.

Надеинов подвел Оболенцева к одной из картин, на которой была изображена панорама ада: сатана, огонь, черти, мучащие грешников.

– «Ад», школа Босха! – Надеинов внимательно рассматривал картину. – Вам ничего не напоминает?

– Наверное, то же, что и вам, Виктор Сергеевич, – место, где Десять Заповедей преследуются по закону, – дипломатично ответил Оболенцев.

– Надеюсь, вы помните, что в этом сюжете дьявол – фигура положительная? – напомнил Надеинов. – Довольно смело в эпоху инквизиции!

– Разумеется! – скромно подтвердил Оболенцев.

– Что ж, тогда будем считать, что инструктаж состоялся, отменяйте постановление о прекращении дела! – отчеканил Надеинов. – И теперь уж тщательно и, главное, доказательно исследуйте все. Только осторожно.

– Головой ручаюсь… – начал Оболенцев.

– Боюсь, – прервал его Надеинов, – что наши головы недорого стоят.

И на прощание он неожиданно протянул руку Оболенцеву. Рукопожатие его было крепким и каким-то теплым.

Оболенцев покинул зал под сводами, а Надеинов остался возле картины «Ад».

Поднявшись по лестнице в коридор, Оболенцев столкнулся с крепким, коротко стриженным парнем. Реакция того была мгновенной: развернувшись лицом к Оболенцеву, он прикрыл идущего следом за ним лысого человека среднего роста в очках, почти незаметно проскользнувшего мимо Оболенцева. Следом исчез и парень.

«Отработанный приемчик! – подумал Оболенцев. – Чья школа, тоже голову ломать не надо».

Он шел коридорами и размышлял.

«Если это был студенческий товарищ Надеинова, теперь занимающий высокое положение, то он дружен с Андроповым. Значит, Надеинов уже все просчитал. Он понимает опасность и решил подстраховаться».

А крепкий парень с короткой стрижкой уже открывал бронированную дверь.

Когда человек в роговых очках вошел в сводчатый зал, охранник немедленно закрыл дверь и встал возле нее – оберегать покой хозяина.

Наедине Надеинов и человек в роговых очках сразу перешли на «ты».

– Потрясающая картина! – восхитился человек в очках. – Через сколько рук прошла, сколько дорог проехала, сколько судеб видела. И вот она здесь!

– «Ад»! – повторил Надеинов. – А дьявол на картине очень похож на Брежнева!

– Ты, по-моему, преувеличиваешь, – заметил гость.

– Посмотри-ка на это! – Надеинов протянул папку с документами, оставленными ему Оболенцевым.

Человек в очках внимательно знакомился с документами, хмурясь все больше и больше.

– И это еще не все… – добавил Надеинов. – Вот фотоснимки!

– Я тебе верю! – вздохнул гость. – При социализме могут появляться отдельные лица, чьи взгляды и поступки противоречат нашей морали, нашим законам. Подобные взгляды и поступки могут порождаться различными причинами. Здесь могут сказаться недостаточная идейная закалка и политические заблуждения, религиозный фанатизм и националистические пережитки, житейские трудности и моральное разложение, а то и просто нежелание трудиться…

– Это опасные люди! – вздохнул Надеинов. – И они рвутся к власти!

– Не одни они! – сразу сменил тон гость. – Романов, Гришин… Список продолжить?

– Не надо! – заторопился Надеинов. – Мне нужна твоя помощь!

– Значит, все происходило на «Белой даче»? Ответственные товарищи в дружбе с этим… Борзовым… Интересно… А Борзов – человек Липатова? – Гость совсем близко подошел к картине. – А Липатов – человек Брежнева.

– Его! – подтвердил Надеинов. – При вручении Ленинской премии хозяину, помнишь, как он сморозил, что, дескать, «Малая земля» посильнее «Слова о полку Игореве»!

– Ты все понимаешь? – уточнил гость.

– Все! – подтвердил Надеинов. – Оболенцев умеет оценивать ситуацию. Осторожен.

– Надо подстраховать! – заметил гость. – Ставка велика! Но пока на самый верх не лезь! Ты прекрасно знаешь одного рыцаря без страха и упрека, который решил, что жизнь – это киносценарий, можно написать что хочешь…

– Ты о… – начал Надеинов.

– Именно! – прервал его гость. – Пошел к Суслову, стал показывать документы. Помнишь, чем это кончилось?

– Он покончил с собой! – хмуро сказал Надеинов.

– Может быть, может быть. Тебе лучше знать. Только я в это не очень верю, – зло сказал гость. – Есть люди-невидимки, могут проникнуть куда угодно и сделать что прикажут. Предупреди Оболенцева: какие бы ни были выходы наверх, не лезть без моей команды. Пока! Понимаешь? У Липатова очень сильное влияние. И Черненко на его стороне. Запойно-застольный стиль жизни. Пора с этим кончать. Но делать надо с умом, а не партизанскими наскоками. А то в этом дерьме еще сто лет будем болтаться.

– Постараемся! – пообещал Надеинов. – Но и ты постарайся! Сам говоришь: дело стоящее…

– Надеть намордник на Липатова было бы неплохо! – признался гость. – Но и вылететь в последний момент из первых было бы глупо. Есть идеи, которые хочется провести в жизнь. Я ушел. Звони. За информацию спасибо.

Обнявшись на прощание, они расстались. Надеинов не пошел провожать гостя. Он хорошо знал, что, чем меньше людей знают об их встрече, тем лучше. Подобного рода рандеву вполне могли быть расценены как заговор.

События разворачиваются

Еще в Москве Оболенцев заручился рекомендательным письмом, чтобы поселиться в недорогой гостинице, принадлежащей Союзгосцирку.

Эта всесоюзная здравница была «хлебным» местом для артистов. Работа здесь всегда считалась престижной и высоко оплачивалась.

Действительно, отдыхающие из районов Дальнего Севера, где многие о цирке лишь читали или видели его только в кино, с огромным удовольствием ходили на представления.

Поэтому гостиница была постоянно переполнена и попасть в нее простому смертному не представлялось возможным. Хотя многие всеми правдами и неправдами стремились поселиться именно в ней, и не потому, что цены за номера без особых удобств были на порядок ниже, чем в городских гостиницах. Потом, где-нибудь в забытом богом поселке или городишке, это давало возможность рассказать о знакомстве со знаменитостью, а то и о необыкновенном романе. Влекло общение с артистами.

Оболенцев и Ярыгин прилетели из Москвы поздно вечером, поэтому дежурный администратор схватился за голову, увидев рекомендательное письмо из Госцирка.

– Где же я вам возьму два отдельных номера?

– Мы согласны на двухместный! – успокоил его Оболенцев.

– Да? – обрадовался администратор, но тут же снова заохал: – А где я вам возьму двухместный номер?

На этот вопрос у друзей ответа не нашлось. Администратор поскреб лысину и, глядя на них хитрыми глазами, предложил компромисс:

– Есть у меня один двухместный, где уже прописан эксцентрик…

– Нам нужен отдельный номер! – сразу отказался Оболенцев.

– Вы меня послушайте! – улыбнулся администратор. – Я же вам не сказал, что эксцентрик там проживает. Он там просто прописан. А вы будете в номере вдвоем.

– А где будет жить эксцентрик? – не понял Ярыгин.

– Он уже живет! – охотно поделился сплетней администратор. – С клоуном!

– Эксцентрик – женщина? – спросил Ярыгин.

– Это для вас имеет значение? – и, видя полнейшую растерянность друзей, добавил: – Не ломайте головы. Это мои проблемы. Ключи будут только у вас! – завершил разговор администратор. – А голову ломать будем, когда обстоятельства возьмут за горло. Хорошо?

Такой вариант устроил и Оболенцева, и Ярыгина, тем более что документы по делу на этот раз можно было держать в городской прокуратуре. Прокурор города был вызван в Москву для доклада, который откладывался со дня на день, а его заместитель трепетно исполнял все указания Надеинова.

– Хорошо! – согласился Оболенцев и предъявил свое служебное удостоверение. – Запасной ключ отдайте нам.

– Конечно, конечно! – всполошился администратор, увидев грозную книжицу прокуратуры СССР.

Он отдал друзьям оба ключа и долго смотрел им вслед. Затем набрал номер:

– Товарищ полковник! Циркач беспокоит. У нас остановились: Оболенцев из союзной прокуратуры, следователь по особо важным делам, и Ярыгин, майор из МВД.

– Глаз с них не спускай, Циркач! – помрачнел Багиров. – И чтобы ушки на макушке, ясно?

– Будете довольны, товарищ полковник! – залебезил администратор.

Номер в цирковой гостинице друзьям понравился.

– Такой номер – и за копейки! – удивился Ярыгин.

– Не удивляйся! – успокоил его Оболенцев. – Это же ведомственная гостиница. Им нет резона увеличивать плату. Чисто символически берут. Но удобств таких, как в пятизвездочном «Империале», нет.

– Пустили Дуньку в Европу! – заворчал Ярыгин. – И звездочки ему не как в «Империале», и удобства не под кроватью.

– Под кроватью, – засмеялся Оболенцев, – удобства только в госпиталях!

Утром Борзова разбудил звонок Липатова. Звонил он из Москвы. В городской квартире, расположенной в центре, жизнь у Липатова начиналась рано. Из-за шума он по-стариковски просыпался чуть свет. А уж если проснулся, то и все его люди должны были если не работать, то хотя бы не спать.

– Как дела? – спросил он бодро.

Липатов уже успел плотно позавтракать, выпить большую кружку крепкого кофе и чувствовал себя молодо и бодро.

– Нормально! – спросонья отвечал Борзов, еще не осознав полностью, что с ним говорит патрон. – Кто это?

– Липатов! – засмеялся шеф. – Не проснулся еще? Пора, пора! Кто рано встает, тому бог дает.

– Егор Сергеевич! – сразу сбросил с себя остатки сна Борзов. – Богатым будете, не узнал, простите великодушно.

– Да ладно тебе, Петр! – оборвал его медовые речи Липатов. – Слушай меня внимательно: сегодня прилетает министр на отдых. Ну, ты знаешь его. Хороший человек. Наш человек. Чтобы у него было все в порядке. Отдых по высшему разряду. Ни одного замечания.

– За вами машину посылать?

– Куда? В Москву? – засмеялся довольный Липатов.

– Вы в Москве? – оторопел Борзов.

– Вечером вызвали! – поделился Липатов. – Сразу в самолет, и вот я здесь! Только после тишины в моем доме не могу привыкнуть к шуму столицы. Такое впечатление, что здесь и спать не ложатся. Не скучай, завтра буду дома.

Он, как всегда не прощаясь, повесил трубку, а у Борзова опять остался нехороший осадок на душе.

Потирая глаза, он взглянул на сопящую рядом супругу и ощутил желание. Так было всегда, когда Липатов «унижал» его. В такой момент ему очень хотелось овладеть женой, своей женой, которую он уже привык считать чуть ли не женой Липатова.

Но попытка его на этот раз закончилась плачевно: когда Борзов стал целовать ее голую спину и дошел до все еще крепкой попки, опять раздался телефонный звонок.

– Тьфу… В такую рань! – недовольно цыкнул он и, оставив супругу в покое, пошел к телефону. – Кто беспокоит? – грубо спросил он, в полной уверенности, что это не Липатов, поскольку на междугородный звонок не был похож.

– Петр, это – я! – услышал Борзов голос Багирова. – Ты что, с левой ноги встал?

– Нет, с жены! – пошутил Борзов.

– Осложнение возникло! – беспокойно проговорил Багиров. – Поговорить необходимо.

– Давай поговорим!

– Разговор не телефонный!

– Меня не прослушивают!

– Не уверен!

– Ты думай, о чем говоришь! – нахмурился Борзов.

Старинный друг начинал его раздражать. Но замены ему пока не было.

– Прокурора нашего срочно вызвали в Москву! – сообщил Багиров. – А его заместитель – человек Генпрокуратуры.

– Приезжай! Как раз к завтраку, Глаша что-то такое с грибами варганит.

– Я твоего атлета задействую! – предупредил полковник. – Заедем с ним кое-куда…

– Хорошо! Тащи и его к нам на завтрак. Пусть привыкает.

– Это что-то новенькое! – изумился Багиров. – Ладно, потом расскажешь.

– А что тут рассказывать? – усмехнулся Борзов. – У них скоро с Риткой свадьба. Считай, что ты приглашен.

– Спасибо за приглашение! Через полчаса будем.

– Не торопись! – назидательно предупредил Борзов. – Тамара Романовна еще не вставала.

– Понял! Пока! – Багиров повесил трубку…

Багирова тоже начинал раздражать старинный друг. Хотя своей карьерой он был обязан ему.

Но груз благодарности давит иногда невыносимо. И Багиров как раз был из такой категории лиц. Он просто физически ощущал свою зависимость от друга. С каждым годом нести эту ношу становилось ему все сложнее и сложнее.

Прямо возле подъезда Багирова ожидала новенькая белая «шестерка», за рулем которой сидел Валера.

Он сел в машину, и «шестерка», поднимая шлейф пыли и визжа на крутых поворотах, понеслась по серпантину шоссе все выше и выше в гору.

Внезапно пошел дождь, крупные капли забарабанили по машине, смывая с нее пыль.

– Петр Григорьевич пригласил меня на свадьбу! – поведал Валере Багиров. – Поздравляю!

– На свадьбе и поздравите! – буркнул Валера. – А то мне просто не верится, что это действительно произойдет. Вы давно дружите с Петром Григорьевичем?

– С пионерского детства! – засмеялся Багиров. – Он был барабанщиком, а я – горнистом. И в комсомоле вместе. В комсомоле и тогда, Валера, играли в детские игры, а пили по-взрослому… Твой будущий тесть еще в те времена был всегда готов на халяву, как юный пионер…

– Петра Григорьевича не надо! – нахмурился Валера.

– Ну да, вам же с Цвяхом за анашу хорошо припаяли, а он вас из дерьма вытащил, – ухмыльнулся Багиров. – Но чьими ручками-то? А? Спроси как-нибудь у будущего тестя.

Валера промолчал. Он и сам знал, что Багиров приложил все усилия, чтобы вытащить его с Цвяхом из компании, отправившейся на нары за продажу наркотиков.

Белая «шестерка» вырулила на ровную дорогу, и Валера через минуту затормозил на зеленой лужайке возле светло-розового двухэтажного особнячка, прятавшегося в густой зелени.

Это был дом отдыха для работников второго звена горкома, обкома и других подобных учреждений.

Валера с Багировым вышли из машины и по деревянной лестнице поднялись на веранду, где стоял длинный стол, накрытый белой скатертью. Правда, белой она могла называться условно, потому что вся была покрыта кровавыми пятнами от пролитого вина. Тарелки с остатками очень неплохой закуски стояли на скатерти, напоминая о ночном пиршестве.

За столом сидел абсолютно пьяный Цвях, одной рукой он держал на коленях полуголую девчонку, а другой наполовину опустошенную бутылку шампанского.

Не обращая внимания на вошедших, Цвях то тискал за упругий зад девчонку, то отхлебывал шампанское прямо из бутылки. И громко кричал при этом:

– Люська… Ну их всех… к матери… Люська, а? Осточертело все… Поехали на Камчатку… или на Сахалин рыбу ловить… Во времена были…

Люська, увидев вошедших и ничуточки не смущаясь, мигом слетела с колен Цвяха и бросилась на шею Валере с воплем:

– Валерка!.. Любимый!

Валера молча стряхнул ее с себя, так что она стукнулась о стоявший рядом стул, и подошел к Цвяху.

– Серега! – Он забрал у Цвяха бутылку с остатками шампанского. – Срочное дело. Идти можешь?

Цвях посмотрел на него мутным взглядом и потянулся за бутылкой, которую Валера поставил на стол, но не удержался и упал.

Валера подхватил падающего Цвяха и под звон скатывающихся со стола бутылок потащил его во двор, где сразу же сунул под кран с холодной водой.

Но Цвях после первого купания в себя не пришел.

– Очнись, олух! – заорал на него Багиров. – Прозевал, болван! Оболенцев с опером приехали. Понимаешь? Опять приехали!

– Опером, опером, каким еще опером? – с трудом ворочая языком, глупо улыбался Цвях.

– С Волкодавом! – заорал на ухо Цвяху Багиров. Валера опять сунул дружка под струю холодной воды. Цвях стал трезветь.

– У-у-у, мать… – невнятно выругался он. – Оболенцев с Волкодавом?.. А где поселились?

– В гостинице цирка! – сказал Багиров, с отвращением глядя на Цвяха.

– Моя задача? – заискивающе спросил тот Багирова.

Багиров притянул его к себе за ворот и жестко, с угрозой произнес:

– Не спускай с них глаз, понял?.. Еще раз упустишь, пеняй на себя! И торгашам втолкуй, что у Оболенцева ничего нет, пустой он. Но будет брать на «пушку».

– Все сделаю! – поклялся Цвях. – Больше ошибок не допущу.

Оставив мокрого и жалкого Цвяха окончательно приходить в себя, Багиров с Валерой отбыли к Борзову на завтрак…

Гостиная в квартире Борзовых всегда вызывала у Багирова восхищение: импортная мебель, серванты и полки забиты старинным фарфором, хрусталем, множеством иностранных безделушек, на полу – персидский ковер горчичного цвета, в углу японский телевизор «Сони» и видеомагнитофон, а рядом музыкальный центр «Пионер».

Стол, покрытый накрахмаленной белой скатертью с богатой вышивкой, уставлен изысканными закусками.

По всему было видно, что гостей ждали, хотя хозяева были одеты по-домашнему, показывая, что гости – никакие и не гости, а свои, родные.

Борзов как залез утром в махровый халат, так и не думал вылезать из него, а Тамара Романовна ради гостей нарядилась в шелковое кимоно и надела на левую руку кольцо с большим бриллиантом.

Рита была хоть и накрашена вызывающе, но одета в обтягивающие джинсы и легкую, свободного покроя кофточку.

Гости выглядели бедными родственниками, несмотря на то, что Багиров украсил летний китель орденскими колодками и ведомственными знаками отличия.

Рита при виде Валеры зарделась, как девочка, и подставила ему щечку для поцелуя. Валера не отказался бы и от большего, но послушно запечатлел поцелуй на ее щеке.

– Руки мыть, за стол садиться! – скомандовала Борзова.

– Кашку есть и спать ложиться… – дополнила Рита и оглянулась на Валеру.

Очень ей надоело играть перед белокурым атлетом девственницу, но она дала слово матери и потому терпела, хотя и страдала от неудовлетворенного желания.

Гости послушно отправились мыть руки.

Все сели за стол в приподнятом настроении, хотя на лице Багирова нет-нет да и мелькало облачко озабоченности.

– Кто за уничтожение Наполеона, прошу голосовать! – предложил Борзов и сам первый поднял руку.

Все охотно последовали его примеру.

Он достал из бара бутылку французского коньяка «Наполеон» и налил всем в хрустальные пузатые бокалы.

– День рабочий, – объявил он, – хватит по пятьдесят грамм. За что пьем?

– За процветание! – предложил Валера.

– Твой номер восемь, когда нужно – спросим! – осадил его Борзов.

– За нашу королеву! – предложил Багиров. – За Тамару Романовну!

– Ура, ура! – поддержал друга Борзов. – Гип-гип, ура!

Все дружно выпили и, как по команде, закусили. Сразу же наступило оживление, все стали раскованней и свободней себя чувствовать. Да и отсутствием аппетита никто из присутствующих не страдал.

Быстро смели закуски, особенно черную и красную икру, а тут Глаша подала и горячий завтрак: жюльен из грибов с дичью.

А под жюльен не выпить было просто грех, и Борзов опять налил всем присутствующим по пятьдесят граммов действительно замечательного коньяка.

После такого завтрака говорить о делах, тем более о неприятных, не хотелось совершенно. Багиров и не вспоминал о них.

А Борзов просто забыл, зачем приехал старый друг. Приехал и приехал!

Рита первой сорвалась из-за стола.

– Мама, мы опоздаем!..

– Куда это вы намылились? – спросил Борзов.

– Не опоздаем! – успокоила дочь Тамара Романовна, не обращая внимания на вопрос мужа.

– Я не собираюсь туда ехать к шапочному разбору! – капризничала Рита.

Борзов опять почувствовал себя пустым местом и разозлился:

– Неужели трудно ответить, куда это вы направляетесь? – спросил он гневно.

– Спрашивай нормально, – заметила жена, – тогда получишь ответ, а то: «намылились»… Солидный с виду человек, на солидной должности…

– Ладно, не выступай! – промямлил виновато супруг.

– Сейчас поедем! – пообещала Тамара Романовна дочери. – Валера обещал свозить нас с Риточкой на бельгийскую моду. Надеюсь, он тебе не понадобится так уж срочно. Мы поедем на белой «шестерке», а ты возьмешь «Волгу».

Борзова не спеша встала из-за стола, почувствовав, что несколько переела.

– Валера, заводи машину, я сейчас! – приказала она.

Когда поклонники бельгийской моды уехали, Борзов обратился к Багирову:

– Выкладывай теперь неприятности!

– После радости – гадости! – усмехнулся Багиров. – Из Москвы приехали следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР Оболенцев и Ярыгин, Волкодав из утро.

– Отдыхать или по делам? – спокойно спросил Борзов.

– Они уже были здесь неделю назад, – сказал Багиров.

– Цвях тебя поставил в известность, что москвичи копают здесь что-то?

– Я ему уже вправил мозги! Теперь будет внимательнее.

– Ладно, это твои трудности! – раздраженно заметил Борзов. – Мне утром звонил Липатов. Министр едет, надо встретить его по высшему разряду.

– Юрпалову позвони! – напомнил Багиров. – Он у нас отвечает за прием и развлечения.

– Ты прав! – согласился Борзов.

Он знал телефон Юрпалова наизусть и набрал его машинально.

– Юрпалов! Гости на «Белую дачу» заезжают, надо подготовить все по высшему разряду, – приказал он, не поздоровавшись.

– Я всегда готов! – засмеялся тот. – Как пионер!

– Тогда через десять минут встречаемся на прежнем месте! – предложил Борзов.

– Еду! – согласился Юрпалов.

Через минуту белая «Волга» мчалась прямо по осевым линиям улиц. Встречные офицеры ГАИ отдавали ей честь, вытягиваясь во фрунт.

Удобно расположившийся на заднем сиденье, попыхивая трубочкой, Борзов решил все же вернуться к теме, так беспокоившей Багирова.

– Что ты так всполошился?

– «Важняк» не на мелочь, Петр. Он на крупную дичь! – Багиров так резко развернул руль, что машина вильнула и Борзов ударился о стекло.

– Осторожнее! – досадливо поморщился он. – Ты, что ли, ему нужен?

– Я один для него тоже не фигура! – многозначительно посмотрел в зеркало заднего обзора на друга полковник.

Борзов, поймав его насмешливый взгляд, разозлился.

– Не каркай! – раздраженно произнес он, отворачиваясь в сторону. – Чей он человек?

– Надеинова! – ответил Багиров, внимательно следя за дорогой. – Зама Генерального прокурора СССР.

– A-а! Того, из ЦК… Ничего, поперли из ЦК, попрут и из прокуратуры. Дай только время…

«Волга» остановилась в боковом проезде улицы. Тотчас же из-за угла появилась «Нива» Юрпалова.

Притормозив, Юрпалов вынырнул из машины и споро перетащил из «Нивы» два больших картонных ящика в багажник «Волги».

Пока Багиров закрывал багажник, Юрпалов подбежал к окошку «Волги», где Борзов опустил стекло. И хотя они в молодости все втроем работали вместе, отношение Борзова к Юрпалову было более сдержанным, чем к Багирову. Он постоянно держал его на дистанции.

– Все, как положено, по высшему разряду, Петр Григорьевич! – доложил он подобострастно.

– Будь под рукой, можешь понадобиться! – небрежно кинул ему Борзов.

– Жду-с! – поклонился Юрпалов. – Можете не сомневаться, Петр Григорьевич!

Никто из них и не видел Ярыгина, который из подъезда противоположного дома снимал всю происходящую сцену.

«Волга» сорвалась с места и, минуя узкие улочки с растрескавшимся асфальтом, вырулила на широкую, ровную трассу с белой разделительной полосой. Прибавив скорость, понеслась вдоль берега моря, где слева от дороги раскинулись каменистые неблагоустроенные пляжи, кишащие телами отдыхающих. Постепенно они сменились безлюдными песчаными просторами.

Но как только показалась роща, обнесенная высоким забором из бетонных плит, Багиров сбавил скорость.

Следующий за «Волгой» незаметный бежевый «жигуленок» также притормозил. За его рулем сидел Ярыгин. Подумав, он нажал на газ и обогнал «Волгу» с Борзовым и Багировым.

Проехав мимо массивных резных ворот с будкой милицейского поста, Ярыгин метров через сто притормозил и съехал на обочину.

Как только «Волга» подкатила к воротам, охранник вышел из будки и отдал честь. Затем он позвонил по внутреннему телефону, сказал несколько слов, и ворота медленно откатили в сторону, давая возможность машине проехать внутрь.

Ярыгин устремился к той части рощи, которая пока еще не была обнесена высоким забором.

Там он лихо забрался на самое высокое и густое дерево. С него было превосходно видно, как из старинного роскошного особняка выбежали трое спортивных парней. Два из них, открыв багажник «Волги», быстро вытащили и унесли в дом оба больших картонных ящика.

Багиров не выходил из машины. Зато Борзов на всякий случай устроил обслуживающему персоналу небольшую проверку.

Он внимательно осмотрел трехкомнатный вылизанный люкс. Остался доволен, но на всякий случай проворчал:

– Холодильники заряди как положено! – наставлял он главврача. – Что еще? Розы из спальни убери, министр не любит… Да, еще… Ненавязчиво расспроси его о других увлечениях. Если что, сразу звони…

Усаживаясь в машину и закрывая за собой дверцу, он вспомнил:

– Да, балык режь не как в прошлый раз, ломтями, по-деревенски, а деликатно и ровненько…

– Все будет сделано, Петр Григорьевич! – пообещал главврач заведения, угодливо закрывая дверцу отъезжающей машины.

Действуют обе стороны

Стремительно и напряженно пролетали первые дни командировки. Оболенцев понимал степень своей ответственности за дело, в которое вовлечено уже столько людей. Он знал, что их судьба теперь зависит от его профессионализма и оперативности, поэтому работал днем и ночью. Ему многое удалось: создать и разместить следственно-оперативную бригаду, встретиться с заместителем начальника областного УКГБ по оперативной работе и договориться о поддержке. Конечно, такое понимание со стороны руководства КГБ было вызвано прежде всего указанием, которое поступило из Москвы, и Оболенцева это вдохновляло. Пообщался он также и с местным чекистом, возглавляющим горотдел Павлом Николаевичем Борисенко, с которым был знаком раньше. Но никому, в том числе и ему, Оболенцев карты до конца не открыл. Информация им дозировалась и выдавалась только в том объеме, в каком была необходима для выполнения конкретно поставленной задачи. Всё знали только они с Ярыгиным. Но даже друг не мог помочь ему в главном – в определении стратегии и тактики проведения первоначальных следственных действий. «Если просчитаюсь, – думал Оболенцев, – дело лопнет и вся затея превратится в пшик».

Следственная бригада была невелика. Включая Ярыгина, в нее входило девять человек. Из тех, кто неплохо разбирался в местной обстановке, были еще: Розанов, Мишин и Нор, раньше работавшие по делу «Океан». Вся бригада расположилась в прокуратуре города. Кабинеты были однотипные и походили друг на друга.

Оболенцевские «апартаменты» не отличались выдержанностью стиля. В узком пенале комнаты стоял шкаф из древесностружечных плит для верхней одежды. Вплотную к нему примыкал такой же плоский шкаф для кодексов, брошюрок и справочников. Массивный двухтумбовый стол нахально не хотел сочетаться с остальной обстановкой. Его внушительно поддерживал еще один предмет – сейф. Собственно говоря, это был не сейф, а просто несгораемый шкаф с поворачивающейся ручкой. Стены кабинета были чисты и голы, никаких портретов вождей настоящего и прошлого, даже паршивенького эстампа не было. Только над столом на стене висел листок, разлинованный клеточками, – график дежурств на текущий месяц.

Пока Оболенцев сводил концы с концами, обрабатывая информацию и выстраивая этапность работы, а также определялся с нанесением главных ударов, Ярыгин зря времени не терял и действовал в самостоятельном режиме.

Звонок администратора Багирову не ускользнул от его бдительного ока.

«Кому может звонить с такими предосторожностями администратор? – сразу подумал Ярыгин. – Любовнице?.. Вряд ли. Может, Багирову или Цвяху. Они большие любители циркачек».

С Багирова Ярыгин и решил начать свою слежку. Уж больно туманной представлялась ему роль полковника во всем этом деле.

Весь свой путь от дома Борзова до «Белой дачи» Багиров проделал под бдительным оком Ярыгина.

Возвращаясь с «Белой дачи», Багиров еще раз встретился с Цвяхом, что дало возможность Ярыгину не тратить времени на поиски капитана.

Цвях за рулем милицейского «уазика» выехал на очередной сбор дани. Что за ним могут следить, ему даже в голову не приходило. Это он собрался следить за приезжими сразу же, как только соберет положенное. На следовавший по пятам бежевый «жигуленок» Цвях не обращал никакого внимания.

Машину, микровидеокамеру и другие средства технического обеспечения Ярыгин, согласно достигнутой еще в Москве договоренности, получил в городском КГБ, кое-что привез с собой.

Не выпуская автомобиль Цвяха из виду, Ярыгин одновременно успевал смотреть и по сторонам. Вдоль дороги росли высокие платаны, почти лишенные коры деревья с зеленой листвой. Мелькали витрины магазинов, занимающих первые этажи многоэтажных современных домов. На крыше одного из них предприимчивые люди устроили летнее кафе с пластиковыми ажурными столами и стульями.

Цвях подрулил прямо к входу в дом и просигналил три раза.

И буквально через минуту к остановившейся машине подошел дородный мужчина с густыми черными усами, который передал конверт, очевидно, с деньгами, а также небольшой сверток.

Ярыгин из окна машины незаметно снял сцену передачи денег.

Техника передачи была давно отлажена. Существовали определенные дни и часы, когда каждый из руководителей знал: ему надо выйти из «купленного» им заведения и отдать рэкетиру в милицейской форме дань за покровительство.

Цвях вновь направил свой «уазик» в поток машин. Ярыгин влился следом.

За окном промелькнуло ателье «Бригантина», расположенное в старом особняке с яркой рекламой на фасаде. Проехали огромную площадь, с одной стороны которой в белом здании, облицованном мраморной крошкой, обосновался горком партии.

Затем машины около рынка попали в пробку, по обе стороны улицы велась оживленная торговля. Миновав рынок, машина Цвяха направилась к двухэтажному дому и остановилась возле небольшого бассейна прямоугольной формы, в центре которого возвышалась модель белого парусника.

Тотчас же из подковообразной двери дома с табличкой «Ресторан «Алые паруса» выскочила элегантная крашеная блондинка с увесистым свертком в руке и направилась к машине Цвяха.

Ярыгин успел незаметно снять камерой, как блондинка передала Цвяху, помимо увесистого свертка, еще и тугой конверт, который Цвях бережно спрятал в карман, тогда как сверток небрежно зашвырнул на заднее сиденье машины.

Сорвав на прощание поцелуй, Цвях лихо развернул машину и погнал ее в сторону от центральных улиц.

Здесь движение машин было не менее интенсивным, чем в центре, но Цвях не соблюдал никаких дорожных правил. Дав длинный предупредительный гудок, он проехал на красный свет, чем предоставил Ярыгину повод проследовать за ним, нарушая правила.

Свернув на кипарисовую аллею, идущую вдоль берега моря, Цвях остановился возле одноэтажного домика. На нем была скромная надпись из неоновых трубок «Южная ночь». Прямо от входа широкая лестница вела вниз, в зал ресторана, расположенного в настоящем гроте.

Цвях опять просигналил три раза, и из-за тяжелой двери тотчас появился щеголеватый грузин с тугим конвертом.

Ярыгин, выбрав погуще кусты возле громадного кипариса, снял оттуда и эту сцену…

А в это время Оболенцев занимался не одной только разработкой стратегии и тактики ведения дальнейших следственно-оперативных действий.

Он позвонил зампредисполкома Штукатурову:

– Вячеслав Евгеньевич! С вами говорит следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР Оболенцев.

– Здравствуйте! – сразу напрягся Штукатуров. – Чему обязан?

– Мне надо с вами встретиться! – предложил Оболенцев.

– Сегодня вряд ли получится. У меня дела. Если хотите, я могу вас принять завтра после обеда, – довольно сухо ответил Штукатуров.

– Вы меня неправильно поняли, – спокойно продолжил Оболенцев. – Я вас официально приглашаю в прокуратуру города, кабинет у меня сто тридцать пятый, а где она находится, вам хорошо известно. Хотел бы вас видеть сегодня в одиннадцать часов.

– В связи с чем такая срочность? Что, конец света? – попытался пошутить Штукатуров.

– Да нет… Просто у каждого свои дела. Я думаю, что в ваших интересах посетить прокуратуру сегодня. Зачем нарочным слать повестки и возбуждать всякие лишние разговоры.

– Но у меня в двенадцать тридцать совещание, – сбавляя тон, заговорил Штукатуров.

– Я думаю, что успеете, – твердо сказал Оболенцев.

Его последние слова несколько успокоили Штукатурова, и он решил, что ему действительно лучше встретиться со следователем сегодня и выяснить, чего этот деятель хочет.

– Хорошо. Я буду у вас через полчаса. Какой, вы говорите, у вас кабинет?

– Семнадцатый, – четко повторил Оболенцев.

Штукатуров приехал точно к назначенному времени. Настороженный и ершистый, он плохо шел на контакт. Какие-либо связи с Борзовыми, Багировым и Юрпаловым отрицал. И только после того, как Оболенцев ознакомил его с несколькими убедительными документами, свидетельствующими о его неделовых отношениях с Юрпаловым и Борзовой, показал фотографии, Штукатуров с горячностью заговорил:

– Что вы понимаете в нашем деле! Есть корпоративная этика: если тебя назначили на эту должность, то ты обязан идти навстречу пожеланиям тех людей, которые тебя выдвинули.

– Вы хотите сказать, что действовали всегда исключительно из дружеских побуждений?

– Я хочу сказать, что те бумаги, которые я подписывал, я подписывал не для себя. Моей выгоды вы там нигде не найдете.

– Тогда зачем вы это делали? – продолжал наступать Оболенцев.

– Могу пояснить! – охотно согласился Штукатуров. – Вы столько общаетесь с должностными лицами, что должны были давно понять, что в нашем мире существуют свои, неписаные законы. И если по ним не жить, вся ваша экономика рухнет.

– Я знаю очень многих людей, которые занимают высокие должности, но живут по писаным законам.

Штукатуров прямо на глазах осунулся. Взгляд потух. Смотрел он в одну точку и думал о чем-то своем. Поэтому на возражения Оболенцева отреагировал не сразу.

– Вы что, меня под статью подводите? Хотите арестовать?

– Зачем же так резко? – пытаясь смягчить разговор, начал Оболенцев. – Вы ведь и сами хорошо знаете, что как депутат не можете быть арестованы без согласия сессии Совета народных депутатов. Я просто допрашиваю вас как свидетеля по делу, которое находится у меня в производстве. И под статью не я, а вы сами себя подвели. Вы хорошо понимаете, что, подписывая ряд документов, превысили свои служебные полномочия. Не говоря уже о том, что с помощью них совершались хищения если и не в вашу пользу, то в пользу ваших друзей и приятелей…

– Друзей?.. – перебил Оболенцева Штукатуров, изобразив улыбку обреченного человека. – Каких друзей… О чем вы говорите? Друзей нет, одни собутыльники. А если учесть, что пью я с ними очень редко, от случая к случаю, то можете себе представить, как они меня любят. Поэтому не волнуйтесь, отдадут меня с превеликим удовольствием.

– Если дело дойдет до суда, то он учтет вашу искренность, Вячеслав Евгеньевич, только не надо горячиться, – пытался успокоить Штукатурова Оболенцев.

– Я сам учту свои искренность и раскаяние! – безапелляционным тоном отчеканил Штукатуров и, посмотрев на часы, встал, давая понять, что больше времени у него нет.

– Ну что же, в таком случае, Вячеслав Евгеньевич, давайте встретимся завтра, как вы и хотели, после обеда. До встречи! – Оболенцев протянул Штукатурову руку и добавил: – Я жду вас…

Штукатуров молча пожал его руку. Затем, вместо того чтобы пойти на совещание, сел в машину и отбыл домой. Он ехал и вспоминал прошедшую жизнь, периодически на светофорах закрывал глаза. Ему не хотелось никого видеть…

Оболенцев, закончив оформлять протокол допроса Штукатурова, который он намеревался дать подписать ему при завтрашней встрече, позвонил Ольге. Он очень хотел позвонить еще в первый день, но, собрав всю свою волю, с трудом удержался. Ведь слишком многое было поставлено на карту!

– Оленька! – Оболенцев услышал старческий голос. – Тебя спрашивает интересный мужчина.

– Откуда вы знаете, что интересный? – Смешливый голос Ольги вызвал взрыв чувств в груди Оболенцева. – По телефону же не видно!

– Э, голубушка! – проскрипела старушка. – Поживешь с мое, мужиков будешь по голосу различать, по тембру. Но, к сожалению, когда ты в них только начинаешь разбираться, то теряешь для них всякий интерес.

Все еще смеясь, Ольга взяла трубку и спросила с надеждой:

– Кто это?

– «Я тот, которому внимала ты в полночной тишине…» – с чувством продекламировал Оболенцев.

– Кирилл! – задохнулась от нахлынувшего волнения Ольга. – Когда я тебя увижу?

– Сегодня вечером! – твердо решил Оболенцев. – Если можно, я приеду к тебе.

– Спрашиваешь! – упрекнула Ольга. – Вся моя жизнь принадлежит тебе. А ты ни разу не позвонил из Москвы!

– Мы же договорились перед моим отъездом! – успокоил он Ольгу. – Целую! До встречи…

Ольга, счастливая, впорхнула в свой просторный медицинский кабинет с колышущимися от легкого сквозняка шелковыми шторами.

– Проходите, пожалуйста! – пригласила она уже ожидающего ее прихода старичка, покорно сидящего у двери кабинета.

– Какой от вас свет идет! – похвалил ее старичок, присаживаясь на кушетку. – Я лишь коснулся его и сразу помолодел. У меня опять болит между лопаток. Будьте так любезны, помассируйте мне спину.

Ольга охотно выполнила просьбу любезного старичка. Когда она его первый раз увидела, то подумала, что это какой-нибудь артист. Оказалось, бывший секретарь горкома партии, фронтовик.

– У вас, Оленька, животворные руки! – Он был очень доволен.

Ольга проводила старичка до двери, подошла к окну и открыла его, чтобы свежий морской ветер немного остудил ее жаркое тело. Она не слышала, как тихо открылась дверь кабинета, как почти бесшумно щелкнул замок. Мыслями Ольга была уже в объятиях Оболенцева.

Когда внезапно на ее шее сомкнулись чьи-то руки, она сдавленно вскрикнула, но пальцы так сжали горло Ольги, что она почувствовала: еще немного – и потеряет сознание. Разноцветные круги замелькали перед глазами.

– Тс-с! – раздался скрипучий мужской голос, и Ольга ощутила запах перегара. – Не шуми, птичка! Передай своему жаверу, чтоб в темпе сваливал из города, не то у него очень скоро сквозь дырки в черепе гвоздички прорастут…

На Ольгу упала сорванная шелковая штора. Чьи-то грубые мужские руки отпустили ее и, умело намотав ей на голову штору, беспардонно швырнули на кушетку.

И почти сразу она услышала, как открылась и захлопнулась дверь.

Придя в себя, Ольга осторожно освободилась от намотанной на голову шторы и долго сидела, боясь пошевелиться. Разноцветные круги перед глазами сменили белые мухи.

Судорожно вздохнув, она неуверенно поднялась и подошла к медицинскому шкафчику, где быстро, как смогла, накапала себе корвалола и выпила.

Ольга поняла, что о приезде следователя они узнали раньше ее и что нападение на нее было предупреждением Оболенцеву. Она тут же решила позвонить ему в прокуратуру, но вспомнила, что номера телефона у нее нет.

Рухнув на кушетку, Ольга разрыдалась от неясных предчувствий чего-то очень нехорошего. Но постепенно успокоилась, взяла себя в руки и встала.

Подойдя к умывальнику, она долго смывала с себя следы прикосновения чужих рук, но, когда посмотрела в зеркало, обнаружила на шее красные отпечатки пальцев, которые готовы были ее задушить.

Первый арест

Войдя в кабинет, Ярыгин увидел Оболенцева, склонившегося над большим листом ватмана на столе. Он работал над схемой связей лиц, проходивших по делу. Увидев друга, не отрываясь от работы, поинтересовался:

– Новости есть?

– Только записывай! – весело сообщил Ярыгин, тоже склоняясь над столом.

Схема напомнила ему огромного паука с множеством ножек. Каждая ножка оканчивалась кружком, от которого в разные стороны устремлялись стрелки, указывающие на связи лиц, проходящих по делу.

– Придется твоему вампиру еще две ноги приделать, я за эти дни кое-что наработал, – сказал Ярыгин.

Взяв фломастер, он нарисовал два кружка, соединил их с кружком «Цвях» и вписал в них: «Металкина Мария Викторовна, ресторан «Алые паруса», «Лемонджава Ольвар Малакиевич, ресторан «Южная ночь».

– И это все? – довольно улыбаясь, спросил Оболенцев.

– Все здесь! Если кто-то может, пусть сделает лучше! – гордо и с пафосом произнес Ярыгин, выкладывая на стол перед Оболенцевым микровидеокамеру и миниатюрный фотоаппарат.

– Верю всякому зверю, и тебе поверю! – засмеялся Оболенцев. – Вот если бы все, что ты там наснимал, нам материализовать в деле, цены бы тебе не было!

– А я думал, ты их бумажками забросаешь, – огрызнулся Ярыгин.

– Бумажка – не шапка. Это документ. Твою оперативку к делу не пришьешь. Суду давай доказательства, – серьезно начал Оболенцев. – Ты вот что лучше скажи: все на месте? Через час надо на дело ехать.

– Все они у Розанова, кофе пьют, – сказал Ярыгин, усаживаясь за стол.

Оболенцев набрал телефон начальника отдела КГБ Борисенко.

– Павел Николаевич! У меня все готово! – сообщил он. – Мы вас ждем.

– Люди готовы! – ответил Павел Николаевич. – Погрузимся и минут через двадцать будем у прокуратуры.

– Ждем! – согласился с таким вариантом Оболенцев.

На всякий случай он проверил все необходимые бумаги.

Ярыгин усмехнулся.

– Представляю лицо Юрпалова! – сказал он насмешливо.

– Думаешь, будет драться? – спросил Оболенцев рассеянно.

– Ну ты даешь! – рассмеялся Ярыгин.

– Что? – не понял сначала Оболенцев, но, врубившись, тоже рассмеялся. – Извини, я думал о другом.

– Небось опять об Ольге? Позвонил бы ей, и все дела!

– Уже позвонил и договорился о встрече, – счастливо улыбнулся Оболенцев.

– Я сегодня ночью сплю один в двухместном номере! – сказал Ярыгин. – Вот это номер!

– Можешь пригласить того, кто прописан у нас третьим! – пошутил Оболенцев. – Отбей у клоуна.

– Я лучше Белянку приглашу. Она меня больше любит.

– Эдак ты ее совсем разъяришь.

– Пошли работать, учитель! – засмеялся Ярыгин.

– Думаешь, пора? – забеспокоился Оболенцев.

– Пора! – подтвердил Ярыгин. – Ребята уже ждут.

Они закрыли кабинет, позвали остальных следователей и вышли на улицу.

Действительно, Ярыгин оказался прав. Автобус с работниками КГБ уже стоял перед прокуратурой.

Увидев Оболенцева, Павел Николаевич вышел из белой «Волги» и подошел к нему.

– Привет старым друзьям! – бодро приветствовал он Оболенцева и Ярыгина. – Брать будем по алфавиту?

Усмотрев в последней фразе шутку, он, радостно рассмеявшись, стал здороваться с Розановым, Нором и Мишиным, которых помнил еще по делу «Океан».

– Значения не имеет! – ответил Оболенцев. – Думаю, можно брать как удобнее. Надо развезти людей по адресам, пусть они устраивают обыски, описывают имущество, допрашивают. Все постановления с санкциями я раздал. Когда работа будет закончена, нужно оперативно всех собрать.

– Всех в один автобус? – удивился Павел Николаевич.

– Что вы! – возмутился Оболенцев. – Они даже не должны знать, кто арестован. У вас машин больше нет?

– Почему же… Есть! – обидчиво ответил Борисенко. – Сначала, как я понимаю, мы завезем вас?

– Спасибо, Павел Николаевич, у нас есть свой транспорт. Вы лучше побеспокойтесь, чтоб остальные были вовремя обеспечены машинами, – попросил Оболенцев.

Пожелав всем успеха, Оболенцев и Ярыгин вместе с двумя оперативниками поехали к гостинице «Москва». Швейцар у входа их сразу узнал, но сделал вид, что бдительно стоит на страже вверенной ему двери.

– Ваши гостевые пропуска! – сказал он, перекрывая дорогу.

Но Ярыгин не был расположен играть в подобные игры. Он молча отстранил швейцара от двери и жестко сказал:

– Уйми свою ретивость, отец! Стой здесь и не отходи от двери ни на шаг. Если узнаю, что пытался куда-нибудь позвонить, арестую.

Швейцар от такой перспективы даже взмок.

– Будет сделано, гражданин начальник! – залебезил он, мгновенно перестроившись. – Никуда не звонить, ни во что не вмешиваться. Мое дело маленькое.

– Не суетись! – приказал ему Ярыгин. Вчетвером они прошли через широкий холл.

Стоявшая у стойки Белянка, улыбаясь, приветствовала их взмахом руки. Услышав слова, сказанные Ярыгиным швейцару, вмиг передумала звонить Цвяху. И вообще, потерпев фиаско с Ярыгиным, она старалась держаться от друзей подальше.

В приемной Юрпалова секретарша попыталась было воспрепятствовать их проникновению в кабинет директора, но Ярыгин так посмотрел на нее, что она, бедная, просто прилипла к стулу.

Ярыгин приложил палец ко рту и сурово сказал:

– Тс-с! Замри!

Когда они зашли в кабинет, Юрпалов что-то искал в открытом сейфе, поэтому не обратил внимания на вошедших.

Но когда оторвался от сейфа с намерением закрыть его, он обалдело уставился на возникших в его кабинете посторонних.

– Кто пустил? – грозно спросил он. – Прошу всех выйти и заходить по одному!

Оболенцев подошел к нему вплотную и, предъявив ордер на арест и обыск, спокойно произнес:

– Вы арестованы, Юрпалов! Ознакомьтесь с постановлением и распишитесь!

У Юрпалова был такой вид, что Оболенцев испугался, как бы директор гостиницы «Москва» в обморок не грохнулся. Дрожащей рукой он взял постановление, но прочесть ничего не смог – буквы прыгали у него перед глазами и расплывались.

– Я не могу прочесть! – признался он. – Но я вам верю!

Оперативники из КГБ взялись за привычную работу: выгребли содержимое сейфа, ящиков стола и стали подробно и детально описывать все в протоколе.

Юрпалов сидел поначалу как пришибленный, но постепенно убедил себя, что покровители у него достаточно сильны, чтобы ему заранее падать духом. Они не дадут его утопить, потому что он может потянуть за собой многих.

– А почему меня арестовывает не городская прокуратура? – спросил он неожиданно нагло. – Я вас, например, не знаю, может, вы никакой и не следователь, а увезете меня и грохнете где-нибудь по дороге. Я требую, чтобы вы привели ко мне в кабинет кого-нибудь из городской прокуратуры!

– Вы плохо прочитали постановление, Юрпалов! – твердо сказал Оболенцев. – На нем присутствует необходимая санкция с подписью заместителя городского прокурора.

– Я так этого не оставлю! – заорал вдруг Юрпалов, решивший, что глоткой он добьется появления в кабинете знакомых лиц. – А почему нет подписи прокурора города?

– Не мешайте, Юрпалов! – оборвал его Оболенцев. – Сидите молча и наблюдайте за обыском, чтобы потом вопросов не было.

Юрпалов замолчал и стал внимательно следить за обыском.

– А почему нет понятых? – снова спросил он.

– А это, как вы думаете, кто? – Кивком головы Оболенцев показал на парня и девушку, заранее прихваченных Ярыгиным в холле гостиницы. – Если мало, мы можем пригласить в кабинет ваших работников, чтобы они засвидетельствовали, что вас здесь не пытают, не бьют, не подбрасывают наркотики и оружие.

– Не надо! – отказался Юрпалов. – Записывайте что хотите! Хозяин приедет… – И он многозначительно замолчал.

– «Вот приедет барин, барин нас рассудит…» – подхватил Оболенцев. – Считаете себя таким ценным кадром?

– Да уж не в последних хожу! – заявил Юрпалов.

Закончив обыск, один из оперативников вышел проверить, стоит ли автотранспорт у входа. Вернувшись, он кивком головы дал понять Оболенцеву, что все в порядке. Юрпалов подписал протокол не читая.

«Очень рассчитывает на защиту Липатова и Борзова, – подумал Оболенцев, глядя на успокоившегося Юрпалова. – Дурачок, не понимает, что он уже списан в утиль».

Первыми увидели арестованного репетирующие в ресторане артисты варьете. Наталья, сидевшая за роялем, неожиданно ударила по клавишам и запела:

– «По тундре, да по широким просторам, где мчит курьерский Воркута – Ленинград…»

Злобно сверкнув глазами, Юрпалов пересек зал.

Спустившись в холл, Оболенцев заметил швейцара, который, припадая на левую ногу, спешил к выходу. У лифта, испуганно перешептываясь, сгрудились несколько взволнованных горничных. С кривой улыбкой на лице за стойкой застыла Белянка.

И все со злорадством смотрели, как двое в штатском ведут Юрпалова, еще не так давно бывшего здесь повелителем судеб.

Юрпалов попытался сохранить лицо. Поравнявшись с группкой взволнованных горничных, он громко и возмущенно проговорил:

– Вы мне еще ответите за этот… произвол!

И от одного звука его барского голоса злорадные огоньки в глазах подчиненных погасли. Каждый подумал: «Выкрутится!» Видя их изменившиеся лица, Юрпалов проникся уважением к самому себе. Поэтому в машину он садился, как в собственный лимузин – без страха за будущее.

Правда, когда приехали к нему домой, где был также учинен обыск, вел он себя хоть и дерзко, но уже менее уверенно.

– Это чьи деньги, Юрпалов? – спросил Ярыгин, извлекая из-под дивана завернутые в газеты пачки казначейских билетов.

– Теща с нами живет. Сейчас, правда, с женой в Тамбовскую губернию уехала. Откладывала бабушка всю жизнь себе на похороны, – с невозмутимым видом ответил он.

– Понятно! – протянул Оболенцев. – А вот сберкнижки у вас здесь на двадцать семь, двенадцать, тридцать одну и двадцать пять тысяч рублей. Это что, тоже на похороны?

– Всю жизнь тружусь с утра до ночи. Во всем себе отказываю. Рублик к рублику на свой дом откладывал, – так же невозмутимо ответил Юрпалов.

– А это что? Неужели у вас в гостинице и ресторане золотыми червонцами рассчитываются? – опять спросил Оболенцев, открывая шкатулку и высыпая на стол золотые монеты царской чеканки. – Это ваши?

– Тещи-и-ны! – вызывающе протянул Юрпалов.

Подошедший к Оболенцеву с маленькой коробкой в руках Ярыгин тут же с ехидцей заметил:

– Тамбовские колхозницы, они такие!

Взяв из рук Ярыгина коробочку, Оболенцев вынул оттуда красивый мужской перстень.

– Старинная работа, – вслух произнес он, рассматривая сверкающий лучами радуги камень. – Это, очевидно, фамильные драгоценности и тоже из Тамбовской губернии!

– Сволочи! Сами не живете и другим не даете! – сквозь зубы процедил Юрпалов.

Игра «Зарница»

После сытного горкомовского обеда Борзов сидел за рабочим столом в своем просторном кабинете и просматривал почту. Но мысли его были в Москве. Последний разговор с Липатовым о будущей карьере его заинтриговал, и он с нетерпением ждал возвращения шефа из Первопрестольной.

Когда он механически распечатывал очередной конверт, неожиданно затрещал телефон.

– Слушаю! – сладким голосом начал Борзов, но тут же лицо его вытянулось.

Звонил Алексейцев Борис Кузьмич, генерал-майор в отставке, подвизающийся в городском ДОСААФе.

– Петр Григорьевич! – заворковал генерал. – Кажись, ты забыл о войне?

– С кем? – не понял Борзов.

– Сегодня открытие «Зарницы»! В пионерлагере! – напомнил генерал. – Обязательно должен присутствовать. Речь скажешь. Про барабан… – И генерал засмеялся дребезжащим старческим смехом.

– Хорошо! – согласился Борзов. – Понимаю, что надо приехать. Только ты, Борис Кузьмич, все время забываешь, что я уже не секретарь по идеологии.

– А секретарь по идеологии у нас, ты знаешь сам, на барабане не играл! – опять засмеялся генерал.

Делать было нечего, и Борзов поехал в пионерлагерь, с которым у него было связано так много воспоминаний. Несмотря на то, что солнце уже давно прошло послеобеденную отметку, палило оно так безбожно, что Борзов попросил шофера открыть все окна в машине.

По дороге спустило колесо, и Борзов добрался до лагеря намного позже, чем рассчитывал. Но у ворот лагеря его все равно ждали все во главе с генералом. Борзов вышел из машины и пошел пешком вместе с встречающими к трибуне.

Трибуна, обшитая кумачовым полотнищем, была построена на одной из сторон широкого, окруженного длинными одноэтажными корпусами плаца. На постаменте перед трибуной стоял бюст вождя пролетариата Ленина. Чуть в стороне торчал флагшток с выгоревшим на солнце флагом.

По периметру плаца, на усыпанных песком дорожках, выстроились шеренги пионеров в защитной форме с прижатыми к груди деревянными автоматами.

Бедные дети уже давно стояли в ожидании начальства, поэтому появление руководителей было встречено пионерами с нескрываемым облегчением и одобрительным гулом.

– Смирно! – скомандовала старшая пионервожатая, пышнотелая брюнетка в белой, обтягивающей высокую крепкую грудь блузке, в синей юбке и с ярким красным галстуком на шее. – Слово предоставляется генерал-майору в отставке Борису Кузьмичу Алексейцеву.

Старый генерал, ради торжественного случая облачившийся в парадный мундир и нацепивший все свои награды, едва доставал до плеча грудастой старшей пионервожатой.

Взойдя на трибуну, он басом забубнил заученную речь:

– Дорогие пионеры!.. Империалисты не дремлют. Они не оставляют нас в покое. И все ближе и ближе к нашим рубежам священным подползают…

Генерал перевел дух, чтобы собраться с мыслями. Но лучше бы он этого не делал.

Какой-то вредный пионер из первого отряда голосом попугая из известного мультфильма пронзительно крикнул:

– Ползет, ползет!

И вся линейка мгновенно грохнула. Алексейцев смутился и… забыл все, что с таким трудом выучил за два дня.

– Дорогие пионеры! – зашелся в кашле генерал. – Торжественно объявляю начало в-войны… военно-спортивной игры «Зарница»! Ура-а-а!

– Ура-а-а! – раздался ответный радостный рев пионеров.

Старшая пионервожатая поспешила исправить положение и завопила:

– Слово предоставляется секретарю горкома Петру Григорьевичу Борзову.

Борзов дождался, когда генерал освободит трибуну, а затем поднялся на нее. Вид у него был довольно забавный. Он умудрился во время речи генерала отобрать у пионера барабан и повесил его себе на шею. Но уставшие дети никак на это не отреагировали, решив, что так и надо.

– Дорогие дети! – начал Борзов. – Когда кончилась война, не было игры «Зарница». Тогда был голод. К вашему счастью, вы его никогда не узнаете в нашей счастливой стране. А я знал, что такое – голод! Но у меня был вот такой же барабан, и он сделал из меня человека… Одного известного философа спросили, какими будут музыка и цвет двадцатого века, и он ответил: «Цвет будет – красный, а музыка – барабан!» Дети, он не ошибся. Наш цвет – красный! Наша музыка – барабан!

– Ура-а-а! – завопил басом генерал.

И юные ленинцы дружно откликнулись:

– Ура-а-а!

Борзов стал привычно отбивать на барабане ритм марша. Два пионера подхватили этот ритм на своих барабанах. Горнист заиграл сигнал к атаке.

Старшая пионервожатая крикнула:

– Слушай мою команду! На-пра-во! Шагом марш!

И пионеры, сжимая автоматы и энергично маршируя, отряд за отрядом покинули плац.

На Борзова нахлынули милые его сердцу воспоминания, глаза наполнились слезами.

– Как идут! – сказал он генералу, спустившись с трибуны. – Как идут наши будущие защитники!

– Хорошо идут! – пробасил Алексейцев. – А главное, идут в нужную сторону!

Борзов краем глаза вдруг заметил стоящего в стороне полковника Багирова. Тот нетерпеливо смотрел на него, но не решался подойти, очевидно, вокруг было слишком много народа.

– Багиров! – крикнул ему Борзов. – Подходи до компании!

Багиров решился подойти к группе. Он сдержанно поздоровался и вплотную приблизился к Борзову.

– Тебя тоже пригласили выступить? – удивился Борзов.

Но Багиров крепко взял его за локоть и, стараясь сделать это незаметно, медленно стал уводить Борзова с плаца.

– Отойдем! – почти не двигая губами, сказал он. – Разговор есть.

Они отошли на приличное расстояние от остальных.

– Что случилось? – недовольно спросил Борзов. – Пожар, что ли?

– Хуже, – ответил Багиров. – Зампредисполкома Штукатуров… после разговора с Оболенцевым провел в ванную оголенный провод и в воде набросил на себя. А в проводе двести двадцать вольт…

– Зачем? – растерянно пробормотал Борзов.

– Самоубийство! – констатировал полковник.

– Что его заставило? – испугался Борзов.

– Видать, крепко прижали. А мертвых не судят! – нервно усмехнулся Багиров. – Ни позора тебе, ни конфискации. Вот такой, брат, расчет!

– Тоже мне расчет! – пробормотал Борзов.

– Зато семья не пострадает!

– Что ему грозило?

– Вышка не светила! – усмехнулся Багиров. – Да и срок мог получиться небольшой.

– Испугался?

– Вряд ли! – пожал плечами Багиров. – Он вообще был… странный. Для нас это не так уж и плохо: от него ниточки тянулись и в порт, и на таможню.

– Что еще? – спросил Борзов, уверенный, что худшего не будет.

– Еще? – Багиров виновато отвел взгляд от Борзова, и тот сразу почувствовал, что худшее еще впереди.

– Не отводи глаз! Не красна девица.

– Еще арестованы несколько человек из общепита… – начал Багиров.

– Это мелочь! – отмахнулся секретарь.

– И еще, когда я выезжал сюда, в кабинете Юрпалова начался обыск. Он арестован, – добавил полковник.

– Что-о? – ахнул Борзов.

– Не беспокойся! – торопливо заговорил Багиров. – Цвях успел с ними со всеми переговорить…

– Ты и твой Цвях спите на ходу! – прервал его в бешенстве Борзов. – Липатов в город приезжает, а у вас в сводках сплошные грабежи да насилия… Собери личный состав и вправь им мозги!

Борзов был настолько взбешен арестом Юрпалова, что, когда из-за кустов вынырнул пионер с деревянным автоматом и пропищал: «Руки вверх! Вы захвачены армией зеленых!», он от неожиданности торопливо задрал руки вверх и побледнел. Но когда осознал свою ошибку, то с ненавистью рявкнул на обалдевшего пионера:

– Цыц!

Будущий защитник природы испуганно ретировался в кусты.

Борзов схватил Багирова за грудки и притянул к себе.

– Слушай, Багиров! – зашептал он с яростью. – Ты меня знаешь с пионерского детства.

– Успокойся, Петр! – испугался тот за Борзова. – Оснований для паники нет. Цвях с них глаз не будет спускать…

– Этот следователь, Багиров, играет большую игру! – Борзов отпустил друга. – Или он нас всех, или мы его! Понял?

– Сам не маленький! – огрызнулся полковник. – Уже кое-что предпринял.

– Что? – заинтересовался Борзов.

– Цвях послал Амбала к шмаре Оболенцева… – стал рассказывать Багиров, но Борзов не так его понял и тут же перебил с выражением ужаса на лице:

– Убрать бабу Оболенцева? – прошептал он помертвевшими губами. – Ты с ума сошел!

Багиров презрительно рассмеялся. Он всегда знал, что Борзов мог действовать только чужими руками, но не думал, что чье-то убийство его так испугает.

– Кто тебе говорил за убийство! – произнес Багиров с неожиданным одесским акцентом. – Послал лишь попугать и предупредить Оболенцева. Амбал горлышко ей немного придавил и попросил передать жаверу, чтоб линял, пока не заделали.

– И помогло твое предупреждение? – язвительно проговорил Борзов.

– Они еще не встречались! – пояснил Багиров. – Вечером встретятся. Знаю точно. У нее на хате. Я дам команду. Мы их там и накроем.

– Только без глупостей! – опять рассвирепел Борзов. – Я не хочу, чтобы сюда все «важняки» Союза прикатили. Поглядим на его поведение. Может быть, у них там, в Москве, план не выполнили. Если он обойдется мелочью, черт с ним, пусть куражится.

– Лады! – сразу согласился Багиров.

– Какие еще лады, – передразнил Багирова Борзов. – На опережение работать надо. Сколько тебе говорить? Собрал одних дуболомов.

– Дай срок, появятся и другие! – пообещал Багиров. – Деньги в корне меняют человека. Штукатуров какой был, почти святой…

– Если будешь так работать, – сострил Борзов, – то срок тебе Оболенцев намотает.

Что случилось с белой «Волгой»?

По просьбе Ярыгина в фотолаборатории КГБ ему быстро отпечатали кадры с микро– и видеопленки.

Появившись в кабинете, где работал Оболенцев, он небрежно, но с некоторым шиком бросил фотографии на стол перед другом и сказал:

– В провинции очень быстро распространяются новости.

Оболенцев внимательно изучал бумаги, лежащие перед ним, и, не отрывая от них глаз, спросил:

– Ты имеешь в виду аресты?

Ярыгин ухмыльнулся:

– Это Петрарка думал все время о Лауре и говорил «…о ней одной». О твоей любви если и говорят, то в коридорах власти, причем, я уверен, с одной целью.

– Это с какой еще? – встрепенулся Оболенцев, задетый за живое.

– Как бы тебя через нее прищучить! – честно ответил Ярыгин.

– Уверен? – засомневался Оболенцев. – Откуда они знают?

– Уверен, уверен! – подтвердил Ярыгин. – Не уверен – не обгоняй! Сколько людей горели на любви… Вот, помню, один убийца мне признался, что от любви глупеют…

– Ну, спасибо за сравнение! Моя любовь никого не касается. Даже друга!

– Мое дело предупредить!

– Спасибо, я как-нибудь сам!

– Как-нибудь и дурак может, а ты у нас умный.

– Еще раз спасибо! Давай вернемся к работе… – перевел разговор Оболенцев. – Мне очень интересный документ попался на глаза, думаю, что специально подложили в папочку.

– Сомневаюсь! – отверг такое предположение Ярыгин. – Просто безалаберность.

– Фома неверующий! – отмахнулся Оболенцев. – Слушай внимательно: «Второго июня семьдесят восьмого года Борзов получил белую служебную «Волгу», но уже семнадцатого июня пересел на старую служебную, черную…»

– Старая любовь не ржавеет! – усмехнулся Ярыгин, слушая, однако, внимательно.

Оболенцев очень выразительно посмотрел на него.

– Извини, больше не буду. – Ярыгин сделал такую послушную и умильную физиономию, что злиться на него было совершенно невозможно, и Оболенцев продолжил:

– Аварий с белыми «Волгами» в июне того года не было, и в ремонт ни одна из белых «Волг» не поступала, я специально проверил…

– Когда только успел?

– Почему ты думаешь, что только ты работаешь не покладая рук? Что, по-твоему, произошло с ней шестнадцатого июня?

– С чего ты взял, что произошло? – удивился Ярыгин. – Может, черная престижнее?

– Из белой в черную по здешней жаре пересядет только идиот или сумасшедший. А Борзов не из таких! Он здоровье бережет: плавает, бегает, диету блюдет, массаж делает.

– Резонно! – Ярыгин внимательно посмотрел на Оболенцева. – Только если что и произошло, то за четыре года следы подчистили. Документов не найдем.

– Ты прав! На документы я и не рассчитываю. Единственная надежда – вдруг что-нибудь вспомнит дежурный по городу в ГАИ.

– Дежуривший шестнадцатого? – скороговоркой выпалил Ярыгин.

– Я послал Нора и Мишина, – пристально посмотрев на друга, спокойно сказал Оболенцев, – сидят сейчас, журналы дежурств изучают. Должны позвонить…

Почти тут же раздался телефонный звонок.

– Легки на помине! – обрадовался Оболенцев и, взяв трубку, услышал голос Нора. – Мы только что с Ярыгиным вспоминали вас, а вы тут как тут… Говори!

Оболенцев, слушая Нора, стал записывать данные на листе бумаги.

– Слушай, Нор, вы с Мишиным ни во что больше не влезайте, приезжайте! Что-о? Уволен?..

Он положил трубку.

– Шестнадцатого июня семьдесят восьмого года дежурным по городу был старший лейтенант Демиденко Владимир Иванович. Уволен из органов внутренних дел двадцать девятого июня семьдесят восьмого года по состоянию здоровья.

– Быстро его… уволили! – сразу все понял Ярыгин и стал собираться.

– Задание понятно? – по-дружески спросил Оболенцев. – Хоть из-под земли мне его найди!

Ярыгин направился к двери, по дороге спрашивая:

– Живым или мертвым?

– Живым, Ваня, непременно живым!

Как только закрылась дверь, Оболенцев опять погрузился в море бумаг, скопившихся на его столе. И сидел, изучая их, пока не стемнело.

Когда он вышел из прокуратуры, на улице уже никого не было. В полупустом автобусе так «аккуратно» объявляли остановки, что Оболенцев сошел на одну раньше. Водитель перепутал, а Оболенцев еще был весь в деле и поэтому не заметил в темноте за окном автобуса знакомые приметы.

Очутившись в одиночестве на пустой остановке, Оболенцев решил не ждать следующего автобуса, а пойти напрямик через небольшой парк, единственной достопримечательностью которого была маленькая танцплощадка. Полусонные юнцы с лицами наркоманов и ошалевшие от неожиданной свободы провинциалы, приехавшие во всесоюзную здравницу погулять и вкусить «светской» жизни, отплясывали так, будто завтра наступит конец света. Здесь же кружились стареющие плейбои, ждущие, когда легкодоступные женщины обратят на них внимание, однако те проявляли интерес лишь к морякам с торговых судов, к фарцовщикам и прочей блатной и приблатненной публике. Стоявший возле входа на танцплощадку милиционер заметил следователя и, как только тот отошел на приличное расстояние, сообщил по портативной рации:

– «Объект» идет через парк к вам!

Вихрем взлетев по лестнице, Оболенцев позвонил в дверь квартиры Ольги. Дверь моментально распахнулась, и Ольга бросилась к нему на шею.

– Нельзя так долго не видеться, Кирилл! – тихо прошептала она, уткнувшись носом ему в шею, и всхлипнула.

– Такая у меня работа, Оля! – поцеловал ее в волосы, пахнувшие жасмином, Оболенцев. – Я же тебе все объяснил. Мне показалось, что ты меня поняла.

– Я тебя понимаю, Кирилл! Но все равно безумно скучаю.

– Очень много работы, Оленька! Понимаешь?

– Догадываюсь! Сегодня в городе только и разговоров что об арестах.

– Ты мне, может, все же разрешишь войти? – спросил улыбаясь Оболенцев.

Ольга засуетилась, быстро закрыла на ключ дверь и потащила его в комнату, где по дороге выключила свет.

– Пойдем, пойдем! – лихорадочно шептала она. Ольга подвела Кирилла к тахте и целуя и лаская стала сама раздевать его.

– Оля, я в состоянии это сделать сам! – попытался урезонить ее Оболенцев.

Но Ольгу было не остановить. Она сбросила с себя халатик и увлекла Кирилла в постель…

Потом они долго лежали, обнявшись. Он нежно перебирал ее светлые распущенные волосы, а она так же нежно целовала его.

И никакие слова им были не нужны.

Внезапно Ольга заговорщически зашептала:

– Кирилл, а что если нам сейчас… шампанского выпить?

Она выскользнула из его объятий и, натянув халат, побежала к холодильнику, стоявшему в кухоньке.

Кирилл тоже оделся и встал. Он подошел к фотографии на стене.

На ней были изображены молодая женщина, очень похожая на Ольгу, с двумя очаровательными ребятишками, двойняшками.

Ольга вернулась очень быстро, неся на подносе бутылку «брюта», два бокала на высоких ножках и две тарелочки с закуской, на одной были бутерброды с сыром, а на другой – с сырокопченой колбасой. Быстрота, с которой она возвратилась, говорила лишь о том, что все было приготовлено заранее.

Поднос она поставила на стол и сказала:

– Свет мы зажигать не будем, хорошо?

– Как скажешь! Кто это на фотографии у тебя на стене? – поинтересовался Оболенцев.

– Сестра моя, Лидия, с двойняшками своими…

– Живет неподалеку?

– Далеко. Аж в Угличе. За что пьем? – спросила она, лихо открыв бутылку и наливая в бокалы шампанское.

– Вообще-то дело мужчины открывать шампанское! Но первый тост все равно за тебя! За тебя, любимая!

– Прямо гусарский тост! – засмеялась она и с охотой выпила весь бокал. – О стены бокалы бить не будем! И не потому, что жалко, – осколки потом долго выметать, а я люблю бегать босиком по полу.

– Наиполезнейшее занятие, – поддержал Оболенцев, – очень здоровье укрепляет.

Ольга задумалась о чем-то очень важном, напряглась и нахмурилась.

– «О чем кручинишься, дивчина?» – спел шутливо Оболенцев, сразу заметив и смену настроения, и изменившееся выражение ее лица.

– Я хочу тебя предупредить об опасности, Кирилл! – тихо начала Ольга. – После твоего звонка я приняла одного пациента и стояла у окна, думая о тебе и о нашей сегодняшней встрече. Вдруг кто-то, бесшумно вошедший в кабинет, схватил меня за шею, да так крепко, что я чуть было сознание не потеряла. Этот кто-то сказал мне довольно жестко, чтобы мой жавер линял из города, иначе из дырок в его черепе гвоздички прорастут. Так и сказал!

Оболенцев спокойно разлил по бокалам шампанское.

– Гвоздички, значит, в черепе? – рассуждал он вслух. – И как он выглядел?

– Не видела я его! У меня перед глазами одни разноцветные круги мелькали, а он, передав для тебя послание, сорвал штору и намотал ее мне на голову, после чего швырнул меня на кушетку и удрал. Пока я освобождалась от шторы, пока приходила в себя, его и след простыл. Единственное, что могу тебе сказать, – его пальцы просто железные.

– И больше никаких примет?

– Еще от него несло перегаром и чесноком! – нервно засмеялась Ольга. – Мне почему-то сейчас очень смешно, а утром было страшно.

– Я понимаю тебя! Но и мы не из робких. Мне столько раз за время работы угрожали, но, как видишь, я еще жив.

– Может быть, я не права, но… – и Ольга опять замялась, но сказала более спокойно. – По-моему, рыться в личных вещах, читать чужие письма… все это как-то не по-человечески.

– Ты права, но в нашем деле существует понятие – доказательства. Взяток на площадях не дают, свидетелей при этом не бывает и улики из ничего не возникают. А если говорить о нравственной стороне, то учти: они преступили закон и сами себя обрекли на это унижение.

– Я не о них… Мне кажется, что присущее каждому из нас чувство неловкости… Тебе бывает не по себе, когда ты обыскиваешь людей?

– Удовольствия я, признаться, не испытываю, но куда денешься? Преступники добровольно не сдаются, их приходится обезвреживать, изобличать, а это не сделаешь в белых перчатках.

– А я за тебя очень боюсь! За себя – нет, а за тебя – очень. Глупая я, да? Давай не будем больше говорить о делах? Ну, можешь ты хоть здесь не думать о работе? – Ольга тяжело вздохнула и добавила: – Жена от тебя из-за этого ушла?

– Из-за этого тоже! А ты…

Но Ольга поцелуем закрыла его рот и вновь увлекла в постель.

– Молчи! – шепнула она ему нежно. – Я безумно соскучилась по тебе…

В стоявшем напротив Ольгиных окон милицейском «уазике» ждали команды двое: Амбал-лейтенант и Битюг-сержант.

– Цвях, – спросил по рации Амбал, – не пора ли нам? Кажется, они уже спят!

– Отбой до завтра! – послышался в рации голос Цвяха.

– Жаль! – сказал Амбал. – У сержанта левая рука уже устала.

И он гнусно захохотал.

– Пусть вспомнит лозунг: «Да здравствует правая, когда устанет левая!» – схохмил Цвях. – Попробуйте сфотографировать «объект», если в окне появится…

Цвях отключил рацию, а его подручные, ожидая рассвета, дремали в машине в надежде, что с первыми лучами солнца Оболенцев появится в проеме окна и можно будет сфотографировать, чтобы потом шантажировать.

И им повезло…

Ольга продрогла и попросила Кирилла закрыть окно. Как только он появился в проеме, тут же был запечатлен на пленку.

У бичей

Ярыгин, получив трудное задание, первым делом отправился на бывшее место службы старшего лейтенанта Демиденко.

Опытный физиономист, он сразу же вычислил нужного ему работника ГАИ, который смог бы помочь разыскать старлея. Пожилой прапорщик, чей вид говорил не только о длительной службе, но и о большом житейском опыте, был выбран майором для разговора не зря.

– Вы знали старшего лейтенанта Демиденко? – спросил прапорщика Ярыгин.

– Раковую Шейку? – уточнил прапорщик. – Конечно, знал. Впрочем, почему знал? Он живой еще.

– И где он живет, знаете? – обрадовался Ярыгин.

– Живет – это слишком сильно сказано! – усмехнулся прапорщик. – Существует. В бичи подался. Чокнулся мужик, все бросил.

– Так где же он существует?

– На кладбище!

– Могильщиком работает?

– Кладбища разные бывают! – со знанием дела ответил прапорщик. – На кладбище кораблей он живет. Там есть такой покосившийся траулер, списанный… А вам, собственно, зачем знать, где живет Раковая Шейка? Ваши документы!

Ярыгин охотно предъявил удостоверение.

Увидев его должность и название «конторы», прапорщик сразу зауважал собеседника.

Ярыгин знал, где находится кладбище кораблей. К нему он сразу и поехал. А собеседник, почесав затылок, решил все же для очистки совести покаяться начальству. Через час обо всем уже знал Цвях…

Остовы полузатопленных ржавеющих кораблей были разбросаны по всей бухте, глубоко врезавшейся в берег. Над поверхностью воды торчали где нос, где лишь одна корма, где рулевая рубка и труба, а где лишь одна мачта.

На берегу тоже валялись несколько разбитых перевернутых катеров и рыболовецких траулеров с едва заметными на них следами краски.

Куски ржавого железа, мусор, консервные банки, выброшенные морем доски, остатки деревянной обшивки, гниющие водоросли, издающие резкий запах йода, создавали специфическую и колоритную атмосферу запустения и упадка, абсолютной ненужности и никчемности дна житейского, ниже которого, кажется, опуститься просто было невозможно.

Но и здесь жили люди.

Ярыгин, прыгая с камня на камень, подбирался к уходящему кормой в воду траулеру, над которым вилась струйка дыма. Где дым, там огонь, а где огонь, там люди. Аксиома жизни.

По накренившейся палубе с неожиданной для ее лет ловкостью спускалась сгорбленная старуха.

На корме дымил костер, над ним на треноге был укреплен закоптелый котелок, в котором готовилось какое-то варево. А возле костра в живописных позах сидели с десяток личностей неопределенного возраста и пола.

Они в ожидании еды передавали из рук в руки большую бутылку бормотухи.

Как только Ярыгин приблизился к траулеру, к нему, почуяв чужого, бросился с лаем небольшой лохматый рыжий пес с обрывком грязной веревки на шее. Ярыгин бесстрашно протянул к нему руку, наклонился и ласково потрепал пса по холке.

И пес, дружелюбно махнув хвостом, убежал, сразу признав его.

Спустившаяся с палубы сгорбленная старуха направлялась по своим делам, не обращая ни малейшего внимания на подошедшего Ярыгина.

– Эй, красотуля! – шутливо окликнул ее майор. – Задержись на мгновение!

– Чего разорался? – хрипло отозвалась старуха. Мутные ее глаза с подозрением уставились на незнакомца, не зная, чего от него ждать: хорошего или плохого…

– Мне нужен гаишник, бывший! – сразу открылся Ярыгин.

– Раковая Шейка? – обрадовалась старуха. – В трюме его лежка.

Старуха медленно развернулась и показала корявым грязным пальцем на покосившийся траулер.

– Спасибо! – поблагодарил Ярыгин, собираясь двинуться к траулеру.

Но старуха его остановила:

– Стой!.. Ты щас не ходи – в городе он… На промысле!

– На каком промысле?

Старуха, уже не слушая его, бросилась, как молодая, к группе живописных валунов и, явно радуясь, ловко выудила из-за них несколько пустых бутылок из-под водки.

– Ты мне удачу принес, – повернулась она к Ярыгину, – не останови ты меня, не заметила бы добычу. Ты о чем спросил-то? Не расслышала.

– На какой промысел ушел гаишник? – повторил он вопрос.

Старуха, что-то быстро прикинув в уме, протянула сморщенную ладонь и жалобно заныла:

– Подай бичухе на бедность.

Ярыгин достал из кармана и положил ей на ладонь рубль. Бичуха мгновенно спрятала рублевую бумажку за пазуху.

– Кто на какой промысел ходит, у нас не принято спрашивать, ясно? – доверительно зашептала она. – Голову могут оторвать. Каждый за себя, один Бог за всех.

На корме возникла ссора: возня, брань, громкие крики и ругань. Видно, кто-то выпил лишний глоток бормотухи.

Ярыгин машинально сделал резкое движение по направлению к «разборке», но старуха его остановила:

– Не вмешивайся, сами разберутся! – посоветовала она и мгновенно исчезла за остовом ближайшего катера.

Последовав ее совету, Ярыгин остался ждать Раковую Шейку.

Ждал он довольно долго, не менее получаса. Уже скрюченная старуха-бичуха вернулась из своего путешествия, где ценным призом ей была бутылка дешевого «Солнцедара».

Она задержалась возле Ярыгина и предложила с характерным жестом:

– На двоих будешь? Рубль все-таки твой.

Он отказался, но старуха совсем не обиделась, даже, наоборот, обрадовалась и что-то пробормотала.

Бичуха пристроилась неподалеку на живописной группе валунов, где она собрала богатую добычу в виде пустых водочных бутылок. Ловко сорвав пластмассовую пробку зубами, женщина одним глотком осушила добрую треть бутылки.

Уставившись на Ярыгина ожившим взглядом, она заметила:

– Раковую Шейку лучше ждать на палубе. Он может пройти с другой стороны. Пойдем в рубку, там побудешь.

Ярыгин ничего не имел против ее предложения, и они, представляя со стороны, наверное, очень странную парочку, побрели на скошенную палубу траулера. Поднявшись, Ярыгин увидел гуляющего по палубе облезлого павлина, а рядом с ним под рубкой цветущий подсолнух. В рубке ждать было намного удобнее: грубо сколоченная лавка служила крепким сиденьем, а вид, открывающийся из разбитого окна, был намного романтичней.

Старуха и в рубке продолжила свое занятие – прикладывалась то и дело к бутылке «Солнцедара», но молча, не пытаясь заговорить с Ярыгиным. От истошного крика павлина ее передернуло, и Ярыгин спросил у старухи:

– Зачем тебе этот петух?

– Живая душа, – пояснила старуха. – Списанный он, актированный, как и я.

Раковая Шейка, как и предсказывала старуха, появился совсем не с той стороны, где ждал его Ярыгин. Ему даже показалось, что тот возник на досках, перекинутых с земли на борт, материализовавшись прямо из воздуха.

Бичуха показала на него пальцем:

– Вон он, Раковая Шейка… Шатается. Значит, с пользой ходил.

Ярыгин вышел на палубу и крикнул:

– Старший лейтенант!

Сутуловатый человек с бутылками в авоське никак не отреагировал на этот оклик и направился прямиком к трюму. Ярыгин бросился к нему и рявкнул что есть силы:

– Демиденко! Стой, старлей, с тобой майор из ГУУРа говорит!

Демиденко обернулся, тускло, безразлично посмотрел на него и заложил руки за голову. И ни единого слова, ни единого вопроса.

Ярыгин подошел к нему вплотную.

– Разговор есть к тебе. Пойдем в рубку.

Старая бичуха уже допила свою бутылку и предусмотрительно ретировалась, давая возможность мужчинам поговорить без свидетелей.

Они примостились вдвоем на лавке в разбитой рубке. Бывший гаишник достал мятую пачку едкой «Астры» и, вопросительно поглядывая на москвича, закурил.

– Ты уволился двадцать девятого… – стал подбираться к старшему лейтенанту Ярыгин. – А семнадцатого Борзов пересел из белой «Волги» в черную. Ты дежурил по городу шестнадцатого. Что произошло с белой «Волгой» Борзова?

Демиденко хрипло засмеялся.

– Неужели под Борзова копаете? Напрасные хлопоты, его Липатов тянет.

– Расскажи! Ты очень поможешь следствию.

– Мои свидетельские показания чего-нибудь стоят? – удивился Демиденко. – Тогда слушай: Борзов на белой «Волге» совершил наезд на женщину, она еле выкарабкалась с того света.

– Да ну! – удивился Ярыгин.

– Вот тебе и «да ну»! – передразнил Демиденко. – Эта женщина шла по «зебре» на зеленый свет, а тут товарищ Борзов едет, тормозить не хочет… – Демиденко нервно затянулся. – «Скорая помощь» подобрала ее в пяти метрах, на тротуаре…

– Ты уверен, что за рулем был Борзов? – перебил его Ярыгин.

Демиденко утвердительно закивал головой.

– Борзов сбил и даже не остановился… – сказал он неожиданно зло. – А кореш мой бывший, приятель его Багиров, прямо заявил: «Не рыпайся, рисуй отказ в возбуждении уголовного дела…»

– Нарисовал?

– Нарисовал бы, майор, – грустно усмехнулся Демиденко, – был бы не в ржавой рубке, а на капитанском мостике, может быть, и в твоем чине… – Он жадно затянулся сигаретным дымом. – Сам знаешь, как у нас бывает…

– Знаю! И что дальше?

– А дальше – тишина! Через неделю меня отправили на медицинское переосвидетельствование, которое я не прошел, а затем комиссовали по состоянию здоровья и отправили на пенсию. Тут же нашелся доброхот, который принес мне фотографии моей жены с любовником. Я все оставил детям и ушел в бичи. С тех пор и живу в трюме…

– А куда делась белая «Волга»?

– Белую «Волгу» быстренько списали и продали одному грузину из Тбилиси, – Демиденко был словоохотлив.

– Кому, не помнишь? – обрадовался Ярыгин.

– Много времени прошло, майор! Но, поверь мне, белых «Волг» даже в Тбилиси наперечет, найти несложно… – Демиденко вздохнул и отвернулся к корме, откуда доносилось заунывное пение.

На корме у костра бичи оживились. Несколько человек, размахивая горящими факелами, в голом виде плясали вокруг костра и дикими голосами пели неразборчивые куплеты.

Демиденко, поймав удивленный взгляд Ярыгина, пояснил:

– Паспорта и одежду сжигают. Обряд такой: посвящение в бичи… – Демиденко поднялся. – Я, пожалуй, пойду! Нужен буду, знаешь где найти.

Ярыгин тоже поднялся и протянул Демиденко руку.

– Спасибо, старлей! Ты мне очень помог!

– Если так, то рад! – ответил Демиденко. – Хоть чем-то насолил этим мерзавцам.

– Ну, а под протокол скажешь? – в упор спросил Ярыгин.

– Скажу! – так же твердо ответил старший лейтенант. Он подхватил авоську с бутылками и, покинув рубку, спустился в трюм.

Осторожно, рассматривая каждый лежащий на пути камень, Ярыгин пустился в обратный путь.

Естественно, он не мог заметить спрятавшегося за разбитым катером Цвяха с одним из его подручных. Тот уже давно наблюдал за майором. Как только поступило сообщение, что Ярыгин вышел на Демиденко, Цвях помчался в бухту, но опередить майора ему не удалось. Оставалось лишь затаиться и наблюдать за ним в бинокль.

Когда Ярыгин увел Демиденко в рубку, Цвях злобно выругался и сказал подручному:

– Волкодав сквозь землю видит, мать его!

– Да, в десятку лепит! – подтвердил угодливо подручный. – А может, замочим его, и с концами? На бичей свалим, потрясем их, расколются… Что с бичей взять?

– Кретин! – Цвях сплюнул. – Ты думаешь, что в Москве этой байке так и поверят? Ну их к черту! Пусть болит голова у Борзова…

– Не болит голова только у дятла! – заметил подручный.

Цвях ничего не ответил. Он внимательно наблюдал за Ярыгиным с Демиденко.

Но чем дольше он наблюдал, тем меньше ему это нравилось. Особенно он насторожился, когда Ярыгин, пожимая руку Демиденко, благодарил его.

– Волкодава отпускаем. А с Раковой Шейкой потолкуем.

Они видели, как Ярыгин попрощался с Демиденко и ушел.

Но сразу к траулеру не пошли.

– Подождем, когда бичи угомонятся! – сказал Цвях.

И они стали ждать.

Бичи побуянили немного, но запасы «горючего», видно, у них подошли к концу, и они, сразу став тихими и вялыми, расползлись по своим норам.

Цвях с подручным выждали еще несколько минут, и не напрасно. То один бич, то другой выползали наверх, справляли малую нужду прямо в море и уползали обратно.

День очень быстро сменился вязкой южной ночью. В одно мгновение она упала на море, покрыв его просторы черным покрывалом. Цвях с подручным осторожно пробрались на палубу траулера и спустились в трюм. Струившийся лунный свет проникал в зияющие большие двери в борту траулера. Где-то рядом залаял пес, но его лай быстро сменился коротким взвизгом, очевидно, кто-то из бомжей пнул собаку, чтобы она не мешала спать.

Демиденко лежал на продавленном пружинном диване, беспокойно ворочаясь и что-то бормоча во сне.

Подручный Цвяха в полутьме наткнулся на какую-то большую железку и столкнул ее.

Грохот от упавшего железа разбудил бывшего гаишника. Он с трудом сел на матраце и испуганным со сна голосом спросил:

– Кто здесь?

– Это я, Володя! – подал голос Цвях.

– Цвях, ты? – узнал капитана Демиденко.

– Я, Володя, я! – присел рядом на матрац Цвях. – Потолковать пришел.

Демиденко достал из укромного местечка, известного одному ему, почти полную бутылку «Солнцедара» и отпил половину. Затем предложил Цвяху:

– Бормотень будешь?

– Из горла? – засмеялся он. – Давай, давно не пробовал.

Цвях бережно взял из рук Демиденко бутылку и, отпив из нее одним глотком граммов сто, вернул обратно бывшему гаишнику.

– Как ты можешь пить такую гадость? – спросил он брезгливо.

Демиденко засмеялся и пропел, чуть изменив Высоцкого:

– А гадость пьем из экономии: Хоть ночью пьем, но на свои…

И он лихо допил всю бутылку, после чего спокойно спросил:

– А о чем нам с тобой толковать-то?

– А с опером московским находишь тему? – вкрадчиво спросил Цвях.

– Принято! Сигаретой не угостишь?

– Ты это о чем? – спросил Цвях, доставая сигареты из кармана. – Что принято?

– Я думал, – сказал Демиденко, жадно затягиваясь дымом, – ты и сюда стал за данью ходить, а ты, оказывается, майора пас.

– Поручили, и пасу. Ты мне лапшу на уши не вешай! Говори прямо: сдал Борзова или нет?

Демиденко засмеялся.

– Что, Цвях, плохи ваши дела? – с издевкой спросил бывший гаишник и закашлялся, подавившись дымом. – Почуяли, что у опера сеточка мелкая, а удавка шелковая?

– Что ты лезешь в наши дела, старлей? – разозлился Цвях. – Не хочешь с нами работать, бог с тобой, но закладывать-то зачем? Неужели тебе не надоела жизнь бродячего пса? Возвращайся, я все устрою, слово даю. Из-за своей бабы ведь ты здесь оказался. Найдешь другую, квартиру дадим, все путем…

– Кранты вам всем, Цвях, кранты! – перебил его Демиденко и для верности чиркнул пальцем себя по горлу. – Корешу моему бывшему, Багирову, так и передай.

– Обязательно передам! – пообещал Цвях и встал.

Это было сигналом к действию, и тотчас же из темноты шагнул подручный. Он взмахнул рукой и обрушил на голову Раковой Шейки сокрушительный удар монтировкой.

Удар был такой силы, что Демиденко не успел даже вскрикнуть.

Цвях с подручным подхватили мертвое тело, и стараясь не шуметь, с трудом выволокли покойника из трюма. Подтащив его к корме, они молча сбросили Раковую Шейку в воду. Тревожно вскрикнул павлин. Старуха выглянула из рубки. Закусив щербатым ртом пальцы, чтобы не выдать криком своего присутствия, она молча скрылась в своем убежище.

Неудачная попытка

Толстый ковер ручной работы покрывал весь пол спальни, выдержанной в белых тонах: белая мебель, обои слоновой кости с золотой насечкой, белые шелковые занавески с золотой вышивкой, закрывающие окно и дверь на открытую лоджию…

Утро…

– Петя! – обратилась Борзова к мужу, лежащему в шелковой пижаме в постели. – Поработай лифтером!

Она подошла поближе, в одних трусах и в лифчике, и села рядом с ним, подставляя свою несколько располневшую спину, чтобы он застегнул ей бюстгальтер.

– Могла бы купить и номером побольше! – сказал ей Борзов, с трудом застегивая его. – Тесные и носить вредно.

– Жить тоже вредно! – отмахнулась Борзова.

Борзов не стал перечить жене. Его голову распирало, давили на мозги другие мысли. Начавшиеся в городе аресты смутили его покой. Не успокоил и приезд Липатова, которого он ожидал с таким нетерпением. Он хотел выяснить обстановку в Москве. Но старик, несмотря на неоднократные вопросы Борзова, каждый раз уходил от прямых ответов. Поэтому основные надежды он теперь связывал с супругой, которая сегодня должна была встретиться с Липатовым.

Тамара Романовна нарядилась в облегающее платье бирюзового цвета и перед большим овальным зеркалом стала наводить марафет. Закончив, она из белой тумбочки достала перламутровую шкатулку и выудила из нее золотое кольцо с изумрудом.

– Как ты думаешь, – обратилась она к лежащему мужу, – этот камень подходит к платью?

Лицо Борзова перекосила гримаса злобы.

– Нашла время менять цацки каждый день! – не выдержал он. – Я тебе твержу, твержу… Уже Липатов замечания делает… Как будто не знаешь, что за обстановка в городе… Ты пойми, ради твоего Юрпалова из Москвы следственную группу присылать не станут…

С улицы перед окнами квартиры Борзовых послышались короткие гудки автомобиля.

Петр Григорьевич мгновенно соскочил с постели и выглянул в окно. Узнав машину Липатова, он торжественно объявил:

– Карета наместника у подъезда, графиня!

Тамара Романовна в последний раз поправила прическу и заторопилась к двери.

– Тамара! – неожиданно нежно и тепло обратился к жене Борзов. – Втолкуй Липатову: началась охота! За этим Оболенцевым чья-то спина пошире прокурорской: пусть не ждет, что-то делает… Поздно будет.

Тамара Романовна театрально послала мужу воздушный поцелуй и исчезла.

Борзов тяжело вздохнул и стал одеваться.

Звонок в дверь прервал его туалет. Чертыхаясь и зевая, он побрел открывать.

«А где, интересно, Рита? – вдруг вспомнил он об отсутствии дочери. – Неужто ночевать не приходила? Надо у Тамары спросить, когда вернется. Может, не стала дожидаться свадьбы? А, дело молодое, не маленькая».

Открыв дверь, он оторопел. Перед ним стоял Багиров.

– Аркадий? – удивленно спросил Борзов, жестом приглашая войти в дом. – Ты, случайно, квартиры не перепутал?

Багиров молча вошел и закрыл за собой дверь.

– Ну, что еще случилось, выкладывай, – провожая Багирова в гостиную, сказал Борзов.

Полковник так же молча подошел к музыкальному центру, достал из кармана кассету, вставил ее в магнитофон и включил.

Борзов услышал разговор Оболенцева и Ярыгина.

– «Ну а теперь? Точки? – спросил у Ярыгина Оболенцев.

– Шашлычная «Риони», директор Скуридина Галина Михайловна, кафе «Грезы», директор Ходус Георгий Полуэктович, ресторан «Кавказ», директор Ширафетдинов Рафаэль Нариманович, – монотонно перечислял Ярыгин. – Эти платят оброк два раза в месяц – второго и семнадцатого. Деньги передают Цвяху, а тот через Багирова дальше по цепочке…»

– Засветились! Профессионалы! – гневно выпалил Борзов.

– Ты дальше слушай, – спокойно проговорил Багиров.

– «Что у вас по операции «Империал»? – услышал Борзов голос незнакомца.

– Признаки очевидны, – узнал он голос Оболенцева. – А вот детали… Дамы вовсю приглашают кавалеров.

– А кавалеры?

– С ними полной ясности нет. Работаем.

– Не давайте им перехватить инициативу и держите меня постоянно в курсе дела».

Увидев удивленные глаза Борзова, Багиров пояснил:

– Это Оболенцев разговаривает с Надеиновым – заместителем Генерального прокурора СССР.

– А что еще за операция «Империал»? – удивился Борзов.

– Черт ее знает! Это меня и беспокоит, – озабоченно ответил Багиров.

– Ну, ты вообще что-нибудь знаешь?

– Успокойся. Я еще много чего знаю, – многозначительно произнес Багиров, – но если мы и дальше будем сопли жевать, так лапти нам всем быстро сплетут. Все рабы твоей «графини», как только почувствуют, что мы умыли руки, сразу расколятся. Уже идет информация, что Юрпалов курвиться начал.

– Багиров, я знать ничего не хочу. – Борзов рассвирепел и схватил приятеля за грудки. – Хотя ты мне и друг, но делать за тебя твою работу я не собираюсь! Понял? И за чужую спину не прячься! Я тебя в порошок сотру!.. Делай что хочешь, но Юрпалов должен проглотить язык!..

Когда Багиров ушел, Борзов зашел в свой кабинет. Сев в кресло, он тупо уставился в стенку, на которой висели фотографии из его пионерско-комсомольской и партийной жизни. Остановив свой взор на той, где он был запечатлен с пионерским барабаном на груди, Петр Григорьевич монотонно вполголоса запел: «Взвейтесь кострами синие ночи, мы пионеры – дети рабочих…»

Посмотрев на часы, он потянулся и, сняв трубку, по памяти набрал номер телефона.

– Алло, Ната?

Непричесанная солистка варьете сидела в халате перед трельяжем и смазывала кожу питательным кремом. Услышав голос Борзова, она иронично спросила:

– Петр Григорьевич? Чем обязана такому вниманию? Что ж это такое случилось? Вспомнили!

– Брось ломаться. Пообщаться хочется.

– А вот у меня и моего француза совсем другое мнение.

Лежавший на кровати комического вида дядечка снял трубку параллельного аппарата и спросил:

– Кес ке се?

Борзов чертыхнулся.

– Обидели бедняжку! – Наталья засмеялась. – Взамен того, что ты хотел, спою я тебе песню из своего нового репертуара: «Что нам жизнь – деньги медные, мы поставим на белое, жребий скажет, кому умирать…»

…Оболенцев сидел и перелистывал протокол допроса Юрпалова, кое-что выписывал на чистый лист бумаги, готовясь к завтрашней встрече с бывшим директором ресторана «Москва». Он уже собирался закончить работу и отправиться к Ольге, когда в кабинет вошел усталый и голодный Ярыгин. Он настолько утомился, что никакие эмоции не отражались на его лице.

Первым делом он выдул полграфина воды прямо из горлышка, а потом заявил:

– У тебя ничего поесть нету?

– Тебе гуся с яблоками или кулебяку с сыром?

– Кулебяка с сыром называется хачапури! – заметил, облизываясь, Ярыгин. – Не разыгрывай сторожа из рассказа Чехова.

Оболенцев тоскливо вздохнул, но затем решительно открыл свой кейс и извлек из него пластиковый пакет с пирожными.

– Одна королева, – вздохнул он, – говорила, когда ей сообщали, что народ ее страны не может купить себе хлеба: «Пусть едят пирожные!»

Ярыгина не надо было дважды упрашивать. Он коршуном тут же налетел на пакет.

– Королеву звали Мария-Антуанетта, и она плохо кончила: ей отрубили голову, – с трудом прошамкал он, не прожевав.

Без зазрения совести он уничтожил весь пакет пирожных и выпил вторую половину графина воды.

– Цвяха можно теперь за яйца повесить, – наконец вспомнил он о делах.

– Свидетеля нашел? – обрадовался Оболенцев, до этого с тоской провожавший взглядом каждое пирожное, исчезающее в глотке друга.

Сладости были куплены им в буфете прокуратуры во время обеда и предназначались для Ольги. Оболенцев первый раз вспомнил, что неплохо бы привезти что-нибудь любимой. Но, видно, не судьба Ольге полакомиться этими пирожными.

– Не только нашел, но и спрятал так, что никто не найдет! – похвастался Ярыгин.

– И ты в том числе? – подковырнул друга Оболенцев.

– И я в том числе, – удивил его Ярыгин. – Но когда будет нужно, я быстренько вспомню… Ты сейчас к Ольге? – спросил он без всякого перехода.

– К Ольге! – подтвердил Оболенцев. – Куда же еще? Только не вздумай меня охранять. Марш в гостиницу и отдыхай.

– Слушаюсь, товарищ командир! – шутливо вытянулся в струнку Ярыгин.

Он развернулся и, чеканя шаг, вышел за дверь кабинета, шутливо бросив на прощание:

– Ольге привет! Скажи ей, что завтра куплю для нее пирожных целый килограмм!

Ярыгин, исчезнув из кабинета, не поехал в цирковую гостиницу, а затаился неподалеку от прокуратуры и стал наблюдать.

Буквально через пять минут после его ухода из дверей прокуратуры вышел окрыленный любовью Оболенцев и заторопился на автобусную остановку.

Ярыгин не стал дожидаться, когда друг заметит его. Тормознув машину частника, он потихоньку поехал за автобусом, в который сел Оболенцев.

Убедившись, что никто его товарища не преследует, Ярыгин в конце пути велел водителю обогнать автобус и высадить его возле самого дома Ольги.

Однако и там все было чисто: посторонних не было ни возле дома, ни в подъезде.

Когда Оболенцев вышел из автобуса и направился к дому Ольги, Ярыгин еще раз оглядел все кругом, но никакой опасности не заметил.

Оболенцев скрылся в подъезде Ольгиного дома, а Ярыгин все стоял в укрытии и не мог уйти.

«Загнанный в угол зверь сопротивляется до конца, злобно и беспощадно, – думал он, – тоже за жизнь борется, понять можно. Когда другого выхода нет, то идут на все. Порой друзей и родственников убирают».

И он решил остаться.

На лестнице этажом выше Ольги Ярыгин обнаружил стоявший у окна поломанный стул, на котором он и расположился, незаметно наблюдая за обстановкой возле подъезда.

Скоро совсем стемнело и зажглись тусклые лампочки над подъездами старых трехэтажных домов с облупившейся штукатуркой. Они едва освещали небольшой квадратный дворик со сколоченным из досок покосившимся столом и такими же скособоченными лавками.

Но Ярыгин не разглядывал открытое пространство. Его больше интересовали густые кусты, разросшиеся возле домов.

И когда возле Ольгиного подъезда остановился милицейский «уазик» с мигалкой на крыше, Ярыгин совершенно не удивился.

В тени кустов машина была не очень заметна. Тем не менее Ярыгин увидел три четких силуэта внутри нее и понял, кто это может быть.

В машине, кроме шофера, сидели лейтенант Амбал и сержант Битюг.

– Раньше надо было решать этот вопрос! – злобно произнес лейтенант. – Как только пошли аресты, сразу надо было и действовать. Тогда поостереглись бы являться без спроса.

Лейтенант посмотрел вверх, на окна Ольгиной квартиры, и сказал:

– Пора! Окна темные, значит, свет погасили, в постельку легли…

– И чем они там занимаются? – рассмеялся сержант. – Стало быть, на мне бабенка, а «важняк» на вас?

– Стало быть! – ухмыльнулся лейтенант. Шофер поспешил увильнуть от участия в деле.

– Я на стреме! – сказал он. – Водила вам нужен непокалеченный.

– Ладно! – согласился лейтенант.

– Надо было стволы захватить! – пожаловался сержант.

– Дурак! – осадил его лейтенант. – Откуда у него может быть пистолет?

– На всякий случай! – оправдывался сержант.

– Вот чтобы не было никакого «всякого случая», и приказано было оружия не брать. Пошли!

Держась в тени кустов, лейтенант с сержантом отделились от машины и направились к подъезду Ольги, сжимая в руках связку отмычек, фомки, а в карманах ножи с выбрасывающимися лезвиями.

В подъезде их встретил Ярыгин.

Дуло «стечкина» беспощадно уставилось на лейтенанта, и у того сразу же задрожали от страха губы и пересохло во рту.

– Не двигаться! – жестко и тихо приказал Ярыгин. – Старших по званию ждать заставляете, нехорошо!..

Милиционеры замерли как вкопанные.

– «Мальчиков» и фомки к ногам! – опять тихо приказал он.

Амбал с Битюгом моментально выполнили приказание, причем так неудачно, что фомки пребольно ударили их по ногам, но они позволили себе лишь тихо вскрикнуть.

– Холодное оружие на землю! – продолжал Ярыгин. – По очереди – доставать все левой рукой: сначала ты! – Он указал пистолетом на Амбала.

Лейтенант с готовностью повиновался и достал из кармана нож, который и бросил рядом с фомкой.

– Теперь ты! – командовал Ярыгин, направляя дуло пистолета на Битюга.

Тому тоже ничего не оставалось, как повиноваться.

После этого он велел им встать лицом к стене, опереться на нее руками и расставить пошире ноги.

Обыскав задержанных, Ярыгин убедился, что, кроме холодного оружия, у них не было ничего. Даже документов.

Поначалу майор решил их задержать и доставить в ближайшее отделение милиции, но, мудро рассудив, что у себя им помогут даже стены, решил отпустить. Да и не хотел он этой акцией привлекать внимание к Оболенцеву.

– А теперь брысь отсюда, шпана! – приказал он и с удовольствием наблюдал, как двое громил, как шкодливые коты, бросились к машине.

Через секунду «уазик» взревел и вихрем умчался со двора. А удовлетворенный Ярыгин вновь вернулся на свой наблюдательный пост.

Но занимал он его недолго. Через час дверь квартиры Ольги открылась, и Ярыгин по поцелуям прощающихся любовников понял, что время свидания закончилось. Оболенцев возвращался в гостиницу.

Ярыгин выждал, когда за Ольгой закроется дверь, и торопливо спустился во двор вслед за другом.

Как осторожно он ни ступал, Оболенцев сразу почувствовал за собой слежку и, резко остановившись, спросил:

– Ваня, это ты?

– А кому ты еще нужен? – грубовато ответил Ярыгин.

Оболенцев разозлился.

– Слушай, Ярыгин! Я тебе категорически запретил охранять меня. Я не представляю…

Он осекся, увидев в руках друга фомки и «мальчиков». И сразу же все понял.

– Прости, Ванюха! – сказал он, обнимая друга. – Не думал, что они решатся. Значит, мы их загнали в угол. Ничего, скоро очистим хотя бы от этих нашу землю.

– Очистим, Кирилл! – несколько иронично согласился Ярыгин и добавил: – Жаль, только жить в эту пору прекрасную уж не придется ни мне, ни тебе…

– Не надо мне было сегодня идти к Ольге!

– Меня в этой истории больше беспокоит другое!

– Думаешь, прослушивают?

– Другого объяснения нет! – сказал Ярыгин.

– Я не имел права подвергать риску Ольгу! – заметил Оболенцев. – Надо быть осторожнее…

Показания получены

На следующий день Оболенцев пришел на работу раньше обычного. Просматривая протоколы допросов всех задержанных, он тщательно готовился к встрече с Юрпаловым. Оболенцев понимал, что без Юрпалова, о котором он говорил Надеинову, дела не будет. «Белая дача» и все выходы наверх должны были идти через него.

Ровно в девять тридцать дверь кабинета открылась и конвой ввел Юрпалова.

– Что это с вами? – увидев подтек под его глазом, спросил Оболенцев.

– С нар упал ночью, – демонстративно твердо произнес Юрпалов.

– Михаил Тимофеевич, может, вспомните, сколько денег в общей сложности вы передали Борзовой за все время работы директором ресторана «Москва»? Когда это было и при каких обстоятельствах? – очень спокойно спросил Оболенцев, видя состояние Юрпалова.

– Я?.. Нисколько! – отрезал он. – Повторяю: нисколько!

– Но есть же подписанные вами показания! – возмутился Оболенцев.

– Оговорил я Тамару Романовну. Оговорил. Она честнейший человек! – с театральным пафосом заключил Юрпалов. – Ей дорога прямо в министры!

– Значит, нужно полагать, что вы сами взяток тоже не брали? – уже более спокойно спросил Оболенцев.

– Сам брал! А другим не давал!

– Михаил Тимофеевич, что вы делаете? – сочувственно спросил Оболенцев.

– Оговор! – почти крикнул Юрпалов и, сцепив зубы, уставился в пол.

Оболенцев видел, что еще миг – и этот здоровенный детина расплачется. «Крепко поговорили с ним», – подумал он.

«Обвинение в получении взяток я ему и так предъявлю, – рассудил Оболенцев, – так что с арестом вроде бы все в порядке. А дальше все рушится… Но отпускать его в камеру сейчас нельзя! Пока он на изломе, надо работать».

Оболенцев налил стакан воды и поставил перед Юрпаловым. Тот залпом осушил его.

– Михаил Тимофеевич, – очень спокойно обратился он к Юрпалову, – ведь, кроме вас, есть еще много свидетелей. Вопрос только времени. Так что не загоняйте сами себя в угол.

Юрпалов оторвал взгляд от пола и настороженно посмотрел на Оболенцева.

– Если уж признались в неоднократном получении и даче взяток, да еще в крупных размерах, да еще и лицам, занимающим ответственное должностное положение, – куда больше! – продолжал Оболенцев. – Этого вполне достаточно для суда, чтобы дать по максимуму. Так что не лишайте возможности суд и следствие быть милосердными к вам.

– Знаю, чистосердечное признание – прямой путь в тюрьму, – съерничал Юрпалов.

– Многое теперь зависит от вас. А то, что я смогу сделать для вас в рамках закона, поверьте, сделаю! – внятно произнес Оболенцев.

– Кирилл Владимирович, я сейчас не могу, отпустите меня. Я знаю, что с моим предшественником Майером вы обошлись по-божески. Надо подумать. Христом богом прошу, отпустите сегодня, сердце и так разрывается. Дайте лучше чего-нибудь сердечного…

Оболенцев достал валидол, протянул его Юрпалову и вызвал конвой.

После общения с Липатовым Борзова призадумалась. Позвонив супругу на работу, она сама предложила съездить и посмотреть, как продвигается строительство их дома. «Жигуленок», за рулем которого был Валера, подъехал за ним в горком, и все вместе они отправились на место.

Миновав домик Скорины, они въехали на гору и притормозили у ограды, окружавшей по периметру довольно большой участок. Здесь кипела работа: во дворе солдаты очищали территорию от строительного мусора и ставили опалубку под дорожки и лестницы, кто-то высаживал декоративные кустарники, маляры красили фасад.

– Петя, а может, на время свернуть работы? – с опаской предложила Тамара Романовна. – Как бы они сюда не добрались!

– Теперь поздно. Сейчас лучше поскорей закончить. Осталось всего ничего… Все-таки правильно я сделал, что участок не на нас оформил. Партийным работникам нельзя иметь собственность… Одни неприятности от нее могут быть…

– Тогда для чего жить?

– Не я же это придумал – такова установка ЦК!

Удовлетворенные темпом работ Борзовы быстро покинули стройку. Но чтобы дело шло веселее, они попросили Валеру сегодня еще раз вернуться сюда.

Ярыгин, проезжая мимо домика Павла Тарасовича, едва не столкнулся с Борзовыми. Вовремя заметив их автомобиль, он юркнул на своем бежевом «жигуленке» в первый попавшийся переулок. Оставив машину там, он пешком добрался до стройки и, заняв удобную позицию, сделал несколько снимков. Затем спустился по склону горы, прошел мимо ограды и присел на корточки возле обедавших солдат.

– Ну, служивые, далеко до дембеля?

– Кому как, – ответил конопатый солдат. – Мне весной.

– А здесь что, награды зарабатываете? Кормят вас, вижу, не хуже, чем в офицерской столовой.

– Выше бери, со «Спутника» возят! – Конопатый указал на стоявший рядом термос с эмблемой Комитета молодежных организаций СССР.

Ярыгин собирался продолжить разговор, но ему помешали – сзади послышалось:

– Тебе чего здесь надо?

Оглянувшись, майор увидел краснорожего прапорщика.

– Ничего, просто так. Об жизни с мужиками толкую.

– Давай вали отсюда, не отвлекай народ от работы!

– Тоже мне, военный объект! – презрительно бросил Ярыгин и пошел вниз, чтобы, отыскав удобную точку для съемок, запечатлеть работающих солдат.

Но снять их ему не удалось. Как только он достал фотоаппарат, на него набросились три здоровенных мужика. Первого из нападавших Ярыгин ловко отшвырнул ударом ноги, второго успел поймать на замахе и броском через бедро уложить на землю, а третий, которого он не видел, сцепленными в ключ кулаками нанес ему по голове такой силы удар, от которого он рухнул.

Второй нападавший, поднявшись с земли, подошел к Ярыгину, пнул его носком в живот, а затем каблуком раздавил валявшийся рядом фотоаппарат, буркнув:

– Это тебе для отчета…

Нападавшие скрылись в листве, а Ярыгин, придя в себя, встал и, мотая головой, поплелся к автомобилю.

Валера, доставив Борзовых домой, не стал садиться с ними за стол, хотя они его и приглашали, а, оседлав машину, примчался на стройку. Только вместе с прибывшим сюда для проверки командиром стройбата майором Холявченко они начали обедать, как появился Цвях.

– Давай к столу, Серега, – по-свойски предложил майор.

– Я только от стола. Но на халяву, раз Холявченко предлагает, не откажусь! – скаламбурил Цвях.

– Ну как, все с преступностью борешься, искореняешь ее, проклятую? – спросил стройбатовец.

Усаживаясь за стол и отгоняя форменной фуражкой налетевших на снедь мух, Цвях, поглядывая на майора, невозмутимо начал:

– Заходит мужик в ресторан и видит лозунг: «Все на борьбу с мухами!» А мух вокруг тучи – больше, чем у вас здесь. Вот он и спрашивает у проплывающей мимо полусонной официантки: «Когда же вы начнете борьбу с мухами?» А она ему безразлично отвечает: «Борьба уже была, но мухи победили». Вот так-то! Все понял, майор? – завершил Цвях, уплетая большую тарелку борща с мясом и заедая одновременно чесноком и луком.

– Тут часа полтора назад, говорят, хмырь какой-то вертелся, с солдатами заговаривал…

– В курсе дела, – живо отозвался Цвях, разделываясь с большим куском мяса. – Пока вы тут клопа давили, он домик щелкал. Мои хлопцы доложили – потолковали с ним, машинку слегка попортили. Вон там, за кустами.

– Ты что, другого места выбрать не мог? – возмутился Валера. – Петру Григорьевичу это не понравится.

– А чего бояться? – хвастливо возразил Цвях. – Когда бьют, паспорт не спрашивают. Хлопцы заезжие, сегодня – здесь, завтра – там!

Рассказывать Оболенцеву о драке Ярыгин пока не стал. Заменив в горотделе КГБ фотоаппарат и списав все на несчастный случай, он оставшуюся часть дня посвятил розыску пострадавшей в дорожно-транспортном происшествии старушки. Отказной материал по ДТП он, как и полагал раньше, не нашел, его успели уничтожить, а вот ясноглазую и чистенькую бабульку он все же доставил Оболенцеву.

– …Очнулась я в больнице. Соседки по палате, все десять, в один голос твердили – жди, Тихоновна, придет шофер, что тебя сбил, или его хозяин и завалят тебя гостинцами, чтоб зла на него не держала, – опираясь подбородком на палочку, охотно рассказывала старушка, будто все это происходило не с нею. – День проходит, два – никого. Вскорости, правда, навестил милиционер, обходительный такой. Я ему: «А виноватый-то где, отчего глаз не кажет?» От него и узнала, что сбил меня секретарь горкома Борзый. А когда срослась кость и выписали меня, на работе люди сказали про бумагу из милиции. В той бумаге велено было наказать меня мерами общественного воздействия. – Последние три слова она произнесла так, точно они были иностранного происхождения. – Так вот и вышло, что не машина сбила меня, а вроде бы я – ее. С год погоревала, что сделалась хромой, а дальше привыкла…

Закончив допрос, Оболенцев оперативно оформил протокол и, пригласив к себе Нора, попросил отвезти старушку домой. Оставшись вдвоем с Ярыгиным, он достал из сейфа уголовное дело. Полистав его, нашел нужную страницу и стал читать:

– «При вскрытии банок установлено, что содержащаяся в них икра паюсная не подлежит реализации ввиду того, что от неправильного хранения она испортилась. Вышепоименованная икра в количестве 114 кг 200 г уничтожена путем сбрасывания в канализацию». А ниже – подписи… Ну как?

– М-да, лихие у них тут мужики. Что это ты мне читал?

– Розанов Саша, изучая законность принятых решений по прекращенным горотделом милиции уголовным делам, раскопал это дело. Есть и другие. Многие дают выход на Штукатурова.

– Значит, таможня! – без энтузиазма констатировал Ярыгин.

– Может быть… Если мы выйдем на крупную контрабанду, операция «Империал» получит новое звучание!

– Получить-то она получит, но как без Штукатурова раскручивать ее будем? Выходов-то больше никаких!

– Пока есть одна зацепка… вернее, надежда – Юрпалов, он с этой базы тоже кормился. Но его здорово пугнули. Надо думать о том, как бы его и некоторых других в Москву этапировать.

Багиров, прослушав записанный последний допрос Юрпалова, понял, что рано или поздно тот сломается. И потянет всех, в том числе и его. Надо было срочно принимать меры. А принять их теперь мог только он сам. Выхода не было, и Багиров пошел ва-банк.

Взяв пару бутылок водки и деликатесную закуску, он поехал в городской следственный изолятор, где в это время дежурил замначальника сизо Кладухин Тимофей Анисимович. Старый его собутыльник и большой приятель. Встретил Кладухин Багирова как родного.

– Заходи, гостем будешь, бутылку поставишь, хозяином станешь! – с нарочитым акцентом приветствовал он полковника. – Что-то по телефону я тебя недопонял.

– Неси стаканы, тюрьмовед, – приказал Багиров. – Как старший по званию я тебе приказываю: давай нажремся!

После первых ста граммов Багиров умело направил разговор в нужное ему русло.

– Где у тебя сидит Горилла? – спросил он как бы невзначай.

– В сорок восьмой! – ответил Кладухин с набитым закуской ртом.

– А Юрпалов? – равнодушно спросил Багиров.

– В тридцать первой, привилегированной! – жадно посмотрел на бутылку Кладухин.

– Ты пей, Тимофей, а я пропущу! – сказал полковник, чем привел в полное недоумение собутыльника.

Но не в правилах Кладухина было упрашивать кого-либо пить вместе с ним. «Больше мне достанется!» – подумал он и, нацедив себе граммов сто пятьдесят, привычно высосал содержимое стакана.

Двести пятьдесят граммов были той нормой, когда он начинал что-то соображать.

– Тебе поменять Юрпалова с Гориллой или как? – спросил он, взяв быка за рога. – Дело говори!

– Гориллу надо вместе с Юрпаловым поместить, – приказным тоном, не терпящим возражения, сказал Багиров. – Но прежде приведи Гориллу ко мне, я с ним по душам поговорю.

– Не боишься? – спросил Кладухин, пьяно усмехаясь и наливая еще по одной.

– Горилл бояться – в тюрьму не ходить! – ответил Багиров. – У меня есть для него намордник!

Кладухин позвонил по внутреннему телефону.

– Это кто?.. Срочно доставь мне в кабинет Гогидзе! – приказал он. – Спит не спит, меня это не… колышет! – нашел он замену матерному слову.

Минут через десять заспанного Гогидзе доставили в кабинет.

– Зачем Конституцию нарушаешь, начальник? – стал тут же качать права заключенный. – Допросы для меня закончились, сам понимаешь, накрутили мне. – И он вдруг запел:

– И дали все, что мне положено, Плюс пять мне сделал прокурор…

– Сядь, Гогидзе! – мигом оборвал его Кладухин. – По твою душу сам товарищ полковник прибыл.

– А что, утром он не захочет меня видеть? – пошутил Гогидзе.

– Кладухин, погуляй немножко за дверью! – приказал вполне трезво Багиров. – Мне десяти минут хватит.

Кладухин не стал возражать. Он тихо вышел за дверь собственного кабинета и осторожно прикрыл ее. Подслушивать тоже не стал, хотя очень хотелось, просто знал – себе дороже, выгонят сразу и до конца дней проходишь безработным.

Оставшись наедине с Гориллой, Багиров сразу же приступил к сути дела:

– Ты, Гогидзе, не очень-то радуйся, что тебе вынесли приговор, – сказал он строго, не допуская никакого панибратства. – По вновь открывшимся обстоятельствам тебе светит вышка.

Гогидзе мгновенно проснулся.

– Шутишь, начальник? – спросил он, бледнея.

– Нисколько! Хочешь, я расскажу тебе старую, как мир, сказку?

– Начальник! Я вышел из возраста, когда мне рассказывают сказки, – обиделся Гогидзе.

– Из этого возраста ты, к сожалению, не вышел и еще долго не выйдешь, если тебя раньше времени не кастрируют.

– Не понимаю тебя, начальник, – равнодушно сказал Гогидзе, – но можешь рассказывать свою сказку.

– Это сказка твоя! – сурово заметил Багиров. – Слушай: жила-была девочка Алена, и было ей тринадцать лет, и пошла она в один далеко не прекрасный для нее день гулять, а по дороге встретился ей страшный зверь, то ли волк, то ли горилла, по фамилии Гогидзе… – Багиров замолчал, очень довольный тем эффектом, который оказало на Гогидзе начало сказки. – Нравится сказка? – спросил довольный Багиров. – Продолжать?

– Не надо! Петь вы умеете! Закон – тайга, прокурор – медведь!

– Страшная сказка? – неумолимо продолжал Багиров.

– Это еще доказать надо!

– Проще не бывает, – с издевкой проронил Багиров. – Так вот, слушай, Гогидзе! – неожиданно жестко и трезво продолжил он. – Если не хочешь плакать в камере смертников, ты должен сделать одну вещь…

– Слушаю, начальник! – обрадовался Гогидзе.

Волосатый Горилла в этот миг готов был руки целовать полковнику.

– Посмотри внимательно на эту фотографию, Гогидзе! – Багиров бросил на стол перед заключенным фотографию Юрпалова. – Этот скурвился, и ты должен заставить его проглотить язык. Очень на сердце жалуется. Болит оно у него в последнее время, – намекнул Багиров.

– Колется, падла? – сразу понял Гогидзе. – Больше болеть оно у него не будет. Я его жопой остановлю. Когда надо?

– Прямо сейчас! Отведут тебя к нему в камеру. Кроме этой суки, которой тебе надо заткнуть пасть, в камере двое. Надеюсь, втроем справитесь.

– Согласен, начальник! – тупо закивал Гогидзе. Ведь он уже умер, а теперь опять ожил. Такое состояние всегда приводило его в отупение.

Багиров поймал его жадный взгляд, устремленный на бутылку водки, нахально стоявшую на столе, и налил полный стакан этому человекообразному чудовищу.

Гогидзе проглотил стакан водки как глоток воды и даже закусить не попросил.

Выполнив свою задачу, Багиров вызвал Кладухина, и тот отправил Гогидзе в камеру к Юрпалову…

В небольшой камере было четыре койки, установленные в два яруса, небольшой стол и одна скамья, ровно на четыре человека.

На двух нижних койках и одной верхней лежали три человека, но спал из них лишь один – Юрпалов.

Двое сокамерников-громил его, мягко сказать, не любили. Они вовсю старались отравить ему существование в камере: садились по очереди на парашу, когда Юрпалов начинал есть, портили воздух, когда он ложился спать…

Когда Гогидзе вошел в камеру и дверь, лязгнув, закрылась за ним, двое громил, задержанных за разбой, сразу же поднялись с коек и потянулись за сигаретами. Закурив, они стали дымить исключительно в сторону спящего Юрпалова. При этом они периодически поглядывали на Гогидзе, мощный торс которого вызывал у них если не уважение, то страх.

– Дымите, дымите на суку! – злобно сказал Гогидзе. – А он вас всех закладывает. Поет кенарем. Колется вчистую.

– А что знает этот фраер? – спросил один из гопстопников, уже понимая, что это вчера Юрпалова за длинный язык учили жизни.

– Все, что знает, то и поет! – дипломатично ответил Гогидзе, сам не имеющий понятия о грехах Юрпалова. – Мне сходняк велел с ним разобраться! Вы в доле?

– Под расстрельную ловить не с руки! – замялся один из сокамерников.

– Зачем же так грубо? Вы его только разложите на полу, а я его жопой придавлю! – предложил Гогидзе.

Гопстопники переглянулись. Такой расклад их устраивал. Ведь эта глыба мяса и костей могла и случайно свалиться сверху.

– Лады! – согласился один из них.

Второму, недоверчивому, ничего не оставалось делать, как войти в долю.

Юрпалов спал одетый, прикрыв ноги от прохладного воздуха одеялом.

Один из недругов накинул одеяло ему на голову, а второй схватил за ноги.

– Помогите! – приглушенно завопил спросонья Юрпалов. – Спасите, прошу вас!

Двое здоровил стащили Юрпалова на пол и растянули возле койки, а Гогидзе под воздействием выпитого, решив показать свою лихость, своей толстой задницей залез на второй ярус и приготовился спрыгнуть прямо на грудь Юрпалова. В случае удачного попадания, считал он, разрыв сердца обеспечен.

На вопли Юрпалова предупрежденный надзиратель, естественно, не реагировал. Он спокойно пил бормотуху и закусывал килькой в томате.

Подрыгавшись, Юрпалов замер, собираясь с силами для нового рывка.

Обманутые его покорностью сокамерники несколько расслабились и стали наблюдать за действиями Гогидзе.

Но в ту секунду, когда Гогидзе с пьяным воплем прыгнул вниз, нацелясь пятой точкой на сердце Юрпалова, тот вдруг рванул в сторону. Гопстопники, не ожидавшие этого рывка от смирившегося, казалось бы, со своей участью человека, сплоховали и не удержали обреченного.

И Гогидзе вместо мягкой плоти Юрпалова приземлился на твердый бетонный пол. От адской боли он сильно дернулся назад и основанием черепа ударился о край железной койки.

Умер Гогидзе так мгновенно, что выражение удивления от своего промаха застыло навсегда на его лице.

Став свидетелями горькой участи Гогидзе, сокамерники бросились по койкам, оставив в покое Юрпалова. Два трупа в одной камере, по их мнению, было уже слишком. Юрпалов, еще не веря в свое спасение, лихорадочно сорвал с себя намотанное на голову одеяло и бросился к двери камеры.

Забарабанив в нее кулаками, он дико, что есть силы заорал:

– Помогите! Убивают! На помощь!

Но надзиратель по-прежнему не реагировал на его вопли.

Юрпалов в страхе обернулся, ожидая нападения, но увидел совершенно неожиданную картину. Она его так же потрясла, как и нападение на него: мертвый Гогидзе сидел на полу у койки с запрокинутой головой, тоненькая струйка крови, вытекающая из уголка его рта, уже обратилась на полу в небольшую лужицу, а двое громил делали вид, что крепко спят.

Юрпалов обессиленно опустился на корточки спиной к двери и, по-детски всхлипывая, зарыдал.

Утром в кабинете горпрокуратуры перед Оболенцевым сидел совсем другой человек – сломленный, с бледным лицом и дрожащими губами.

Оболенцев был уже проинформирован о случившемся ночью в камере, и он не был бы следователем, если бы не увидел в сложившейся ситуации возможность обработать сломленного арестованного.

– Да, Юрпалов! – глубокомысленно протянул Оболенцев. – Это же надо – с больным сердцем и такого верзилу замочить!

Юрпалов не понимал, шутит с ним следователь или говорит серьезно.

– Кирилл Владимирович! – Испуганный голос его был близок к отчаянию. – Они хотели меня убить! Что со мной будет?.. Я же защищался!

– Успокойтесь! Все зачтется. Но многое теперь будет зависеть от вас… Как появился в камере этот Гогидзе? – поинтересовался Оболенцев.

– Какой Гогидзе? – искренно удивился Юрпалов. – Первый раз слышу фамилию.

– Тот, которого вы убили! – уточнил Оболенцев.

– Я спал, в камере его не было! – воскликнул Юрпалов. – Клянусь! Живым я его не встречал!.. Я знаю, – потерянно добавил он, – Багиров подсадил ко мне в камеру этого Гориллу.

– А что полковник имеет против вас? – Оболенцев обрадовался признанию, но ничем не выдал заинтересованности. – Плохо накормили в ресторане?

Целая гамма чувств отразилась на лице бывшего директора ресторана: от обиды за профессию до насмешки над наивностью следователя.

– Багиров у нас в равной доле! – продолжил он. – А уж кормил я их… вы себе такого никогда не закажете.

– Только для избранных? – усмехнулся Оболенцев.

– Очень дорого! – пояснил Юрпалов.

В кабинет вошел озабоченный и хмурый Ярыгин. Сначала он скромно сидел в уголке, но, не поняв разговора о ресторанной пище, подошел к Оболенцеву. Присев на край стола, он грозно произнес:

– Клади, Юрпалов, язык на стол! Обратку крутить поздно. Они все равно тебя убьют.

– Они все равно меня убьют! – зарыдал Юрпалов. – Вы думаете, там один Гогидзе на них работает?

– И я тебе о том же! – напирал на него Ярыгин. – Пользуйся моментом, радуйся, что смерть довольствовалась палачом, а не жертвой. Второй раз промашки не будет. Скажешь правду, мы тебя сразу отправим в Москву.

– Точно! – подтвердил Оболенцев. – Если вы не будете менять показания, как после того нашего откровенного разговора, мои люди этапируют вас в Москву.

– Спрашивайте! – сдался Юрпалов.

– Вы лично передавали взятки Багирову? – начал допрос Оболенцев. – Из рук в руки?

– В команде есть инкассатор! – заявил Юрпалов. – Передавать лично, из рук в руки, как вы изволили выразиться, нет никакой надобности.

– Фамилия инкассатора? – спросил Оболенцев. – Или их несколько?

– Капитан Цвях! Но прошу вас отметить, что моей инициативы здесь не было. Эти порядки они установили еще при Майере…

– Майер? – удивился Оболенцев. – Это тот, в отношении которого мы раньше расследовали дело?

– Да. Он знает все, – заявил Юрпалов. – И если расколется, то многим здесь не поздоровится.

– Он больше не может расколоться, как вы выражаетесь, – продолжал игру Оболенцев. – Года два тому назад он умер. Разве вы не знали?

Юрпалов нервно рассмеялся.

– Кирилл Владимирович, наивный вы человек! – произнес он несколько покровительственно. – Такие, как Майер, не умирают. В Америку удрал… Другое дело, что ввязываться в эту историю вряд ли станет. Он-то знает, что у местной коза ностры руки длинные и там достанут. Ради чего рисковать?.. Но если вы захотите найти его, труда не составит. Сейчас связи с бывшими поддерживают многие. Родственников полно, только все скрывают.

– Давайте лучше вернемся к Борзовым! – предложил Оболенцев. – В прошлый раз вы усердно приделывали им крылышки, еще немного, и они ангелами вспорхнули бы. Брал Борзов взятки или нет?

– Но Борзов, я говорил правду, деньгами не брал, – продолжил Юрпалов, – зачем ему деньги, когда все платили ему дорогими услугами. Мелочами он тоже не брезговал: коньяки и деликатесы брал, это было… А вот Тамара Романовна, – Юрпалов тяжело вздохнул, – брала исключительно деньгами и драгоценностями. Затрудняюсь даже сказать, что она больше любила.

Ярыгина стала раздражать тягомотина, которую затянул Юрпалов, и он решил вмешаться.

– Давай конкретно! – раздраженно проговорил он. – У кого брала, когда и сколько? А главное, кому передавала! Куда деньги шли дальше?

Юрпалов стал белым как мел.

– Сколько брала, один бог знает, но много! – сказал он и замолчал.

– И все себе брала? – решил помочь Оболенцев.

– Нет, – с трудом выдавил из себя Юрпалов. – Но вам лучше не знать про этих людей!

– Почему?

– Не только меня уничтожат, но и вас! Это у меня выбора нет, а у вас пока…

И он сделал многозначительную паузу.

– Ты за нас не беспокойся! – опять вмешался Ярыгин. – Опять юлишь? Рассказывай все, что знаешь! И подробней о «Белой даче» и обо всех этих приятелях по захребетничеству!

Юрпалов замешкался.

– Можно закурить?

Ярыгин протянул Юрпалову свои сигареты. Тот жадно затянулся и предложил:

– Разрешите, я сам напишу вам все, что знаю? Мне так легче будет сосредоточиться.

Оболенцев переглянулся с Ярыгиным, а затем достал из стола листы чистой бумаги и авторучку. И хотя он хорошо знал, что после этого сочинения на уголовную тему Юрпалова придется еще не раз передопрашивать, но возражать не стал. Оболенцеву важно было войти с ним в контакт и зацепиться за факты.

– Садитесь за стол и пишите.

Юрпалов погрузился в сочинительство, а Оболенцев с Ярыгиным отошли к окну. Ярыгин закурил и достал из кармана фотографии.

Оболенцев увидел на них утопленника с проломленной головой. И сразу же понял, кто на фотографиях.

– Демиденко? Грубая работа, – нахмурился он.

– Слежки я не заметил за собой! – виновато пояснил Ярыгин. – Надо было забрать. Будь осторожен! – шепнул он Оболенцеву. – Эти ребята, как видишь, не шутят! Они решили защищаться всеми силами. И не на жизнь, а на смерть.

– Поздно! – усмехнулся Оболенцев. – Материалов в деле для арестов уже более чем достаточно. Завтра я улетаю в Москву! – сообщил Оболенцев. – А ты продолжай работать по плану…

Юрпалов довольно поздно закончил писанину и все еще дрожащим голоском позвал:

– Гражданин следователь, я все написал…

Оболенцев подошел к нему, взял стопку листков с признаниями и стал читать.

– Очень хорошо! – сказал он, думая о предстоящем разговоре с Надеиновым: «Хватит ли улик для того, чтобы арестовать Борзова, и даст ли «добро» сессия депутатов горсобрания?»

– Неужели вы меня отправите обратно в эту камеру? – испуганно спросил Юрпалов. – Вы же обещали защитить меня.

Оболенцев тоже вспомнил об этом и поспешил позвонить в Управление КГБ, чтобы те подержали Юрпалова немного у себя.

Договорившись, он составил необходимые документы о переводе подследственного из одного изолятора в другой.

– Там они вас не достанут! – успокоил его Оболенцев.

Когда Юрпалова увезли, он позвонил Ольге.

– Оленька, я с работы, – сказал он ей со всей нежностью, на какую был способен. – Завтра я улетаю в Москву на несколько дней. Сегодня зайти не смогу – работа! Будь умницей! Я скоро вернусь!

– Я тебя буду очень ждать! Целую, милый! – коротко попрощалась она, зная, что с Оболенцевым по служебному телефону лучше говорить лаконично.

Провокация

Ольга Северина носила фамилию бывшего мужа.

Эдуард Северин считал себя непризнанным художником, был красив и очень нравился женщинам. Чем его прельстила именно Ольга, было понятно: он любил всех красивых женщин, но вот чем обворожил он ее, оставалось загадкой и для самой Ольги. После развода она и думать о нем забыла: ну, есть такой художник в городе, считает себя непризнанным гением, зарабатывая при этом портретами на пляже. Многих, особенно с Дальнего Севера, это устраивало, рисовал Эдуард прилично, выходило очень похоже.

Денег на жизнь ему всегда хватало. Хватало и на большее – на травку, которой Северин стал с некоторых пор злоупотреблять. Он обвинял мысленно в этом Ольгу: она его бросила, поэтому он и пристрастился к зелью, совершенно позабыв о том, что и бросила она его лишь потому, что не могла смотреть, как он губит себя, а бороться за него у нее сил уже не было. Чтобы биться за человека, надо его любить. Ольга же очень скоро поняла, что была просто на время ослеплена красивым мотыльком, для которого жить – значило порхать.

О бывшем муже Ольга настолько забыла, что, когда увидела его утром следующего дня после того, как проводила Оболенцева, очень удивилась.

Эдуард ждал ее, сидя за рулем новенькой шестой модели «Жигулей».

– Ольга! – окликнул он бывшую жену.

– Привет! – равнодушно бросила она, собираясь пройти мимо.

– Подожди! – остановил ее Эдуард. – Мне надо с тобой серьезно поговорить.

– О чем? Мы, кажется, уже обо всем переговорили в свое время. Хватит разговоров.

– Оля! От этого разговора зависит моя судьба!

Ольга остановилась лишь от удивления. Правда, может, к нему примешивалось и любопытство.

– Не в той позе клиента нарисовал?

– Давай я тебя подвезу, а по дороге мы поговорим. Мне очень нужен твой совет.

«Любопытство сгубило кошку».

Ольга решила прокатиться с бывшим мужем не потому, что ей так нравилось кататься на машине. Ей захотелось узнать, что за проблемы возникли у него, тем более что в городе по-прежнему шли аресты.

«Неужели Кирилл столкнется с Эдуардом?» – подумала она, и эта мысль была ей очень неприятна.

Она села в машину, и Эдуард выехал со двора. Однако поехал он не в направлении города, а в противоположную сторону.

– Ты куда? – встревожилась Ольга.

– Там пост ГАИ установили!

– А ты что, без прав?

– Права есть, но все равно я без прав! – скаламбурил Эдуард. – Сегодня там дежурит один гаишник, он на меня зуб держит.

Ольга удовлетворилась этим ответом, но все же поинтересовалась:

– А как же мы поедем в город?

– Кругом! Это на десять минут дольше, но избавит меня от нежелательной встречи.

Ольга промолчала, хотя все это ей уже не нравилось.

Но молчала она недолго.

– Ты собирался со мной посоветоваться. Тебя хотят посадить? – спросила она. – За что?

– За наркотики! Травку курил, а меня накрыли! – признался Эдуард. – Ты мне можешь помочь!

– Чем? – не поняла Ольга.

– Ты живешь сейчас со следователем из Москвы. Попроси его! Для тебя он все сделает.

– Ты с ума сошел! – по-настоящему испугалась Ольга. – Откуда ты знаешь про мои отношения с Кириллом?

Ольга даже не заметила, что косвенно призналась в том, что у нее есть какие-то отношения со следователем.

– Это мое дело, откуда я узнал, – сказал вдруг Эдуард со злобой. – Ты не ответила на мой вопрос.

– Я никогда не буду просить Кирилла за тебя! – жестко проговорила Ольга. – Во-первых, это бесполезно, во-вторых, я дала ему слово, что не буду никогда вмешиваться в его служебные дела, в-третьих…

Она смолкла, но Эдуард закончил вместо бывшей жены:

– …а в-третьих, ради меня ты делать ничего не будешь.

Он неожиданно свернул и погнал машину в горы, причем на такой дикой скорости, что полностью исключало любую попытку выскочить из машины на ходу.

Ольга со страхом ждала, когда Эдуард не справится с крутым виражом и они, ломая невысокий бордюр, рухнут туда, откуда возврата нет.

Когда Ольга увидела стоящий впереди автомобиль с характерной окраской ГАИ, она обрадовалась, решив, что теперь-то ее бывшего мужа обязательно задержат, а ее освободят.

Но Эдуард тоже увидел машину милиции и резко затормозил возле нее.

– Выходи! – приказал он не терпящим возражения голосом. – Пусть тебя везут в город вот эти блюстители порядка.

Ольга, не подозревая ничего дурного, спокойно вышла из машины и направилась, как она думала, к гаишникам.

Но вместо них она увидела Цвяха, который когда-то лично угрожал ей всеми карами, если она не ляжет в постель с тем вельможей, которому она, как на грех, очень понравилась. Рядом с ним, гнусно ухмыляясь, стояли Амбал и Битюг. Этих она тоже хорошо знала.

«Ловушка! – мелькнула у нее мысль. – Надо бежать!»

Она бросилась обратно к машине Эдуарда, но дверь оказалась закрытой наглухо.

– Открой! – закричала Ольга в ужасе. Но Эдуард ей в ответ показал фигу.

Ольга попыталась убежать, но Амбал с Битюгом перекрыли ей путь к отступлению. Они медленно с двух сторон приближались к ней, плотоядные улыбки делали их похожими на неизвестных науке зверей.

Ольге ничего не оставалось, как подойти к Цвяху и спросить прерывающимся от ненависти голосом:

– Что вам от меня нужно?

– Поняла, что тебя катали не просто так? – ухмыльнулся Цвях.

Он достал из «дипломата» лист бумаги с отпечатанным текстом.

– Придется подписать вот эту бумагу, и ты свободна! – сказал он, протягивая лист. – На свободу с чистой совестью!

Ольга машинально взяла протянутый ей лист и прочитала текст. Ужас охватил ее. Она даже почувствовала, как побежали по спине мурашки.

Это было заявление в прокуратуру СССР, в котором Ольга обвиняла Оболенцева в том, что он склонил ее угрозами к сожительству, что она была вынуждена даже делать от него аборт, потому что, узнав о будущем ребенке, следователь заставил ее пойти к врачу. В конце заявления Ольга просила Генерального прокурора принять самые строгие меры по отношению к негодяю и развратнику.

Прочитав «собственное» заявление, она разорвала лист с текстом на мелкие клочки и бросила их на ветер, который тут же унес их в пропасть.

Цвях невозмутимо, словно того и ждал, достал второй такой же лист бумаги.

– Либо ты подписываешь, либо…

– Не-е-ет!.. Ни за что! – отрезала Ольга.

– Либо ты подписываешь, либо… – и подняв голову Цвях кивнул Амбалу и Битюгу.

Те мгновенно, будто всю жизнь только этим и занимались, схватили Ольгу и сорвали с нее кофточку и лифчик.

Ольга отчаянно отбивалась от сильных и цепких рук бугаев, но ни крики ее, ни отчаянные попытки вырваться ей не помогли.

Цвях нагло схватил ее за груди и спросил:

– Будешь подписывать? А то мы тебя сейчас втроем трахнем, – и добавил, ухмыляясь: – А четвертым будет твой бывший муж. Говори, будешь подписывать?

Ольга вырвалась и подбежала к краю обрыва.

– Давай, давай прыгай! Это хорошая идея! Мы всё на Оболенцева и свалим. – Цвях рассмеялся, не сделав ни малейшего движения, чтобы остановить ее.

Ольга, прикрывая руками голые груди, попятилась назад.

Цвях невозмутимо протянул ей второй лист бумаги.

– В Угличе – Гоголя, три, квартира десять – живет сестра твоя Лидия с двойняшками. Уйдут дети в школу, и… потом долго их могут искать… Поняла, идиотка?

Ольга обессиленно опустилась на землю и, обливаясь слезами, подписала протянутое ей заявление.

– Мразь!.. И подохнешь как мразь!.. – сквозь рыдания произнесла она, бросив подписанный лист и ручку на землю.

Цвях молча поднял ручку и заявление. Стряхнув с листа бумаги пыль, он аккуратно положил его в «дипломат» и, подойдя вплотную к Ольге, скомандовал Амбалу:

– Изобрази нас на память.

– Слушаюсь! – ответил Амбал.

Цвях, ни разу не взглянув на свою жертву, отправился к машине.

Лишь садясь в автомобиль, он крикнул ей:

– Вякнешь слово, отправлю фотографию твоему хахалю. Мы его сюда не звали! За что боролся, на то и напоролся!

Амбал, жадно взглянув на полуголую Ольгу, сказал Цвяху:

– Давай ее трахнем! Чего добру пропадать?

– Глохни, пацан! – рявкнул тот на него. – Ну ее, баб много, а служба у нас одна. Поехали.

И они укатили, оставив Ольгу наедине с бывшим мужем.

Ольга, надев на себя порванную кофту, шатаясь, пошла по шоссе в город. Эдуард подъехал к ней и усадил в машину. Ольга не сопротивлялась.

– У меня другого выбора не было! – оправдываясь, заявил он. – Не хотел пять лет получать за травку. А у тебя язык как был злым, так и остался. Только теперь сама себя ужалила. Сурово они с тобой обошлись, но их тоже можно понять. Каждый за себя.

– Молчи… – сквозь слезы простонала Ольга. – Лучше бы ты меня убил!

– Ха-ха-ха! – саркастически засмеялся Эдуард. – Идти под вышку дураков нет. Да и смерть твоя была бы им только на руку. Будь уверена, они постарались бы свалить ее на Оболенцева.

– И фамилию знаешь? – удивилась Ольга, постепенно приходя в себя.

– Просветили! Ты опаздываешь?

– Опаздываю! – обреченно произнесла Ольга и как-то заговорщически посмотрела на бывшего мужа. Тот прибавил скорость.

Впереди показался крутой поворот. И когда Эдуард собрался лихо повернуть направо, Ольга неожиданно для него рванула руль на себя, и машина, сломав бетонное ограждение, полетела в пропасть…

На самом верху

На этот раз по красным ковровым дорожкам холодных державных коридоров в кабинет Надеинова Оболенцев прошел без малейшей задержки.

Едва он появился в приемной, секретарь Надеинова сообщила, что его ждут.

Хозяин кабинета встретил Оболенцева очень приветливо. Ему нравилось, как работал этот следователь по особо важным делам. Те материалы, которые он предоставил в прокуратуру Союза, были подобны бомбе.

– Как вы и предполагали, Майер проявил излишний педантизм, – не договаривая до конца, спокойно сказал Надеинов после обмена приветствиями.

– На то он и Майер, – также невозмутимо ответил Оболенцев, уже догадываясь, о чем пойдет речь. – Интересно сравнить, насколько его рассказ отличается от того, что он мне наговорил.

– Если и отличается, то в очень незначительных деталях. Я вам только конец покажу. У вас еще будет достаточно времени изучить его полностью.

Надеинов включил монитор. На экране показался Майер. За его плечами виднелись небоскребы Нью-Йорка. Еолос его звучал ровно, хотя было видно, что он нервничает:

«…Таким образом, гражданин прокурор, я изложил все, что мне известно об этой мафии, ее структуре, связях. Ерустно сознавать, что они тянутся от насильников и грабителей, убийц и воров к более высоким представителям власти. Что еще я могу добавить к сказанному?.. Постараюсь как можно скорее выслать вам показания своих земляков, эмигрировавших в Штаты. Знаю, что никакой доказательной силы они у вас не имеют. Но, может, хоть в чем-то помогут вам сориентироваться. Да хранит вас Бог, гражданин прокурор!»

Четкое изображение сменили прыгающие полосы. Надеинов выключил монитор и подошел к столу, на котором была разложена схема связей лиц, проходивших по делу. За это время схема разрослась и напоминала огромную паутину с множеством больших и малых пауков.

– Итак, операция «Империал» материализовывается, – утвердительно и четко произнес Надеинов.

– Обратите внимание, – Оболенцев взял карандаш и стал им водить по схеме, – тандем Борзов – Багиров был взаимовыгодным: милиция прикрывала коррупцию в системе общепита и продторга и в то же время использовала партийную крышу для незаконного обогащения.

– То, что интендантское ведомство исконно воровское, – это не новость. Об этом еще Петр Первый писал, требуя платить им меньше других. Но как в захребетники попали руководители местной партийной организации, органов внутренних дел и, судя по всему, таможни?

– Проще простого! Прежде всего: отсутствие всякого контроля, круговая порука, вседозволенность, умноженные на высокое покровительство и низкие моральные качества лиц, случайно прорвавшихся к власти.

– Ну, а как же юношеский Манифест Коммунистической партии?

– Это не закон Архимеда! Поэтому даже преданные ему партийные лидеры не очень-то верят в эти идеалы.

– Та-ак… – Надеинов оторвал глаза от схемы и вновь посмотрел на Оболенцева. – Откуда Борзов попал в горком?

– Из комсомола.

– Он местный?

– Родился и вырос в Черноморске. В школе дважды оставался на второй год и получил аттестат зрелости исключительно за счет общественной активности: начал с барабанщика пионерской дружины. Затем сразу – горком комсомола: от инструктора до первого секретаря. Умеет подбирать способных людей и выезжает на этом.

– Достаточно!

– Простите, Виктор Сергеевич, еще одна примечательная деталь. Из свидетельских показаний известно, что на городской отчетно-выборной конференции комсомольцы «прокатили» Борзова, но его выручил Липатов – он фактически принудил фальсифицировать результаты тайного голосования.

– Липатов… Будьте осторожнее в выражениях… – Надеинов вышел из-за стола, взял в шкафу Советский энциклопедический словарь и, отыскав нужное место, прочитал вслух: – «Липатов Егор Сергеевич, 1915 года рождения, сов. гос., парт, деятель. Герой Соц. Труда (1975). Член партии с 1939. С 1967 – пред. Черноморского облисполкома. С 1975 – 1-й секретарь обкома. Член ЦК КПСС с 1973. Депутат Верховного Совета СССР с 1970». – Он с шумом захлопнул словарь. – Понимаете, с кем вы меня столкнули лбами?

Оболенцев выдержал взгляд Надеинов а.

– А Ольга Северина – тоже местная? – спокойно поинтересовался Надеинов, не сводя глаз с Оболенцева.

– Я обязан отчитываться о своей личной жизни? – без вызова, ровным голосом спросил Оболенцев, заранее зная ответ.

– Обязаны, таковы наши правила. Так что готовьте объяснение и… и ходатайство о лишении Борзова депутатской неприкосновенности…

В огромном кабинете, отделанном светлым деревом, в высоком кресле, больше напоминающем трон, сидел разъяренный Липатов и барабанил пальцами по подлокотнику. На стенах, друг напротив друга, висели в дорогом багете портреты Ленина и Брежнева. На пустом полированном столе стояла большая хрустальная ваза с роскошным букетом только что срезанных высоких роз. В нишах встроенных шкафов блистали девственной незапятнанностью корешки многочисленных томов классиков марксизма-ленинизма. Горчичного цвета огромный ковер закрывал весь пол кабинета и скрадывал звуки шагов. Массивные кресла в тон ковра готовы были принять участников собрания в этом кабинете властных единомышленников.

Осторожно прикрыв за собой дверь, в кабинет с видом побитой собаки вошел Борзов. Переминавшийся с ноги на ногу, бледный и несчастный, он выглядел очень плохо. Краше в гроб кладут.

– Доигрался? – злобно бросил Липатов и сам себе ответил: – Доигрался! Стоишь, дрожишь… Мало было вам госдачи!.. Дворец построил, мерзавец!

– Это – тетка моя! Я лишь помог…

– Теткой прикрылся и решил, что спрятался? – зловеще захохотал Липатов. – На тетку записал!.. Идиот! От партии утаил! Надо же, одних продуктовых наборов нахапал на сорок пять тысяч. Куда только влезло?! – Задыхаясь от гнева, Липатов встал, налил в стакан боржоми и, выпив его, стал большими шагами мерить кабинет.

– Егор Сергеевич, вы же знаете, как кто из Москвы приедет, я первым делом на «Белой даче» «заряжал» холодильники коньяком, икрой, балыками… Вы же сами велели!

– Врешь, крохобор! – прервал его Липатов. – С Томкой сами на пару обжирались! Прохиндеи!.. Думал, что кругом дураки, ничего не понимают!

– Егор Сергеевич, послушайте… – Голос Борзова сорвался.

– Вон! Видеть тебя не желаю! – Липатов отвернулся от Борзова и показал ему рукой на дверь.

Борзов бухнулся на колени.

– Простите великодушно, Егор Сергеевич! – простонал он. – Можно еще все поправить. Есть же выход!

– Какой?

Предусмотрительно не вставая с колен, Борзов тихо прошептал:

– Позвоните Леониду Ильичу… Я же не для себя старался… На «Белую дачу» многие из его окружения приезжали… Не понравится это Леониду Ильичу, если вдруг без его ведома где-то всплывет…

Липатов брезгливо посмотрел сверху на Борзова и, ничего не говоря, пошел к окну. «Борзов, наверное, прав, – думал он. – Доложить надо. И хвост заодно этому законнику из прокуратуры Союза прижать. А то, чего доброго, всех перемажет. Да если эта информация поступит к генсеку не от меня, а из другого источника, – и мне конец».

Воспользовавшись паузой, Борзов встал с колен.

Липатов, вспомнив о присутствии Борзова, оглянулся и рявкнул:

– Ты все еще здесь?

– Помогите, Егор Сергеевич, – опять заканючил Борзов, чувствуя, что Липатов будет на их стороне. – Мы же ваши до конца.

– Худшего комплимента ты мне не мог сказать! – заявил Липатов. – Получается, что у меня одни безмозглые крохоборы работают. Ладно, иди!

Поклонившись низко в пояс Липатову, Борзов вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.

Какое-то время Липатов стоял и тер виски, будто соображал, с чего ему начинать. Затем подошел к окну и дернул за витую шелковую веревку. Присборенные атласные шторы разлетелись в стороны. Комната наполнилась ярким светом.

От предчувствия предстоящей борьбы его хищное лицо даже помолодело. Несколько раз глубоко вздохнув, он опять закрыл шторы и, сев на свой трон, решительно снял трубку телефона ВЧ, на диске которого красовался бронзовый герб СССР.

– Константин Устиныч! – радушно воскликнул Липатов, словно минуту назад не он, а кто-то другой метал громы и молнии. – Доброго здоровья! Липатов беспокоит… Спасибо, уложимся в сроки… Замечательно вы сказали – хлеб всему голова!.. Я что? Да вот, Константин Устиныч, надо потолковать с Леонид Ильичом. Понимаете, в здравнице нашей секретарь горкома… Нет, из молодых, вы его не знаете. Он, дурень, дачу себе отгрохал, а союзная прокуратура тянет с нас жилы. Им только зацепку дай, не отвяжутся… В городской совет тут на него целую «реляцию» представили… Да, понятно, что сукин сын, тут нет вопроса. Но они творят черт-те что, собирают компромат на партийных и советских работников!.. Недужит, говорите? Ай-яй-яй!.. Добре… Добре, в четверг вылетаю! – оживившись, заключил он.

Липатов аккуратно положил трубку и, зловеще улыбаясь, довольно потер руки.

«Ну, теперь Костя накрутит нашего «бровеносца в потемках», – радовался он. – Получит эта прокурорская братия по первое число. А то совсем обнаглели – представление о лишении секретаря горкома партии депутатской неприкосновенности направили в исполком, даже не поставив меня в известность! Сволочи, авторитет партии подрывают!»

Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев стоял у окна в своем рабочем кабинете и любовался милым его взору кремлевским пейзажем. Он любил этот кабинет больше, чем тот, что был у него на Старой площади. К старости он стал очень сентиментальным, часто вспоминал Днепропетровщину и свою матушку, которая свято верила в Господа бога и держала у себя в комнате множество икон. Золотые купола кремлевских храмов напоминали ему о ней и не столько умиротворяли его, сколько давали возможность прикоснуться к вечному, почувствовать свою богоизбранность. После таких минут он всегда становился тверже и даже решительнее.

– Надеинов ожидает… – открыв дверь, напомнил помощник.

– Давай его… сюда! – приказал Брежнев, не отрываясь от окна.

Когда Надеинов зашел в кабинет, он, не меняя позы, указал рукой, что ему следует подойти поближе, и старчески шамкающим голосом, прерываясь через каждые несколько слов, заговорил:

– Это, значит, вы!.. Работали у нас в Центральном Комитете партии и… ничему здесь не научились… Партии нужно, чтобы массы гордились завоевателями развитого социализма… свято верили в наши идеалы. Вы же пытаетесь встать над партией… Забыли слова Ленина, что для нас, большевиков, закон – мера… политическая… А в заключение вам скажу… Мы никому не позволим… терроризировать партийные кадры, подрывать их авторитет в широких массах… возрождать то, что партия осудила и с чем покончила… Вы свободны…

Надеинов не стал ни слова говорить в свое оправдание, поскольку это было бесполезно. Решение в таких случаях выносилось заранее, было окончательным и обжалованию не подлежало. Да и оправдываться сейчас, по его глубокому убеждению, значило бы унижаться. Он догадывался, почему все зашевелилось. Восковое лицо вождя, его шамкающая, прерывистая речь без слов говорили о том, что дни жизни Брежнева сочтены и началась агония, «подковерная» борьба за власть. В этом случае пойдут в ход все недозволенные приемы. Сдавать и компрометировать своих сторонников сейчас не будет никто. И уж наверняка клевреты генсека сделают все, чтобы, консолидировав свои ряды, удержаться у кремлевского штурвала.

Надеинов повернулся и, даже не прощаясь, вышел из кабинета. И хотя он давно был готов к такому разговору, сердце его все же сжалось от обиды за свое дело.

«Закон, что дышло, куда повернул, туда и вышло!» – вспомнил он народную пословицу.

Выйдя у Спасских ворот на Красную площадь, Надеинов остановился. Взглянув на стоявшую за собором Василия Блаженного служебную черную «Волгу», он повернулся и с отрешенным видом пошел в противоположную сторону. Пересекая Красную площадь, покосился на Мавзолей, около которого в это время под звон кремлевских курантов менялся караул, и вспомнил прерывистую, шамкающую речь генсека. «…Вы же пытаетесь встать над партией… Забыли слова Ленина, что для нас, большевиков, закон – мера… политическая…» Сердце заныло еще больше.

Пройдя Исторический музей, Надеинов, не замечая ничего вокруг, стал спускаться в подземный переход. Преследовавший его старческий голос то исчезал, то вновь возникал, а обрюзгшее лицо Брежнева, стоявшее перед ним, постепенно таяло, превращаясь в голый череп.

Грузный мужчина нечаянно толкнул Надеинова чемоданом и поспешил как ни в чем не бывало дальше. А Надеинов споткнулся и схватился рукой за сердце. Пронзившая все тело острая боль парализовала движения. Он медленно опустился на пыльные ступеньки, беспомощно цепляясь за стену.

Мимо шли вереницы людей, но никто не остановился, чтобы помочь скрючившемуся на грязных ступенях умирающему человеку.

Операция продолжается

Оболенцев прилетел в город-курорт вечером. Добравшись до гостиницы, он крепко обнял друга и первым делом спросил:

– Ольгу не видел?

Ярыгин с укором посмотрел на него и повертел указательным пальцем у виска.

– Неспокойно мне было, подставил я ее. Она к тебе за помощью не обращалась? Я ее предупредил: если что, сразу к тебе…

– Нет, не обращалась! – улыбнулся Ярыгин. – Влюблен ты, я вижу, по уши.

– Да! – согласился Оболенцев. – Так и живем: хочется – любим, любим – хочется. Поедем к Ольге?

Ярыгин молчал пару секунд. Такой поворот его вполне устраивал. Он думал, что Оболенцев, как это было раньше, сразу начнет обсуждать дела, но ошибся.

– Почему бы и нет? – сказал он. – Поехали!

И друзья даже не вскрыли привезенную посылочку с домашними соленьями-вареньями, которую любовно собрала Ярыгину его милая Маша. Его жена, как он любил говорить, до гроба.

По дороге Ярыгин доложил обстановку. Подробно рассказал о сессии исполкома горсовета, об отказе дать согласие на привлечение к уголовной ответственности Борзова, Багирова и других депутатов.

Когда они подошли к дому Ольги, Оболенцев увидел в окне квартиры мелькнувший силуэт. И хотя тусклый свет электрической лампочки не дал ему как следует рассмотреть его, сердце от предчувствия встречи забилось с удвоенной силой.

Друзья поднялись на второй этаж и позвонили в дверь.

После долгой тишины послышались грузные, тяжелые шаги. Дверь открылась, и перед друзьями предстала высокая крупная старуха.

– Вам кого? – хрипло спросила она громким голосом.

– Ольгу! – растерялся Оболенцев.

– Ходят тут всякие! – подозрительно осмотрела друзей старуха. – Тьфу, кобели!.. С мужем она…

– Сошлась? – упавшим голосом спросил Оболенцев.

Старуха откашлялась и вновь обрела способность говорить:

– Можно сказать, что сошлась! Только навечно!

– Что вы хотите сказать?.. – побелел от страшной догадки Кирилл.

– Погибла Ольга! – сообщила старуха. – На машине ехала вместе с мужем, и в пропасть… А ты – Кирилл? – спросила она неожиданно теплым и мягким голосом.

Оболенцев не мог даже ответить. Он лишь кивнул головой. Какое-то оцепенение охватило его.

– Я ее соседка! – пояснила старуха. – Ключ Ольга мне оставила для тебя, думала все время: вдруг приедешь…

Оболенцев как во сне повернулся и стал медленно спускаться по лестнице.

Ярыгин, тяжело вздохнув, тихо шепнул старухе: «До свидания!» И пошел за ним.

Как Оболенцев доплелся до гостиницы, он не помнил. Рухнув на узкую кровать, повернулся лицом к стене и замер, чувствуя лишь, как предательский холод заполняет грудь. У него не было сил обвинить себя в смерти Ольги, но он чувствовал, что главная причина ее гибели – он.

Ярыгин присел рядом на стул, но утешать не лез, хорошо понимая, что успокоить человека в подобном случае просто невозможно, должно пройти какое-то время, которое если и не залечит рану, то хотя бы ослабит боль утраты.

Он включил телевизор и стал отрешенно смотреть на светящийся экран. А на экране хорошо одетые люди, стоя, аплодировали кому-то, возвышающемуся на трибуне. В следующем кадре показали крупным планом того, кому аплодировали эти люди.

На трибуне стоял Липатов.

– Кирилл, посмотри! Липатов! – воскликнул Ярыгин и вскочив, добавил звук в телевизоре.

Как потом утверждал Оболенцев, это восклицание спасло ему жизнь. Потому что напоминание о долге и работе вернуло его в настоящее и, как ни страшна была мысль о том, что Ольги больше нет, жизнь и борьба продолжались.

Оболенцев с трудом отвернулся от стены, чтобы посмотреть на своего главного противника и послушать его речь на партхозактиве.

А Липатов, сделав несколько глотков чая из стакана, продолжил свою речь:

«…В отчетном докладе на XXVI съезде партии товарищ Леонид Ильич Брежнев дал классическое определение сути и смысла деятельности партии и государства. Конкретная забота о конкретном человеке, его нуждах и потребностях – начало и конечный пункт нашей экономической политики! – В зале послышались бурные аплодисменты. – Бдительно оберегать народное добро, беспощадно пресекать любые попытки хищения социалистической собственности… – вдохновенно витийствовал Липатов. – Между тем за два с половиной года в торговле, общественном питании города ущерб от хищений превысил полмиллиона рублей. Проявилось даже такое отвратительное явление, как взяточничество. По поводу всех этих преступлений возбуждены уголовные дела, многие из которых благодаря принятым нами мерам уже расследованы и виновные осуждены… – с пафосом продолжал он. – …Некоторым ответработникам не хватило требовательности к себе, они сами стали допускать отклонения от партийных норм и в результате скомпрометировали себя, дав богатую пищу всяким искателям грязи. Взять, к примеру, нашумевшее дело Борзова. В каких только грехах его не обвиняли! Я должен поставить в известность партхозактив города, что отдельные ретивые работники союзной прокуратуры, допуская нарушения социалистической законности, пользуясь незаконными методами, вели дело к лишению депутатской неприкосновенности Борзова, Багирова и других, а также к их преследованию в уголовном порядке».

Липатов сделал паузу и стал мелкими глотками пить чай.

– Во дает! – медленно протянул Ярыгин.

Оболенцев привстал с кровати, но по-прежнему молча смотрел в телевизор. Правда, лицо его напряглось и приняло осмысленное выражение.

А Липатов с экрана продолжал вещать:

«…Областной комитет партии вынужден был обратиться по данному поводу в Центральный Комитет для организации партийной проверки этого дела в кавычках. Комиссии не удалось получить достаточно убедительных доказательств вины Борзова, и горисполком обоснованно отверг притязания прокуратуры…»

Речь Липатова опять прервалась бурными, продолжительными аплодисментами. Пользуясь паузой, он опять отпил чай. И продолжил, как только по команде невидимого дирижера аплодисменты стихли:

«…В то же время установлено, что Борзов все-таки использовал служебное положение в личных целях, произвел строительство садового домика. Дело, конечно, не в домике, дело в незыблемости принципов коммунистической морали, товарищи! Вот почему бюро областного комитета партии освободило Борзова от обязанностей секретаря горкома, объявило ему выговор с занесением в учетную карточку и направило на хозяйственную работу…»

Опять сидящие в зале, повинуясь все тому же невидимому дирижеру, бурно зааплодировали. Липатов достал платок и стал вытирать пот со лба.

– Суд царя Соломона, – подытожил Ярыгин и вышел из номера.

Оболенцев резко поднялся с кровати и выключил телевизор. Чертыхнувшись, он подошел к окну и стал смотреть во внутренний дворик цирка. Там старый клоун репетировал свой номер: он играл на концертино, три собачки ходили вокруг обезьянки на задних лапках, а обезьянка хлопала в ладоши.

– Символично! – прошептал Оболенцев.

Скупая улыбка осветила его лицо, но тут же гримаса боли опять стерла ее. Оболенцев вспомнил, что уже никогда не сможет рассказать Ольге того, что видел, или того, что чувствовал.

И слезы навернулись на глаза.

А во внутреннем дворике без устали кружились под звуки концертино три собачки, танцующие на задних лапках, и обезьянка все так же корчила рожи и хлопала в ладоши.

Дверь номера резко распахнулась, и в номер буквально ворвался Ярыгин.

– Кирилл!..

Оболенцев отвернулся от танцующих собачек и вопросительно посмотрел на друга.

– Что еще случилось? – спросил он обреченным голосом.

Ярыгин закрыл за собой дверь и прошел в номер. Взяв попавшийся на дороге стул, он сел на него и, стараясь не смотреть на друга, сказал:

– Я ребятам звонил… в Москву! В свою «контору»… – Он поднялся и подошел вплотную к Оболенцеву. – Надеинов умер! – тихо произнес он.

– Как умер? – оцепенел Оболенцев.

– В Кремль его вызвали! А возвращался оттуда сам не свой, машину оставил… упал в переходе… и все…

Ярыгин с тревогой смотрел на темнеющее лицо Оболенцева, готовый в любой момент подхватить его, если тот не выдержит второго удара.

Но, как ни странно, Оболенцев взял себя в руки и уже обрел былую уверенность и способность быстро действовать и здраво рассуждать.

– Наши головы теперь недорого стоят! – глухо проговорил он.

Ярыгин даже растерялся.

– Что, Кирилл?

– Недорого, говорю! – повторил он.

Ярыгин, оставив Оболенцева, достал свой «стечкин», стал его протирать и смазывать.

– Постараемся их подороже продать! – усмехнулся он. – Кстати… Дело Юрпалова – красивое дело. Кирилл, выходи из игры, иначе тебя растопчут, как Надеинова. Борзовых они так и так не отдадут, хоть лопни.

– Ставки поздно менять! – растягивая слова, сказал куда-то в сторону Оболенцев.

– Ну что ж, ты свое дело сделал, а у меня руки чешутся! – неожиданно заявил Ярыгин, загоняя полную обойму с патронами в пистолет.

– Не дури! – одернул его Оболенцев, выхватив у него из рук «стечкина».

– Надоело! – злобно выкрикнул Иван и вскочил. – Разуй глаза! Нас стреножили! У них всё! А у тебя что? Только шариковая ручка!

Оболенцев молча сел за стол, достал несколько листков белой бумаги и стал писать:

«Генеральному прокурору СССР тов. Рекункову А. М. Рапорт…»

– Ты что надумал? – не унимался Ярыгин.

– Иван, борьба вступает в новую фазу. Я буду ставить вопрос лично перед Генеральным прокурором о лишении всей этой компании депутатской неприкосновенности. Вызови Розанова, пусть сегодня же с моим рапортом вылетает в Москву.

– Не обольщайся! И его, генерального твоего, так же схарчат. Твой Майер, ссылаясь на своих любимых классиков, сейчас, наверное, сказал бы так: «История понеслась вскачь, стуча золотыми копытами по головам дураков…» – Ярыгин сделал паузу и добавил: – Нас же, как волков, обложили… И плевать они хотели на все законы…

Оболенцев сурово посмотрел на друга и твердо сказал:

– Тэрциум нон датур. Третьего не дано!..

После смерти Ольги Оболенцев долго не мог прийти в себя. С Ярыгиным они побывали и на месте гибели Ольги. Обоим интуиция подсказывала, что это не несчастный случай, но доказательств не было никаких. Оба метались в догадках и казнили себя за то, что не сумели уберечь ее. Маховик самоедства порой так затягивал Оболенцева, что он ощущал себя если не убийцей, то его ближайшим пособником. И тогда желание вывести всех этих местных лордов преисподней на чистую воду захлестывало его. Он начинал работать с удвоенной энергией, чем вселял оптимизм не только в Ярыгина, но и во всех членов бригады. Иногда после работы он ненадолго приходил к морю и слушал, как шумит прибой. Это успокаивало. После чего шел в гостиницу, где до поздней ночи обсуждал с Ярыгиным дела.

В один из таких вечеров в дверь номера раздался громкий стук.

– Войдите! – сказал Ярыгин с такой интонацией, что Оболенцев добавил:

– Введите!

Дверь открылась, и в проеме показался один из артистов цирка, гастролирующего в городе-курорте.

– Москвичи! – сказал он торжественно. – Мы устраиваем отвальную. Завтра утром переезжаем в другой город. Просим вас составить нам компанию!

– Обязательно придем! – обрадовался Ярыгин. – Гитара есть? – спросил он на всякий случай. – Если есть, сыграю!

– Даже если нет, то найдем обязательно! – обрадовался циркач. – Так мы вас ждем!

– Ну что, двинем? – обратился Ярыгин к Оболенцеву, едва циркач покинул их номер.

– Нет, Ваня, иди один. Настроение не то.

Ярыгин хорошо понимал друга и не стал настаивать.

– Я приду попозже, – пообещал Кирилл. – Просто покажусь, но пить и гулять не буду. Не смогу. Ольга перед глазами стоит. Чувство вины не покидает меня…

– Буду ждать! – даже обрадовался такому решению вопроса Ярыгин и отправился прямиком на репетиционный манеж, где циркачи справляли отвальную.

Вокруг сдвинутых столов с внушительной батареей бутылок и обильной закуской толпилась цирковая братия, наполняя тарелки. Что-то вроде шведского стола.

Ярыгину обрадовались и сразу же налили стакан водки. Клоун, недавно репетировавший номер с собачками и обезьянкой, прокричал ему знаменитое: «Ин вино веритас!» – после чего Ярыгину ничего не оставалось, как выпить…

А Оболенцев, как только его друг исчез за дверью, рухнул бессильно на кровать и закрыл глаза.

Кто-то постучал в дверь, Оболенцев подошел к ней с очень недовольным видом, опасаясь, что пришли пьяные циркачи и будут его уговаривать пойти с ними веселиться.

Открыв дверь, он вздрогнул от неожиданности. Перед ним стоял тот самый молодой парень с короткой стрижкой, с которым он встретился в коридоре прокуратуры. Тогда этот парень сопровождал хорошо знакомого Оболенцеву государственного деятеля.

– С вами хотят поговорить! – коротко сказал парень.

– Сейчас?

– Да, вас ждут у входа.

Оболенцев спустился вниз, на учебный манеж, а крепкий парень отправился ждать его на улицу, к газетному киоску, возле которого стояла машина.

Отвальная была в самом разгаре: в причудливом хороводе кружились гимнасты, крутили сальто акробаты, жонглировали гирями силачи, бегали и весело орали лилипуты.

Оболенцев с трудом нашел Ярыгина. Тот, уже сильно нагрузившись, сидел на стуле в укромном уголке с гитарой в руках и пел небольшому кружку почитателей песню «Гусарская рулетка»:

…Что нам жизнь – деньги медные, Мы поставим на белое. Жребий скажет, кому умирать. Гусарская рулетка – жестокая игра! Гусарская рулетка – дожить бы до утра!..

На его плечо вскочила маленькая обезьянка, он оторвал глаза от гитары и увидел Оболенцева.

– Свершилось чудо! – завопил Ярыгин голосом Карлсона. – Друг спас друга! Кирилл, дай я тебя обниму!

Он полез обниматься, но Оболенцев шепнул ему:

– Я поехал на встречу! За мной пришли!

– Может, я с тобой? – также шепотом спросил Ярыгин.

– Не опасно, я его знаю по Москве.

– Ни пуха!

– К черту!

Оболенцев пошел к выходу, а Ярыгин снова взялся за гитару.

Старый клоун подскочил к Оболенцеву и протянул ему стакан водки.

– Ин вино веритас! – сказал клоун.

Кирилл отрицательно покачал головой и вышел, слыша за собой пение друга:

Ставки сделаны, ставки сделаны, господа! Ставки поздно менять!..

Выйдя из цирковой гостиницы, Оболенцев увидел парня, стоящего возле газетного киоска, и направился к нему.

Они сели в автомобиль, и шофер повез их к морю.

Остановившись у разрушенного храма, они вышли из машины и молча направились к раскопкам античного поселения. У освещенных лунным светом колонн Оболенцев увидел знакомого ему государственного деятеля.

Грузный человек в роговых очках смотрел в морскую даль.

Крепкий молодой парень не дошел до своего хозяина ровно столько, сколько следовало.

– Дальше идите один! – шепнул он Оболенцеву. Оболенцев подошел к человеку в роговых очках.

– Вы меня знаете? – продолжая смотреть в море, сухо спросил человек в роговых очках.

– Да! – коротко ответил Оболенцев.

– Тогда будем считать, что мы знакомы! – Он повернулся к Оболенцеву и, кивнув на колонны, продолжил: – Когда-то сюда был сослан вольнодумец Овидий.

– Говорят… Вероятно, эти берега слышали «И век мне не видать тебя, великий Рим…». «Послания с Понта» высоко оценил Пушкин, – поддержал предложенную тему Оболенцев, видя, что его собеседник не решается сразу начать разговор о деле.

– Где все это: скифы, сарматы?.. А колонны стоят!..

Человек в роговых очках подошел поближе к Оболенцеву и, поправив указательным пальцем левой руки очки на переносице, пристально посмотрел на него.

– Вы подали рапорт Генеральному прокурору. Я в курсе! Вас это не удивляет?

– Я уже давно ничему не удивляюсь.

– Это правильно. – Бросив косой взгляд на Оболенцева, он спросил: – Интересно, на что вы рассчитывали?

– Только на то, что там, у вас в верхах, могут не совпасть чьи-то интересы…

– Вот как? – рассмеялся неожиданно человек в роговых очках. – Что ж… рассчитали вы точно. Я думаю, что сейчас к вашему рапорту отнесутся с пониманием. С особым пониманием! Все идет хо-рошо… Теперь главное – определиться… Желаю успеха. – Человек в роговых очках крепко пожал на прощание руку Оболенцеву и, снова поправив очки на переносице, добавил: – Я вижу, что вы не только хорошо знаете историю, но и умеете делать правильные выводы из нее – письма с Понта всегда достигали адресата, – многозначительно сказал он и, приблизившись к Оболенцеву, совсем тихо завершил: – Так что операция «Империал» продолжается…

В день похорон

Каждый день Оболенцев звонил в прокуратуру Союза начальнику следственной части Александру Петровичу Кондаурову. После смерти Надеинова тот оставался одним из немногих к кому Оболенцев испытывал симпатию и уважение. Кондауров, не считая, конечно, Генерального прокурора, был к тому же единственным человеком, который не только хорошо знал все обстоятельства дела, но и обладал всеобъемлющей информацией, видел перспективу.

Очередной раз сообщив Оболенцеву, что согласие от вышестоящего Совета о лишении его подопечных депутатской неприкосновенности еще не получено, Александр Петрович, тем не менее, с особым воодушевлением провел сегодня с ним разговор. Это обстоятельство не ускользнуло от Оболенцева.

Прогуливаясь по опустевшей осенней набережной и всматриваясь в свинцовые волны прибоя, с шумом обрушивавшиеся на берег, он все время вспоминал разговор, вкладывая в интонацию Кондаурова особый смысл.

Первый раз в серьезной работе Оболенцев увидел его в 1976 году в Узбекистане, когда им поручили расследовать дело Насретдиновой. Тогда этот уже немолодой человек, а был он старше Оболенцева лет на пятнадцать, демонстрировал им не только высокий профессионализм, но и завидную работоспособность. Брюнет с пышными черными бальзаковскими усами, прекрасный рассказчик и заядлый нумизмат, он вызывал к себе расположение коллег и нравился женщинам.

Оболенцев по ступенькам спустился ближе к воде и поднял гальку. По конфигурации она была очень похожа на ту, которую они нашли летом в бухте вместе с Ольгой. Он покрутил камень в руках и, размахнувшись, бросил далеко в море. Опять выплыло из морской пучины лето, вспомнилась Ольга и их редкие прогулки к этому месту.

Неожиданно напротив него остановились ехавшие по набережной две машины. Из одной выскочила знакомая ему певица из варьете – Наталья. Она подбежала к самому берегу, шаря в сумочке.

Увидев Оболенцева, она его сразу узнала. Он дважды допрашивал ее по делу Юрпалова. Будучи в хорошем подпитии, Наталья, не церемонясь, подскочила к нему.

– Эй вы, Мегрэ! Послушайте, у вас есть мелочь? Ну что вы смотрите? Любые монетки… разменяйте! С меня все, хватит!.. Все к черту!.. Вперед, в Париж!..

Оболенцев молча протянул ей несколько монет. Она схватила их и бросила в море. Затем, достав бумажные купюры, небрежно скомкала их и тоже бросила в море.

– Все… Через неделю вы меня уже здесь не увидите. Так что если надо, можете еще разок меня допросить… Пока не поздно!.. А вы вообще-то своими допросами чего-нибудь добились? Только расшевелили осиное гнездо!.. Одних «шестерок» и пересажали!.. Паяц вы, жалкий паяц!

Не прощаясь, певица так же стремительно покинула берег, как и появилась.

Яркий луч прожектора, гуляя по морю, скользнул по прибрежной полосе и на какое-то мгновение задержался на фигуре Оболенцева, одиноко застывшей на пустынном берегу. Ослепленный ярким светом, он отвернулся и увидел, как волны прибивали к камням брошенные певицей деньги: рубли, пятерки, десятки…

Осенний город жил обычной жизнью – кто-то работал, кто-то отдыхал, кто-то стоял в очередях. Оболенцев с Ярыгиным собрались идти на обед, когда нарочный доставил конверт, адресованный лично Оболенцеву. Он вскрыл его и, достав депешу, стал читать вслух:

– «Вам спецсвязью отправлены санкционированные постановления об аресте: Борзова Петра Григорьевича, Багирова Аркадия Константиновича, Борзовой Тамары Романовны…»

– Ура-а! – завопил Ярыгин. – Победа!

– Чего ты орешь! – пытался унять его Оболенцев. Но тот крепко сжал друга в объятиях и закружил по кабинету. Однако, зацепившись ногой за стул, он вместе с Кириллом рухнул на пол.

…Настороженный Цвях шел по улице, где на каждом доме висели траурные флаги. Цвяха заботило только одно: следят за ним или нет. О том, что санкция на его арест получена, он уже знал и теперь думал, как бы упаковаться получше и лечь на дно.

В последнее время он жил с постоянным дурным предчувствием: что-то должно произойти. И когда Цвях услышал о смерти Брежнева, он поначалу обрадовался.

«Наконец-то старого маразматика решили не возвращать! – подумал он сгоряча. – Если Липатов сумеет прорваться наверх, то заживем, как у Христа за пазухой!»

Но, увидев на трибуне Андропова, сразу все понял.

«Рвать когти и линять в быстром темпе! – подумал он. – Теперь точно будут брать».

Где спрятаться, у него давно было подготовлено – многие теневые структуры были обязаны ему по гроб жизни.

Но слухами земля полнится. Все знали о предстоящем неминуемом аресте Цвяха и впутываться в это дело не хотели. Под разными предлогами но все давали капитану от ворот поворот.

От людей Ярыгина Цвях сумел улизнуть вовремя. Он этих штатских каратистов определял с первого взгляда. Сам был такой. Затаившись у своей любовницы, одной из великого множества, Цвях стал обдумывать свою дальнейшую жизнь.

Он был настолько уверен в собственной безопасности, что держал основные сбережения, и немалые, в сберегательных кассах. Хоть в этом он был образцово-показательным гражданином и хранил деньги там, где надо.

Он попытался снять их с книжек, но заметил «хвост» и сразу же отказался от этой мысли.

Но без денег Цвях выжить не мог. Любовница хоть и несла терпеливо свой крест – за ночные ласки кормила любовника и поила, – но зарплата у нее была такая, что едва хватало одной тянуть. Тем более что запросы капитана требовали огромных сумм, а всех соцнакоплений несчастной женщины едва бы хватило более чем на неделю.

В день похорон Брежнева капитан чуть было не нарвался на оперативников. Это произошло возле телевизионного магазина, когда он остановился, чтобы посмотреть на похороны бывшего вождя. Все телевизоры в витрине были включены и показывали проводы в последний путь усопшего генсека. Лафет с телом покойного сопровождали не только его родственники, но и все члены Политбюро партии и члены правительства, на бархатных подушечках несли его ордена и медали…

В стеклянной витрине можно было увидеть не только похороны Брежнева. В ней еще отражалась вся улица, и взгляд опытного Цвяха очень быстро натолкнулся на силуэты двух московских оперативников, стоявших на противоположной стороне тротуара недалеко от остановки троллейбуса. Они осторожно следили за ним, тихонько переговариваясь, видно, решали – брать капитана самим или вызывать подмогу. Они знали, что Цвях вооружен, а затевать перестрелку в центре города, в самом оживленном и заполненном людьми месте, опера не решались – ведь могли пострадать посторонние безвинные люди.

Пока они совещались, Цвях распахнул дверь магазина и скрылся за ней. Миновав зал, он через служебный ход прошел в подсобку, а оттуда – на задний двор. Пробравшись между контейнерами с товарами, он ловко залез на крышу склада, перепрыгнул через глухую стену и оказался на параллельной улице. Воровато озираясь, перебежал дорогу, свернул за угол и зашел в будку телефона-автомата.

Торопливо набрав номер, он соединился с Валерой, который в это время находился в спортпрофилактории.

– Валера? – сказал он, услышав знакомый голос. – Мне нужны бабки! Я ухожу в бега! Меня ищут.

– А где я тебе их возьму?

– Передай Борзовым. Снять свои в сберкассе я не могу – сразу повяжут.

– Сколько тебе?

– Подсчитай сам, – злобно ответил Цвях. – Несколько лет нужно перекантоваться.

– Хорошо. Где встречаемся? – спросил Валера.

– Как стемнеет, на том месте, где и всегда.

Выйдя из будки, он огляделся и смешался с толпой.

Узнав о предстоящем аресте, полковник Багиров открыл сейф. Увидев пачки денег, тут же закрыл его снова. Сев за стол, позвонил жене и коротко сказал:

– Мила… Милочка!.. Не жди меня… Сегодня я не приду… Не могу! Я дам о себе знать.

Услышав за окном скрип тормозов, Багиров выглянул в окно. По его лицу пробежала судорога. Он увидел, как группа оперативников во главе с Ярыгиным вышла из двух автомобилей.

Багиров несколько раз провел рукой по лицу и с сожалением совсем тихо сказал:

– Не побрился. Не успел!

Ярыгин с группой шли по коридору, когда за стеной, где-то совсем рядом сухо треснул выстрел.

Багиров лежал под портретом Дзержинского. С первого взгляда можно было определить, что он мертв: из простреленной головы текла, все расширяясь, струйка крови, а от пистолета, лежащего рядом, еще сильно пахло порохом…

Сержант Битюгов, по кличке Битюг, жил в однокомнатной квартире на втором этаже обычной блочной пятиэтажки. Он никогда не был женат. Несмотря на это был большим любителем слабого пола. Отношение к людям у него всегда было скотское, а к женщинам и подавно. Выросший в детдоме, он, не знавший родительской ласки и заботы, признавал только силу.

Когда ему позвонил Цвях и предупредил об опасности, Битюг сразу же решил: ноги в руки и линять. И хотя бросать сладкую жизнь было нелегко, сержант быстро сгреб все ценное, что удалось «нажить» за время работы в милиции, и уже собрался покинуть жилище, как раздался звонок.

Крадучись по-кошачьи, он подошел к двери и посмотрел в дверной глазок.

Женщину из домоуправления он узнал сразу, но также заметил, что она была растерянна и взволнованна. Звериным чутьем он ощутил опасность.

Вернувшись в комнату, быстро схватил небольшой чемоданчик с ценностями, осторожно открыл окно и ловко выпрыгнул со второго этажа. Но тут его уже ждали оперативники и Ярыгин.

Битюг понял – ему не уйти. Тем не менее как загнанный в угол зверь, решил бороться до конца. Заметив женщину, выносящую мусор к контейнерам, Битюг резво бросился к ней. Схватив испуганную соседку, он выхватил пистолет и приставил дуло к ее виску. Женщина в шоке выронила из рук ведро с мусором, но не издала ни единого звука, лишь глаза ее расширились от животного ужаса.

– Не подходите, застрелю! – закричал Битюг обложившим его оперативникам.

Ярыгин дал знак всем остановиться, однако сам продолжал двигаться параллельно уходящему от них Битюгу, который, прикрываясь женщиной как живым щитом, отступал со двора к выходу на улицу.

Неожиданно Битюг споткнулся и на секунду взмахнул рукой с пистолетом, чтобы сохранить равновесие.

Ярыгин мгновенно использовал это положение. Он вскинул свой проверенный «стечкин», и в тишине двора прозвучал выстрел.

Битюг упал, увлекая за собой соседку. Его пистолет отлетел в сторону.

Ни Битюг, ни женщина не двигались.

Двое оперативников подбежали к ним. Один поспешно схватил лежащий на асфальте пистолет Битюга, а другой попытался поднять женщину.

– Эй! – крикнул он. – Мне одному не справиться, она в обмороке…

Но его крик потонул в звучавших протяжных гудках – страна прощалась с бывшим вождем…

Те же гудки рвались в окна квартиры Борзовых, но тут уже явно было не до них. На двуспальной кровати валялись норковое манто и жакет из чернобурок, соболиные шкурки. Супруги спешно паковались. Готовились в последний рейс. Валера должен был уехать на свою квартиру, которую им с Ритой приобрели Борзовы, и увезти все движимое состояние – деньги, валюту, драгоценности, золото и столовое серебро, антиквариат. Мать запретила дочери появляться в их доме, пока не улягутся страсти.

Ожидаемая пышная свадьба не состоялась. Борзов не захотел. «Нечего дразнить гусей!» – сказал он твердо и непререкаемо.

Рита огорчилась, но скоро успокоилась, после первой же брачной ночи поняв, что главное в Валере действительно его мужские достоинства. И тут он фору мог дать любому дипломату.

Заполняя вещами последние три внушительных размеров чемодана и даже барабан, Борзов не переставал стенать:

– Как они там не поймут, нас нельзя сажать!

– Бог даст, все обойдется, – нервно протараторила Борзова, успокаивая то ли мужа, то ли себя. – Липатов нас не отдаст! Видишь, предупредил!

– Болтай! – огрызнулся супруг. – Я-то из-за него погорел!

– Петя, да захоти Егор Сергеевич отступиться, он бы тебя сдал и глазом не моргнул. А он тебя на трест поставил. И как велел написать в Москву: «В ответ на запрос заместителя Генерального прокурора сообщаем, что горисполком не нашел оснований лишать П. Г. Борзова депутатской неприкосновенности». Нет, Липатов – умница!

– Не береди душу! Дура ты, дальше своего носа не видишь. Уж если нашего брата сажают, добра не жди… Эх, недооценил я Оболенцева…

– Да успокойся ты! Если с Липатовым все будет в порядке, не отдаст он нас!

– Тебя твой Липатов, – сорвавшись, вдруг заорал Борзов, – может, и не отдаст!

– Дурак, нашел время для сцен!

Тамара Романовна с трудом закрыла вздувшуюся от драгоценностей сумку и позвала зятя, который тут же явился с бутылкой пепси-колы в руках.

Борзов, придавив коленом крышку барабана, защелкнул замки и задержал взгляд на фотографии, где он, будучи мальчиком, шел во главе пионерского отряда с этим же барабаном. Ему захотелось было отбить марш, но он отказался от своего намерения – пожелтевшая от времени кожа вспучилась от денег…

– Бери! – сказал он Валере, направляясь к бару.

– Валерочка, все это нужно надежно пристроить! Вот что сейчас главное, – наставляла Борзова, укладывая сумку с драгоценностями на барабан. – Бедная Риточка! – запричитала неожиданно Тамара Романовна. – Такая карьера рухнет!

– Ничего! – успокоил Валера. – Все еще образуется! Вернется на круги своя!

– Ого! – усмехнулся Борзов, услышав любимую фразу дочери. – Быстро она тебя образовала!

Петр Григорьевич достал из почти пустого бара бутылку марочного коньяка и два оставшихся хрустальных недорогих бокала. Один из них выскользнул из его непослушных рук и, упав, разбился вдребезги. Но Борзов только усмехнулся и налил себе коньяк в другой.

– За вас с Риткой! – сказал он Валере и выпил залпом. – Пошли!.. – Взяв бутылку коньяка, он увел зятя на кухню. Усадив Валеру напротив себя, он налил полный бокал коньяка и мрачно заметил: – Багиров молодец – показал характер!.. А Цвях?.. Еде он?

– Ночью я ему все отвезу… Собирался в бега.

– Попадется! – вслух подумал Борзов и, внимательно глядя на зятя, произнес: – Имей в виду, эта сволота всех нас заложит! Всех погубит!

Валера ответил тестю столь же прямым взглядом и понимающе кивнул головой.

Петр Григорьевич выпил коньяк и с такой силой поставил бокал, что у него откололась ножка.

– Слушай сюда! – заговорщически тихо обратился он к Валере, впиваясь в него цепким взглядом. – Запомни цифры. – Борзов взял карандаш и написал на салфетке: 8071948. – Хорошо запомни! Позвонят, назовут их – свои. Будет надо – помогут… Все, что тебя попросят, – сделай… Доверяй им как мне, и тебе доверят. Все понял?

– Все! – отчеканил Валера.

Борзов смял салфетку и бросил ее в пепельницу. Затем налил себе еще бокал коньяка и залпом выпил.

– Пора! – сказал он, поднимаясь.

– Надеемся на тебя! – шепнула на ухо Валере Тамара Романовна, бросая взгляд на пьяного мужа. – Риточку крепко поцелуй.

Захмелевший Борзов потной ладонью крепко пожал Валере руку.

– Не беспокойтесь, Петр Григорьевич! Место надежное. И… с Цвяхом все будет в порядке!

Валера скрылся за дверью. Борзов подошел к окну и смотрел, как зять садится в автомобиль. Как только машина уехала, он опять подошел к бару и снова налил себе полный бокал коньяка.

– Ты хоть бы закусывал! – раздраженно заметила супруга. – Не можешь как настоящий мужик беду встретить лицом к лицу.

Борзов воспринял совет жены буквально, достал из бара шоколад «Гвардейский» и, вскрыв плитку, разломил ее на пластинки.

Выцедив коньяк, он с удовольствием съел две пластинки шоколада и, криво улыбаясь, заметил жене:

– Я встречу беду лицом к лицу!

– Такой пьяный ты ее просто не узнаешь! – злобно сказала Тамара Романовна. – Ты помнишь, что велел Липатов?

– Не боись! – пьяно ухмыльнулся Борзов. – Буду молчать, как партизан на допросе. Я себе не враг!

Тамара Романовна хотела еще что-то сказать мужу, но в это время раздался звонок. Борзовы поняли, кто это звонит.

Открыв дверь, Борзов лицом к лицу столкнулся с Оболенцевым.

Выполнив все положенные в таких случаях формальности, Оболенцев в присутствии понятых, робко жавшихся к дверям, предложил Борзовым добровольно выдать деньги и ценности.

Борзов, судя по выражению лица, хотел ответить дерзостью, но передумал и, шагнув к серванту, повернул ключ в дверце бара. Дверца бесшумно опустилась, после чего он с издевкой промолвил:

– Берите, все ваше!

На стеклянной полочке лежали восемь юбилейных рублей…

Лейтенанта Караулова по кличке Амбал брали местные оперативники, приданные в усиление группы Ярыгина. Это были честные милиционеры, которые не могли согласиться с тем, что в их ряды внедрялись такие оборотни. А уж Амбала ненавидели дружно все. Большего мерзавца трудно было себе представить.

Лейтенант тоже их не любил. Понимая ситуацию, он, как только увидел своих коллег, схватился за пистолет и стал отстреливаться.

Загнанный выстрелами со всех сторон на старый корабль, где совсем недавно Цвях с подручными убил Раковую Шейку, Амбал надеялся продержаться до темноты, а там, прыгнув в воду, уйти морем.

Но оперативники уже обложили его со всех сторон, и шансов уйти у Амбала не оставалось никаких.

Отстреливаясь, он бежал по кораблю. Пули рвали под его ногами деревянную обшивку. Пробегая мимо рубки, он выстрелил навскидку и попал в старуху, которая в это время пыталась пригнуть голову истошно кричавшему павлину. Пуля попала ей прямо в сердце. Она выпустила из рук птицу и камнем упала на палубу.

Один из оперативников, забравшись на крышу рубки, спрыгнул прямо на Амбала и выбил пистолет из его рук.

Но Амбал решил драться до последнего и, выхватив острый нож, бросился на своего сослуживца.

Оперативник даже обрадовался возможности не брать Амбала живьем и влепил ему пулю между глаз.

Ярыгин сидел в «Волге» и слушал по рации донесения групп захвата:

– …задержан Хмара…

– …преследуем Смирнова…

– …Круглов вышел из подъезда…

Ярыгин тут же дал команду по рации:

– Берите на улице!

Из рации вырвался отчаянный вопль оперативника:

– Цвях!.. Товарищ майор, Цвях уходит на самосвале по северному шоссе…

– Гони!.. – приказал Ярыгин. Патрульная машина резко сорвалась с места.

Цвях, потеряв время на звонок Валере, попал в окружение. Вызванная оперативниками, обнаружившими его, подмога стала прочесывать двор за двором, дом за домом, улицу за улицей.

«Абзац! – подумал Цвях. – Обложили, гады!» Но тут возле строящегося дома он заметил самосвал, на который грузили обрезки досок и другой строительный мусор.

Цвях подбежал к машине и громовым голосом заорал:

– А ну вылазь!

Водители знали капитана, и редко кто не боялся его.

Испуганный шофер, невесть что подумавший, поспешно выскочил из машины и протянул водительские права, в которые была вложена денежная купюра.

Но Цвях не обратил на них никакого внимания. Увидев, что ключ зажигания в замке, он оттолкнул водителя. Вскочив в кабину, Цвях завел двигатель и помчался к северному шоссе.

Стрелять по колесам машины оперативники не стали, потому что из кинотеатра, расположенного на этой же улице, после окончания сеанса повалил народ. Им оставалось лишь сообщить по рации Ярыгину о движении Цвяха.

В этот час на освещенной заходящим солнцем серой ленте шоссе, ведущей из города, машин почти не было, и тяжелый, груженный досками и мусором «МАЗ» с Цвяхом за рулем мчался с ревом прямо по осевой линии со скоростью, на которую был только способен мотор грузовика.

Водитель патрульной милицейской машины знал город как свои пять пальцев, поэтому он сократил путь к северному шоссе, но выскочил на него на несколько секунд позднее, чем здесь промчался «МАЗ» с Цвяхом.

На повороте дороги Цвях заметил за собой погоню и прибавил газу.

Но патрульная милицейская машина постепенно сокращала разрыв. Ярыгин даже приготовил пистолет, чтобы открыть огонь по колесам «МАЗа», ведь Оболенцев очень просил его взять Цвяха только живым.

Однако Цвях резко свернул с шоссе вправо на отходящую грунтовую дорогу. Грузовик подбросило на съезде, и он исчез в клубах взметнувшейся серой пыли.

Не притормаживая, едва не перевернувшись на крутом вираже, патрульная машина на двух колесах, как на показательном выступлении гонщиков, развернулась и устремилась вслед самосвалу. Разрыв сократился, и лишь густые тучи пыли мешали ясно видеть преследуемый грузовик.

Дорога пошла вниз, а затем резко взметнулась на холм, и машины одна за другой, словно выброшенные катапультой, взлетели в воздух и грузно шлепнулись обратно в клубы пыли на дороге.

Цвях, готовый к любым неожиданностям, лишь крепче вцепился в баранку руля, а перекошенное его лицо еще больше побелело.

Ярыгину повезло меньше. При приземлении его швырнуло так резко вперед и вправо, что он, не успев собраться, сильно ударился лицом о боковую стойку. Из рассеченной брови тут же обильно хлынула кровь. Но он, не обращая на это внимания, закричал водителю:

– Обходи его справа!

Водитель патрульной милицейской машины то справа, то слева пытался обойти машину Цвяха, но тот бросал грузовик из стороны в сторону, так что из-под колес, словно шрапнель, летел гравий, который градом обрушивался на ветровое стекло и на капот патрульной машины.

В одном месте дорога стала значительно шире, и преследователям удалось поравняться с самосвалом.

– Стреляй, майор! – закричал водитель. – Чего ждешь?

– Он мне живой нужен!.. – закричал в ответ Ярыгин. – Живой, понял?

Цвях, обнаружив милицейскую машину рядом, круто вывернул руль, намереваясь протаранить ее. Уходя от неминуемого удара, водитель резко развернулся и машина, вылетев с грунтовки, помчалась рядом с дорогой, по целине. Увидев вырастающую перед ним изгородь, водитель патрульной машины попытался вернуться на грунтовую дорогу, но не смог преодолеть находящийся впереди глубокий кювет и колеса «Волги», бешено вращаясь, зарылись в песок. Ярыгин закричал в микрофон рации:

– Внимание! Всем постам ГАИ: перекрыть шоссе! Цвях уходит на самосвале. Моя машина застряла в песке…

Цвях, обнаружив, что патрульная машина его не преследует, издал победный клич и взметнул вверх кулак.

Оторвавшись от погони, грузовик снова вылетел на шоссе. Встречная легковушка, избегая столкновения, резко затормозила. В воздухе запахло гарью от жженой резины. Легковушку занесло на асфальте, и она, несколько раз крутанувшись вокруг своей оси, полетела в песчаный кювет.

Патрульная машина Ярыгина наконец вырвалась из песчаного плена, вылетела на шоссе и снова устремилась в погоню.

А «МАЗ», ведомый Цвяхом, продолжал уходить все дальше и дальше от города, с ревом пожирая километры.

Вдали на очередном подъеме Цвях увидел стеклянную будку поста ГАИ. Но не на ней заострилось его внимание. Возле стеклянной будки стояли развернутый поперек дороги автобус и канареечного цвета «Жигули» с синим фонарем на крыше. А у поста суетились вооруженные люди в милицейской форме.

Увидев стремительно приближающийся «МАЗ», милиционер, вскинув жезл и тщетно попытался остановить его.

«МАЗ» устремился в просвет между «Жигулями» и автобусом. Раздался скрежет сминаемого железа, звон битого стекла. Автобус ударом был отброшен в сторону и загорелся, а милицейская машина волчком закрутилась по шоссе, несколько раз перевернулась и взорвалась. От ударной волны вылетели стекла окон поста ГАИ, усеивая все вокруг осколками. На дороге горел растекающийся бензин.

Вооруженные милиционеры открыли огонь вслед уходящему «МАЗу». Сбитый ударной волной с ног милиционер, пытавшийся остановить жезлом грузовик, выхватив пистолет и выпустил всю обойму по колесам «МАЗа».

Кто-то из стрелявших попал, и самосвал вдруг сбавив скорость, начал заметно вихлять из стороны в сторону.

Неподалеку от поста ГАИ стоял бензовоз с распахнутой дверцей. Водитель бензовоза нервно курил и с опаской глядел в сторону поста ГАИ, откуда вырвался вихляющий самосвал, оставлявший за собой густой черный дым от горевшего разлитого по шоссе бензина.

Вихляющий грузовик вдруг резко затормозил возле бензовоза. Цвях, выпрыгнув из него, навел на водителя пистолет и заорал:

– Отойди от машины! Застрелю!

От ужаса водитель застыл возле раскрытой двери кабины, не в силах сделать ни шага в сторону.

Цвях подскочил к нему и ударил его пистолетом по голове. Тот упал, а Цвях торопливо стал залезать в кабину бензовоза.

Через охваченный огнем асфальт, прорывая завесу черного жирного дыма, выскочила милицейская машина. Сворачивать было некуда. Столкновения с брошенным «МАЗом» невозможно было избежать.

Ярыгин крикнул водителю:

– Выбрасывайся!

И, открыв дверцу за секунду до столкновения, сам выбросился из машины.

Срывая в кровь кожу на руках, он покатился вниз по крутому, поросшему кустарником склону. Шофер не успел выпрыгнуть из патрульной машины и врезался в грузовик.

А внизу, на вьющемся серпантине дороги в это время уже мчался угнанный Цвяхом бензовоз. Ярыгин, скатившись вниз, побежал к уступу, нависшему над дорогой, наперерез бензовозу. Когда автомобиль поравнялся с уступом, Ярыгин, сильно оттолкнувшись, прыгнул на цистерну сверху. Схватившись за скобу, он едва удержался на ней. Услышав шум, Цвях обернулся и через заднее мутное оконце кабины увидел Ярыгина, пробирающегося по бензовозу к нему. Начав резко крутить баранку из стороны в сторону, Цвях попытался сбросить его, но ничего этим не добился. Тогда он достал из-за пояса пистолет и, рукояткой выбив заднее окно кабины, несколько раз выстрелил по Ярыгину. Однако тот успел укрыться за люком бензовоза. Пуля пробила цистерну, и из отверстия вырвалась струйка бензина.

Увидев у края дороги деревья, Цвях направил бензовоз под них. Грубые ветви с шумом обрушились на металлическую поверхность бензовоза.

Промчавшись под деревьями, Цвях оглянулся и не увидел на цистерне Ярыгина. Улыбнувшись, Цвях прибавил газа. Но в это время с ним поравнялся оперативник на мотоцикле из группы захвата.

– Приказываю остановиться! – закричал он. – Буду стрелять!

– Пошел ты!.. – отмахнулся Цвях и первый выстрелил в опера.

Однако тот обошел бензовоз и, двигаясь параллельным курсом, произвел несколько неудачных выстрелов по колесам.

На повороте Цвях все же поймал оперативника и, перерезав ему путь, похоронил его под колесами бензовоза.

Ярыгин, сбиваемый ветвями деревьев с цистерны, все же удержался на ней. Он едва не попал под заднее колесо, но успел схватиться за приваренные сбоку к цистерне скобы. Какое-то время его ноги волочились почти под самыми колесами бензовоза. А сверху из пробитого Цвяхом отверстия на него лился бензин.

Собравшись с силами, Ярыгин забрался на цистерну и опять стал пробираться к кабине.

Заметив его, Цвях выстрелил и вновь попал в люк. Пуля выбила искры. Мгновенно вспыхнувший бензин охватил цистерну пламенем. На Ярыгине сразу загорелась одежда. Цвях, увидев огонь, выпрыгнул из бензовоза и покатился вниз по склону.

Потерявший управление горящий бензовоз вместе с Ярыгиным взлетел над обрывом и, перевернувшись, рухнул вниз. Громовой удар потряс окрестности. Из пропасти вылетел огромный пузырь огня и дыма…

Цвях недаром рвался уйти по северному шоссе. В нескольких километрах от города у самого края крутого, уходящего вниз обрыва стояла полуразрушенная церковь, где они с Валерой, будучи еще пацанами, хранили наркотики для продажи. Этот тайник милиция не нашла.

Туда и направлял теперь Цвях свои стопы.

Затаившись в развалинах, он ждал Валеру с деньгами и одеждой. Тогда можно будет вылезти на белый свет и потребовать свою долю за молчание.

У южной ночи всегда крупные звезды.

Когда Валера увидел на фоне чистого звездного неба черный силуэт полуразрушенной церкви, он два раза мигнул фарами, выхватив из темноты когда-то беленые стены и черный проем сорванной двери.

Машина, освещая путь подфарниками, осторожно объехала церковь и остановилась. Валера вышел из машины и свистнул три раза.

От полуразрушенной стены отделилась тень. Это был Цвях. Он направил пистолет на Валеру и крикнул:

– Стой там, где стоишь! Руки на голову!

Валера быстро подчинился, зная бешеный нрав своего бывшего дружка.

– Серега, ты что? Это же я!

Цвях, хромая, подошел к стоявшему возле машины Валере.

– Руки можешь опустить! – нашел он силы пошутить. – Арестовывать тебя сейчас не буду!

В изодранной одежде, грязный, он представлял жалкое зрелище, но еще хорохорился.

Валера достал из кармана толстую пачку самых крупных по достоинству купюр и вручил ее Цвяху. Кивнув на багажник, спокойно сказал:

– Шмотки там!

Успокоившись, Цвях положил пистолет в карман и, открыв багажник, полез в него за вещами.

В то же мгновение Валера подскочил сзади и с силой опустил крышку багажника на шею Цвяха.

Захрипев, тот, тем не менее, пытался вырваться из капкана багажника, но не смог…

Подхватив бесчувственное тело бывшего друга, Валера потащил его к обрыву. Вспомнив о деньгах, он опустил тело на краю обрыва и стал лихорадочно шарить по карманам.

Выдернув пачку купюр и пистолет, Валера ногой столкнул тело Цвяха в пропасть.

Переводя дыхание, сказал напоследок:

– Иди, Цвях! Они тебе там все равно не понадобятся. Там – коммунизм!..

Оболенцев сидел за столом в номере гостиницы цирка и, подперев голову руками, напряженно всматривался в экран телевизора, где в очередной раз показывали похороны Брежнева. Припухшие от усталости веки его слегка подрагивали.

Наступил кульминационный момент: люди в черных куртках опускали на веревках гроб в могилу у Кремлевской стены. Одна из веревок, видимо, оборвалась и гроб, как ему показалось, перекосившись, соскользнул вниз.

– И ад забрал его! – тихо сказал Оболенцев.

Могилу засыпали так быстро, как будто боялись, что покойник оживет и вылезет из нее. Тут же ее завалили венками, а экран телевизора уже показывал крупным планом лица убитых горем родственников и соратников.

У Оболенцева было почему-то очень тревожно на душе.

«Не от скорби же по усопшему?» – подумал он, пытаясь прогнать тревожное предчувствие.

Он ждал телефонного звонка от Ярыгина или прихода его самого.

Но дождался лишь сообщения о гибели друга…

На следующий день Оболенцев улетел в Москву, сопровождая цинковый гроб с останками Ярыгина. Погрузив гроб в трюм самолета, Оболенцев пошел к трапу, где уже шла посадка.

К первому трапу Ту-154 лихо подкатил милицейский «уазик». Задняя стенка-дверца его открылась, и из салона машины вылез сначала милиционер, а затем Борзов. Он был пристегнут к милиционеру наручниками.

В череде людей, подходивших ко второму трапу самолета, Оболенцев узнал солистку варьете Наталью. Она была вместе с мужем-французом.

Увидев Борзова, она окликнула его:

– Петр Григорьевич!

Борзов повернул голову и обжег ее полным ненависти взглядом.

– Тоже в Париж? – игриво воскликнула она. – Бон шанс!

Поднимаясь по ступенькам, она помахала ему рукой и громко запела «Марсельезу».

Борзов, в сопровождении двух людей в штатском поднявшийся на борт самолета, обернулся. Он встретился взглядом с Оболенцевым. Оба знали, что главная встреча у них впереди…

Учитывая существующие реалии…

В Москве Оболенцев попросил у Кондаурова три дня отпуска, которые тот дал ему не раздумывая. Дни пролетели как страшный сон и кончились прощальным салютом и горстью земли, брошенной им на гроб друга.

Оболенцев договорился, что с Борзовым и компанией пока работать не будет. Допросы проведут Розанов и Нор. При необходимости подключаться к ним станет и сам Кондауров. Оболенцев был на грани нервного срыва и боялся не столько лишних раздражителей, сколько того, что его раздраженность может навредить делу. Александр Петрович это хорошо понимал и всячески старался оградить следователя от прямых контактов с обвиняемыми.

Но Оболенцев все равно каждый день допоздна выслушивал доклады членов бригады о проделанной за день работе, перечитывал протоколы и наставлял, что следует завтра сделать, что выяснить и чего добиться.

Когда боль в душе немного улеглась и он почувствовал в себе уверенность, Оболенцев вызвал на допрос Борзова.

Того неоднократно доставляли в Благовещенский переулок, в следственную часть прокуратуры Союза ССР, и он был несколько удивлен тем, что в этот раз его повели на второй этаж в правое крыло здания.

Однако, зайдя в кабинет к Оболенцеву, он нисколько не растерялся. За это время Борзов сумел адаптироваться к обстановке.

Он без суеты сел на предложенный стул и, откинувшись на спинку, равнодушно посмотрел на Оболенцева.

Перелистав еще раз материалы дела, Оболенцев спросил:

– На очной ставке с Юрпаловым вы признали получение продуктовых наборов на сумму…

– Я признал? – удивленно перебил Борзов. – Чушь какая-то.

Оболенцев протянул Борзову лист протокола очной ставки.

– Вот ваша подпись на протоколе!

Борзов посмотрел на протокол, на свою подпись и сказал:

– Ну и что в этом такого? Плохо себя чувствовал, вот и расписался, чтобы прекратить пытку!

– Тогда скажите, – спокойно продолжил Оболенцев, – с какой целью вы за месяц до ареста сняли со сберкнижки пятьдесят три тысячи?

– Снял со сберкнижки? – слегка растерялся Борзов. – A-а… Дочку замуж выдавал. Сами понимаете, на свадьбу.

– Значит, на свадьбу? – усмехнулся Оболенцев. – И что, все потратили?

– Почему же, часть положил в сейф на работе!

– Вот протокол обыска в вашем кабинете! – Оболенцев протянул Борзову бланк протокола. – Как видите, денег там не было!

– Тогда вам лучше знать, где они!.. – с издевкой произнес Борзов.

– Ну хорошо! – поморщился Оболенцев от такой наглости. – Но как вам, Петр Григорьевич, все же удалось скопить за три года такую сумму?

– Очень просто – вел правильный образ жизни! И во всем себе с женой отказывал! – с пафосом произнес он.

– Это мы уже слыхали. – Оболенцев даже не улыбнулся, услышав такое. Он спокойно раскрыл папку с делом, перелистал материалы и сказал: – Долголаптев, директор магазина «Алмаз», показал: прошлой зимой секретарь горкома Борзов купил гарнитур Московской экспериментальной фабрики, серьги и кольцо, бриллианты с изумрудом за… – Он сделал паузу. – Что вы на это скажете?

Борзов широко раскрыл глаза, но тут же приложил пальцы к вискам.

– Голова разболелась! – заявил он, скривив лицо. – И еще эта музыка…

– Какая музыка? – удивился Оболенцев.

– Навязчивая, – тихо, с безумным взором зашептал Борзов. – Сначала было «Прощание славянки», а со вчерашнего дня – «Марш энтузиастов». Па-рам, па-ра-па-пам-пам…

Оболенцев нажал кнопку звонка и вызвал конвой. Борзова увели.

А Оболенцев решил съездить к Маше, жене погибшего друга. Ночью ему пришла в голову идея, которую хотел обговорить с ней.

Погода была хуже некуда: дождь со снегом и холодный, пронизывающий до костей ветер. Маша была уже дома.

– Как ты чувствуешь себя? – спросил Оболенцев, испытывая раздирающую душу жалость к этому добрейшему и беззащитному человечку.

– Плохо, Кирилл! – безжизненным голосом ответила Маша. – Если бы не ребенок, наверное, я не смогла бы жить!

– Нельзя так, Маша! – мягко возразил Оболенцев. – Даже думать так нельзя. Это же Ванин ребенок.

– Я им только и живу!

Оболенцев с тоской взглянул на так и не законченный ремонт, но вины своей не почувствовал, только боль ударила в виски. Работа у них такая, что могут убить в любую минуту.

«Не попроси я Ярыгина взять Цвяха живым, Иван бы жил, а Цвях был бы мертв. Его все равно убили. Вчера нашли обезображенный труп в пропасти. Не так надо было мне сформулировать задачу: если получится, то взять живым. Ни один Цвях не стоит того, чтобы за него платили жизнями! – думал Оболенцев, глядя на убитую горем Машу. – Все мы задним умом крепки. Надо в школе милиции ввести обязательный предмет – шахматы, и не вручать диплом, пока не получишь хотя бы третий разряд. В милиции более чем где-либо надо уметь видеть на три-четыре хода вперед».

– Кирилл, – спросила Маша, – может, тебя покормить?

– Покорми! – согласился Оболенцев. – С утра ничего не ел. Ночь почти не спал, а утром едва успел кофе выпить.

Маша засуетилась у плиты. Слезы потекли из глаз. Она едва видела, что делает, но на душе стало немножко легче. Женщина вдруг почувствовала, что надо продолжать жить. Ледяной панцирь на сердце если и не растаял, то уже раскололся на мелкие кусочки. Пока они холодят и колют сердце, но уже не замораживают его, горячая кровь побеждает.

Оболенцев не мешал ей плакать. Он прекрасно понимал, что сейчас творится у нее на душе.

Поев, он собрался уходить.

– Спасибо, что пришел, Кирилл! – Слабая улыбка осветила на миг лицо Маши – словно луч солнца сверкнул сквозь черные тучи.

Оболенцев задержался. Он вдруг решил сказать ей то, что не давало ему спать всю ночь.

– Маша! – начал он решительно. – Считай, что мы с тобой осиротели! Ты потеряла Ваню, а я потерял и Ваню, и любимую женщину, она погибла немного раньше.

– Ее тоже убили? – тихо спросила Маша.

– Скорее всего, она покончила с собой! – ответил Оболенцев. – Но я думаю, что ее просто поставили в такое положение, когда единственным выходом для нее ей показалось самоубийство… Маша, подумай, может, нам станет легче, если мы вместе попробуем пережить наше горе? Я постараюсь Ваниному ребенку заменить отца…

– Кирилл, не надо меня жалеть! – тихо ответила Маша. – Спасибо тебе, что ты не бросаешь нас в тяжелую минуту. Я всегда рада тебя видеть, у меня, кроме тебя, никого нет. Но…

Из ее глаз опять полились слезы. Оболенцев взял Машину руку и нежно поцеловал ее. Затем, ни слова не говоря, вышел из квартиры…

Очную ставку Борзовой с Каменковой Оболенцев проводил у себя в кабинете.

Женщины находились у разных концов стола. В центре сидел Оболенцев.

– Гражданка Борзова, гражданка Каменкова дала показания, что она платила по вашему требованию ежемесячно…

– Вранье! – решительно перебила Оболенцева Борзова и театрально добавила: – Кирилл Владимирович, прошу оградить меня от этой базарной торговки!..

– Это я – базарная? – Каменкова даже приподнялась со стула, собираясь броситься на Борзову и вцепиться ей в волосы. – А ты…

– Надежда Николаевна, успокойтесь! – укоризненно покачал головой Оболенцев.

– Чего вы с ней валандаетесь? – возмутилась Каменкова.

– Значит, вы утверждаете, что денег у гражданки Каменковой никогда не брали?

– Я вообще не помню, когда последний раз ее видела.

– А что же вы тогда делали дома у Каменковой семнадцатого сентября? В ее квартире?

– Я? – опять театрально подняла брови Борзова.

– Ты, ты! – неожиданно закричала Каменкова.

– Кирилл Владимирович, – передернула плечами Борзова, – уверяю вас, эта женщина или больная, или что-то путает.

– Нет, вы поглядите на эту заразу! – вскочила со стула Каменкова. – Сулила отступного, чтобы я помалкивала, а теперь…

– Гражданка Каменкова! – резко оборвал ее Оболенцев. – Ведите себя пристойно! – Он снова повернулся к Борзовой: – Свидетели Заец и Бардашевич показали, что видели вас, когда вы выходили от Каменковой. Что вы на это скажете?

Борзова брезгливо отмахнулась от Каменковой.

– Скажу… только уберите отсюда эту…

Она прошептала что-то неразборчивое, Оболенцев не услышал, но Каменкова, очевидно, прочитала все по губам, потому что опять вскочила со стула и завопила:

– Ну, тварюга!

– Надежда Николаевна, – опять перебил Каменкову Оболенцев, – спасибо, сегодня вы свободны. Вот ваш пропуск! Жду вас завтра!

Оболенцев подписал пропуск Каменковой. Она взяла его и вышла из кабинета, бросив уничтожающий взгляд на Борзову и даже не попрощавшись с Оболенцевым.

Борзова, нервно ломая пальцы, возбужденно заговорила:

– Да, брала! Брала, потому что все берут, всем надоело нищенствовать!

– Ну, то, что вы брали… и много, нам хорошо известно. А куда деньги шли дальше?

Борзова подняла голову, внимательно посмотрела на Оболенцева и, прищурив глаза, почти шепотом сказала:

– Дальше? А вы что, сами не знаете? Или вы хотите, чтобы меня в камере задушили?

– Тамара Романовна! – поморщился Оболенцев. – Здесь вы за свою жизнь можете быть совершенно спокойны. Не изображайте из себя жертву системы… Вы были не винтиком, а мотором и, требуя мзду, сами толкали людей на преступления… Брали и давали…

– Не будьте идеалистом! – перебила его Борзова. – Они воровали, – она уличающим перстом указала на дверь, за которую только что вышла Каменкова, – воруют и будут воровать, как бы вы тут ни старались. А Бог велел делиться!..

С каждым днем дело все разрасталось и разрасталось, пухлые папки одна за другой вставали друг за другом, выплывали все новые и новые эпизоды.

Борзова отправили в Институт имени Сербского на обследование, где он благополучно провел вдали от допросов несколько месяцев.

Как только его вернули в следственный изолятор и Оболенцев получил заключение судебно-психиатрической экспертизы, он вызвал Борзова на допрос.

Два конвоира ввели его в кабинет и, закрыв за собой дверь, удалились.

Борзов сел на стул, закинул ногу на ногу, кривясь, нагло посмотрел на Оболенцева.

– Ваша тетушка внесла в кассу ремонтно-строительного управления четыре тысячи восемьсот шестьдесят три рубля восемьдесят семь копеек за строительство этого дома, – Оболенцев придвинул к Борзову фотоснимки, – в то время как, по заключению экспертов, стоимость фактически выполненных работ по госрасценкам превысила шестьдесят тысяч. Как вы это объясните?

– Домом я не занимался, спрашивайте у тетки.

– Почему же тогда командир стройбата ежедневно докладывал о количестве солдат на объекте вам, а не тетушке? И вы, а не тетушка, распорядились изготовить для дачи специальную мебель, облицовочные панели, особые дверные ручки, петли и решетки для ограждения территории, забыв заплатить за это. Так?

– Вы тут столько наговорили, что в голове все перемешалось, – пожаловался Борзов. – Что-то у меня с памятью…

– Память у вас в порядке. – Оболенцев раскрыл папку и зачитал выдержку из заключения судебно-психиатрической экспертизы. – Петр Григорьевич! Хватит валять дурака!

Борзов набычился.

– Вы по-прежнему утверждаете, что платили из собственного кармана за все подарки, коньяки и деликатесы, которые шли на «зарядку» холодильников прибывавшим на отдых сановникам? Были в стороне от всех дел с икрой, которыми занимался Штукатуров с таможней? – продолжал Оболенцев.

– Откуда вам, буквоеду, знать о русском гостеприимстве? Не говоря уж про партийные обычаи! А я двадцать четыре года отдал выборной работе, всю жизнь исповедовал Коммунистический манифест! – распаляясь, прокричал Борзов. – Даже тогда, когда не знал о его существовании!

– И пытался переправить в камеру жены записку, чтобы скорректировать ее поведение на следствии, – насмешливо добавил Оболенцев. – Что же, расскажите про обычаи, интересно послушать.

– У комиссии директивных органов есть мое объяснение, а вам я больше ничего не скажу! – Борзов энергично замахал в воздухе указательным пальцем. – Вы – да-да, лично вы! – оказываете на меня психологическое воздействие в духе тридцать седьмого года!

Оболенцев перевел взгляд на стол, где под стеклом лежала фотография погибшего Ярыгина, и на его скулах заходили желваки.

Когда Борзова увели, Оболенцев, спрятав в сейф дело, пошел на обед.

Выйдя из дверей следственной части и поднявшись вверх по Благовещенскому переулку к улице Горького, Оболенцев заметил стоящую у тротуара рядом с магазином «Эфир» черную «Волгу» с антенной на крыше. Передняя дверца машины распахнулась, и он узнал сидящего рядом с водителем парня с короткой стрижкой, который уже приезжал за ним. Тот улыбнулся и жестом руки пригласил сесть в машину.

Оболенцев сел на заднее сиденье «Волги», и она плавно вписалась в общий поток автомобилей.

Человек в роговых очках ждал его в березовой роще. Неровные тени от деревьев ложились на землю, укрытую ковром из выгоревшей за лето травы.

Человек в роговых очках смотрел на поблескивающую ленту Москвы-реки.

Когда Оболенцев подошел к нему, он вместо приветствия сразу сказал:

– Дело Борзова надо заканчивать!

– Но там вырисовывается интересная перспектива! Есть хорошие выходы!

– Да знаем, все мы знаем! Я в курсе! – несколько раздраженно сказал человек в роговых очках. – Но что тратить силы и время на Борзова? Сколько тысяч он взял, значения не имеет… Надеинов считал, и я в этом убедился, что вы способны правильно оценивать ситуацию…

– Кто же хлопочет о Борзове? – усмехнулся Оболенцев. – Липатов?

– Дело не в этом! Для нас сейчас это контрпродуктивно. – Человек в роговых очках внимательно посмотрел на Оболенцева. – Стоило Андропову заболеть, как все они подняли головы… И Липатов, если хотите, тоже. Ими движет одна из самых могущественных сил – инстинкт самосохранения. Придет время, и воздастся каждому. А сейчас нужно учитывать существующие реалии. Главное, что проведенное вами расследование многим раскроет глаза. А со временем и до «интересной перспективы» докопаемся… Следы к многим преступлениям ведут в будущее…

– Но зло не уничтоженное, а загнанное в угол, становится не только опаснее, но и еще более изощренным…

– Давайте не будем пудрить друг другу мозги. В этом драмокипящем мире никто власть просто так не отдает. Вы все-таки следователь по особо важным делам. Можно сказать, фигура политическая!

Поправив пальцем левой руки очки на переносице, он не спеша направился к берегу Москвы-реки.

– А как же закон… неотвратимость ответственности перед ним за совершенное преступление?..

– Закон… Смотрите глубже в историю. Вы, по-моему, ее неплохо знаете… Вспомните Горация: «Какую пользу могут принести законы в обществе, в котором нет нравственности?..» Так вроде бы свидетельствовал он? А многие из тех, кто опередил свое время, вынуждены были ждать его не в самых удобных местах!

– Значит, уступить должен я! – констатировал Оболенцев, больше думая уже о перспективах расследования по делу, чем о политической стороне разговора.

Человек в роговых очках поднял воротник плаща, поежился и, глядя на сверкающую поверхность Москвы-реки, совсем уже другим тоном заметил:

– Жизнь – это выбор! Надо определиться и ждать! Надо определиться!.. Осень!.. Сыростью тянет…

Оболенцев повернул голову и тоже посмотрел вдаль, туда же, куда и его визави, – на поблескивающую в холодных лучах осеннего солнца ленту реки. «Натянута, как струна, – подумал он, – и спокойна, как смерть».

Нью-Йорк. Еще теплый, но уже осенний ветер гнал по улице обрывки бумаги, пластиковые стаканчики, пустые алюминиевые банки, ворошил страницы валяющихся на асфальте газет.

Темно-вишневый «форд», за рулем которого сидел Майер, медленно двигался вдоль края дороги, заставленной автомашинами, в поисках места для парковки. И так же медленно двигался за ним голубой «бьюик». За его затемненными окнами угадывались два человеческих силуэта.

Наконец, найдя свободное место, Майер припарковал машину и, по привычке закрыв дверь на ключ, направился в сторону небольшого кафе, где за одним из столиков сидели, потягивая пиво из высоких стаканов, три пожилых мужчины.

Майер подсел к ним. Тотчас около столика возник официант. Получив заказ, он быстро удалился и уже через несколько минут вернулся с небольшим круглым подносом, на котором стоял высокий стакан с пивом и блюдечко с поджаренными и подсоленными орешками.

Некоторое время Майер молча наслаждался пивом и орешками, затем спросил у мужчин, сидевших с ним за столом:

– Решились?

Один из них, с седой шевелюрой, вынул из кейса и протянул Майеру исписанные листки бумаги со словами:

– Если бы просили не вы, Рудольф Дмитриевич… Врачи в последнее время мне запретили волноваться…

Другой, полный, вальяжный, достал конверт из кармана пиджака и отдал его Майеру.

– У нотариуса заверил, на всякий случай… Но, Рудольф, в Совдепии ведь подотрутся нашими показаниями!..

– Возможно! – пожал плечами Майер. – Но зато будут знать, кто есть кто… И где искать…

Третий, с заметным шрамом на лице, открыл папку, лежащую перед ним на столе, и, протягивая Майеру сложенные вдвое листки, заметил:

– Они и так знают… Только ручонки распустить им никто не дает!..

Старик спрятал бумаги в свой кейс и, заметно волнуясь, сказал:

– Спасибо, друзья!

Крепко пожав всем руки, Майер попрощался и поспешил к машине.

Едва его темно-вишневый «форд» отъехал от тротуара, как к нему в хвост снова пристроился голубой «бьюик».

«Форд» притормозил у перекрестка, чтобы пропустить переходящих улицу пешеходов, а затем быстро набрал скорость и направился к набережной Еудзона.

Еолубой «бьюик» неотступно держался за «фордом», сохраняя дистанцию.

Он мог не делать этого, потому что Майер находился в таком приподнятом настроении, что совершенно не смотрел по сторонам.

«Форд» Майера остановился на набережной. Прихватив пакет с хлебом, Майер оставил машину и спустился к воде, чтобы покормить птиц.

При его появлении заметались над водой большие белые чайки, бросаясь вниз с пронзительным криком.

Майер стал отламывать от батона куски и бросать чайкам в воду. Птицы клевали хлеб, а он стоял и с просветленной улыбкой смотрел вдаль.

Майер не заметил, как медленно и бесшумно к стоящему «форду» подполз голубой «бьюик». Боковое стекло у заднего сиденья машины опустилось, и находившийся в глубине автомобиля мужчина в черной кожаной куртке с поднятым воротником и в черных солнцезащитных очках припал к прикладу снайперской винтовки с глушителем.

И в ту минуту, когда над Гудзоном прогрохотал очередной поезд подземки, раздался глухой выстрел.

Судорожно пытаясь ухватиться за воздух, Майер упал лицом вниз, в воду. Распахнувшиеся полы белого плаща некоторое время удерживали его на поверхности, затем тело медленно поглотили воды Гудзона.

Падая, он уронил оставшийся хлеб, и чайки бросились за ним на берег и стали драться, вырывая друг у друга куски.

Мужчина из голубого «бьюика» быстро подошел к автомобилю Майера, открыл дверь «форда» и, схватив лежащий на переднем сиденье кейс, бросился к своему автомобилю.

Нырнув в «бьюик», он с силой захлопнул дверцу. В ту же секунду, взревев, машина сорвалась с места и исчезла…

На следующий день после встречи с человеком в роговых очках Оболенцев пришел на работу пораньше. Пока никого не было, он решил спокойно разобраться с документами, с тем чтобы подготовить окончательную формулу обвинения Борзову, а затем и другим лицам, проходящим по делу. Доказательств для обвинения у Оболенцева имелось предостаточно. Однако полной ясности по ряду эпизодов так и не было. Многие звенья цепочки, соединенные с Борзовым, выпадали. Особенно это касалось контрабанды икры и связей Борзова с таможней.

Кроме майеровских признаний и показаний еще ряда лиц, прямых выходов на Борзова не было. Все замыкалось на Штукатурове. Оболенцев в глубине души все же надеялся, что скоро Майер даст о себе знать. Он понимал, что старик начнет шевелиться только после того, как узнает, что по делу арестованы его основные недруги. Такая информация по прессе прошла, и Оболенцев, веря в Майера, ждал – несмотря на то, что хорошо знал о процессуальной несостоятельности его материалов. Но его в данном случае интересовали исключительно сведения, о которых старик на присланной кассете обещал поведать. Как распорядиться ими и как обратить их в доказательства в процессе следствия, для Оболенцева было делом техники и времени.

«Была бы только информация адресная и правдивая, – думал он. – Если еще госпожа удача не подведет, то недостающие звенья непременно восстановим. Правда, для этого надо работать и работать».

Он, конечно, не рассчитывал на абсолютный успех. Ведь в его долголетней практике были случаи, когда изнурительный многомесячный труд заканчивался пшиком. Поэтому то, как будут развиваться события дальше, знал только Бог. Но Оболенцев всегда действовал по принципу «На Бога надейся, а сам не плошай».

Последняя встреча с человеком в роговых очках существенно скорректировала его планы. Надежд на то, что Борзов заговорит сам, не было никаких. Оболенцев теперь еще более утвердился во мнении, что информации с воли к Борзову поступает предостаточно. «А если маятник политической борьбы в ближайшее время качнется в другую сторону, – подумал он, глядя на растекающиеся по стеклу капли осеннего дождя, – то, какие бы ни были весомые доказательства, Борзов выскользнет и дело посыпется. Оснований к тому предостаточно. Тут и сам Создатель не поможет».

И как ни велико было желание Оболенцева двигать дальше дело, он, находясь в цейтноте, все же принял решение завершать следствие. Инкриминировать Борзову и его подельникам исключительно доказанные эпизоды. Остальные наработки выделить из дела в отдельные производства. Хотел он того или нет, но не учитывать «существующие реалии», о которых говорил человек в роговых очках, он не имел права. Слишком велика была его мера ответственности перед всеми…

Приняв решение, Оболенцев снял трубку телефона внутренней связи и позвонил Кондаурову. Александр Петрович был на месте и сразу же пригласил к себе.

Кондауров поздоровался с ним за руку и, предложив сесть, закурил сигарету, поглядывая на большой заварной чайник, стоявший на подносе рядом с графином.

Оболенцев знал стиль работы Кондаурова. Помнил, что от тех, кому доверял, Александр Петрович требовал суть вопроса докладывать «с конца». Поэтому, очень лаконично изложив свои умозаключения, он замолчал.

По выражению лица начальника Оболенцев не мог понять его реакции на доклад. Тем более что Кондауров в это время начал копаться в тумбочке, доставая оттуда приличных размеров игрушечный танк. Этой забавой Кондауров очень дорожил. Она напоминала ему фронтовую молодость и его «тридцатьчетверку», на которой он дошел до Берлина. Разлив по стаканам чай, Александр Петрович так же, как и при их первой встрече, вставил стакан в вырезанное в башне танка отверстие, повесил на его дуло подстаканник, положил впереди на «броню» две карамели и молча через весь стол направил заведенную игрушку к Оболенцеву.

Когда танк доехал до места назначения и Оболенцев приступил к чаепитию, Кондауров, похлебывая горячий чай, заговорил:

– Ну что, брат… Наверное, ты прав. Не так давно Майера грохнули. Труп его в Гудзоне нашли… Убрали его профессионально – прицельным выстрелом в голову…

Оболенцев от неожиданности чуть не выронил стакан.

– Как? – растерянно спросил он.

– Как – один Бог знает. Все деньги и личные документы были при нем. Значит, кому-то мешал! Так что ждать и от него тебе больше нечего! Жаль старика…

– Кто же его? Возможно, приятели Борзова и компании…

– Возможно все, – перебил его Кондауров, допивая чай и ставя подстаканник на стол, – что не противоречит законам физики! Ведь ты сам мне говорил, что у них руки длинные. Но этого сейчас никто не установит. Так что давай форсируй, чтоб дело было что вдоль, что поперек!

Оболенцев сравнительно быстро отработал все документы и, составив обвинительное заключение, поехал в следственный изолятор. Пожилой усатый сержант по-дружески поздоровался с ним и повел по широкому длинному коридору с тусклым освещением. Открыв камеру, он удалился. Очень скоро два конвоира ввели Борзова и, закрыв за собой дверь, оставили их наедине.

За прошедшие дни Борзов нисколько не изменился. Он сел на стул, намертво прикрепленный к цементному полу, и, закинув ногу на ногу, стал иронично посматривать на Оболенцева.

– Следствие закончено. Прежде чем подписать обвинительное заключение, я решил встретиться с вами. Может быть, вы захотите изменить свои показания или дополнить их? Это у вас последний шанс! – начал Оболенцев.

– У меня?..

– Да, у вас!

– У меня алиби! – громко и визгливо заявил Борзов.

– Хватит юродствовать! Такое алиби, как у вас, на языке закона называется преступлением!

– По-ня-ятно!.. – протянул Борзов. – Признание понадобилось? – злорадно заключил он.

– Для суда материала здесь вполне достаточно, – спокойно ответил Оболенцев, положив руку на лежавшую перед ним папку с документами.

– Тебе как платят – сдельно? – на глазах распалялся Борзов.

– Не забывайтесь! – одернул его Оболенцев.

– Зря стараешься – нас много, всех не пересажаешь!

– Кого – «нас»?

– Знаешь – кого!

– Холуй! – с тихим бешенством заговорил Оболенцев. – Делал карьеру за счет высоких знакомств, поставляя таким же ублюдкам, как сам, все – от выпивки до женщин.

Борзов на мгновение опешил – он не ожидал от Оболенцева вспышки гнева.

– Значит, не клеится? – вскинулся опомнившийся Борзов. – Думаешь, заказематил?.. Я-то скоро выйду отсюда, – и он брезгливо обвел взглядом камеру, – и буду в полном порядке, а ты как был, так и останешься нищим как церковная крыса. А мог бы иметь все!

Оболенцева передернуло. Нервы сдали. Он вскочил из-за стола и, схватив Борзова за лацканы пиджака, приподнял его со стула.

– Идеолог!.. Мать твою!.. Обещали людям рай на Земле, а все по своим норам растащили!.. Страну с молотка пустили!.. – в ярости закричал Оболенцев, тряся Борзова и с ненавистью глядя ему в глаза.

– Ты что делаешь? – оправившись от неожиданности, процедил Борзов. – Ты же не выйдешь из этой камеры!

Оболенцев еще какое-то мгновение держал Борзова за грудки, затем оттолкнул его от себя, брезгливо проронив:

– Мразь!

Борзов упал на стул, но не удержался и свалился на пол.

– Н-ну, ты за это еще ответишь!.. – злобно выдавил Борзов, поднимаясь с пола.

Оболенцев звонком вызвал конвоира и приказал:

– Уведите!

Когда дверь с металлическим лязгом захлопнулась и Оболенцев остался в камере один, он, сев за стол, опустил голову на папку с материалами уголовного дела и закрыл глаза.

Перед его взором возникли персонажи картины художника школы Босха «Ад» – ухмыляющийся сатана и беснующиеся черти, черти, черти…

1989–1991 гг.

Кофе на крови

Москва

4 мая 1988 года

Седеющий генерал склонился над картой. Узловатый палец уперся в кружок на стыке ущелий, переходящих в закрашенную зеленым цветом равнину.

– Вот здесь кишлак, майор. Понимаешь, места там глухие, нами и хадовцами никогда не контролировались. До пакистанской границы, если верить карте, километров десять. – Грузный седовласый генерал искоса посмотрел на стройного, атлетического сложения мужчину в ладно сидящем костюме.

– Считаете, что карта ненадежна? – спросил тот.

– Как сказать… Скопирована с английских карт времен англо-афганской войны.

– Ну, тогда верить можно! – кивнул его собеседник и также начал водить пальцем по нарисованным извилинам. Не так просто поверить в то, что где-то далеко в точном соответствии с этими невзаправдашними линиями существуют реки, дороги, ущелья и горы. – Это тропа на Пешавар? – наконец спросил он у генерала.

– Была тропа. Теперь это грунтовая дорога, по которой из Пешавара к «духам» идут караваны с оружием.

– Штатники пешком ходить не любят – скорее всего, он приедет на джипе, – задумчиво сказал мужчина и повернулся к высокопоставленному собеседнику. – Уточните боевую задачу, товарищ генерал.

Генерал бросил слегка настороженный взгляд на дверь кабинета и, понизив голос, произнес:

– Полевых командиров можно и убрать… Они – дело десятое. Главное для нас – американец, понимаешь? Его живым нужно взять – и только живым! Кстати, портрет его имеется. Взгляни…

На цветном фото – полковник «зеленых беретов» армии США: широкий разворот плеч, солидная колодка орденских планок на мундире и белозубая американская улыбка, будто насильно приклеенная к мужественному, волевому лицу и оттого выглядящая неестественно.

Майор, взглянув на фото, произнес:

– Где-то я уже встречался с этим улыбчивым полковником.

– Вполне возможно, – усмехнулся генерал.

– Имя известно?

– Имен у него более чем достаточно! В Анголе – Смит, в Мозамбике – Браун, в Никарагуа – Френсис Корнел. А настоящее имя узнаем, когда ты мне его сюда доставишь. – Генерал кивнул на окно, за которым багровели в весеннем мареве кремлевские башни. – Вынь, понимаешь, да положь им этого американца! Для чего он им так понадобился, даже я не могу взять в толк. Но, судя по всему, майор Сарматов, тебе и твоим архаровцам предстоит задание особой государственной важности. Государственной, понимаешь?!

– Постараемся оправдать ваше доверие, товарищ генерал! – отчеканил майор и принялся снова рассматривать фотографию. – Встречался я с ним, точно знаю! Но где, когда?..

– Я бы на твоем месте не удивлялся: Ангола, Мозамбик, Ливан, Никарагуа… Где ты, там и он. – Генерал бросил на майора насмешливый взгляд. – Уж не судьба ли, Сармат, за тобой по белу свету рыщет?..

– Я в судьбу не верю, товарищ генерал, – пожал плечами тот. – Доверять промыслу судьбы в нашей работе – дело недопустимое.

Улыбка медленно растаяла на лице генерала, и он не спеша начал вышагивать взад-вперед по кабинету.

– Будем говорить серьезно, майор. Скорее всего, этот янки – специалист по нашей тактике. Там, где он объявляется, жди активизации противостоящих нам сил. В Пешаваре на нем координация действий «духов», причем он находит язык с полевыми командирами разной политической окраски. За ним охотились ребята из «Штази» и молодцы Кастро, но им он оказался не по зубам. Теперь твоя очередь рискнуть!

Майор кивнул и повернулся к карте.

– Что-то тебя смущает, майор?

– Есть одна незначительная деталь, которая не дает мне покоя, – с усмешкой ответил тот. – А именно – близость пакистанской границы.

– Ты, как всегда, прав. Эта незначительная, как ты выразился, деталь существенно усложняет дело. Потому и посылаю тебя…

Майор пристально посмотрел на генерала, в глазах его отразилась напряженная работа мысли.

– Когда у них сбор в этом кишлаке? – наконец спросил он.

– Разведка сообщает: в ночь на девятое мая.

Майор резко развернулся и, с трудом скрывая раздражение, с некоторой долей растерянности сказал:

– Товарищ генерал, вынужден напомнить вам, что моя группа после очередного выполненного задания еще даже не успела приступить к реабилитации…

– Знаю, – мрачнея лицом, прервал его генерал. – Все я понимаю, майор, знаю, что твои мужики пашут как ломовые! – кивнул он в сторону окна. – И этот вопрос поднимался, когда мы совещались, советовались там… с ответственными товарищами. Однако, несмотря на все «против», решение было единогласным – идти тебе. Расчет тут, понимаешь, простой – твое умение ювелирно работать вслепую. Ведь в данном случае мы не имеем никакой возможности тщательно подготовить операцию…

– Утешили, товарищ генерал!.. Нечего сказать! – сердито прищурился майор.

– Не кипятись, Сармат. Ничего не поделаешь. Ты и твоя группа – лучшие, а это значит, что вы всегда будете нужны, и никому зачастую не будет дела до того, отдыхаете ли вы вообще когда-нибудь или нет.

Генерал вздохнул, сочувственно окинул майора цепким взглядом и не спеша продолжил:

– Есть еще одна новость, которая, я чувствую, не очень-то тебя обрадует. В группу прикрытия к тебе назначен капитан Савелов из параллельного управления…

– Кто?.. Савелов? – Лицо майора окаменело.

– Знаешь ведь его?

– Встречались… – выдавил Сармат. – Скажите, товарищ генерал, мое мнение о капитане Савелове может иметь значение?..

– Имеет значение его мнение о тебе! Знаешь, чей он зять?..

– Не знаю и не хочу знать, но…

– Никаких «но»! Между прочим, Савелов сам к тебе напросился.

– Странно!.. – криво усмехнувшись, произнес майор.

Генерал положил руку ему на плечо и, покосившись на дверь, тихо, с просительными нотками в голосе сказал:

– Не помешает тебе Савелов. Ты уж притащи этого американца, а?.. С себя Золотую Звезду сниму – на твою грудь повешу. Я помню – тебе Звезда еще за Никарагуа полагалась, да вот, понимаешь… Очередь, как сказали, не дошла!..

– Ладно, товарищ генерал. За Звезду я не в обиде…

– Что царям да псарям до наших обид, Сармат! – обронил генерал и нажал кнопку сбоку стола. Затем он наклонился к самому лицу майора так близко, что тот явственно различил запах хорошего французского одеколона, въевшийся в бритые щеки начальника, и произнес тихо, но с непререкаемой убежденностью в голосе: – Они, цари и псари, приходят и уходят, Сармат, а мы с тобой остаемся… Ты помни про это!..

В дверях появился офицер с подносом в руках. Генерал кивком отпустил адъютанта, и тот так же бесшумно, как и вошел, покинул кабинет. Генерал кивнул на стул, приглашая майора присесть:

– Кофе?

– Спасибо! Не употребляю, товарищ генерал.

– После Никарагуа? – усмехнулся тот и достал из стола бутылку марочного коньяка. – Вас сколько человек туда послали?

– Девяносто семь, – отчеканил майор.

– А вернулось?

– Тридцать шесть.

Генерал тяжелым взглядом посмотрел на чашку черного кофе и внезапно резко отодвинул ее дрогнувшей рукой, так, что кофе выплеснулся через край и растекся на полированной поверхности стола небольшой темной лужицей. Генерал хрипло выдавил из себя:

– Скольких ребят там положили – и что?.. Все впустую!.. И впрямь этот кофе на крови!

Тревожная, гнетущая тишина повисла в кабинете. Каждый думал о своем. Внезапно генерал передернул плечами, будто пробуждаясь после сна, и, откашлявшись, протянул руку к бутылке. Разлив коньяк, он решительно оторвал от стола свою наполненную всклень рюмку:

– Давай помянем всех, что ли…

– Нет, товарищ генерал! Вот вернусь с задания – тогда… Тогда уж всех сразу…

Генерал хмуро кивнул в ответ, покачал головой и, опрокинув в рот рюмку, резко и отрывисто произнес:

– В общем, так… Приказываю: американца взять живым, и только живым! Не считаясь с потерями… И вот еще что: лишних вопросов ему не задавать!..

– Разрешите приступить к выполнению задания? – вытянулся майор по стойке «смирно».

– Приступай! Сценарий операции в оперативном отделе. Толку от него, скорее всего, будет немного, но там старались… И еще… Поаккуратней там с этим Савеловым, а то, понимаешь, потом не отмоешься… Но главное – на пакистанскую сторону и щепки не должно перелететь! Сам знаешь – Женевские переговоры… Там, если что случится, такое раздуют, что головы на всех уровнях полетят.

– Я не бог. Но то, что от нас зависит, сделаем, товарищ генерал!..

– Не бог!.. – усмехнулся генерал. – Ты бог, Сармат! Бог войны! Иди, иди и не забывай, о чем мы тут с тобой говорили!..

– Есть! – выдохнул Сарматов и, повернувшись через левое плечо, почти армейским шагом покинул кабинет.

Восточный Афганистан

7 мая 1988 года

Барражирующий над угрюмыми хребтами вертолет кажется крошечной точкой, комариком в беспредельном, полыхающем кровавыми закатными сполохами азиатском небе. Затянутые туманом ущелья, снежные вершины и горные разломы уходят под брюхо вертушки, а им на смену выплывают бирюзовые квадраты посевов, со всех сторон обступающие низкие глинобитные кишлаки, светлые полоски арыков и красные полотнища цветущего мака.

Круглолицый синеглазый летчик, окинув взором нескончаемые поля мака, крикнул второму пилоту:

– А мака-то, мака сколько!.. Видать, на опиум сеют!

– Азия!.. Гиблый край! – крикнул тот в ответ. – Отсюда «дурь» по всему миру расходится.

– А ты ее пробовал?

– Как-то с ребятами в училище, ради интереса, приходилось.

– И как она?

– Наутро голова тяжелая, хуже, чем с бодуна…

Синеглазый пилот засмеялся – улыбка сделала его лицо совсем юным – и запел во все горло:

– …Ну, а у нас на родине, в Рязани, вишневый сад расцвел, как белый дым…

Увидев появившегося в проеме двери в камуфляжной форме, с парашютной укладкой – рюкзаком за плечами Сарматова, синеглазый пилот перестал петь и, перехватив его взгляд, показал на часы и крикнул:

– Порядок, пехота, идем по графику!

Сарматов наклонился к самому его уху и спросил:

– Капитан, что делают летуны, когда вертушка в ступор входит?

– Отрывают себе яйца, – отшутился пилот.

– Зачем?

– Больше не пригодятся! – смеясь, ответил синеглазый.

Сарматов властно притянул к себе его голову и крикнул:

– Чтобы они при тебе остались, капитан, если десятого в семь по нулям нас с воздуха на точке рандеву не увидишь… к скалам поближе – и рви когти, сечешь?..

– Ты чего, майор? – растерянно переспросил синеглазый.

– Я-то ничего, а вот пакистанские «фантомы» – это уже кое-что. Понял, Рязань косопузая?..

– А как же вы?..

– Мы-то?.. А нам у соседа грушу обтрясти, как два пальца об асфальт! – засмеялся Сарматов и, хлопнув пилота по спине, ушел обратно в салон.

В салоне двенадцать дюжих мужчин. Все они одеты в такую же камуфляжную форму, что и Сармат; у тех, что бодрствуют, усталые глаза, в которых роковой печатью отмечена и тревога, и решительность бывалых бойцов. А четверо, прислонившись спинами друг к другу, безмятежно спали, сидя на полу: гигант с детскими припухлыми губами и густой черной шевелюрой – старший лейтенант Алан Хаутов; цыганского, разбойного обличья, только серьги в ухе не хватает, – капитан Бурлаков, для товарищей просто Ваня Бурлак; с оспенной рябью на скуластом лице и мощной бычьей шеей – подрывник, лейтенант Сашка Силин по прозвищу Громыхала. Он шевелил во сне губами, будто читал невидимую книгу, вздрагивал, время от времени открывал глаза, но тут же снова погружался в забытье. Сарматов перевел взгляд с него на разбросавшего длинные ноги мужественного красавца лейтенанта Шальнова, потом на спину сидящего у блистера капитана Савелова. Словно почувствовав взгляд, Савелов повернулся, поднял на Сарматова въедливые серые глаза и сел перед ним на корточки.

– Игорь, мне передали, что ты не в восторге от моего назначения в группу… Может, настало время расставить все точки над «и» и определиться в наших отношениях? – сказал он и добавил: – Сам понимаешь, дело нам предстоит непустячное и разлад в группе только добавит новых проблем.

– Наши отношения определены уставом и служебными инструкциями, капитан, – пожал плечами Сарматов и отвернулся от его ждущих глаз.

На красивое, точно скопированное с античных монет лицо Савелова легла тень раздражения и неудовлетворенности.

– Зря ты так, Игорь, – огорченно сказал он.

Сарматов показал на часы.

– Пилить еще час и семь минут – советую этот час спать. Поставить крест на всей прошлой жизни и спать! А наши с тобой отношения определит… бой. Теперь он для нас и генеральный прокурор, и верховный судья…

Савелов хмуро кивнул и вернулся к блистеру, где, устроившись поудобнее, попытался заснуть. Сарматов привалился к вибрирующему борту и тоже закрыл глаза.

Только плохо спалось бравому майору. И не о будущей операции думал он. Все мысли Сармата были в прошлом. Так всегда, перед предстоящей акцией сознание как бы намеренно переносило его в то спокойное время, когда еще не было никаких особых резонов опасаться за свою жизнь. Быть может, это сработала система самосохранения организма. Таким образом человеческая психика защищалась от внешних раздражителей, способных не просто подорвать, а полностью исковеркать ее.

Поэтому вместо картин грядущих сражений видел майор Сарматов алеющие в степи нежные венчики лазориков… Из своего далекого детства.

Средний Дон

Май 1959 года

Пелена утреннего розового тумана укрывает прибрежные левады и заречные плавни. С крутояри кажется, что река наполнена не весенней мутной водой, а парным, пенным, дымящимся молоком. Масляно переливаются в нем солнечные блики, расплываются дробящимися кругами, когда пудовый сазанище выпрыгивает на поверхность, чтобы миг один глотнуть настоянного на емшан-траве горького воздуха и снова уйти в темную глубину.

Не потерявший былой силы и стати громадный старик с седыми усами и гривой белых как снег волос тронул черенком нагайки пацаненка, застывшего с открытым ртом от созерцания этой земной красоты, и со спрятанной в усах улыбкой сказал:

– Полюбовался Доном Ивановичем, и будя! А то всех коней разберут, а тебе лошадь достанется.

– Деда, а чем конь отличается от лошади? – спросил вихрастый мальчуган, поспевая бегом за широким дедовским шагом.

– Брюхом! – ответил старик, направляясь к стоящей на горе конюшне.

Перед конюшней, в загоне, с десяток заморенных, вислобрюхих лошадей тянулись к подошедшим мосластыми мордами, на которых светились скорбным светом всепонимающие глаза. Сморкнувшись, старик отвернулся от них и сердито спросил у корявого, заросшего щетиной мужика, от которого так разило перегаром, что, казалось, даже мошкара падала вокруг замертво:

– Почто животину заморили – ни в стремя, ни в беремя теперича ее?!

– Дык в колхозе-то ни фуража, ни сена, в зиму-то лишь солома ржавая! – ответил тот, часто моргая мутными глазами.

– Брешешь, чудь белоглазая! – подал голос невесть откуда взявшийся коренастый старик в длинной вытертой кавалерийской шинели. И, обращаясь к деду, сообщил: – Пропили они с бригадиром да ветеринаром и фураж, и сено…

– Не пойман – не вор! – взвился корявый.

– Вор! – гневно крикнул в ответ старик и вновь повернулся к деду. – В казачье время за такое сверкали бы на майдане голыми сраками…

– Дык время ноне не ваше – не казачье, а наше – народное! Накось выкуси! – крикнул корявый и сунул впереди себя грязный волосатый кулак.

– Цыц, возгря кобылья! – гаркнул на него старик в шинели и для острастки замахнулся нагайкой. – Понавезли вас!..

Мужик на глазах потерял всю свою смелость и с явной поспешностью скрылся в темноте конюшни, а старик в длинной шинели стоял и внимательно всматривался в лицо деда.

– Никак Платон Григорьевич? – наконец после длительного молчания недоверчиво спросил он.

– Здорово ночевали, э… Кондрат Евграфович! – несколько ошеломленно ответил дед, протягивая ему руку. – Не гадал встренуться, паря. Думал, сгинул ты в колымских краях.

– Летось ослобонили по отсутствию состава преступления.

– Гляди-ка! А за то, что, почитай, вся жизнь псу под хвост, спрос с кого?

– Расказачивание… мол, перегиб и все такое. Сталин, мол, виноват – с него и спрос, – невесело усмехнувшись, ответил старый дедов знакомец.

– Да-а, лемехом прошлась по нам, казакам, Россия!.. – вздохнул дед.

– Чего там гутарить! Она для своих-то, русских, хуже мачехи, а уж для нас-то, казаков! За тридцать лет насмотрелся я на нее… Хучь спереди, хучь сзади – одно дерьмо! – неприязненно передернув плечами, сказал старик.

Старые знакомые сели на грубую, сколоченную из неровных подгнивших досок лавку перед конюшней, завернули самокрутки и продолжили свой невеселый стариковский разговор. Мальчонка пристроился рядом с дедом и жадно ловил каждое слово.

– А я, как сейчас помню, Платон Григорьевич, тебя и батяню мово, Евграфа Кондратича, царство ему небесное, в погонах есаульских золотых, при всех «Егориях», – сказал старик в шинели и наклонился к деду ближе. – Сказывал один в ссылке, что это ты достал шашкой комиссара, который батяню твово в распыл пустил…

– Чего гутарить о том, что было? – проронил дед и, глядя куда-то в задонские дали, со вздохом добавил: – То все быльем-ковылем поросло, паря…

– И то верно! – согласился Кондрат Евграфович и мягко сменил тему разговора. – А сыны твои где? Прохор, Андрей, погодок мой, Степа?.. По белу свету, чай, разлетелись?

– Разлетелись! – кивнул дед. – В сорок первом, в октябре месяце, когда германец к Москве вышел, под городом Яхромой сгуртовались казаки и по своей печали прорвали фронт и ушли гулять по немецким тылам. Добре погуляли! Аж до Гжатска, почитай, дошли… Как говорится, гостей напоили допьяна и сами на сырой земле спать улеглись. Не вернулись мои сыновья с того гульбища. Все трое не вернулись. И могилы их не найти, лишь память осталась.

– Вона што! – вырвалось у Кондрата Евграфовича, и, заглянув в лицо старика, он спросил с надеждой: – А поскребыш твой?.. Я ему еще в крестные отцы был записан.

Платон Григорьевич прижал к плечу пацаненка, хмуро произнес:

– Гвардии майор Алексей Платонович Сарматов пал геройской смертью под корейским городом Пусаном семь лет назад. – Он кивнул на пацаненка. – Этот хлопец, стало быть, Сарматов Игорь Алексеевич. Мы с ним вдвоем казакуем, а мамка его, как Лексея не стало, по белу свету долю-неволю шукает…

– Эх, жизнь моя! – нараспев воскликнул Кондрат Евграфович. – Лучше бы ты, Платон Григорьевич, не завертал сюды!..

– Не можно было!.. – сказал тот и подтолкнул пацаненка. – Пора птенца на крыло ставить. Да смекаю, товарищи под корень вывели табуны наши сарматовские. А какие чистокровки-дончаки были!

– Помню, Платон Григорьевич! В императорский конвой шли без выбраковки.

Дед оглядел ветхую конюшню, обложивший ее высокий бурьян и произнес с печалью в голосе:

– Н-да, все прахом пошло!..

Кондрат Евграфович бросил на него взгляд и нерешительно молвил:

– Председательский жеребец по всем статьям вроде бы сарматовских кровей, тольки к нему не подступиться – не конь, а зверюга лютая.

– Кажи жеребца, Кондрат! – вскинулся дед. – Я нашу породу и по духу отличу.

Старик ушел в конюшню. Скоро из нее донеслось раскатистое ржание, и темно-гнедой дончак с соломенным, до земли, хвостом и роскошной гривой показался в воротах конюшни. Стремясь вырвать чомбур из рук Кондрата Евграфовича, конь взвился в свечку.

– Платон Григорьевич, перехватывай – не сдержать мне его! – крикнул старик, что есть силы пытаясь удержать коня на месте.

Дед бросился к шарахнувшемуся от него жеребцу и схватил его под узду.

– Чертушка белогривый! – сказал он, глядя на коня загоревшимися глазами. – Выжил, сокол ты мой ясный! Покажись, покажись, Чертушка! Блазнится мне, что твои дед и прадед носили меня по войнам-раздорам… По японской, по германской и по проклятой Гражданской… Последний кусок хлеба и глоток воды мы с ними пополам делили, вместе горе мыкали!..

Чертушка захрапел, раздувая ноздри, и в ярости стал рыть землю копытом.

– Не связывайся с ним, Платон Григорьевич! – запричитал старик в шинели. – Зашибет, зверюга необъезженная!

Но дед словно и не слышал его. Он потрепал коня по крутой шее, перебрал узловатыми пальцами его соломенную гриву и начал разговаривать с ним на каком-то непонятном языке, древнем и певучем. Этот язык понимает любой степной конь. И, прислушиваясь к словам, Чертушка склонил к седой голове старика свою гордую голову, выказывая полное смирение. И старик приник к его груди лицом и никак не мог надышаться конским запахом, который для природного казака слаще всех запахов на свете.

– Эхма! – воскликнул изумленный Кондрат Евграфович. – Тольки встренулись, а друг к дружке!.. Выходит, кровь – она память имеет!.. Али приколдовал ты его чем? А?

– Чавой-то старый хрен со скотиной, как с бабой, в обнимку? – угрюмо спросил колченогий мужик, высунувшийся из дверей конюшни. Он, икая, затряс отечным лицом, будто отгоняя тяжкое похмелье, и сказал зло, с какой-то затаенной давнишней обидой: – Не-е, казаков пока всех под корень не сведешь, дурь из них не вышибешь! Скотине безрогой почтение, как прынцу какому!..

Кондрат Евграфович обжег колченогого взглядом, и тот попятился в глубь конюшни, от греха подальше.

– Ты че, старый?! Че, че, че ты?.. – запинаясь, затараторил он и оттого стал выглядеть еще более убогим и никчемным.

– Сгинь с глаз, вша исподняя! Сгинь!!! – люто выдохнул старик и ударом нагайки, как косой, срезал куст прошлогоднего бурьяна.

– Контра недорезанная! – злобно огрызнулся уже из темноты конюшни колченогий.

Старик зашел внутрь конюшни и через несколько секунд появился вновь, неся седло и сбрую, которые отдал Платону Григорьевичу. Тот обрядил коня, а потом несколько раз провел Чертушку под уздцы по кругу и только после этого позвал истомившегося пацаненка:

– Не передумал?

– Не можно никак, деда!..

– Добре! – усмехнулся Платон Григорьевич и, взяв его за шкирку, как щенка, бросил в высокое казачье седло. Чертушка от неожиданности прыгнул в сторону и вновь поднялся в свечку.

– Держись, бала!!! – крикнул дед, отпуская узду.

Почувствовав свободу, Чертушка легко перемахнул жердяной забор и по древнему шляху, мимо конюшни, пошел наметом в лазоревый степной простор.

Старик в шинели, с волнением наблюдающий за происходящим, схватил деда Платона за плечо:

– Держится в седле малец! Едри его в корень, держится! По-нашему, по-казачьи – боком!

– В добрый час! – ответил дед.

– А может, и впрямь, Платон Григорьевич, козацькому роду нэма переводу, а?..

Дед усмехнулся в седые усы и, подняв руку, окрестил степной простор.

– Святой Георгий – казачий заступник, поручаю тебе моего внука! – торжественно произнес он. – Храни его на всех его земных путях-дорогах: от пули злой, от сабли острой, от зависти людской, от ненависти вражеской, от горестей душевных и хворостей телесных, а пуще всего храни его от мыслей и дел бесчестных. Аминь!

А пацаненок тем временем мчался вперед, туда, где небо встречалось с землей, где сиял клонящийся к закату золотой диск жаркого донского солнца. Степной коршун при приближении всадника нехотя взлетел с головы древней скифской бабы и стал описывать над шляхом круги. Пластался в бешеном намете Чертушка. Настоянный на молодой полыни тугой ветер выбивал слезы из глаз пацаненка, раздирал его раскрытый в восторженном крике рот. Хлестала лицо соломенная грива коня, уходил под копыта древний шлях, плыли навстречу похожие на белопарусные фрегаты облака, летело по обе стороны шляха ковыльное разнотравье, а в нем сияли, переливались лазорики – кроваво-красные степные тюльпаны. Говорят, что вырастают они там, где когда-то пролилась горячая кровь казаков, павших в святом бою.

Восточный Афганистан

7 мая 1988 года

Камуфлированный, похожий на странную пятнистую рыбину вертолет преодолел скалистый хребет, и сразу внизу открылась поросшая чахлой растительностью долина, прорезанная, будто рукой неумелого хирурга, извилистой лентой реки.

– Мы на месте! – крикнул синеглазый пилот и, передав управление второму пилоту, пошел в салон.

– «Зеленка», майор! – затряс он дремлющего Сарматова.

Тот открыл глаза и рывком притянул пилота к себе:

– Крепко запомнил, что я тебе сказал, капитан?

Голос его был ясен и бодр, будто и не спал майор, не скакал минуту назад по родному степному разнотравью на быстром, как ветер, коне.

– Ну-у!.. – утвердительно кивнул пилот.

– И еще заруби себе… – продолжил Сарматов. – Сломай свою вертушку, напейся до бесчувствия, оторви своему генералу яйца и иди под трибунал, но без прикрытия истребителей за нами не вылетай!

– Усек! – кивнул капитан и, прежде чем скрыться в кабине, повернулся и улыбнулся Сарматову.

Тот, взглянув на часы, жестко скомандовал:

– К десантированию готовьсь!!!

Группа в несколько секунд выстроилась у десантного люка. Сарматов осмотрел бойцов, проверил крепление оружия, рюкзаков, парашютов и только после этого решительно махнул рукой:

– Ну, в добрый час! Па-а-ашел, мужики-и-и!..

Вертолет лег на обратный курс, а над сумеречной «зеленкой» остались парить только скользящие в сторону реки купола парашютов.

Восточный Афганистан

8 мая 1988 года

В окулярах бинокля ночного видения ясно проглядывалась идущая из ущелья грунтовая дорога, раздваивающаяся перед самым кишлаком, как змеиный язык. Один конец ее уходил в кишлак и терялся в узких улочках с глинобитными дувалами, другой шел в обход селения, упирался в «зеленку» и скрывался за развесистыми, кряжистыми деревьями. На окраине кишлака, неподалеку от старинной мечети, одиноко маячил большой дом. Он был выстроен в том же стиле, что и остальные строения, но выглядел гораздо просторнее и богаче.

За дувалом из тесаного камня под густым платаном стояли оседланные кони и открытый джип, в котором спал за баранкой крепким сном водитель в униформе «зеленых беретов» США. С наружной стороны дувала, у низкой калитки, дремали, сидя на корточках, двое часовых. Еще двое кемарили у входа в дом.

Всю эту картину уже достаточно долго наблюдал в бинокль майор Сарматов. Оторвал его от созерцания побежденных сном солдат близкий шорох. Из темноты материализовались увешанные маскировочными ветками старший лейтенант Алан Хаутов и лейтенант Андрей Шальнов.

– Командир, за мечетью бээмпэшка, – шепотом доложил Алан. – Там семь «духов» барашка жарят, терьяк жуют. Пса два штука с ними.

– По псам ты у нас, Алан… – отозвался Сарматов.

– Есть, командир!

– А посты на тропе? – осведомился майор.

– Один пост в двух километрах от пакистанской границы. Трое их там было, да и те анашой обкурились до одури…

– Сняли без шума?

– Обижаешь, командир!.. Маленький мальчик мы, что ли!.. – усмехнулся Алан.

– Командир, их менять будут после утреннего намаза, – подал голос лейтенант Шальнов.

– Откуда знаешь? – насторожился Сарматов.

– Допросил их старшого… Он по-таджикски понимает.

– Бог даст, управимся к утру! – сказал Сарматов и, посмотрев на часы, щелкнул кнопкой на маленьком магнитофоне. – Оркестру пора начинать музыку, – загадочно оповестил он собравшихся.

Сунув магнитофон в расщелину и забросав его ветками, майор обернулся и, обращаясь к Шальнову, сказал:

– Андрей, за всеми хлопотами совсем забыл спросить – тебе кого твоя Ленка подарила-то?

Шальнов покраснел, как девочка, и начал переминаться с ноги на ногу. Смутившегося лейтенанта опередил Алан:

– Так ведь фирма веников не вяжет – одного девочку и одного мальчика. А ты, майор Сармат, крестный папа им будешь, так ребята решили!

– Ничего себе, – прошептал Сарматов и расплылся в улыбке. – Казачьему роду нет переводу!.. Надо же, двойня! А какой подарок мы им придумаем?

– Что вы, Игорь Алексеевич! – еще больше смутился лейтенант.

– Ничего, придумаем и пир горой закатим, лишь бы из этой передряги выпутаться! – мгновенно посерьезнев, убежденно сказал Сарматов и вдруг неожиданно ухнул по-совиному.

В ответ на уханье во мраке «зеленки» возникли «кусты» и со всех сторон обступили их. Сарматов прислушался к лаю собак в кишлаке. Уловив какой-то знак, понятный ему одному, он оповестил остальных:

– Мужики, объект на месте. Приехал на джипе. Работаем по основному сценарию. Вопросы есть?

Ответить те не успели – сбоку раздался жуткий шакалий вой, и обступившие Сарматова «кусты» настороженно оборачивались по сторонам.

– Нервы лечить надо, мужики! – улыбнулся Сарматов. – Всю ночь придется слушать эту музыку…

– Магнитофон?! – наконец дошло до кого-то из группы. – Ну, ты и придумал, командир!..

Сармат усмехнулся и, взглянув на часы, сказал:

– Раз вопросов нет – бог в помощь, мужики!..

«Кусты» отступили во мрак.

– Капитан Савелов! – каким-то отчужденным голосом позвал Сарматов.

– Здесь, товарищ майор! – мгновенно откликнулся тот.

– После исполнения первого эпизода в затяжной бой не ввязывайтесь, капитан. Отрывайтесь сразу и выводите преследователей на джип, а потом попетляйте, капитан, сбейте их со следа.

– Есть вывести на джип и сбить со следа! – отчеканил капитан, и в темноте мелькнула тень козырнувшей руки.

– И еще… – уверенно и очень спокойно продолжил Сарматов, холодно и неприязненно. – Если десятого нас на точке рандеву не будет – сразу уходите на запасную точку и ждите там. Ни под каким предлогом не выходите в эфир, капитан. Вопросы есть?

– Вопросов нет, задание понятно, товарищ майор! – ответил Савелов. – Удачи вам! – вдруг прибавил он, смазав последнее слово, будто испугавшись чего-то.

– Удачи и вам, Савелов! – сказал майор Сарматов, и на сей раз в голосе его прозвучала вполне искренняя обеспокоенность.

Под шакалий вой, несущийся из расщелины, Савелов в сопровождении одного из «кустов» растворился во мраке «зеленки».

* * *

Вслушиваясь в вой и лай, доносящиеся со стороны «зеленки», часовые перед дувалом сонно переговаривались на фарси:

– В джихад – скота мало, хлеба мало, детей мало, женщин много, могил моджахедам много… О Аллах, милостивый и милосердный, покарай гяуров урус-шурави, принесших правоверным разорение!..

Где-то близко через шакалий вой прорезался собачий визг.

– Вах, вах, вах!.. Совсем осмелели шайтаны – на собак уже нападают! Вах, вах!

Через пару минут часовые погрузились в дремоту. Но они не успели даже вскрикнуть, когда на них навалились возникшие из ночного мрака люди-тени в черных масках на лицах. Сорвав с часовых халаты и тюрбаны, они унесли их под мрак «зеленки». Там, под прикрытием деревьев, их трупы обнаружат не скоро. Двое из ночных призраков облачились в тюрбаны и халаты и остались сидеть на корточках у стены дувала, вот только на фарси больше никто не говорил. А трое, перебросив через дувал рюкзаки, скрылись во дворе дома.

Чувствуя, что вокруг происходит что-то неладное, под платаном тревожно захрапели кони. Часовые у входа в дом настороженно оглядели двор, но, не заметив ничего подозрительного, успокоились и, сунув под язык очередную порцию терьяка, снова заснули с открытыми глазами. Возле одной из стен дома бесшумно возникла фигура Силина. Оставив под стеной рюкзак, он мгновенно скрылся в кустах.

Сарматов тем временем подобрался к храпящим лошадям и быстро успокоил их, потом с ловкостью кошки взобрался на развесистый платан и скрылся в его густой листве. Прямо под веткой, на которой он затаился, чернел джип, за баранкой которого спал «зеленый берет». Дождавшись, пока из «зеленки» вновь раздался шакалий вой, Сарматов метнул в шофера десантный нож. Тут же рядом с машиной материализовался человек-тень и, «сдернув» с сиденья тело «берета», оттащил его в кусты. Скоро спецназовец возвратился, уже переодетый в униформу американца, и занял место за баранкой. Сарматов облегченно утер пот с лица.

На востоке занялась розовая полоска утренней зари, вырисовывая силуэт ближайшего хребта. Из «зеленки» на кишлак начали наплывать рваные клочья тумана. Внезапно, как по команде, из конца в конец кишлака прокатилась надрывная петушиная перекличка, и под ее сопровождение на одной из улочек появилась фигура муэдзина, направляющегося к старинному облупившемуся минарету, с которого он ежедневно на протяжении многих лет призывал правоверных к утреннему намазу.

Стрелки на часах Сарматова двигались невыносимо медленно. Иногда майору казалось, что они вообще стоят на месте. Тогда он подносил часы к уху, вслушивался в их размеренное тиканье и, успокоившись, переводил взгляд на горы, которые рассвет уже окрашивал пастельным розовым светом, гася перевернутый серп месяца, зависшего над «зеленкой».

Прошло еще какое-то время, и вот уже донесся с минарета неестественно пронзительный для непривычного уха крик муэдзина. Кишлак ожил. Начался новый день.

За плотными шторами, надежно закрывающими окна дома от любопытных глаз, начало угадываться неясное движение. Не сводя взгляда с дверей, Сарматов весь напрягся и нажал кнопку миниатюрного радиопередатчика у себя на поясе. Едва он успел это сделать, как дверь дома распахнулась. Оглашая двор гортанными голосами, во двор вывалилась толпа вооруженных, по-восточному одетых людей. Всего их было человек тридцать, не меньше. Через несколько секунд в дверях показался высокий европеец в форме «зеленых беретов» армии США, сопровождаемый седобородым почтенным эфенди и красивой белокурой женщиной, будто сошедшей с картинки рекламного журнала.

Сарматов достал из нагрудного кармана фотографию, ту самую, которой снабдил его генерал. Майор всмотрелся в улыбающееся полковничье лицо на карточке, затем перевел взгляд на офицера. Не было никаких сомнений в том, что человек, изображенный на фотографии, ныне прогуливался по двору. Сарматов снова нажал кнопку радиопередатчика. Тем временем офицер по-восточному церемонно пожал руку эфенди и что-то сказал ему. Красотка перевела его слова. Эфенди склонился в поклоне. Разговор закончен, офицер галантно раскрыл перед женщиной дверцу джипа и помог ей устроиться на заднем сиденье. Толкнув крепко спящего водителя, офицер стал усаживаться рядом с ним, и в тот же миг с ветки платана на него обрушился Сарматов, с помощью «проснувшегося» водителя он защелкнул на запястьях янки наручники. Трое людей в черных масках тут же выскочили из кустов, запрыгнули в джип и выбросили из него зашедшуюся в крике красотку. Ее вопли потонули в грохоте пулеметных и автоматных очередей, прорезавших утреннюю тишину.

Под этот грохот джип, протаранив ворота, вылетел из двора, в котором ржанье сорвавшихся с привязи лошадей, крики, стоны и взрывы гранат сплелись в одну страшную мелодию смерти. Стреляя из башенной пушки, из-за мечети выполз БМП, но залп из двух гранатометов завалил машину набок и разметал по сторонам бегущих за ней людей.

За джипом, мчащимся по узким улочкам кишлака, с яростным лаем неслись огромные псы. Преследовали его какое-то время и люди, но их беспорядочная стрельба не причинила пассажирам вездехода никакого вреда. Алан с Бурлаком отвечали преследователям с заднего сиденья скупыми очередями, а Силин деловито разбрасывал дымовые шашки.

Опомнившийся американец пришел в себя и попытался выбраться из-под навалившегося на него всем телом Сарматова. Однако выскочить из джипа ему не удалось – ударом ребра ладони под основание черепа Сарматов «успокоил» янки, и тот осел, уткнувшись лбом в панель.

– Силин, твоя сольная партия! – крикнул Сарматов.

– Есть сольная партия! – ответил тот и нажал кнопку радиопередатчика. Через мгновение небо над кишлаком будто раскололось – огромной мощности взрыв поднял в воздух богатый дом на окраине…

* * *

…На крутой, жмущейся к скале тропе джип мотало из стороны в сторону. От обрыва к скале, от скалы к обрыву. Порой колеса зависали над пропастью, но сидящего за рулем лейтенанта Шальнова это нисколько не смущало – к его мужественному лицу будто приклеилась снисходительная улыбка, а руки уверенно крутили руль. Снизу, из затянутого дымом кишлака, донеслись нарастающие звуки боя: дробные очереди, разрывы мин и гранат, грозный рев ДШК.

– Мужики не смогли оторваться! – крикнул Бурлак, оглянувшись назад.

Алан связал два пулеметных магазина изолентой и, открывая дверцу джипа, крикнул, обращаясь к Сарматову:

– Командир, я вернусь – мало-мало пошумлю, отвлеку от ребят «духов».

– Работаем строго по сценарию, старлей! Сидеть!!! – В голосе Сарматова зазвенел металл, и Алан недовольно плюхнулся обратно на сиденье.

Повисло тягостное молчание, и в нем все слышней стали звуки боя в долине, отраженные скалами, зажимающими верблюжью тропу.

* * *

Сарматов посмотрел на часы и нахмурился.

– Далеко еще? – спросил он Шальнова.

– Почти приехали!..

– Вниз спускался?

– Спускался. Все нормально. Высота – пятьдесят два метра.

– Лишь бы из графика не выбиться! – пробормотал Сарматов.

На повороте тропы показалась скала с вцепившимся в нее разлапистым карагачем. Шальнов притормозил рядом и бросил:

– Мы на месте, командир! До пакистанской границы отсюда три километра и шестьсот метров. Сведения проверены.

Силин с Бурлаком вылезли из джипа и вытянули за собой американца. Тот вскрикнул, лицо его побледнело и покрылось бисеринами пота.

– Сармат, у него весь рукав в крови! Видать, зацепило! – крикнул Силин и сплюнул со злостью. – Блин, нахлебаемся теперь дерьма, мужики!..

– Внизу посмотрим, что с ним!.. – после минутного замешательства ответил майор. – Быстрей, быстрей, ребята, пока Савелов там его дружков держит!..

Приковав американца браслетом наручника к ветке карагача, заклеив ему пластырем рот, мужики вчетвером подняли джип и развернули «мордой» в ту сторону, откуда только что приехали. Шальнов прыгнул за баранку. Подняв руку в жесте «но пасаран», он погнал джип обратно в сторону кишлака.

– Не прозевай развилку! – крикнул ему вслед Сарматов и, повернувшись к остальным, произнес, усмехнувшись: – Это надо же – двойня! Рехнуться можно! По такому случаю его можно было и освободить от такой прогулки. Чего не сказали-то?..

– Сами узнали только в Кабуле! – оправдывался за всех Бурлак. – Андрюху, ведь ты знаешь, пока не спросишь, не скажет… Сияет только, как ясно солнышко, а в чем дело, не сказал…

– А в Кабуле не выдержал и сказал: один девочка, один малчик! – встрял в разговор Алан и широко улыбнулся.

Тем временем Бурлак альпинистским узлом закрепил к стволу карагача репшнур, отдал его конец Сарматову, и тот опутал им американца. К другому концу шнура Алан с Силиным привязали рюкзаки и опустили их в пропасть. После этого Силин укрепил на стволе карагача небольшой цилиндрик взрывателя.

– Быстрей, быстрей, мужики! – торопил Сарматов. – С минуты на минуту здесь пакистанцы будут!

– Ничего, командир! – усмехнулся Бурлак. – Стежка тут узкая, яма глубокая, а шайтан-труба, – показал он на гранатомет, – как всегда, в полном порядке!

Алан, а вслед за ним и Силин, держась за репшнур, по очереди спустились в пропасть. Когда спало натяжение шнура, Сарматов отстегнул американца от дерева. Тот что-то замычал заклеенным ртом, извернувшись, попытался ударить Сарматова головой в живот, и тому снова пришлось успокоить его тем же манером, что и в первый раз.

Американца привязали к веревке, и он, похожий на большую беспомощную куклу, заскользил вниз, ударяясь о выступы скалы, мимо черной базальтовой стены, туда, где на дне пропасти клокотал горный поток… Внизу его отвязали и положили на землю. Пришла очередь спускаться майору и в нетерпении переминающемуся с ноги на ногу Бурлаку. Медленно, рывками помчался репшнур по их спинам и рукам, на которых вот-вот готовы были лопнуть вздувшиеся от напряжения вены.

* * *

Небо над виднеющимся впереди кишлаком затянуто дымом. Джип мчится на предельной скорости. Уже видны языки пламени над домами. Звуки боя доносятся из глубины «зеленки». На развилке Шальнов бросает джип вправо, под сень раскидистых деревьев. Едва просматриваемая из-за дыма тропа петляет между корнями деревьев и широколистными кустарниками. Заканчивается очередная петля. На тропе – трое. Трое в чалмах, опоясанные пулеметными лентами, со стволами, направленными на приближающийся джип.

– О, е-мое!.. Забыл, как янки здороваются! – пробормотал Шальнов и натянул на физиономию американскую улыбку.

Джип остановился шагах в пятнадцати от душманов. Шальнов потряс руками в воздухе, показывая, что у него нет оружия, и вылез из машины.

Не убирая стволов, «духи» внимательно, настороженно и враждебно следили за его действиями.

– Хеллоу! – весело прокричал Шальнов и продвинулся вперед на три шага.

– Сытоять! Луки ввелх! – скомандовали в ответ те на ломаном русском.

Не переставая улыбаться, Шальнов сделал еще несколько шагов и произнес:

– Ай эм солджер оф Юнайтед Стейт Арми! Америкен!

– Сытоять! – упрямо повторил один из «духов».

Шальнов показал на американского орла на зеленом берете и такого же на армейской рубашке.

– Ай эм фром Америка! – продолжая щериться в идиотской улыбке, уже более уверенно повел разговор Шальнов. – Ду ю спик инглиш?

Трое на дороге переглянулись, и один из них недоверчиво переспросил, водя перед собой дулом:

– Америка?

– Йес, йес! – радостно кивнул Шальнов. – Ай эм фром Пакистан. Вот'с хэппен?

Душманы снова переглянулись, но уже без прежней напряженности. Один из них, по-видимому старший, показал двоим на машину, а сам, не отводя от Шальнова пулеметного ствола, стал спрашивать, тщательно, с видимыми усилиями подбирая английские слова:

– Хэв ю эни документ?

– Йес, йес! – ответил Шальнов и достал из нагрудного кармана водительское удостоверение и солдатскую книжку покойного «зеленого берета».

Моджахед поставил пулемет к ноге и, взяв документы, принялся их разглядывать. Шальнов бросил взгляд на джип и увидел, как те двое, оставив оружие у заднего колеса, шарили в салоне машины. Старший внимательно вглядывался в фотографию на солдатской книжке. И когда он поднял настороженные глаза на Шальнова, потом снова опустил их на фотографию, Шальнов сильно ударил его ногой по голове. «Дух», толком не успев понять, что произошло, упал. Подхватив его пулемет, Шальнов выпустил длинную очередь по двоим в джипе. Один из них, переломившись пополам, сразу выпал из машины, а второй, выпрыгнув, побежал к кустам со скоростью, которой мог бы позавидовать олимпийский чемпион. Но очередь все равно настигла его. Она распорола ему спину, и «дух» свалился в кусты. В несколько прыжков Шальнов подлетел к нему – молодой афганец лежал на спине, из уголка рта на его черную бороду текла красная струйка крови. Прогремела еще одна очередь, и на землю упал старший.

* * *

То приближаясь, то удаляясь, качается отвесная черная скала. Капроновый репшнур скользит рывками по башмакам и ладоням Сарматова. Еще несколько усилий – и его подхватывают руки Алана и Бурлака, помогают нащупать ногами опору. Майор оглядывается по сторонам. Все они стоят на камнях, о которые бьется бурный поток. Сарматов опускает в него запаленное лицо и с наслаждением пьет прозрачную холодную воду. Утолив жажду, он бросает взгляд на Силина:

– Чего ждешь?!

Силин спохватился и, достав радиопередатчик, берется за концы репшнура. Укрепленный на карагаче шнур натягивается; вспышка, легкий хлопок, напоминающий пистолетный выстрел, и концы репшнура исчезают в пропасти. И в самое время, потому что в тот же миг на тропе показываются два грузовика, набитые «духами». Громыхая разбитыми рессорами, грузовики проносятся мимо карагача в сторону кишлака.

Наконец грохот от промчавшихся машин, несколько раз откликнувшийся эхом в ущелье, стих. Сарматов утер пот с лица и посмотрел на часы.

– Быстро они очухались… и получаса не прошло!

– Еще бы! – подхватил Бурлак. – Американского полковника у них сперли!

– А бугаина – ништяк! Кило на сто потянет! – сказал Силин и с нескрываемым интересом стал разглядывать американца. – «Духи» из-за него землю носом рыть будут!..

– Это уж точно! – хмыкнул Сарматов, расстегивая на американце рубашку.

Тот дернулся, что-то замычал заклеенным пластырем ртом.

Сарматов зачерпнул котелком воду, промыл рану и недовольно прищелкнул языком:

– Да-а, повезло нам как утопленникам!..

– Чего, Сармат? – спросил Алан. – Плохая дырка?..

– Хуже некуда! «Бур» плечо разворотил, пуля не вышла. Как пить дать, полыхнет дед Антоха!

– Кто полыхнет? – недоуменно тараща глаза, спросил Силин. – Дед Антоха?

– Так казаки гангрену зовут, – ответил Сарматов, перебинтовывая рану американца.

– Де-е-ед Анто-ха-а! – проговорил нараспев Силин и зашелся в утробном, булькающем смехе. – Антоха-а!.. Ха-ха-ха-ха!!!

Алан покосился на Силина, оценивающе оглядел его с головы до ног и произнес, обращаясь к Сарматову:

– Вроде как у малого крыша поехала!

– Да брось ты. Обыкновенная истерика, – возразил тот. – От перенапряга нервишки сдают. Начальство и слышать ничего не хотело о том, что ребята вконец вымотались. Как же – им ведь за кремлевской стеной виднее!..

Бурлак заглянул Силину в лицо и, обернувшись, успокаивающе произнес:

– Ничего-ничего, покорчится малость и отойдет!.. Вообще-то после такого в бутылку, а то и в петлю тянет…

– Антоха-а!.. Ха-ха-ха-ха-ха! Анто-ха-а! – продолжая причитать, смеялся Силин.

– Успокойся, Саша! На, выпей воды… Ну, возьми себя в руки, Сашок, – попросил его Сарматов…

Силин выбил из его руки котелок с водой и, захлебнувшись странным смехом, покатился по камням…

Шальнов гонит джип по накатанной тропе к просвету в «зеленке», в котором мечутся заснеженные розовые вершины. Слева, из глубины зарослей, доносятся звуки боя и злобный лай собак. Тропа выводит к мосту, перекинутому через бурную реку. Шальнов тормозит перед ним, забирает оружие душманов и пробивает ножом бак, из которого начинает хлестать бензин. Добежав до середины моста, Шальнов засовывает под его опору продолговатый предмет и бегом возвращается к джипу. Бросив в лужу бензина горящую спичку, он стремглав бросается в «зеленку». Два взрыва за его спиной грохочут почти одновременно – в воздух взлетают обломки деревянного моста и куски горящего джипа.

Восточный Афганистан

9 мая 1988 года

Река была хоть не велика, но норовиста. Бурлил ее поток между камнями, метался от одного края узкого ущелья к другому, громыхал на перекатах и порогах. Сарматов и Алан несли американца, так как сам он идти был не в силах. Путь лежал вверх по течению реки. Впереди шагали Бурлак и успокоившийся и впавший в какое-то сомнамбулическое состояние, отрешенно молчащий Силин.

Алан кивнул на безвольно мотающуюся голову американца:

– Сармат, похоже, он в жмура сыграть хочет…

– А я что могу! – хмыкнул майор. – Судьба – она ведь как кошка драная!.. Если вертушка подлетит вовремя, то в Москве, может, и спасут его клешню…

– А если не подлетит? – осведомился Алан.

Сарматов бросил на него косой взгляд.

– Понятно, командир! – кивнул Алан. – Прости за идиотский вопрос…

Внезапно в грохот реки ворвался нарастающий шум сверху. Все бросились под укрытие скалы. И тут же над ущельем, один за другим, пронеслись три черных вертолета.

– Ну, держись, капитан Савелов! – обронил Сарматов, проводив их хмурым взглядом. – Были цветочки – пришло время ягодкам!..

Алан подтащил стонущего американца к воде и разлепил ему рот. Тот начал жадно пить. Когда американец утолил жажду, Сарматов подошел к нему и, склонившись, произнес по-английски:

– Полковник, не знаю твоего имени, и знать мне его незачем, но ты тот, кто мне нужен. Если хочешь жить, когда-нибудь вернуться в свои Штаты, пей. Пей и не смотри на меня, как на последнее дерьмо!.. Ты ввязался в войну против моей страны, значит, счет ты можешь предъявить лишь самому себе. Еще парням из Лэнгли. А сейчас ты мой пленник, и я приказываю тебе – пей! Пей, твою мать, пока из всех дыр не польется. Это для тебя шанс…

Американец с ненавистью посмотрел на него, скривил в брезгливой усмешке рот и отвернулся.

– Пей! – крикнул обозленный Сарматов. Схватив полковника за волосы, он сунул его головой в воду. Тот, захлебываясь, стал пить. И когда наконец Сарматов отпустил его, американец яростно заорал:

– Большевистский садист! Ублюдок!

Сарматов, ничем не выдавая кипящей в нем ярости, стоял над неистовствующим американцем и бесстрастно наблюдал за ним. Тот продолжал выкрикивать:

– Русская свинья, ты слышал когда-нибудь о Женевской конвенции? Я требую…

– Засунь свои требования себе в задницу, полковник! – наконец перебил его Сарматов. – Возможно, я – дерьмо, но и ты не конфетка. До таких, как мы с тобой, Женевской конвенции о военнопленных дела нет. Будто не знаешь, что в случае чего и тебя, и меня просто выбросят на свалку с проломленными черепами.

– Дерьмо! – опять взвился американец.

– Сармат, привести его в чувство, что ли? – спросил Бурлак. – Сколько эту вонь терпеть?!

– Отставить! – остановил его Сарматов и прислушался.

По ущелью катился нарастающий грохот.

– Вертушки ребят морозят, – со странным равнодушием обронил Силин.

Чем дольше Сарматов вслушивался в грохот, тем заметнее светлело его лицо.

– Оторвались наши мужики, Сашок! – закричал он, хлопая Силина по плечу. – Ты вслушайся… Как тогда в Анголе, неприцельно лупят – по площадям.

– Похоже на то! – подтвердил Бурлак.

Силин равнодушно кивнул, продолжая пялиться невидящими глазами в какую-то одному ему известную точку.

* * *

Полуденное солнце наполнило ущелье влажным зноем. По самому краю берега вилась еле заметная тропка.

Американец, прикованный наручником к Сарматову, пытался идти сам, но ноги его не держали. Оступившись, он с размаху рухнул в воду, увлекая за собой ненавистного майора.

– Воздух! – вдруг крикнул Алан.

И опять все замерли, упав на острые камни и стараясь как можно плотнее слиться с ними.

Три черных вертолета пронеслись над ущельем в сторону пакистанской границы, а навстречу им в сторону «зеленки» пошли еще три. Опять по ущелью прокатился грохот близких взрывов. Сарматов, чуть приподнявшись над землей, дернул американца за здоровую руку.

– Мистер, как вас там, эта громкая музыка не наводит вас на некоторые раздумья?.. – Он показал на часы. – Пятый час молотят…

– Дерьмо!.. Ублюдок! – прошипел тот и, отвернувшись, здоровой рукой расстегнул «молнию» на брюках. Сарматов тут же схватил флягу и подставил ее под струю мочи:

– Сюда, мистер, сюда… Да не стесняйся – здесь педиков и баб нет!

Происходящее вызвало общий интерес, даже отрешенно молчащий Силин оживился.

– Зачем тебе его анализ? – удивленно спросил он. – В гости к богу можно и так…

– А это чтоб в приемной у апостола Павла в очереди не торчать, – ответил Сарматов и сунул флягу под нос американцу.

– Пей, полковник!.. Пей, выхода у тебя нет!..

Американец отшатнулся, посмотрел на майора с такой яростью, что, если бы взглядом можно было убивать, Сарматов уже давно бы умер в муках.

– Командир, ты что это? – ошалело спросил Алан. – Мы так не договаривались!

– Молчать, старлей! – оборвал его Сарматов.

– Вонючий садист! – выкрикнул американец и зашелся в рвотных судорогах. – Ты не русский офицер! Ты есть мразь!

– Не пускай пузыри, полковник! – устало отмахнулся Сарматов. – Мне они начинают действовать на нервы. Я тебе, между прочим, предлагаю за неимением лучшего древний казачий способ спасения от гангрены. Поверь, в чем, в чем, а в ранах, колотых и стреляных, мои предки толк знали!

– Казачий способ? – на ломаном русском недоверчиво переспросил американец. – Ты есть казакус?..

– Дед был «казакус», отец был сын казачий, а я – хрен собачий! – усмехнувшись, ответил Сарматов, протягивая флягу. – Пей, полковник, и не ломайся, как целка!

Тот потянулся к фляге, но, едва поднеся ее ко рту, снова зашелся в рвотных спазмах и беспомощно посмотрел на Сарматова.

Сарматов кивнул Алану. Тот подошел и, запрокинув американцу голову, крепко зажал ее руками. Часть содержимого фляги Сарматов вылил полковнику в рот, а остатками полил окровавленный бинт на его предплечье. Американец брезгливо поморщился.

– Что поделаешь, полковник! – глядя на него с сочувствием, сказал Сарматов. – Война красива в ваших голливудских боевиках, а в жизни она всегда пахнет дерьмом, мочой и блевотиной, не так ли?

– Йес! – выдавил полковник.

– Похоже, мы начинаем понимать друг друга! – усмехнулся Сарматов, взваливая раненого на плечи. – В путь, мужики!

* * *

И снова тяжелое дыхание, хрип усталых людей, стоны американца, а из «зеленки» – громыхание взрывов и клекот боевых вертолетов, методично прочесывающих территорию.

Идти трудно. Тяжелые армейские ботинки периодически оскальзываются на мокрых от росы камнях. Влажный жаркий воздух забивает легкие, и дышать почти невозможно. Над головой вьются тучи каких-то мелких, больно жалящих мошек. Качается в такт шагам опрокинутый над хребтом узкий серп месяца. Где-то совсем рядом надрываются в истеричном вое шакалы. Их желто-зеленые глаза церковными свечами блуждают среди каменных завалов.

– Вот твари! – поежился Силин. – Верняк – наведут «духов»!

– Не психуй! – прохрипел Сарматов, склонившийся под тяжеленным, как племенной бык, американцем. – «Духи» пошли за нами всего с час назад.

– Свежо предание!.. – огрызнулся Силин.

– По шариату, они должны до наступления темноты похоронить покойников, а наморозил их Савелов не один десяток… – пустился в объяснения Сарматов. – Потом еще вечерний намаз…

– Может, и так! – кивнул Силин и со злостью пихнул в бок висящего на плече Сарматова американца. – Но на рандеву с вертушкой из-за этого пидора мы уже не успеваем.

– Что предлагаешь?.. – осведомился майор.

– Выйти на связь и назначить рандеву с вертушкой на завтра, а пока отлежаться в этой мышеловке, – ответил тот.

Сарматов вздохнул и отрицательно покачал головой.

– Выход в эфир тут же засекут… Вертушку гробанут без вопросов. Мышеловку захлопнут.

– Кто не рискует, тот не пьет шампанского… – лихо ответил Силин.

– Как думаешь, почему эти уроды вот уже семь часов перепахивают «зеленку» вдоль и поперек? – устало заметил Сарматов.

– Зло срывают… – неуверенно сказал Силин.

– Если бы!.. Им во что бы то ни стало нужно отправить на тот свет нас, что, в общем-то, само собой разумеется, но главное – этого полковника.

– На американцев что-то не очень похоже – они своих людей берегут.

– То-то и оно! Отсюда делаем вывод, что он знает что-то такое, чего контора дяди Никанора знать не должна, – уверенно сказал Сарматов. – И рисковать этим «чем-то» мы не имеем права. Иначе нам с вами грош цена в базарный день!

– Так, может, вытряхнуть из американца это «что-то», пока он не изобразил жмура? И никаких проблем! – предложил Силин, кровожадно поглядывая на полковника.

– Москва запретила нам задавать ему «лишние» вопросы, какая бы ситуация ни сложилась, – объяснил Сарматов.

Силин от удивления даже остановился:

– Круто!.. Вот так фитиль цэрэушникам!..

– Угу. Они б за него, живого или мертвого, никаких денег не пожалели бы!..

– А я-то подумал, что он опять для обмена на какого-нибудь Корвалана!..

– Потом, может, и обменяли бы.

* * *

Внезапно впереди зажглись шакальи глаза-свечи.

– К бою! – крикнул Сарматов, заваливая американца за ближайший валун.

В окулярах бинокля ночного видения была видна тропа, извивающаяся среди нагромождения камней, колючие кустарники, кремнистый склон осыпи, по которому ползли два здоровенных паука-каракурта, и опять камни. На одно мгновение на фоне неба, за травой, возникли несколько неясных силуэтов и вновь скрылись за кустами. Из кустов выпорхнула какая-то птица и заполошным криком вспорола ночную тишину.

Сарматов откатился в сторону и, укрывшись за камнями, загомонил, заухал по-совиному.

Сквозь стрекот цикад со стороны кустов донеслось чирканье кулара – горной индейки. Сарматов чиркнул по-куларьи, в ответ услышал четкий посвист удода и следом уханье совы.

– Японский бог, наши! – поднимаясь в полный рост, крикнул Силин. – Наши-и!

Силуэты вновь появились из кустов. Уже не прячась, они приблизились к кремнистому склону.

Далее последовали крепкие объятия, перемежающиеся радостными возгласами, и ритуальный «парашют» – полтора десятка мужчин уперлись лбами друг в друга, изображая купол парашюта.

– Товарищ майор, группа прикрытия поставленную задачу выполнила! – отрапортовал капитан Савелов. – В доме всех заморозили, товарищ майор, а потом оставшихся на джип вывели.

– Потери есть, капитан?

– Двое.

– Кто?

– Лейтенант Гайнуллин, прикрывая отход группы, был ранен или контужен… К нему на помощь бросился военврач Марушкин и…

– И?.. – переспросил Сарматов.

– С пакистанской вертушки их обоих – прямое попадание, – помрачнел капитан. – Игорь, я не посылал Марушкина, он сам!.. И вообще странное что-то происходило… Почему-то бомбили напалмом! Ты не представляешь этот ад, там даже камни плавились!..

– Рюкзак с аптечкой цел?

– Был у военврача! – виновато произнес Савелов. – Пепла не осталось…

– В Рязани у врача – двое детей, – устало покачал головой Сарматов и опустился на камень. – Двое… Мальчик и девочка…

– Когда вертушки навалились, мы уже в камнях сидели, – рассказывал коренастый крепыш старший лейтенант Прохоров. – Вертушки сверху, а с фронта «духи» к реке прижимают, думали – кранты, а тут на них с тыла, как черт из бутылки, лейтенант Шальнов!

– Если бы не Андрюха Шальнов, не было бы у нас этой беседы, – подтвердил капитан Морозов и повернулся к Сарматову: – Командир, Андрюха молодой еще – ему лишняя цацка не помешает, будешь рапорт писать, не забудь про него.

– Не в моих привычках забывать, Егор Степанович, – бросил Сарматов и жестом подозвал к себе все еще одетого в униформу «зеленого берета» Шальнова.

– Ну, а ты что скажешь, Андрей? Как сам-то?

– Нормально, командир, – улыбнулся Шальнов так безмятежно, словно только что вернулся не из кровавого боя, а с прогулки по городскому парку.

– Говорят, устроил у «духов» шмон?..

– Это я с перепугу, командир! – продолжал лыбиться Шальнов.

– А чего не переодеваешься?

– Одежка моя была у Гайнуллина. Мы ведь с Асхатом в одном дворе выросли, в один детсад и в один класс ходили и на срочную вместе ушли. – Улыбка соскользнула с лица Андрея. – Все подбираю слова, какие говорить дяде Равилю – отцу и тете Зине – его матери. Они в Ясеневе, в нашем жэке дворниками работают.

– Не смотри на меня так, сержант. У меня этих слов тоже нет, – глухо сказал Сарматов. – Не говорить же им, что их сын погиб смертью героя на бессмысленной, бездарной войне!

За камнем громко стонал американец, и Сарматов, поднявшись с валуна, подошел к нему.

– Плохие новости для тебя, полковник, – сказал он. – Наш врач погиб там, в кишлаке. С ним сгорела аптечка.

Американец промолчал, глаза его были подернуты мутной пеленой боли.

– Пакистанские вертолеты бомбили «зеленку» напалмом, почему?.. – спросил полковника Сарматов.

– Потому что война пахнет дерьмом, мочой, блевотиной и… подлостью, – ответил американец и отвернулся.

– Кажется, мы еще лучше стали понимать друг друга, полковник, – усмехнулся Сарматов и скомандовал: – Кончай отдыхать, мужики! Пора в путь!..

* * *

И опять бесшумно скользят во мраке афганской ночи люди-тени, петляют, кружатся в диком, бессмысленном танце вокруг них огоньки шакальих глаз, похожие на пламя церковных свечей, рвется к перевернутому узкому месяцу, вспарывая ночную тишину, опостылевший шакалий вой.

Когда из-за хребта снова появилось солнце, каменное нагромождение закончилось и началась отлогая осыпь, упирающаяся в покрытую чахлой растительностью равнину, изрезанную оврагами, на дне которых журчали мелкие мутные ручейки.

Группа спустилась на равнину окольными путями, в обход осыпи, чтобы не оставлять следов.

Здесь, на ровном месте, американец вдруг начал мычать и дергаться.

– Понял, полковник, молодец! – сказал Сарматов, расстегивая на его брюках «молнию» и подставляя флягу.

С удивлением наблюдали мужики из группы Савелова за происходящим. Сам же Савелов не мог скрыть отвращения, глядя, как американец пьет мочу.

– Не нравится, капитан? – спросил его Бурлак.

– Фу, блин, лучше подохнуть, чем это! – сдерживая рвотные позывы, ответил тот и посмотрел на часы. – Впрочем, это не мое дело. Уже завтра закатимся с тестем в Сандуны.

– Не гуторь гоп, пока коня не взнуздаешь! – заметил Сарматов, поливая мочой забинтованное предплечье американца.

– Думаешь, вертушка не прилетит? – с тревогой спросил Савелов.

– Пусть слон думает – у него голова большая, – недовольно бросил Сарматов.

Оставляя в розовом рассветном небе четкий инверсионный след, со стороны пакистанской границы появились два «Фантома». Сверкнув на вираже крыльями, они скрылись за отрогами, и скоро с той стороны громыхнули взрывы, а через несколько секунд «Фантомы» легли на обратный курс и скрылись за хребтом.

– Ты думаешь?.. – Савелов схватил Сарматова за рукав. В голосе его была неприкрытая тревога.

– Сказал же: слон пусть думает!..

– Но это, это бандитизм!.. Международный разбой!.. – взорвался Савелов.

– Эх, Савелов!.. Чья бы корова мычала, а уж нашей-то лучше помолчать!.. Но тем не менее яйца отрывать рано.

– Какие яйца? – непонимающе вытаращил глаза капитан.

– Шутка, капитан, – усмехнулся Сарматов и крикнул: – Мужики, американца будем нести по очереди. А теперь ноги в руки – и полный вперед. Может, успеем, может, кто живой еще!..

– Есть, командир!.. – ответил Алан и, взвалив на плечи американца, трусцой пустился в бег. За ним сорвалась вся группа.

Забыв о маскировке, бойцы заторопились к тому месту, откуда должна была забрать их вертушка. Бежать было тяжело, но они в считаные минуты пересекли долину, преодолели каменные завалы и выскочили на плато, на котором, застилая небо черным дымом, догорал камуфлированный вертолет.

– Сушим весла, мужики! – вырвалось у Бурлака, он, не сдерживая ярость, крикнул: – Бля, чтоб рога на их тупых лбах выросли!.. Чем думали, посылая вертушку без прикрытия?!

Перед бойцами лежала груда искореженного взрывом, оплавленного металла, бывшего еще час назад боевым вертолетом. И в ней покоилось два обгорелых трупа. Третий лежал чуть в стороне, метрах в пятнадцати. В его обугленной руке, словно пропуск на тот свет, торчала полетная карта, в другой был намертво зажат огрызок карандаша. На карте черной жирной линией, прочерченная отчетливо, выделялась свежая неровная стрелка, указывающая на кишлак в горных отрогах, расположенный на юго-западе от пакистанской границы. И прямо по карте, по оранжевым афганским горам и желтым плато было накарябано крупными буквами: «МАЙОР… ОБНАРУЖИЛ БАЗУ „ДУХОВ“… КИШЛАК ТАГАНЛЫ… ПЕРЕДАЛ НАШИМ… УМИРАЮ…»

– Спасибо, капитан! – глухо сказал Сарматов и закрыл ладонью синие неподвижные глаза пилота. – Зачем же ты согласился лететь без прикрытия, парень?..

– Бля, это племя интендантское горючку для истребителей, небось, загнало за «зеленые» на кабульском базаре! – опять взорвался Бурлак.

– Или в бодуне были после Дня Победы! – подхватил старший лейтенант Прохоров. – Что им наши жизни – бабы новых солдат нарожают!

Силин, словно очнувшись от летаргической полудремы, в которой он пребывал в последнее время, неожиданно зло крикнул Сарматову:

– Командир, ты вот говорил нам: «Задание, братва, государственной важности», а они положили с прибором на нас, на вертушку и летунов и на твое «государственной важности»!.. Да для всей их шоблы чем больше бардака, тем больше в масть!.. Чем дольше эта мясорубка, тем «зеленых» у них в карманах гуще!.. Что, не так, Сармат? Не так было в Анголе, в Мозамбике, в Сирии, а уж про Никарагуа я вообще молчу!

– Все так! – заорал в ответ Бурлак. – Только ты чего это командира лечишь? Он, что ли, тебя сюда послал, а сам в кабинете сидит и коньяк распивает? Он же тоже здесь, с нами, и ему, как и тебе, теперь смерть в улыбке скалится!

– Сцепились, тоже мне! – встал между ними Морозов. – Кончай базар! Ребят по-людски похоронить надо, а они отношения выясняют.

– Не надо! – громко произнес Сарматов. – Ничего здесь не трогать!

– Ты что, командир?! – вскинулся Алан. – «Духи» носы, уши резать будут!..

– Не трогать! – повторил Сарматов. – Если ребят похороним, то «духи» поймут, что мы здесь были, и по следу пойдут. А так они нас ждать будут. Не дождутся – могут подумать, что в «зеленке» напалмом нас накрыли… Не по-людски, конечно, ребят так оставлять, но что поделаешь! А сейчас уходим, пока пакистанская ИСИ не объявилась!..

– Надо этого пидора тут тоже оставить!.. Пусть ему уши режут! – внезапно взвился Силин и бросился на американца.

– Тыкву напекло! – отшвырнул его Сарматов.

– Тебе напекло! – крикнул Силин. – Как ты с ним все эти версты оттопаешь? Или он жмур, или мы все, непонятно, что ли?!

– Он, кажется, прав, майор! – глядя на Сарматова, подтвердил Савелов.

– Кажется – перекрестись! – оборвал его Сарматов и обратился к бойцам: – Мужики, у нас есть еще страховочная точка… Рандеву с вертушкой… в сорока километрах отсюда. Не будем терять времени! – Он показал на затянутые маревом скалы. – Туда, аллюр три креста, марш!

* * *

Футбольным мячом мотается за спиной Алана голова американца, пузырится на его губах кровавая пена. А над спасительными скалами, как маятник огромных божьих часов, мечется солнце, слепит глаза, заливает жарким потом лица и спины бойцов…

Достигнув скал, все в бессилии бросаются на камни, но жесткая команда Сарматова вновь поднимает их на ноги:

– Всем замаскироваться и приготовиться к бою!..

И едва группа успевает прийти в себя, как из-за хребта, со стороны пакистанской границы, появляются два тяжелых десантных вертолета с пакистанскими опознавательными знаками. На долину, где до этого царила мертвая тишина, обрушивается грохот мощных двигателей. Пройдя на бреющем полете над долиной и над скалами, вертолеты садятся впритык к подбитым советским вертолетам. Выскакивают солдаты-пакистанцы, грузят тела погибших летчиков и искореженные обломки вертолета.

– А металлолом им зачем? – удивленным шепотом спросил Савелов.

– Через сутки, думаю, узнаем, но дай бог, чтобы я ошибся! – ответил Сарматов и вновь приник к биноклю. – Трое в гражданском… Ясно – цэрэушники взялись за дело!

Увидев, что вертолеты готовятся к взлету, он приказывает бойцам:

– Обнаружат – подпустим вплотную и из всех стволов!.. И учтите – там они оставили засаду, отрываемся сразу!..

Взлетев, вертолеты долго кружились над долиной, над скалами, отрогами, словно гигантские, уродливо мутировавшие птицы-падальщики, выискивающие добычу. Наконец они скрылись за хребтом, и все облегченно вздохнули.

– Да-а-а… – протянул Савелов. – Чуть не влипли. И как это ты вычислил, майор, что они вот-вот налетят?

– Не как, а чем, – ответил тот. – Задницей я их чувствую, капитан.

– Твоя задница случайно не знает, что нам делать дальше?

– А то как же! – кивнул Сарматов и обратился к группе: – Мужики, подтягивайтесь сюда!.. Значит, так. Следующая точка рандеву вот здесь. – И он показал пальцем место на карте. – Всего-то, как уже сказано, сорок километров, но… но «духи» нынче же на двадцать километров вокруг перекроют нам все тропы.

– Что предлагаешь, командир? – спросил Морозов.

– Уходить через хребет и вот по этому ущелью выбираться на место встречи с запасной вертушкой. Так выйдет крюк на все семьдесят километров, и пройти их надо за сутки с небольшим.

Бойцы, все, как по команде, повернулись и посмотрели на заснеженные пики хребта.

– У нас нет теплой одежды! – сказал, ежась, Савелов.

– Есть какие-нибудь предложения? – спросил его Сарматов.

– Зачем болтать много? – махнул рукой Алан. – Беседовать с апостолом Павлом ни у кого нет желания, значит, путь у нас один – через хребет… Только вот янки совсем плохой, командир…

– Ничем не могу ему помочь! – развел руками Сарматов. – Ну все, отдохнули – и в путь, братва!

И снова под ногами у бойцов похрустывали камни и катился над заснеженным хребтом раскаленный диск азиатского солнца. Бурлак и Алан шагали впереди группы, и солнце образовало у них над головами нестерпимо яркий, слепящий нимб.

– Смотри, майор, – показал на них Савелов с усмешкой, – да они у нас святые!..

– Грешные они, Савелов, – совершенно серьезно ответил Сарматов. – Все на этой земле – грешные… Только мера греха у каждого своя…

Савелов кинул на него косой взгляд и спросил:

– О чем это ты, Игорь?

– О грехе!.. Или, скажешь, что это понятие тебе не знакомо?

– А-а, ты о той старой дурацкой истории?.. Не забыл, значит?..

Сарматов промолчал. И Савелову стало ясно, что ничего он не забыл…

Вологда

27 апреля 1982 года

За бетонным забором базы подготовки ОМСДОН (Отдельной мотострелковой дивизии оперативного назначения) шумел глухой таежный лес. На плацу шла обычная крутая тренировка. Здоровенные мужики преодолевали водно-грязевые препятствия, полосы огня, бросали ножи и топоры в движущиеся силуэты, крушили ладонями кирпичи и доски-горбылины.

В центре плаца орущий в двадцать луженых глоток круг, в котором метался, выискивая место прорыва, Сарматов. Через Алана, Бурлака, Силина не прорваться, напротив – мужики послабее… Выпад в их сторону и сальто со спины – назад, через весь круг. Ноги в полете отбрасывают Алана, кулак в солнечное сплетение Бурлаку и одновременный удар головой в подбородок Силина, но… но лейтенант Савелов обхватил Сарматова сзади и зажал гортань.

– Так, так! – одобрительно крикнул ему капитан Ба́рдак, один из преподавателей учебки, кряжистый крепыш, прошедший огонь и воду. – Молодец, Сармат, теперь чуть назад и сцепить в замок руки на затылке Савелова…

Удалось! Взмахнув ногами в воздухе, Савелов вылетел чуть ли не под колеса тормозящего юзом газика. Из машины вылез высокий костистый полковник в каракулевой папахе и заорал во все горло:

– Сарматов, для беседы!..

Одной рукой он схватил подбежавшего Сарматова за плечо, другой ткнул в сидящего в газике офицера в погонах внутренних войск:

– В соседней области групповой побег из зоны. Человек двадцать… Разоружили охрану – и в бега. С оружием. Командуй своим архаровцам: «В ружье».

– Из зоны? – переспросил Сарматов. – Но зэки не наш профиль…

– У всех у нас один профиль, старлей! – перебил его полковник. – Советская власть и приказ начальства. Смекаешь, о чем я?..

– Так точно! – отчеканил Сарматов.

Полковник наклонился ближе и продолжил свистящим шепотом:

– Сбежали одни убийцы, педерасты, прочая шушера. Патронов на них не жалеть, смекаешь, о чем я?..

– Да, но… – заикнулся было Сарматов, но его тут же перебили:

– Не мухорться, не мухорться, старлей! Потом спасибо скажешь!

– За что, товарищ полковник?.. – зло спросил Сарматов.

– За что? Да за то, что твои архаровцы кровушку живую, теплую здесь попробуют и поблюют, поблюют с нее здесь, а не там, куда вы предназначены, – жестко отрубил полковник. – А кто киксанет, того к едрене фене – на списание, смекаешь, о чем я?.. Я даже Ба́рдака с вами не пошлю, хоть он и лучший в Союзе скорохват!

Северный Урал, станция Харп

29 апреля 1982 года

На Урале начался ледоход. В неумолимом стремлении к океану белые с голубыми подбрюшинами льдины с шипением и хрустом налезают друг на друга, разламываются на осколки, кружатся в грязно-черной воде…

Два вертолета «Ми-8» несутся над рекой на параллельных курсах.

Прильнувшие к блистерам «архаровцы» возбужденно перебрасываются репликами:

– Лиса на льдине, лиса!

– Какая лиса, собака это!

– Салага мокрогубый, сам ты собака!.. Говорю, лиса!

– Глянь-ка, глянь, трактор унесло!..

– Ой, мужики! Зайцы… зайцы, бля буду!

Напуганные ревом вертолета зайцы прыгают со льдины в воду, отчаянно барахтаются в ледяном крошеве.

Река уходит за скалистый поворот, и внизу проплывают озера с нетающим донным льдом. В обрамлении нежно-бежевых мхов распластываются зеленые острова оттаявшей на солнечных склонах брусники, заснеженные урманные пади и буреломные распадки. В одном из распадков виднелась группа одетых в черное людей. Присмотревшись, можно было заметить, что все они вооружены.

При появлении вертолетов зэки сбились в кучу. А с первой вертушки тем временем несся усиленный динамиками голос Сарматова:

– Имею приказ – вести огонь на поражение! Предлагаю немедленно сложить оружие! В противном случае все будут уничтожены!

В ответ раздаются вспарывающие обшивку вертолета автоматные очереди. Под восторженные вопли и угарный мат машина начинает дымиться и, теряя высоту, тянется к луговине за распадком.

Когда оба вертолета плюхнулись на луговину, Сарматов стал громко отдавать команды:

– Взвод Хаутова отрезает им юг, взвод Савелова – сопки! Остальные со мной – гнать их к реке!.. Огонь по зеленой ракете. К выполнению боевой задачи приступить!

Тяжелый, глухой топот армейских сапог… Лязг оружия… Запаленное, хриплое дыхание… Автоматные очереди прерывают этот бег, и вместе с ними из-за моренных камней несутся мат и истеричные выкрики:

– Давай, давай, устроим сабантуй, менты поганые!

– Подходи ближе, сучары позорные!

– Братаны, мочить без пощады, мочить легавых!

По знаку Сарматова бойцы, маскируясь, охватили моренные камни полукольцом. В синее небо ушла зеленая ракета. И тут же с южной стороны из-за буреломов и со стороны северных сопок начали бить пулеметы. Крики и мат за камнями стихли. В довершение ко всему Бурлак положил точно перед камнями гранату. Когда дым от взрыва рассеялся, в наступившей тишине повис одинокий, тоскливый крик:

– Обложи-и-и-ли, су-у-уки! Ата-а-ас, кенты-ы-ы-ы!

Охваченные внезапной паникой заключенные перепуганным стадом бросались через луговину к обрывистому берегу реки. Автоматные очереди за спинами усиливали панику, убыстряя их бег. Достигнув реки, они растерянно стали метаться по крутому берегу. Впереди под обрывом их остановила лавина несущихся льдин, отделенная от береговых камней широкой полосой черной воды. Позади и с боков неумолимо приближались рослые мужики в краповых беретах с закатанными по локоть рукавами… Выхода не было…

У одного из зэков, видимо, не выдержали нервы, и он от живота пустил в наступающих длинную, неприцельную очередь и тут же свалился на камни, сраженный ответными выстрелами.

При виде близкой смерти, дымящейся на ветру крови у большей части беглецов пропала охота сопротивляться дальше. Многие из них бросили оружие и по неистребимой лагерной привычке сбились в плотную кучу, с ужасом и отвращением глядя на «краповые береты».

– Хана, кенты! – засипел худющий зэк с белыми остановившимися глазами. – На нас спецназ спустили! Для натаски мы, заместо кроликов! Хана!

Огромный, похожий на стоящую на задних лапах гориллу заключенный с впалыми глазницами схватил автомат и, петляя, побежал к густым ивовым кустам у края луговины. Очередь из пулемета, как плугом, вспорола перед ним землю. Зэк остановился и попятился назад к толпе оцепеневших собратьев. Все ближе и ближе приближались «краповые береты». Они наступали спокойно, неумолимо, как смерть. И по-прежнему выхода у беглецов не было…

– В психическую идут, как в кино про Чапаева! – слышалось из обреченной толпы.

– Братаны, сукой буду – замочат! – фальцетом закричал зэк с белесыми глазами. – Мы им живые не в мазу-у-у-у! Всем, всем вышак, братаны! В Ухте уже такое было-о-о-о!..

Похожий на гориллу заключенный отшатнулся от белоглазого и вдруг с диким, каким-то нечеловеческим воплем бросился с обрыва в реку. Подчиняясь страху и стадному чувству, остальные беглецы последовали за ним.

«Краповые береты», добежав до берега, не сговариваясь, бросились туда, где в черных засасывающих воронках и в крошеве льда беспомощно барахтались люди со стрижеными затылками. Тех, которых еще не успела поглотить ледяная стихия, они выдергивали из объятий реки и вытаскивали на берег. Стриженые затылки обреченно-покорно подчинялись их воле. Только троим беглецам все же удалось преодолеть полосу кружащейся, вскипающей бурунами воды и вплотную приблизиться к несущимся льдинам. Одного из них сразу же подмяла под себя серо-голубым брюхом вынырнувшая из глубины ледяная плита, но двое – белоглазый и похожий на гориллу – все же успели схватиться за ее ломкий край и выбраться на шершавую поверхность. С другого края, к их удивлению, на льдину забрался Сарматов. Белоглазый издал вопль и, не раздумывая, прыгнул на проносящуюся мимо льдину. Похожий на гориллу зэк, убедившись, что момент для прыжка упущен, выхватил из-за голенища сапога нож и, ощерясь на Сарматова гнилым ртом, пошел прямо на него.

– Не тебе, тля ментовская, вора в законе Сеню Гнутого под вышак ставить! – сипел он, полосуя ножом воздух перед отступающим Сарматовым. – Щас раком у меня станешь, щас повертишься на перышке!.. Петушком откинешься, волчара позорный!..

Отступая, Сарматов поскользнулся и упал спиной на льдину. Сеня Гнутый прыгнул на него с занесенным для удара ножом, но ботинок Сарматова вошел ему в пах, и зэк, пролетев по инерции вперед, пропахал небритой физиономией по ледяным застругам.

Сарматов тут же навалился на него и, до хруста вывернув его руку, разрезал сзади на нем штаны и поставил на колени. От страшной боли в плечевом суставе Гнутый надсадно, по-волчьи взвыл.

– Кто побег сладил? – закричал ему в ухо Сарматов. – Колись, Гнутый, или на корм рыбам без молитвы поминальной!..

Гнутый завыл еще громче, еще надсаднее. Свободной рукой Сарматов сдавил ему кадык, и Гнутый перестал орать, захлебнувшись болью.

– Ну, Гнутый, ну! Покупай свою жизнь поганую, пока я не передумал! Кто все устроил? Через кого?..

– Двое с зимнего этапа… Кавказцы… За бабки через начальника… Подставка ваша ментовская эти кавказцы, бля буду! – не выдержав адской боли, вытолкнул из себя Гнутый.

– Поздно ты догадался, Гнутый! Душ десять на тебе, мразь! – захрипел Сарматов и ударом ноги в голый зад сбросил зэка подплывшим Бурлаку и Алану.

Взвод Савелова по береговому обрыву подтягивался к основной группе. Река в этом месте делала поворот, из-за которого медленно выплывала льдина, на которой перетаптывалась длинная фигура белоглазого зэка.

Сарматов, Алан и Бурлак, выскочив на каменный гребень и увидев вскинувшего автомат Савелова, вразнобой стали кричать:

– Не стреляй, Савелов, возьмем его!

– Остановись!.. Не стреляй!..

– Возьмем!

Савелов бросил взгляд в их сторону, но, будто не слыша, приник к автомату.

– Приказываю не стрелять! – заорал Сарматов.

Словно в ответ на его слова, грохнула длинная автоматная очередь, и зэк на льдине, раскинув в стороны руки, свалился ничком. Сарматов, Алан и Бурлак, будто натолкнувшись на невидимую преграду, остановились. Насвистывая, к ним подошел Савелов и удивленно спросил:

– Вы чего, мужики? Приказано же было – живыми или мертвыми… Я и…

Увидев их заледеневшие глаза, он отшатнулся:

– Вы что, ребята?

– Лейтенант, ты добивался перевода в Москву? – бесцветным голосом спросил Сарматов.

– Я добивался?.. – непонимающе переспросил Савелов.

– Рапорт на отчисление из отряда сам подашь, или это сделать мне?

– Рапорт? – побледнел Савелов. Встретившись еще раз с застывшими глазами Сарматова, он через паузу произнес:

– Сам…

Повернувшись, Савелов медленно ушел вслед за взводом, а Сарматов, Алан и Бурлак остались стоять на каменном гребне.

– Сармат, нас-то за что на этих? – после затянувшегося молчания спросил Алан.

Сарматов молча посмотрел туда, где черным крестом на белой уплывающей льдине, разбросив руки в разные стороны, лежал человек. Алану ответил Бурлак:

– За что?.. А чтобы, как в банде, кровью нас повязать!..

– И ты согласился, командир?.. – перевел Алан взгляд на Сарматова.

– А кто его спрашивал?.. – криво усмехнулся Бурлак.

Сарматов, не сводя взгляда с уплывающей льдины, тихо произнес:

– Крест…

– Что? – в полном недоумении переспросил его Алан.

– Крест это, понимаете?.. Крест на всю жизнь!.. – тоскливо повторил Сарматов.

Алан опустил голову и тяжело вздохнул.

Восточный Афганистан

11 мая 1988 года

Башмаки оставляют глубокие следы на подталом, рыхлом, точно изъеденном кислотой снегу. Пронизывающий ветер воет, как в аэродинамической трубе. Качается над перевалом нестерпимо яркое солнце, которое, кажется, в этом краю не исчезает за горизонтом никогда.

– Мужики, наденьте маски! От такого солнца ослепнуть можно! – крикнул Сарматов растянувшимся цепочкой бойцам и встряхнул висящего на нем и Прохорове американца: – Полковник, закрой глаза, они тебе еще понадобятся!..

– Ты уверен? – прохрипел тот.

– Глаза – зеркало души, их беречь надо! Без них кто ее, душу твою, увидит?..

– Избавь, майор, от русских разговоров о душе и смысле жизни! – брезгливо передернулся полковник.

– Избавляю… Кстати, мы с тобой нигде раньше не встречались? Мне порой кажется… – задумчиво произнес Сарматов.

– Как вы, русские, говорите: кажется – перекрестись! – зло прошипел американец.

– А ты, оказывается, неплохо знаешь русских, полковник! – усмехнулся Сарматов. – И разговариваешь по-нашему неплохо… Когда захочешь…

– Твоя правда, Сармат, – сказал Прохоров. – Я тоже смотрю: как полегчает ему – уши топориком и смотрит на нас во все глаза.

Сбоку к беседующим пристроился лейтенант Шальнов.

– Отдохни, командир, я помоложе, – сказал он, закидывая себе за плечо руку американца.

Освободившись от ноши, Сарматов остановился и пропустил мимо себя группу.

– Как дела, мужики? – спросил он одетых в черные маски бойцов.

– Как в Польше – у кого больше, тот и пан! – послышался чей-то ответ и смех остальных.

– Сармат, с тобой не соскучишься. Так ведь получилось, что из огня да в полымя, – сказал замыкающий.

– А ты скучать на свет родился? – осведомился Сарматов. – А кто ты? Не узнаю в маске.

– Савелов.

– А-а… – сразу прикинулся равнодушным Сарматов и, поднеся к глазам бинокль, воскликнул: – Ай да Сарматов, ай да сукин сын!..

– Что там? – спросил Савелов.

Вместо ответа майор передал ему бинокль.

В окулярах рябели черные точки кружащихся над долиной вертолетов.

– Круто шмонают! – вырвалось у Савелова. – Вовремя мы оттуда смылись!

– Ждать нас устали, вот и шмонают, – согласился Сарматов. – Наше счастье, что у них стандартное мышление.

– Стандартное, говоришь? И в чем же оно заключается?

– В том, чтобы в ситуации, подобной нашей, блокировать тропы, дороги и бить по площадям. С каждым днем они будут расширять район поиска, а их службы радиоперехвата и американские спутники будут ждать нашего выхода в эфир. Нам-то это дело привычное, а вот ты, капитан, зря увязался с нами…

Савелов, натянуто засмеявшись, пояснил:

– В наше управление пришли офицеры-«афганцы» – у меня перед ними комплекс неполноценности. Пришлось устроить прогулку за боевым опытом.

– Это у тебя-то комплекс неполноценности? – усмехнулся Сарматов. – Между прочим, боевой опыт во все времена с успехом заменяли родственные связи.

– Связи в моем случае не имеют значения. Кстати… о родственных связях. Ты знаком с моей женой… по Никарагуа.

– А-а-а!.. Полагаю, что она не очень обрадована этим обстоятельством.

– Если ты помнишь, я в Никарагуа радиоразведкой занимался. И точно знаю: они в тот раз благодаря тебе, надо думать, неделю трупы из сельвы на вертолетах вывозили. По ночам…

– Кто «они»?.. О чем ты говоришь, капитан?..

– О некоей акции, в результате которой было уничтожено целое подразделение американских командос. Командование «зеленых беретов» тогда посчитало, что такую «варфоломеевскую ночь» им мог устроить лишь полк суперпрофи. Или инопланетяне. А так как доказательств ни в пользу первого, ни в пользу второго не было, все списали на местных повстанцев-коммунистов… Но я-то еще тогда знал, что у «беретов» с визитом побывал ты…

– На высоте это бывает, Савелов, – насмешливо произнес Сарматов.

– Что бывает? – переспросил капитан.

– Галлюцинации и помутнение рассудка.

– Брось, Игорь!.. Секретность, присяга, подписка о неразглашении, гордость профессионала, офицерская честь… Стандартный набор качеств для таких, как ты, рыцарей без страха и упрека. Только теперь никому это не нужно. Ты понимаешь, что происходит с нами, со страной?

– Ты зря принимаешь меня за идиота, Савелов. Я прекрасно понимаю, что страна вместе со всеми нами летит в небытие. Но если у каждого из нас не останется никаких принципов, то она будет падать туда еще быстрее.

– О чем ты говоришь?! Как ты не понимаешь, что от нас ничего не зависит. Как бы мы ни рыпались, что бы мы ни делали, надвигается распад, хаос. И вся надежда на наиболее зрелую, организованную часть общества, таких, как ты, на тех, кто прошел Афган. Мы – цемент, который должен скрепить, удержать дом от распада, не дать вспыхнуть в нем пожару…

– Это все демагогия! – решительно прервал его Сарматов. – Пока страна в оргазме от горбачевского «нового мышления». Если уж думать о перспективе, то смотри дальше. И после плохой жатвы надо сеять. При хорошем кормчем корабль продолжает путь и под рваными парусами. Но это не наша забота. Наша работа – война! – добавил он и возвратился к прежней теме: – Все-таки ответь мне на один вопрос: почему ты устроил себе «прогулку» за боевым опытом именно с моей группой?

– Я прагматик. У тебя дела круче, а потерь меньше. А я, знаешь ли, еще пожить хочу.

– Ладно, замяли, – поморщился Сарматов, – думаю, больше нам к этому разговору возвращаться не стоит.

Савелов в ответ лишь пожал плечами.

На перевале Сарматов обшарил через бинокль окрестные скалы и простирающуюся перед ними долину. Не обнаружив ничего подозрительного, он показал рукой вперед.

* * *

И снова бойцы шагают навстречу неизвестности. Снега заканчиваются, теплеет ветер, а вместе с тем заметно улучшается настроение у людей. Кто-то из бойцов даже запевает: «Так громче, музыка, играй победу! Мы победили, и враг бежит, бежит, бежит! Так за царя, за Родину и веру мы грянем грозное ура! Ура! Ура!»

Американец вслушивается в слова песни и вдруг начинает улыбаться чему-то одному ему известному. Внезапно позади со скал срывается снежная лавина, и песня тонет в ее грохоте. Хвост лавины задевает группу, окутав идущих тучей снежной пыли, не причинив, однако, никакого вреда.

– Вовремя перевал траверснули! – воскликнул Бурлак. – Теперь, если те, кто за нами охотится, и увидят наши следы на снегу, подумают, что нас лавиной накрыло.

– Не надейтесь, не подумают! – охладил его оптимизм Сарматов. – И поиск не прекратят. Американцы пакистанской ИСИ за полковника наверняка счет предъявили – те будут землю носом рыть, только бы нас найти!

Сарматов глядит на американца. Тот снова потерял сознание и выглядит так, будто одной ногой уже в могиле.

– Дорогой, очнись, – склоняется над полковником Алан.

В ответ из распухших, потрескавшихся губ вырывается глухой стон.

– В отпаде! – констатировал Алан. – Как бы не загнулся!..

– Это как ему на роду определено! – рассудительно заметил капитан Морозов. – Как говорят: кому суждено сгореть – тот не утонет. У меня замполит был: три Афгана отпахал – и без царапины, а в Москве на бритоголовых ночью напоролся… Нож в спину – и нет мужика!..

– Да, теперь в Москве много всякой нечисти расплодилось: панки, фашисты, анархисты, эти, как их… рэкетиры! – сказал, сверкнув цыганскими глазами, Бурлак и, сжав пудовый кулак, добавил: – Как из этой интернациональной заварушки выпутаемся – побеседуем с ними!..

Восточный Афганистан

12 мая 1988 года

Раскачивался в такт шагам над горными отрогами перевернутый серп месяца, разрезая темные облака на ночном небе. Осторожно, от камня к камню, от дерева к дереву, от куста к кусту скользили по ночному ущелью люди-тени, и лишь слабые стоны лежащего на самодельных носилках американца нарушали тишину да временами шакалий вой тугими волнами прокатывался по ущелью, будя некий инстинктивный животный страх, идущий откуда-то из глубин подсознания. Взглянув на светящиеся стрелки командирских часов, Сарматов чирикнул по-куларьи.

– Привал, мужики! – сказал он появившимся перед ним бойцам. – Перекусить и быстро все дела справить!..

Пока бойцы вскрывали банки с тушенкой, он достал из рюкзака миниатюрный транзисторный приемник.

– Послушаем вражьи голоса, может, что дельное скажут, – сказал он, подзывая Алана.

Сквозь какофонию шумов и обрывки музыки пробилась английская, но с явным восточным акцентом речь.

«Говорит радио Исламской Республики Пакистан! Передаем информационное сообщение, – вещал диктор. – По информации из Пешавара, на рассвете девятого мая вооруженный отряд сторонников Наджибуллы при поддержке вертолетов с советскими опознавательными знаками совершил бандитское нападение на пакистанский пограничный пост в районе кишлака Фарах. В ожесточенном бою бандиты уничтожены пакистанскими пограничниками, а средствами ПВО сбит советский вертолет, упавший на пакистанской территории. Сегодня аккредитованным в Пешаваре иностранным журналистам были продемонстрированы тела бандитов Наджибуллы, обломки вертолета и тела трех русских летчиков. МИД Исламской Республики Пакистан направил резкую ноту протеста советскому правительству, в которой обвинил его в эскалации войны в Афганистане, в агрессии против суверенного Пакистана и в попрании международных правовых норм. Представителю Исламской Республики Пакистан дано указание информировать Совет Безопасности ООН об этом бандитском нападении…»

– Влипли! – вырвалось у Сарматова.

– Про нас, что ли, говорят?! – вскинулся Алан.

– Про Сеньку рыжего! – бросил Сарматов и повернулся к Савелову: – Понятно теперь, зачем они металлолом грузили?

– Сволочи! – сказал тот и добавил несколько крепких матерных словечек. – Скажи, ты ведь это предвидел?

– Поскольку я бывал в подобных переделках и раньше, то возможности такой не исключал… А насчет предвидения… Не я должен предвидеть, а те, кто планировал операцию, те, кто вертушку посылал без прикрытия!

– С-суки! – прохрипел Силин. – С-суки, лампасники! Они друг друга отмажут, а спрос со стрелочника!..

Сарматов в упор посмотрел на американца:

– Почерк парней из Лэнгли – грубо, но зато с размахом, не так ли, мистер?

– Все о'кей! – усмехнулся тот. – Глупо не извлекать пользу из ошибок противника!..

– Согласен! – хмуро кивнул Сарматов и поднялся. – Короткими перебежками, мужики!.. Не хрен рассиживаться, ночевка отменяется!..

И снова вперед под неверным светом перевернутого месяца, под нестройный хор шакалов, надеясь только на самих себя да еще на удачу, продвигалась группа. А чужая земля под ногами будто специально подсовывала острые камни и скользкие тропы. Слава богу, не противопехотные «лягушки»…

Восточный Афганистан

13 мая 1988 года

– Говорил же нам в учебке капитан Ба́рдак, – пробормотал Шальнов под нос. – Не ходите, дети, в Африку гулять… Который час, командир? – обернулся он к Сарматову. – Я уже счет времени потерял!..

– Пять без четверти, – ответил Сарматов. – До рандеву с вертушкой три часа. Если дальше все будет благополучно, то успеем!

– Думаешь, она прилетит? – тоскливо задал риторический вопрос Силин и добавил сквозь зубы: – В Елоховской свечку поставлю…

Лежащий на носилках американец поднял голову и спросил у Сарматова по-английски:

– Что он сказал?

Голос американца был слаб и еле слышен даже в предрассветной тишине.

– Сказал, что, если доставим тебя до места живым, он в Елоховской свечку поставит, – ответил майор.

– Что такое «в Елоховской»?.. Я не понимаю…

– Церковь. Патриаршая церковь в Москве.

– А… О'кей! Я согласен… – вздохнул американец и вновь откинулся на носилки.

– Пошел ты! – прорычал Силин и, повернувшись к Шальнову, попросил: – Андрюха, перехвати носилки, меня уже от запаха мочи тошнит!

Розовые рассветные сумерки незаметно вползали в ущелье, окрашивая в пунцовый цвет хлопья тумана над рекой.

– Мужики, держитесь ближе к берегу! – передал по цепочке Сарматов. – За туманом надежнее…

Река, текущая по древнему привычному руслу, то растекалась по ущелью десятком слабосильных ручьев, то собирала их в единый громыхающий камнями пенный поток. Шум этого потока гасил все другие звуки, и, когда совсем близко раздался собачий лай, все замерли от неожиданности.

Сарматов заклеил рот американца пластырем и жестом приказал группе укрыться за камнями. Сам же он пополз вперед, к нависшему над рекой утесу.

Напротив утеса, на противоположном берегу, с осатанелым лаем носилось два громадных туркменских волкодава, а чуть выше по берегу, у драной, исписанной восточными письменами палатки сбилась в комок отара курдючных овец. Из палатки вышла женщина с грудным ребенком на руках. Она остановилась и пристально стала вглядываться в даль, туда, где на противоположном берегу укрылись бойцы. Спрятавшись за утесом, Сарматов протяжно, с надрывом провыл по-волчьи. На этот вой из палатки выскочил кривоногий старик с длинноствольным «буром» в руках. Он громко что-то крикнул женщине и навскидку пальнул в сторону утеса.

Старик оказался метким стрелком – пуля высекла искры из камня над самой головой Сарматова. Тугой звук выстрела ударил в склоны ущелья, и сотни камней сорвались с места, с грозным шумом обрушиваясь вниз. Сарматов постарался имитировать нечто, напоминающее волчий визг. Кривоногий старик удовлетворенно затряс концами грязной чалмы и исчез за пологом палатки. Прикрикнув на беснующихся собак, следом за ним ушла и женщина.

Скрываясь за кустарниками и камнями, группа торопливо покинула берег, с которого все еще несся собачий лай. Когда напряжение несколько спало, Бурлак нарушил молчание:

– Командир, я подумал, что старикан из своей «пушки» по тебе шарахнул!

– Ага, из «катюши» времен очаковских и покоренья Крыма! – засмеялся Сарматов. – Но, надо сказать, над головой так ахнуло, что аж яйца заломило!..

– А ты уверен, майор, что мы не обнаружили себя? – озабоченно спросил Савелов каким-то противным, официальным тоном. И добавил: – Ведь согласно инструкции мы должны…

– У кого согласно твоей инструкции поднимется рука на бабу с ребенком? – зло перебил его Бурлак. Он круто развернулся к Савелову. – Если только у тебя, Савелов!

– Не забывайтесь! – вспыхнул тот.

– Уж не забудусь! – скривился Бурлак. – Век помнить буду!..

– Отставить разговоры! – осадил их Сарматов.

А перед глазами его вновь всплыла сизая льдина, на которой большим черным крестом распласталась фигура мертвого человека.

* * *

Через окуляры бинокля хорошо виднелась скособоченная буровая вышка, нависающая над сгоревшей дотла платформой, вокруг которой были разбросаны ржавые трубы и металлический хлам, бывший когда-то грузовиками, бульдозерами, вездеходами и еще бог весть какой техникой.

– Оставайтесь на месте, мужики! – оторвавшись от бинокля, сказал Сарматов. – Буровая. В двухстах метрах от нее вертолетная площадка. Летунами ориентир пристрелянный.

При приближении к буровой людей во все стороны начали расползаться, прячась в еще не успевшей пожухнуть траве, змеи, с писком вылетели из машинного отсека платформы летучие мыши. Затем над некогда обжитым людьми клочком земли установилась мертвая тишина, которую нарушал лишь скрип ржавых конструкций перекошенной вышки.

– Как на кладбище, слушай! – зябко поежился Алан.

– А это и есть кладбище, – сказал Сарматов. – Геологи из Тюмени здесь нефть бурили. Оказывали, так сказать, братскую помощь народу Афганистана… При Амине их всех вырезали, а буровую сожгли. – Сарматов оглянулся по сторонам и добавил: – Смотрите под ноги, мужики! Здесь могут быть мины! Силин, проверь-ка там, на вертолетной площадке…

Тот без лишних слов покорно пошел к площадке, а группа приступила к исследованию буровой. Заглянув в машинный отсек, Сарматов вздрогнул и почувствовал, как по телу забегали мурашки, – прямо на него в упор, не мигая, смотрели чьи-то глаза.

За спиной раздался смех Алана.

– Сова мышку кушать прилетела! – пояснил тот. – Не бойся, командир, тебя не съест! Ты для нее слишком большой.

– Фу-у! – против воли вырвался из груди вздох облегчения. Он еще несколько секунд посмотрел прямо в глаза ослепшей от дневного света птице, затем взялся за верещащий портативный передатчик: – Прием, Сашка!.. Что у тебя?.. Прием!..

– Командир, ты был прав!.. Здесь мины – штук шесть!.. Итальянские – с ловушкой, в пластиковых корпусах… Прием!.. – звучал из передатчика глухой, напряженный голос Силина.

– Понял тебя!.. Вертушке больше приткнуться некуда!.. До нее сорок минут – успеешь распатронить?.. Прием!..

– Приступаю, командир! Уведи мужиков – чохом могут сдетонировать… Прием!..

– Понял, увожу! – крикнул в приемник Сарматов, потом повернулся к Алану: – Блин, у вертушки и секунды не будет другую площадку искать!.. Подхватить нас и рвать – пока «Фантомы» движки заводят!..

Сарматов увел бойцов в сторону. Группа укрылась за камнями в стороне от буровой. Воспользовавшись передышкой, Сарматов перебинтовал плечо американца.

Бурлак, находившийся рядом с Сарматовым, внимательно наблюдал за Силиным. И когда он увидел, что тот сел на землю и стал рассматривать свои руки с трясущимися скрюченными пальцами, не ожидая никаких команд, поднялся и сказал:

– От напряжения пальцы свело – спекся Сашка! Пойду сменю, а то… не приведи господи!..

– До вертушки успеть надо, вместе пойдем, – сказал Сарматов и жестом подозвал Савелова: – Капитан, в случае чего будешь за командира. Действуй по обстановке… В Кабул как доберетесь, американца сразу к хирургу.

– В случае чего? – недоуменно спросил Савелов.

Сарматов ничего не ответил. Он повернулся к Савелову спиной и пошел вместе с Бурлаком к тому месту, где притаилась в земле чья-то нежданная смерть.

Силин по-прежнему сидел на земле и тряс перед лицом скрюченными пальцами. Увидев подошедших, он попытался вытолкнуть из перекошенного рта слова, но с губ срывался только хрип и мат.

– Иди, иди, Сашка! – сказал ему Сарматов. – Мы тут без тебя…

Дергающейся кособокой походкой Силин потащился к камням, за которыми укрылась группа. Глядя ему вслед, Бурлак сочувственно произнес:

– Укатали Сашку крутые горки, а орел был! Списывать придется…

Сарматов со злостью стукнул кулаком по коленке:

– Я должен был в этот раз найти ему замену!

– Где бы ты за два дня такого громыхалу сыскал? – спросил Бурлак и, ступив на площадку, добавил: – Почнем, помолясь, как говорила моя бабка.

Сарматов освободил корпус мины от земли и начал свинчивать детонатор.

– Поддается? – спросил за его спиной Бурлак.

– Со скрипом, – ответил Сарматов и попросил: – Вань, скучно, спел бы?

– Эт можно! – кивнул Бурлак. – Есть у меня один старичок, божий одуванчик, двадцать пять лет на «хозяина» отпахал… Зашел я к нему как-то с пузырем, так он мне такой фольклор на кассету напел, вот, слушай. – И Бурлак запел негромким, но чистым голосом:

Я рано утром покину Пресню —

Этап мне выпал на Воркуту,

Там, под конвоем, в работе тяжкой

Я, видно, смерть свою найду…

Прервав песню, Бурлак подкинул на ладони цилиндрический детонатор.

– Я со своей итальянкой, Лоллобриджидой этой, договорился по-хорошему! – сообщил он и начал шарить между булыжниками. – Есть, командир, еще одна! Софи Лорен ее назвать, что ли?.. Сармат, провод идет в твою сторону!..

– Вижу! – откликнулся майор. – Перекусываю!.. А ты пой…

– Софи идет как по маслу! – выкручивая второй детонатор, сообщил Бурлак и продолжил петь:

…Рассвет забрезжит по-над Москвою,

И затуманит слеза мой взгляд…

– Провод от моей уходит под тебя! – перебил Бурлака Сарматов. – Не шевелись – мина, по-моему, под тобой!

– Е-мое! Под булыжник сработали, суки! – расчистив землю вокруг башмака, прошептал Бурлак. Лицо его стало мертвенно-бледным.

– Предложения есть? – каким-то чужим голосом спросил Сарматов.

– Ты вот что, командир… коли в гости к богу без приглашения, так лучше одному! Уходи!

– Подожди!.. Что-нибудь можно сделать?.. Из любой ситуации должен быть выход!

– Выход, говоришь? Выход здесь один, и искать его я буду в одиночку! Понял, командир? Я сам!.. На тебе – группа!.. – сорвался на крик Бурлак. – Ты только знаешь что, Сармат, старичку тому последнее прости передай… Отец он мне… В пятьдесят три меня состругал… А теперь скорей уходи, Игорь, не ровен час – нога дрогнет!..

Не сводя с Бурлака взгляда, пятясь спиной, Сарматов покинул площадку и буквально через минуту он увидел, как Иван победно поднял вверх руку со сжатым кулаком.

– Прорвемся, командир! – крикнул он. – Кому суждено быть повешенным, тот не утонет!

Бурлак посмотрел вокруг: на ущелье, снежную гряду хребтов, утреннее в розовых перистых облаках небо и, перекрестившись, оторвал от мины башмак.

– Не дотрагивайся до нее! – крикнул Сарматов. – Уходи!.. Уходи, Иван!

Но Бурлак стал перед миной на колени и, подсунув ладони, выдернул ее из грунта.

– Ложись, Игорь! – крикнул он.

Балансируя на влажных от росы валунах, Бурлак дошел до ручья и, осторожно опустив свой страшный груз в воду, одним рывком бросился за камни. Рядом упал Сарматов. Некоторое время они лежали без движения, ожидая, что вот-вот раздастся страшный взрыв, но тишина по-прежнему прерывалась лишь шелестом травы да попискиванием грызунов. Первым пришел в себя Бурлак.

– Артистка, мать ее!.. – воскликнул он и с удивлением спросил: – Дождя-то вроде не было, Сармат!

– Какого дождя?.. – удивился Игорь.

– Ты мокрый, как цуцик! Выжми портки-то!

– Ладно тебе! – отмахнулся тот. – Скажи лучше, чем песня заканчивалась?

– Какая песня? А-а… постой-ка… постой… Не-е, не могу вспомнить! Будто память отшибло! – покачал головой Бурлак. Он посмотрел на часы, потом на небо. – Однако вертушка опаздывает…

Сарматов кивнул и, стараясь не встречаться с Бурлаком взглядом, ушел к вышке, бросив на ходу:

– Пойду мужиков ближе перебазирую.

Влажный зной наполнил ущелье, над которым нависали ослепительно белые заснеженные вершины хребта. Группа распласталась на камнях в стороне от вертолетной площадки. Под кустом с большими, похожими на лопухи листьями лежал на носилках американец. Ему, по всей видимости, стало еще хуже. Он крикнул что-то в бреду, пытался встать, но примостившийся рядом Алан прижал его к носилкам.

Сарматов посмотрел на небо, перевел взгляд на часы и хмуро произнес:

– Мужики!.. Мы здесь уже шесть часов паримся. Похоже, напрасно ждем – уходить надо!..

– Куда? – устало спросил Савелов.

– Не куда, а откуда! Отсюда уходить нужно, а там сориентируемся.

– Обули нас, командир? – глядя прямо в глаза Сарматову, спросил Силин.

– Обули! – кивнул Сарматов, и на лицо его опустилась тень злости, смешанной с обидой.

– Почему, командир? Зачем они это с нами делают?

– Я знаю столько же, сколько и ты, Силин. И задавать мне такие вопросы бессмысленно, – ответил Сарматов, еле сдерживая себя от того, чтобы не разораться во всю глотку, от того, чтобы не покрыть трехэтажным матом свое начальство, безнадежную ситуацию, душманов, которым никак не живется мирно, чужую землю под ногами, по которой приходится топать вот уже который день, и даже беднягу Силина за то, что он задает глупые вопросы, на которые он, Сарматов, не может знать ответа.

– А я вот понял, в чем тут фокус!.. – воскликнул Силин.

– Что-о?.. – удивленно протянул Сарматов. – Что ты понял?

– Да то, что, чтоб отмазаться от пакистанской ноты, нас списали… Я, мол, не я, и жопа не моя, так?.. Когда счет на тысячи, десяток лишних жмуров – ништяк!.. – завопил Силин.

– Тоже мне стратег, – бросил Сарматов и обратился к группе: – Кончай расслабляться, мужики! В дорогу пора!

* * *

На лице Силина появилась странная блуждающая улыбка. Он больше ничего не сказал, молча запихнул в рюкзак пожитки и встал с места.

– С чего тащишься, Громыхала? – остановился возле него Бурлак. – Уел командира! Он что, в другой лодке плывет?

– Тогда чего он о государственной важности, об интернациональном долге лепил? Я в долг не брал ни у Горбачева, ни у ихнего Наджибуллы… Не брал, значит, не должен, блин! И ты не должен на минном поле раком становиться!.. – вновь взорвался Силин.

– Работа у нас такая. А со своими долгами худо-бедно сам разберусь. Коли у тебя очко дрогнуло, так и скажи! Чего со своими-то ребятами разборки чинить?.. – жестко сказал Бурлак.

– Своими? – переспросил Силин и кивнул на очнувшегося американца: – Я у ихнего писателя, армянина Сарояна, как-то вычитал, что в нашем сучьем мире каждый является солдатом своей собственной армии.

– Ну, у них там, может быть, и так, а у нас…

– А у нас в квартире газ! – оборвал Силин и, закинув за спину рюкзак, взялся за носилки.

Отвесные скалы по сторонам ущелья то расходились, открывая перед идущими долину, то сходились до узкой теснины, в которой клокотал и ярился пенный поток. Тропа все время вилась рядом с рекой. Идти приходилось по камням, по песку, а то и продираться через заросли все того же колючего кустарника с лопушиными листьями, через сплетение ветвей которого снопами прорывались солнечные лучи.

Внезапно где-то далеко, за спиной группы, раздался глухой взрыв. Он резонировал в скалы и еще долго гулял по ущелью раскатистым эхом.

– Что это? – спросил Савелов. – Может, вертушка прорвалась и ее накрыли?..

– Мина, – ответил Бурлак. – Воды с гор прибавилось, поволокло ее по течению, по камням побило, вот она и взорвалась.

– Старайтесь не следить, мужики! – предупредил Сарматов. – Те, кто нас ищет, могут захотеть проверить, что взорвалось.

К шагающему Сарматову пристроился Савелов.

– Майор, ты веришь в то, что нас списали? – спросил он.

– Это имеет значение? – равнодушно уточнил Сарматов.

– Для меня – да. Я хочу знать правду!.. – вспыхнул, как сухая спичка, Савелов.

– «Успокойся, смертный, и не требуй правды той, что не нужна тебе!» – процитировав Есенина, Сарматов усмехнулся и продолжил: – Или вот еще: «Нет правды на земле, но нет ее и выше!»

– А что же есть тогда, Игорь? – задумчиво глядя под ноги, спросил Савелов.

– Большая куча дерьма, и мы в ней копаемся. Уже семьдесят лет копаемся! – брезгливо бросил Сарматов.

– Я не о том!.. – оборвал его Савелов.

– А я о том! Миллионы погибли в Гражданскую, десятки миллионов – в коллективизацию, десятки миллионов – в Отечественную, сотни тысяч – в корейскую, миллион с хвостиком чужих, десятки тыщонок своих – в эту, афганскую. А тут всего-то речь о тринадцати душах!.. Почему, Савелов, в любезном нам Отечестве правда с кривдой всегда в обнимку ходят?.. Спроси у тестя – почему?.. Может, всевышним так задумано, а может, такими, как тесть твой?.. Что смотришь? Ведь у нас в России спокон веков было две напасти – внизу власть тьмы, а наверху тьма власти. Но должна же эта тьма хоть немного мозгами шевелить!

Савелов промолчал и лишь криво усмехнулся. Сарматов встряхнул носилки с американцем и сказал скорее самому себе, чем обращаясь к кому-нибудь:

– Очнулся, мистер!.. Чего глаза таращишь?

Бросив на Сарматова длинный взгляд, Савелов вдруг поменял тему разговора и сказал:

– Я у генерала твоего спросил как-то: почему, мол, хоть на Сарматова и цацки сыплются дождем, и Суворовское за ним, и академия, а он в тридцать пять все майором на брюхе ползает?

– Какие мои годы, Савелов! – улыбнулся Сарматов. – Вон Морозову – сорок, капитанские погоны будто автогеном к плечам приварили. Почему?.. А потому, что капитан Морозов смеет свое суждение иметь!

– Примерно то же сказал мне генерал о майоре Сарматове…

– Что ж ты тогда до меня докопался? Все, что тебе нужно, это сделать вывод… Правильный вывод, Савелов, понимаешь?..

– И тебе тоже, Сарматов!

Восточный Афганистан

15 мая 1988 года

Постепенно ландшафт меняется. Залитое зеленым лунным светом ущелье заметно расширилось, стала полноводней река, более густыми заросли по ее берегам.

Под сенью столетних деревьев и колючих карагачей группа тащилась на запад. Впереди шагали несколько человек охранения, двое бойцов в небольшом отдалении замыкали цепь. По-прежнему блуждали вокруг горящие огоньки шакальих глаз.

– Отдохни, Сармат, – сказал капитан Морозов, отстраняя того от носилок со стонущим американцем. – И включи-ка радио, что ли. Послушай, может, чего умного скажут?..

Сквозь шум и треск из приемника доносилась русская речь.

– «Маяк», – сказал Шальнов. – Сейчас информационная передача начнется.

«Бундестаг присвоил звание „Почетный гражданин Германии“ выдающемуся борцу за мир Михаилу Сергеевичу Горбачеву, – сообщил диктор. – На переговорах в Женеве по Афганистану между сторонами при посредничестве американских и советских представителей достигнут значительный прогресс, вместе с тем остаются противоречия в вопросах будущего политического устройства и состава коалиционного правительства, а также в сроках и условиях вывода советских войск…»

– Да, – вздохнул Морозов. – Драку легко начать – трудно закончить.

«…МИД СССР выражает решительный протест пакистанскому правительству в связи с имевшим якобы место инцидентом на афгано-пакистанской границе и расценивает пакистанскую ноту и шумиху, поднятую некоторыми средствами массовой информации, как шаг к осложнению пакистано-советских отношений. Лидер Народной Республики Афганистан Наджибулла в интервью корреспонденту „Правды“ заявил о полной непричастности правительственных войск к данному инциденту и расценил его как очередную провокацию пакистанской военщины, направленную на втягивание Пакистана в открытую войну против афганского народа…»

– Мы по уши в дерьме, а они все в белых фраках! – сплюнул Бурлак, идущий впереди, и, вдруг сорвав с плеча пулемет, насторожился. – Командир, шакалы притихли! – прошептал он.

– Все замрите! – приказал Сарматов и приник ухом к земле. – Вроде бы тихо, но что-то не так! – шепнул он, приподнимаясь.

– Может, к дождю? – высказал предположение Алан. – К дождю эти твари затихают.

– К «духам» это, а не к дождю! – уверенно бросил Сарматов.

– С чего ты взял? – недоверчиво спросил Алан, но тем не менее заклеил пластырем рот американцу.

– Занимаем вон ту высоту! – Сарматов указал на нависшую над рекой скалистую глыбу со стесанным верхом, которая, казалось, чудом удерживалась на месте.

Стараясь держаться в густой лунной тени, бойцы бесшумно преодолели семидесятиметровую крутизну и оказались на вершине огромной глыбы; замыкающие ухитрились даже поднять туда и носилки с американцем.

– Занять позицию для боя! – приказал Сарматов.

– Який бой? – недоверчиво спросил старший лейтенант Харченко. – Тыхо, як на погости!

Опровергая его слова, из глубины ущелья донеслось еле слышное конское ржание.

Харченко застыл с открытым ртом.

– Цэ нэ людына! – опомнившись, прошептал он, косясь на Сарматова. – Вин… вин – компьютер!

– Кто? – так же шепотом спросил залегший за камень Силин.

– Та Сармат! – опускаясь рядом, ответил Харченко. – Як вовк, кров чуе!..

– Угу! – усмехнулся Силин. – Ни комплексов, ни сомнений!.. Только не волк он, а пес, псина сторожевая…

– Бреши!.. Пес – вин на кабана, на зайця, а козак – вин на вийну…

– А пошел ты! – бросил, отворачиваясь, Силин. – Нашли тоже Сталлоне… Русского разлива.

Сарматов тем временем до ряби в глазах вглядывался через бинокль ночного видения в окружающий ландшафт. Пока было все спокойно. Кругом виднелись только залитые лунным светом скалы, черные провалы расщелин, мерцающая антрацитом под лунным светом лента реки и темные расплывшиеся пятна кустарников. Над одним из таких пятен внезапно возник движущийся клуб пыли, а скоро показались и всадники – человек пятьдесят, скачущие на взмыленных конях.

– Что там, майор? – тихо спросил Савелов.

– «Духи»! – глядя в бинокль, констатировал Сарматов. – Братва, сидеть тихо, как мыши!.. Огонь – только по моей команде!

«Духи» осадили коней напротив скалы на противоположном берегу реки. Всадник на крутошеем ахалтекинце обвел ущелье камчой, и все с гиканьем веером рассыпались по сторонам.

– По нашу душу, ясно! – шепнул Сарматов Савелову. – Но след, похоже, не взяли.

Преодолев реку, часть всадников поскакала по берегу в сторону глыбы, на скошенной вершине которой затаилась группа. Прицелы бойцов ловили зеленые от лунного света лица. Грохот копыт нарастал стремительно и неотвратимо. Все громче слышались гортанные выкрики. У подножия глыбы всадники сбились в круг и о чем-то возбужденно заспорили. Один из них – по обличью, по манере сидеть в седле явно европеец – показал камчой на вершину. Двое всадников погнали коней к тому склону, по которому совсем недавно поднялась группа Сарматова.

– Почему не даешь команду, майор? – лязгая зубами, спросил Савелов.

Сарматов наклонился к его уху:

– Пикнешь еще раз – завалю первым!.. – В голосе его слышалась еле сдерживаемая ярость.

Савелов закрыл бледное лицо ладонями, а Сарматов ящерицей скользнул в темноту.

А всадники тем временем гнали коней все выше и выше по склону. В самом крутом месте подъема конь под первым наездником неожиданно захрапел, закрутился на месте и, несмотря на удары камчи, отказался скакать вперед. Под насмешки оставшихся внизу всадник возвратился назад. Однако конь второго легко преодолел крутизну и вместе со своим хозяином стремительно помчался к вершине по самой кромке нависшего над рекой обрыва. До вершины оставалось совсем немного, когда конь, захрапев, шарахнулся от куста, растущего между камнями, в сторону. Разъяренный наездник, с трудом сдерживая жеребца, ударами камчи направил его прямо на куст. Конь повиновался его воле. Но едва его копыта взмыли над скалой, как от куста отделилась черная тень. Блеснула в лунном свете сталь ножа, в одно мгновение распоровшая конское брюхо. Прошло еще несколько мучительных секунд, в течение которых казалось, что ничего не происходило. Потом конь резко шарахнулся в сторону и вместе со всадником опрокинулся с обрыва в реку…

В воздухе повис крик ужаса, затем послышался глухой удар… Оставшиеся внизу всадники закрутились на месте, загомонили, часто повторяя: шайтан, шайтан. Затем, как по команде, все бросили своих коней в воду. Выбравшись на противоположный берег, они погнали их вперед по ущелью. И когда вдали стих шум копыт, а по ущелью снова то там, то здесь начали вспыхивать шакальи глаза, Сарматов недоуменно спросил Алана:

– Что их так напугало?

– Шайтан! – ответил тот. – Это ущелье пользуется дурной славой – они говорили, что шайтан живет здесь. Он не любит, когда его тревожат, и не отпускает гостей живыми. «Духи» думают, что лошадь сбросил шайтан, а не ты, командир.

– Темнота средневековая! – засмеялся пришедший в себя Савелов. – Чурки немытые!

– Не возникай, капитан! – осадил его Сарматов. – О чем они спорили, Хаутов?

– О том, шайтан-бала мы или нет, – ответил Алан и пояснил: – Шайтан-бала – это дети шайтана.

– Ну, и на чем сошлись? – заинтересованно спросил Сарматов.

– Сошлись на том, что возникать из ничего, убивать много правоверных, красть американских полковников могут лишь шайтан-бала. А искать шайтан-бала бесполезно, так как им помогает отец их – дьявол. И еще. – Алан согнал с лица улыбку и серьезно продолжил: – Их отряды рыщут по всем тропам, этот – один из них. Командуют всеми цэрэушники и пакистанцы из ИСИ. Входы и выходы из всех ущелий перекрыты. За американца и за нас назначен бакшиш – миллион баксов…

– Миллион?! – вырвалось у Силина. – Ты ничего не перепутал?..

– Я с детства фарси учил! – обиделся Алан и продолжил: – Некоторые люди Наджибуллы тоже хотят этот миллион и обещают Хекматиару наши головы, если мы попадем к ним.

– «Восток – дело тонкое!» – вздохнул Бурлак. – Представляю, сколько русских голов они уже перетаскали Хекматиару!..

Встретившись взглядом с Сарматовым и тут же отведя глаза, Силин сказал:

– Ты был прав, командир!.. Этот американский пидор знает что-то такое, за что они готовы миллион выложить, лишь бы того, что он знает, больше никто не узнал.

– Прав-то прав, да кому от этого легче! – кивнул Сарматов и потер виски. – «…Налево – засада, махновцы – направо!» И Хекматиар бакшиш хочет, и вояки Наджибуллы… Даже если мы с боем вырвемся из этой мышеловки – все равно к нему попадем…

– Насколько я осведомлен в оперативной обстановке, наши там, за хребтом, – показал Савелов на залитые лунным светом заснеженные пики хребта.

– Там, – согласился Сарматов. – Однако с таким грузом, – кивнул на американца, – хребет нам не одолеть!

– Налегке могли бы! – произнес Савелов, неотрывно глядя в сторону американца. – Старик, – обратился он к Сарматову, – рано или поздно придется принимать кардинальное решение. А ему, – он кивнул на американца, – все одно не выкарабкаться.

Сарматов промолчал и пристально посмотрел на Савелова. Перед ним вновь покачивалась на свинцово-серой воде льдина…

* * *

…Сарматов, Бурлак и Алан бегут по обрывистому берегу северной реки и кричат вразнобой:

– Не стреляй, Савелов, возьмем его!..

– Остановись!.. Не стреляй!..

– Возьмем!..

Лейтенант Савелов, бросив взгляд в их сторону, приникает к автомату.

– Приказываю – не стреляй! – кричит Сарматов.

Грохочет очередь. Зэк на льдине, раскидывая по сторонам руки, валится лицом вниз, словно большая тряпичная кукла.

Трое на высоком берегу смотрят на уплывающую в хаос ледохода льдину, на белой поверхности которой черным крестом распростерта фигура человека…

* * *

– Я тебе не старик! – зло усмехнулся Сарматов, в упор глядя на Савелова. – Мы с тобой соль пудами не ели! – И, силясь отогнать картины из прошлого, трясет головой.

– Прошу прощения, товарищ майор! – сухо произнес Савелов. – Но глупо рисковать лучшей в ведомстве спецгруппой. Тем более выполнить приказ она не может по не зависящим от нее обстоятельствам. В Москве, обещаю, я приложу все усилия, чтобы виновные были найдены и понесли наказание, какие бы звезды они ни носили.

– Красиво поет, пташка! – усмехнулся Бурлак.

Игнорируя его, Савелов продолжил:

– Но, товарищ майор, как старшие, мы отвечаем перед командованием за сохранность группы.

– А перед тем, что здесь? – Сарматов показал на грудь.

– Нравственно-эмоциональные сентенции к делу не пришиваются! – сухо парировал Савелов.

Бурлак стукнул себя по коленям кулаками:

– Командир, вспомнил я, чем песня кончилась!

– Песня?.. Какая песня? – не сразу врубился Сарматов. А потом понял, что речь идет о той, не допетой на минном поле песне. – А ну!..

– «В дождях холодных нас скроет осень, в объятьях крепких сожмет ГУЛАГ, статья суровая – полтинник восемь, клеймо навек – народа враг!..» – Прервав пение, Бурлак схватил Савелова за плечо и выдохнул ему в лицо: – Уже и дело сшил, сука!.. Думаешь, военный прокурор не поймет, что мы тут не по паркету шаркаем, а войну пашем?!

– Тише на поворотах, Бурлак! И кстати. Я ни словом не упоминал здесь военного прокурора!

– А я научился понимать не то, что упоминают, а что хотят упомянуть! – Сплюнув, Бурлак отошел в сторону.

Алан панибратски хлопнул Савелова по плечу и, улыбаясь, сказал:

– Не нервничай, дорогой! Рожденный умереть от геморроя не отдаст концы на телке…

– Убери руки, старлей! – сорвался на крик Савелов и оттолкнул Алана в сторону.

– Ну зачем так, дорогой? – не отставал Алан. – Если гора не хочет идти к Магомеду – на хрен такой гора!..

– Ты к чему это, старлей? – немного успокоившись, спросил Савелов.

– К дождю, дорогой. А может, к большому восхождению.

– Пошли вы!.. С Магомедами, горами и дождями!.. Обожжетесь, крутые ребята!.. – вновь начал нервничать капитан.

– Не знаю, обожжемся ли, а говна, чую, нанюхаемся!.. – усмехнулся Бурлак.

– Прекратить разговоры! – прикрикнул на них Сарматов, которому уже порядком надоел этот треп. Он повернулся к Савелову: – А с вами, капитан, мы продолжим разговор в более комфортных условиях.

* * *

Утренние рассветные сумерки вползают в ущелье. Река вновь окутывается молочным туманом. Камни и деревья по ее берегам приобретают странные, размытые очертания. Кажется, что у реки столпились сказочные великаны, страшные чудовища, фантастические животные. Местами туман встает сплошной стеной, и тогда Сарматову, чтобы оценить обстановку, приходится взбираться на камни, возвышающиеся над ним. Вынырнув в очередной раз, он поднес к глазам бинокль. Кругом виднелись только крутые галечные осыпи, валуны, кустарники и отвесные скалы на противоположной стороне ущелья. Все было тихо и мирно, но что-то заставляло его быть внимательным. Он уловил какое-то движение за кустами и насторожился. Наконец из кустов грациозными, легкими прыжками выскочил круторогий горный баран – архар – и застыл на скалистом утесе. Почувствовав присутствие людей, он ударил о камень копытом и, нехотя развернувшись, поскакал в черный провал расщелины.

Сарматов передал бинокль вышедшему из-под туманного полога Алану.

– Вон там, у ствола сухого дерева, почти на вершине, не пещера ли? – спросил майор.

– Да вроде бы. Но нужно проверить.

– Давай с Бурлаком. Только без шума…

– Есть! – мгновенно откликнулся Алан.

Проводив взглядом растаявших в тумане Алана и Бурлака, Сарматов скомандовал:

– Привал, мужики!

Харченко и Шальнов опустили носилки с американцем возле самой воды. Сарматов потрогал его за здоровую руку и спросил:

– Пей, полковник. Прошу тебя, пей, а?

Тот лишь пристально посмотрел на него мутным взглядом. Выглядел американец еще хуже прежнего. Глаза его ввалились, исхудавшее лицо почернело, губы потрескались и спеклись.

– Ну что же ты?.. – спросил Сарматов, и в голосе его уже не было прежней злости.

Еле шевеля распухшими губами, американец вытолкнул из себя:

– В уставе американской армии сказано… если нельзя выполнить приказ, офицер обязан… обязан принять все доступные меры для спасения своей жизни и жизней подчиненных.

– Сдаться «духам»? – резко оборвал его Сарматов.

– Такие, как… ты, не сдаются, – спокойно ответил американец.

– Тогда что же?

– На войне жестокость – способ… способ спасения, майор.

– Ах, вот ты о чем!..

– Я все равно обречен. И это понятно не только мне, но и тебе. Я смирился… с неизбежным.

– Ну-у, еще не вечер, полковник! – твердо сказал Сарматов.

– Я не доживу… не доживу и до вечера, – напрягая все силы, шептал американский полковник. – Лучше реши все сейчас… Иначе вам… вам не выбраться из этих… этих проклятых гор.

– Тебя вдруг стала заботить наша судьба? – удивился Сарматов.

– Да!

– Почему?

– Это… это не имеет значения.

Сарматов внимательно посмотрел на американца:

– Мы действительно раньше не встречались, полковник?

– Теперь… это уже неважно, – захрипел тот и закрыл глаза.

* * *

Алан и Бурлак преодолели крутизну склона и взобрались на одну из террас. Там среди камней вилась еле заметная тропинка, уходящая в распадок между отвесными скалами. Пройдя по ней, бойцы вышли на примыкающую к отвесной скале ровную площадку, с трех сторон окруженную пропастью.

– Сармат был прав, здесь пещера! – сказал Алан, показывая на проем в скале.

Держа автомат наготове, Бурлак заглянул в ее черное чрево и тут же отшатнулся.

– Там кто-то есть! – шепнул он срывающимся голосом.

Из пещеры донеслись громкие беспорядочные стуки и непонятное фырканье. Даже от входа было видно, как в глубине пещеры перемещались две горящие точки.

– Может, не врали «духи»? – воскликнул Бурлак. – Может, шайтан, а?

– Снежный человек, слушай! – прохрипел, хватая его за руку, Алан.

– Уффф! – выдохнул Бурлак. – Блин, его нам только и не хватало! А может, опять сова? А?

– Да нет, Ваня, это снежный человек!.. Клянусь мамой – он!.. Я слышал, они здесь водятся!

– Е-мое!.. Что делать-то с ним? – на полном серьезе вопросил Бурлак.

– Ваня, я считаю, надо его живым брать! – давясь от смеха, но делая непроницаемое лицо, ответил Алан.

– Зачем? – вконец озадачился Бурлак.

– Для науки! – шепотом объяснил Алан. – Они же редкий исчезающий вид! Кто знает, может, этот вот вообще последний!

– Я в книжке читал – они трехметровые! Как мы его брать-то будем, такого громадного? – спросил Бурлак, не отводя взгляда от входа в пещеру. – Гляди, гляди, как глазищами лупает!..

– Ничего, прорвемся, Ваня! Сейчас я его, голубчика, обездвижу, а там уж мы с тобой вдвоем как-нибудь управимся! – крикнул Алан и бросился в пещеру.

Но едва он сделал несколько шагов, как что-то огромное и лохматое сбило его с ног. Бурлак бросился на помощь, но страшный удар выбросил его из пещеры. Однако Алану все же удалось вцепиться в лохматый бок неведомого существа и даже закинуть на него ногу. Матерый архар выскочил на площадку и, делая громадные прыжки, пытался сбросить с себя непрошеного наездника.

– Ваня, Ваня, кто это? – крикнул Алан истошным голосом. У него перед глазами была лишь шерсть животного, через которую он никак не мог разглядеть, кого же он все-таки оседлал.

– Блин, да это ж козел! Козел, слышишь, Алан! Мать твою! – очухался Бурлак.

– Кто козел?.. – заорал Алан, еще сильнее вцепляясь в шкуру животного.

– Он – козел! – крикнул в ответ Бурлак.

– Какой, слушай, козел?..

– Рогатый, блин!

– Ваня, клянусь мамой, его живым брать не надо!

– Так бы и сказал! – определился наконец Бурлак и в прыжке всадил десантный нож между лопатками архара. Тот запрокинулся набок, подмяв под себя Алана. На лицо Алана хлынула кровь.

– Ваня, сними его, а! – захлебываясь, крикнул тот.

Бурлак после нескольких безуспешных попыток исхитрился схватить архара за дергающиеся в конвульсиях ноги и оттащить в сторону.

– Блин, центнера два в нем! – прохрипел он.

Отдышавшись, они посмотрели друг на друга и вдруг зашлись в неудержимом хохоте:

– Ха-ха-ха, снежный человек!

– Для науки! Брать живым! Ха-ха-ха!

– Трехметровый! Ха-ха-ха!

– Клянусь мамой! Ха-ха-ха-ха-ха!

– Козла живым не надо! Ха-ха-ха-ха-ха!

* * *

Откуда-то сверху через невидимые щелки в пещеру лился рассеянный свет, по стене напротив входа текла и исчезала в трещине пола струйка воды, в стороны уходили два тупиковых ответвления. Луч карманного фонаря прошел по стенам и уперся в затянутый паутиной угол.

– Сюда, мужики! – позвал Сарматов, тщательно высвечивая что-то в пещере.

Бойцы подошли к командиру. В луче фонаря они увидели два скелета. На полу возле них валялись проржавевшие карабины и истлевшая амуниция. Сарматов стал разглядывать останки.

– Английские солдаты… Дворец этот не посещался с… с девятнадцатого года, – наконец сообщил он собравшимся.

– С девятнадцатого? – переспросил Шальнов.

– Со времени третьей англо-афганской войны, – пояснил майор.

– А кто в ней победил? – поинтересовался Алан.

– Афганцы. Собственно говоря, как и в предыдущих двух.

– Они и англичанам вломили? – удивился Шальнов.

– Вообще-то, друг мой, – сказал Сарматов, – войны не считаются законченными, пока не захоронены все погибшие в них солдаты.

– Христолюбивое русское воинство, – громко произнес Шальнов. – Нам выпала историческая миссия закончить третью англо-афганскую войну!.. Кто «за»?..

– Можэ цю погану вийну зараз закинчить та на ридну Львивщину отбути! – вздохнул Харченко. – Скильки можно у крови наший та афганский купатыся?

– Об этом на Старой площади при случае спроси, – посоветовал Морозов.

– Щоб у ных там погани очи на потылыцю повылазылы!

Бойцы осторожно сложили останки англичан в нашедшуюся в одном из рюкзаков полиэтиленовую пленку, туда же присовокупили их карабины и амуницию.

Затем Морозов и Шальнов опустили скорбный груз в разлом между двумя глыбами. Перед разломом собралась вся группа, а рядом в тени скалы стонал на носилках американец, пытаясь принять сидячее положение.

– Майор, – громко обратился к Сарматову Савелов. – Как раз в девятнадцатом году, когда эти тут геройствовали, Красная Армия гнала английских интервентов с нашего Севера.

– И что? – откликнулся тот.

– В нашем-то положении чего с покойниками возиться, с чужими? Чего выпендриваться?.. Уверяю, сей факт историей не будет отмечен…

– Я в этом и не сомневаюсь. Но только мы ведь это делаем не для истории! – резко ответил Сарматов и отвернулся от Савелова.

– Группа, равняйсь! Смирно! – скомандовал майор.

Американский полковник, которому все же удалось сесть, хотя было видно, что это доставило ему сильные мучения, с удивлением смотрел на застывших в строю с оружием в руках бородатых, в изодранной одежде бойцов.

– На караул! – тихо сказал Сарматов, и бойцы четко исполнили команду. – Прах солдат Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии земле предать! – произнес Сарматов и поднес к берету руку.

Камни вперемешку с землей заполнили разлом.

* * *

Американец, не выдержав напряжения, уронил голову на носилки и погрузился в забытье. Он не приходил в себя, даже когда Алан и Сарматов начали разбинтовывать его плечо. Сняв ленты, оба переглянулись.

– Слушай, Сармат! – воскликнул Алан. – Что ты смотришь? Ты в Анголе кубинца рэзал, да?.. Почему этого не хочешь?..

– Там йод, антибиотики были! – отмахнулся Сарматов. – Без анестезии он умрет от болевого шока.

– Ты-то, Хаутов, чего возникаешь? – вмешался в разговор вставший на пост у входа в пещеру Силин. – Его семья без куска хлеба не останется. У них платят – не то что нам! И страховой полис… А апартаменты – верняк, не однокомнатная в хрущобе, как у командира!

– Нашел, о чем сказать! У других и этого нет, – пробурчал Сарматов.

– А другие у нас что, как мы, по всему шарику жопу на британский флаг рвут? – вскинулся Силин. – Как мы, в кровище купаются, да?

– Надо кому-то делать и эту работу! – присоединился к разговору Алан.

– Надо! – с сарказмом передразнивает Силин и бьет кулаком по камню. – Торгашам, партайгеноссе всяким надо лопатой грести бабки под себя, а нам, грешным, надо по чужим горам на карачках ползать!

– Нэ напрягай, Сашка. Сам же выбрал себе работу, – попросил Алан. – Что ты заладил про свои деньги? Замолчал бы, что ли! И так тошно…

Но Силин будто не слышал просьбы Алана. Его несло:

– Командиру за задание «государственной важности» еще одну цацку кинут, любуйся, мол, майор, цацкой и не возникай с вопросами, а возникнешь – цацку отнимем, тебя куда надо отправим…

– Ты что наезжаешь, плохо спал, да? – перебил его Алан.

– Я вообще спать не могу! – сказал, кусая губы, Силин. – Все думаю – какое мне дело, кому афганцы молиться будут?.. Ленину или своему Аллаху?

– Сбавь обороты, Саша! – начал злиться Сарматов и, отвернувшись от Силина, обратился к Алану: – Где бы нам емшан-травки надыбать, да поболее, а?..

– А зачем надо, командир?

– За надом!.. Скоро узнаешь.

– Все ущелье обыщу, а надыбаю, Сармат! – понимающе воскликнул Алан.

– Давай, дуй с Бурлаком! Да возвращайтесь поскорее, – кивнул Сарматов и отошел к краю пропасти.

Туман рассеялся и открыл ущелье, прорезанное извилистой лентой реки. В белесом небе, в стороне, где пролегала пакистанская граница, парили большие черные птицы, описывая над землей широкие круги.

– Что-то грифы разлетались? – спросил подошедший Силин. – Не «духи» ли?..

– Кониной разговляются, – морщась, ответил Сарматов.

– А-а! – протянул Силин и подвинулся ближе к майору. – Командир, мы с тобой давно не целки…

– О чем хлопочешь? Никак в толк не возьму? – поинтересовался Сарматов.

– О летунах, которых они послали на верную смерть!.. – зло объяснил Силин.

– Летуны уже в наших хлопотах не нуждаются!

– Мы нуждаемся! – перешел на шепот Силин. – За хребтом – наши. Траверснуть хребет, как два пальца…

– А американца куда денем? Об этом ты подумал?

– Понимаю, тебе его замочить офицерская честь не позволяет. Давай я… А перед тем – за кадык его: говори, мол, сука, все, что знаешь! У меня расколется, как арбуз перезрелый!

– Складно поешь! – оборвал его Сарматов и отвел глаза.

– Кончай, командир, совесть мучить! Ему все равно уже всевышний путевку в рай выписал, а мужики ничего не поймут… – продолжал шептать Силин.

Сарматов с негодованием посмотрел на Силина и с яростью схватил его за грудки:

– В помощники к всевышнему набиваешься, чмо рваное?!

Вышедший из пещеры Савелов, заметив сцепившихся Сарматова и Силина, громко прокричал:

– Есть проблемы, мужики?

– Нет проблем! – ответил Силин и, вырвавшись из рук Сарматова, отошел к пещере.

– Если вернемся, я тебя к такой-то матери из отряда! – бросил ему в спину Сарматов.

Силин повернулся к Сарматову и, кривя губы в ядовитой усмешке, сказал:

– Если!.. Судьба – она кошка драная, командир…

Сарматов обжег его бешеным взглядом и ушел в пещеру. К Силину подошел Савелов.

– Хороший мужик майор, только ему его геройство свет застит, – сочувственно произнес он и добавил: – Не мешай, а то он по тебе как на танке проедет.

– А мне его геройство на хрен не нужно! – хмуро ответил Силин, всматриваясь куда-то в горизонт. – Я ему тоже не портянка… чтобы меня раком ставили!

– Если что, рассчитывай на мою помощь, – сказал Савелов и протянул руку.

Силин некоторое время стоял задумавшись, будто не замечая протянутой руки, затем взял и отвернулся.

Носилки с американцем стояли в пещере у самого входа. С губ полковника срывался уже не стон, а хрип вместе с пузырьками сукровицы.

– Очнись, полковник! – обратился к нему Сарматов, тряся его за плечи.

Тот лишь остановил на нем мутный блуждающий взгляд и ничего не сказал.

– Твоя рана не оставляет надежды, – сказал Сарматов. – Сожалею, но у меня нет другого выхода!

Ввалившиеся с охапками полыни в пещеру Алан и Бурлак, увидев склонившегося над американцем Сарматова, остановились.

– Горькой травки у них, как и сладкой, тоже в избытке! – пробасил Бурлак, обращаясь к Сарматову.

Молча кивнув, Сарматов снова склонился над американцем.

– Пусть будет, как назначено судьбой, – прошептал тот. – Лишь бы только помолиться… помолиться наедине, а, майор? Это не займет много времени…

– Конечно! – сказал Сарматов и кивнул Бурлаку и Алану. Те вынесли носилки с американцем из пещеры и поставили возле камня.

Из глубины пещеры, где бойцы разделывали тушу архара, вышел капитан Морозов и подошел к Сарматову. В одной руке у него был котелок, наполненный кровью, в другой – здоровенные витые рога козла.

– Американцу попить бы кровушки – сила в ней! – сказал он, кивая на котелок. – В моей Даурии от всех хворей – рога марала. Потру, пожалуй, в порошок – глядишь, и архарьи силу имеют.

– Добрая душа ты, Егор Степанович! – усмехнулся Сарматов.

– В нашем-то деле не должна она быть недоброй, – сказал Морозов.

– Егор Степанович, спирту бы?

– Спирту? – вскидывается тот. – Ты что, командир?..

– Да я не себе… Американцу вместо анестезии.

– А я уж подумал!.. – облегченно вздохнул Морозов. – Пулю выковыривать будешь?..

– Да. Хотя шансов, мягко сказать, немного…

– Спирт есть, командир. Я еще в Кабуле все их сидоры перетряс – фляг семь наберется.

– Ничего себе! – воскликнул Сарматов. – Тащи!

Американец сидел, привалившись здоровым плечом к камню. Когда Сарматов и Алан встали у него за спиной, он, не поворачивая головы, произнес:

– Я готов, майор!

Упираясь здоровой рукой в камень, он пытался встать на ноги, и, когда с помощью Алана ему это удалось, он обвел взглядом снежные хребты и прошептал:

– Круг… круг замкнулся! Все же как странно пересеклись наши пути!..

– Не мы их выбираем, полковник, – ответил Сарматов. – Я тоже узнал тебя, «падре»!..

Американец кивнул головой и, не поворачиваясь, спросил:

– Ну и как вы собираетесь со мной покончить?

Сарматов и Алан переглянулись. У обоих на лицах было написано удивление, смешанное с отвращением. Повисла тягостная тишина, которую наконец прервал Сарматов.

– Я – русский офицер, а не заплечных дел мастер! – сухо сказал он и, поймав мутный взгляд американца, тихо добавил: – Тебе, полковник, предстоит операция – без анестезии, ты согласен?

– Так вы не собираетесь меня… – вырвалось у американца.

– Вы согласны? – прервал его Сарматов, повторяя прежний вопрос.

– Что ж, надежда умирает вместе с нами! – после длительной паузы сказал американец. – Но… но хочу, чтобы ты знал… знал, майор, что борьбу… с коммунистами… я выбирал сам!

– С этим не ко мне, а к капитану Савелову. Он у нас специалист в области идеологических противоречий, – сказал Сарматов и протянул американцу кружку со спиртом. – Это, конечно, не виски, но другой анестезии предложить не могу.

Полковник залпом выпил спирт, и тут же к его губам Алан поднес кружку, наполненную кровью архара.

– Пей, дорогой! Пей!

Едва сдерживая тошноту, американец все же осилил полкружки.

– Вторую в моих горах пьют за Аустерджи, – сказал Алан, снова наполняя кружку спиртом.

– Что он сказал? – переспросил у Сарматова полковник. – Что такое Аустерджи?..

– Аустерджи – это святой Георгий, – пояснил Сарматов. – Осетины всегда поднимают второй тост в его честь.

– Ну так за Аустерджи! – прохрипел американец и опять залпом опрокинул спирт, запивая его кровью.

Отдышавшись, он обратился к Сарматову:

– Я слышал, что ваш русский православный бог любит троицу…

– Верно! – подтвердил тот.

Американцу налили третью кружку спирта, которую он, давясь, с трудом осилил.

– Хватит, больше не наливай! – остановил изготовившегося Алана Сарматов. – Такая доза «шила» и слона свалит!.. Ваня, раскурочь с десяток маслят, а порох – в кучку! – приказал он Бурлаку, прокаливая на костерке лезвие десантного ножа. – Алан, сунь ему в рот берет, чтобы американскую улыбку не попортил!..

Тщательно вымыв спиртом нож и руки, Сарматов подошел к американцу, который уже вырубился после наркоза и храпел на ложе из полыни у самого входа в пещеру.

– Держите его крепче, мужики! – попросил Сарматов. – Лишь бы вену не задеть! У меня руки от напряжения дрожат, – пробормотал он, погружая лезвие ножа в рану.

Американец стал дергаться и громко вскрикивать, но, к счастью, не просыпался.

– Держите его, мать вашу!.. – закричал Сарматов. – Терпи, полковник!.. Терпи!.. – бормотал он, хотя было ясно, что американец ничего не слышит. – Алан, лей «шило» прямо в рану…

Алан безропотно исполнил просьбу. Спирт смывал сгустки крови, и они, пузырясь, стекали на полынь.

– Где она тут, чмо долбаное! – бормотал Сарматов. – Найду тебя, сучара!.. Сейчас!.. Сейчас!.. Ага-а-а, вот ты где! Терпи, терпи, казаче, президентом станешь! – Лицо Сарматова заливал пот, буграми вздувались вены на шее.

– Алан, лей спирт в дырку! – закричал Сарматов. – Так, так, вылезай, дурища! Еще!.. Еще! Вот и она, долгожданная!..

Увесистый кусок свинца выскользнул из окровавленных рук Сарматова и с глухим стуком упал на землю. Подняв его и взвесив на ладони, Морозов покачал головой:

– Повезло, что из «бура». Из «калаша» ушла бы вбок. Ищи-свищи ее потом!

– Порох давай! – сказал Сарматов Бурлаку.

Порох полыхнул ослепительной вспышкой. Оставшиеся обугленные крупинки Сарматов молча высыпал в рану и прижал их широкими листьями подорожника. Сверху, на марлевый тампон, положил жгут полыни.

– Мужики, наложите тут повязку сами. А я пойду очухаюсь! – пробормотал Сарматов и, шатаясь, вышел из пещеры.

В раскаленном небе с неприятными резкими криками описывали круги грифы. Ущелье плыло в знойном мареве, лишь заснеженные пики хребта по-прежнему сияли гордой неприступной красотой.

Сарматов сел на корточки возле самого обрыва и посмотрел на горные вершины, пытаясь найти успокоение в их вечной, неизменной красоте. Из пещеры появился Алан. Он подошел к Сарматову и протянул ему кружку, от которой поднимался пар.

– Кофе, командир!.. – пояснил Алан.

– Кофе? – переспросил тот. – Какой кофе?..

– Растворимый… С сахаром… – растерянно посмотрел на командира Алан.

– Пошел ты! – вдруг закричал Сарматов и бросился к краю пропасти. Рвотные судороги сотрясли его тело.

Когда приступ прошел, он вернулся и положил руку на плечо Алана:

– Извини, брат… Душа с привязи сорвалась…

– Понимаю, Сармат! С кем не бывает! – улыбнулся тот.

– Ничего ты не понимаешь!.. Я ему пулю тащу, а сам еле себя сдерживаю… Ткнуть бы, думаю, тебя этим ножом под ребро… За всех наших ребят, тобой угробленных…

– О чем это ты?..

– Никарагуа… Кофейные плантации помнишь?

– Ну-у!.. – Алан по-прежнему ничего не понимал.

– Помнишь, мы все не могли понять, кто нас просвечивает…

– Ну-у?.. Помню…

– Так вот, очухается наш бравый полковник, ты у него спроси!.. Думаю, он много интересного тебе поведать может! Только тихонько спрашивай, чтоб мужики ненароком не услыхали, а то они его на мелкие кусочки разорвут!..

Владивосток

12 июня 1985 года

Самолет «Ту-154» с закрытыми иллюминаторами сделал круг над бухтой и пошел на посадку. Когда он замер на бетонке, в салон, заполненный бойцами Отдельной мотострелковой дивизии особого назначения, вошел высокий костистый генерал-майор в сопровождении свиты. Он еще с трапа рявкнул во все горло:

– Всем оставаться на местах! Переодеться в гражданское, получить оружие!

– Первый раз командира в гражданском вижу! – наклоняясь к Алану, шепотом сказал Бурлак.

Быстро переодевшись в гражданские костюмы и получив новенькие, в заводской смазке, «АК-74», бойцы заняли места в креслах.

– Слушай, вах!.. Почему мы его не женим? – воскликнул Алан, окидывая Сарматова оценивающим взглядом.

– Я ему предлагал, – сказал Силин. – А он – ткачиху не хочу. Казачку, сказал, подавай, чтобы, мол, ихнему роду не было переводу.

– А осетинка ему не подойдет, а? – спросил Алан.

– Чтобы по твоему Дигори сироты бегали? – вопросом на вопрос ответил Сарматов.

Двигатели самолета заревели, набирая обороты. Этот рев заглушил слова Сарматова. Самолет оторвался от бетонки и ушел в сторону ночного океана.

Никарагуа. Матагальпа

20 июня 1985 года

Дюжие парни держат строй перед сверкающими на солнце оцинкованными ангарами. Среди них нет ни одного, кого бы можно было принять за местного жителя. Сразу видно, что это чужеземцы, которых занесло сюда не случайно. Вдоль строя расхаживает костистый генерал, цепкими глазами впиваясь в лица бойцов.

– Слушать сюда! – зычно кричит он. – Кофе для местных – все равно что картошка для Рязани. Для интернациональной помощи в его уборке сюда прислали студентов из Польши, Болгарии, Румынии и других соцстран. Есть здесь и наши студенты… и студентки. Я не знаю, чем думали там – в Москве, когда их сюда посылали. Но это не наше дело. Наше дело: как зеницу ока охранять их. Смекаете, о чем я?..

– Так точно! – в шестьсот луженых глоток выдыхает строй.

– На вверенных вам объектах на любой шорох в кустах, на любое движение открывать огонь на поражение без предупреждения. Всех посторонних лиц, появляющихся на вверенных вам объектах, немедленно задерживать для опознания. Смекаете, о чем я, архаровцы?..

– Так точно! – опять выдыхает строй.

– Слушать сюда! – рявкает генерал. – Любые контакты со студентами категорически запрещены! Упаси вас господи клинья к студенткам подбивать!.. За это – в Союз, под трибунал! Смекаете, о чем я?..

– Так точно! – уже без прежнего энтузиазма отвечают бойцы.

– Я вам покажу – «так точно», жеребцы стоялые! – машет костистым кулачищем генерал. – Разойдись!.. Капитан Сарматов, для беседы!..

– Капитан Сарматов, для беседы… – рапортует подбежавший Сарматов.

– Не ори, Сармат! – морщится генерал, хватая его под локоть. – Ребятам-демократам районы уборки определили подальше от зон боевых действий, зато нашим – вдоль границы с… с соседним государством. А самый хреновый участок – у тебя.

– Поясните, товарищ генерал.

– Вокруг твоего участка в болотах – индейские поселки. Индейцы формально нейтралитет держат, поэтому сандинисты стараются на яйца им не наступать. Нейтралитет еще тот, но приказано этот фактор учитывать. Смекаешь, о чем я?..

– Так точно!

– Вот-вот!.. Еще супротив твоего участка в соседнем государстве у гусанос – оборудованные базы и лагеря. В их отрядах полно штатников… Цэрэушники, наемники, инструктора, в общем, всякой твари… и не по одной паре!.. Разведка докладывает, что в связи с нашим прибытием у них даже какой-то Джеймс Бонд объявился. Зашифрованный… Стало быть, жизнь у тебя там медом не будет, Сармат! Действовать придется почти автономно. Транспорт – раз в неделю. Туда – харч и боеприпасы, оттуда – мешки с кофе…

– Ясно, товарищ генерал! – отрапортовал Сарматов.

* * *

Неистово палит солнце над красным плоскогорьем, покрытым темнолистыми кофейными деревьями. За плоскогорьем со всех сторон сельва. На севере – широкая река отделяет плоскогорье от соседнего государства.

Студенты и студентки работают вяло. Собранные зерна кофе сушатся на широких брезентовых полотнищах. Под навесом грудятся черные пластиковые мешки с готовым к отправке кофе.

– Девчонки, Скиф нарисовался! – завидев Сарматова, сообщила подругам студентка с копной рыжих волос на голове.

– Не Скиф, а Сармат! – поправила ее другая.

– Прямо Рембо! Класс! – воскликнула рыжая. – От него мужиком пахнет!

– Тащусь! – растянула в гримасе полные губы белокурая студентка. – Рембо по-вологодски!.. От него казармой и тушенкой за километр несет.

Вдруг совсем близко, разрывая тишину, раздается автоматная очередь.

– Все в укрытие! – Сарматов показал студентам на щель у навеса, а сам бросился в ту сторону, откуда только что прогремела очередь.

Навстречу ему из кустов вышел смущенный боец, держа в руках пеструю окровавленную птицу.

– Вопросов нет, сержант! – выдохнул Сарматов, хватаясь за рацию. – Первый слушает… Прием…

Выслушав сообщение, Сарматов коротко бросил в микрофон:

– Сейчас буду!.. – И побежал к стоящему под навесом джипу. – На третий пикет! – прокричал он разомлевшему от жары бойцу-водителю.

Мелькали кофейные деревья, какие-то убогие строения, покинутая, в псевдоромантическом стиле, гасиенда, от которой дорога уходила в сельву. Скоро ее перегородил шлагбаум; у него стояли двое бойцов с «АК-74». Один из них был Силин.

– Надеюсь, по-русски с ними не разговаривали? – спросил его Сарматов.

– Обижаешь, командир! – ответил тот с улыбкой. – Мы и понять-то не можем, кто это. То ли хиппи, то ли монахи – смех один!..

Под навесом из широченных листьев расположился Бурлак и держал под прицелом людей с заросшими лицами, одетых в оборванные пропыленные сутаны.

– Как вы оказались здесь, святые отцы? – спросил на ломаном испанском Сарматов.

Высокий патер на таком же ломаном испанском смиренно ответил, теребя висящий на груди католический крест:

– Мы слуги господа бога нашего Иисуса Христа, несем свет его имени заблудшим и погрязшим в скверне греха овцам его.

– Кого вы имеете в виду? – поинтересовался Сарматов.

– Аборигенов-индейцев, живущих в чреве москитных болот, – все так же смиренно сказал священник.

– Гражданами какой страны вы являетесь?

– Ну что ж, брат Игнасио и брат Бартоломео – из Бразилии, – ответил патер, поворачиваясь в сторону молодого миссионера, – брат Сильвио – итальянец.

– А вы, патер, откуда родом?

– Я из Канады, монастырь Святого Луки, провинция Онтарио. Позвольте узнать и ваше имя, сын мой?

– Хосе Алварес, честь имею!.. – щелкнул каблуками Сарматов. – Начальник отряда сандинистской пограничной стражи. И все же назовите ваше мирское имя, патер!

– Брат Патрик, в миру – Френсис Корнел, эсквайр. Вот наши разрешения на миссионерскую деятельность, выданные сандинистскими властями. – Священник протянул бумаги, скрепленные печатями.

Взяв документы, Сарматов отошел к «уазику», где стал внимательно их изучать. Затем он взял рацию и, старясь не шуметь, сказал в нее:

– Родригес, как слышишь?.. Прием…

– Слышу хорошо! Прием, – донесся из рации голос.

– У меня четыре миссионера. Направляются в индейские поселения. Документы в порядке… Прием.

– Команданте Ортега лоялен к церкви, – послышалось из рации. – Мы знаем о них… Они миссионеры, и только… Пропустите!..

– Под твою ответственность, Родригес!.. Прием.

– Согласен, амигос!.. «Патриа о муэрте!»

Скрывая раздражение, Сарматов вернулся к миссионерам.

– Примите мои извинения, святые отцы! – сказал он. – Продолжайте свой путь, но советую вам соблюдать осторожность.

– Да хранит вас бог! – склонился в поклоне патер. – Мы будем молиться за вас.

* * *

…Полыхало красное зарево от горящих построек. Автоматные и пулеметные очереди вспарывали тишину тропической ночи. Выли снаряды, летящие из-за реки. Их разрывы ломали и вырывали с корнем горящие кофейные деревья, разносили в щепы хлипкие постройки. Отсветы от пожара плясали в щелях укрытия. С треском обрушилась крыша навеса – языки пламени и снопы искр с гудением устремились к ночному небу. Огонь набрасывался на подготовленные к отправке мешки с кофе. Взвод капитана Морозова бросился к ним, но у него на пути словно из-под земли вырос Сарматов.

– Назад! – скомандовал он. – На фоне огня вы мишени!..

– Добро же горит! – возмутился Морозов. – Труд-то какой!

– Назад, капитан! Все облито бензином! – проорал ему в ответ Сарматов.

Из черноты сельвы слышался треск очередей и россыпью летели трассирующие пули, кромсая мглу увядающей ночи. Под этим шквальным огнем двое бойцов присели на корточки и затаились. Бурлак вскинул РПГ и ударил по сельве, откуда вылетали огненные стрелы. Взрыв выхватил из темноты деревья и переламывающиеся человеческие фигуры.

А в противоположной стороне плоскогорья уже полыхало красное зарево. Сарматов крикнул на ухо Морозову:

– Прикрой студентов со стороны реки. Уложи их в укрытие и проследи, чтобы они не высовывались!.. А мы к Алану на подмогу!..

– Есть, командир! – ответил Морозов и крикнул, обращаясь к бойцам: – Взвод, за мной!

Сарматов с несколькими бойцами бросились к БМП и, лихо развернувшись, помчались в сторону занимающегося зарева и полосующих небо трассирующих очередей.

– Хаутов, Хаутов?.. Прием! – орал в рацию Сарматов.

– Я, командир!.. Прикрой от реки!.. Лезут, как саранча, и каждый окоп пристрелян. Кто-то просвечивает нас, Сармат!.. Просвечивает!.. Прием.

– Да, похоже на то!.. Разберемся!.. Прикрываю правый фланг!.. Работай левый!.. Прием.

– Работаю левый!.. Работаю левый!.. Конец связи!..

– Суки! – крикнул Сарматов припавшему к ДШК Бурлаку. – У них одна группа отвлекает, а две другие бьют наверняка!..

– Это ведь уже вторую неделю продолжается, Сармат! – откликнулся тот. – Прав Алан – сидит какая-то сука где-то в районе индейских поселений и нас просвечивает!

– Так сандинисты там шмонали, ничего не нашли!

– Или не хотели найти! – крикнул Бурлак и снова припал к ДШК.

Огненные стрелы впились в силуэты появившихся сбоку людей. Силин со всего размаху послал в их сторону гранату.

– Заглуши мотор, – попросил водителя Сармат.

В наступившей тишине слышались стоны и ругань на испанском языке. Сарматов спрыгнул с БМП и полез в ту сторону, откуда доносились звуки. Силин и Бурлак следили за ним. Сарматов шарил по земле лучом карманного фонаря. Луч выхватывал скорчившиеся среди деревьев трупы и вдруг чуть поодаль от них уперся в стоящую на коленях фигуру в монашеской сутане.

– Факинг! Рашен факинг! – с ненавистью прохрипел монах, пытаясь перебитыми руками поднять автомат.

Силин ногой отбросил оружие в сторону и направил луч фонарика в лицо монаха.

– Брат Бартоломео!.. Вот ведь, мать твою, слуга божий, с крестом и пулеметом!.. – воскликнул Сарматов.

– Рашен сивиньи! Рашен факинг! Факинг! – захлебываясь кровью, прохрипел тот.

– И брат Сильвио здесь! – хмыкнул Сарматов, направив луч на лежащего навзничь человека. – Давай посмотрим, может, и патер где-то рядом свои богослужения проводит!..

– Осторожнее, командир! – предупредил Силин. – Они здесь успели мин понатыкать!.. Я их утром распатроню…

– Святые отцы еще и минеры по совместительству, – проскрипел зубами Бурлак и грязно выругался. Затем добавил: – А патер, видать, смылся! Ну, попадется он мне! Припомню я ему этот крестный ход!

Втроем они подняли потерявшего сознание монаха и понесли его к БМП.

Сарматов, уложив раненого на броне, взялся за рацию.

– Орхидея?.. Орхидея?.. Я – Снег! Ответь Снегу! Прием!

– Орхидея слушает, Снег! Прием! – донеслось из рации.

– Родригес!.. Родригес!.. Немедленно пошлите в индейские поселения людей и возьмите патера! С ним там еще один – брат Игнасио!.. Прием!..

– Снег, на связи Хорхе!.. Родригес предал революцию и бежал к гусанос. Никакого падре нет у индейцев, мы проверяли. Революция победит! Прием!

– В задницу вашу революцию!.. Можете так и передать вашему команданте Ортеге! Конец связи!.. – проорал Сарматов и выругался так витиевато, что на него даже покосились Бурлак и Силин.

Сарматов оттолкнул рацию и что есть силы ударил кулаком по броне. Никто к нему с расспросами не приставал – и так было видно, что дело – дрянь.

* * *

Утро. Поднимая тучи красной пыли, похожей на молотый кофе, камуфлированный «Ми-8» сел на площадку перед дощатым сараем.

– Рота, подъем! – крикнул дневальный спящим в гамаках бойцам.

Из пристройки, одеваясь на бегу, навстречу вышедшему из вертолета костистому генералу вышел Сарматов.

– Товарищ генерал-майор, докладывает капитан… – начал рапортовать он.

– Не ори, Сармат! – остановил его генерал. – Сколько раз за ночь из вас юшку пускали?

– Четыре, товарищ генерал.

– Потери?

– Шесть – «груз двести» и двое – легкораненые.

– А за все время?

– Двадцать один и девять раненых.

– На других точках еще круче! – произнес генерал и спохватился: – Обойдусь без бесед с личным составом… Скажи, чтобы архаровцы спали, а сам ступай в вертушку – там человек по твою душу!

У трапа вертолета стоял одетый в гражданское Савелов. Он протянул Сарматову руку, но тот поднес руку к берету и, не останавливаясь, поднялся в салон. Костистый генерал жестом показал ему место напротив грузного человека в штатском с седыми кустистыми бровями и представил его собеседнику:

– Вот капитан Сарматов – прошу любить и жаловать!

Грузный человек кивнул в сторону иллюминатора и спросил:

– Что вы обо всем этом думаете, капитан?..

– А что мне об этом думать! Это не в моей компетенции. Пусть начальники думают – мое дело воевать! – ответил Сарматов.

– Как разговариваешь с генерал-лейтенантом… нашим коллегой?! – вскинулся костистый генерал.

– Виноват, товарищ генерал-лейтенант! – ответил Сарматов.

– Ничего, у меня на лбу не написано! – добродушно кивнул грузный и показал на кресло. – Откуда они сюда приходят? – спросил он.

– Из-за реки, – ответил Сарматов. – Приходят по нескольку групп. Одна-две отвлекают, три-четыре бьют наверняка. У них каждый наш окоп пристрелян. С точностью до минуты знают о приходе и уходе транспортов с кофе…

– С этим мы разобрались! – перебил его грузный генерал. – Не всем по нутру наше пребывание здесь. ЦРУ на ушах стоит!..

– Как думаешь, капитан, что у них там – за рекой? – спросил костистый генерал.

– За рекой? – Сарматов на мгновение задумался, потом твердо произнес: – За рекой база «зеленых беретов» США, товарищ генерал.

– «Зеленых беретов» – скажешь тоже! – отмахнулся костистый. – Ты бы еще инопланетян приплел!

– Подожди! – Грузный генерал пристально посмотрел на Сарматова и спросил: – На чем основана твоя уверенность, капитан?

– На голых фактах. Мы их тут знаете сколько наморозили, товарищ генерал! – усмехнулся Сарматов. – И что бросилось в глаза?.. Все они почти одного возраста и роста, чистые, ухоженные… Много высоких негров… А их тактика… Я по академии помню тактику «зеленых беретов» во Вьетнаме.

– Это косвенные доказательства! – сказал костистый генерал. – Всего лишь предположения!

– Мы вчетвером на днях заблудились в лесу… в лесу за рекой и наткнулись на «артисток», – продолжил Сарматов.

– Что? – покрываясь пятнами, вскинулся костистый генерал.

– На кого наткнулись? – переспросил грузный.

– На мины итальянского производства! – бросил костистый генерал и схватил Сарматова за плечо: – Погоны тяжелы стали?.. Что, случайно заблудились в соседнем государстве?..

– А в соседнем борделе девки всегда слаще! – усмехнулся Сарматов, пытаясь освободиться от цепкой руки генерала.

– В Союз, архаровец! На тюремную баланду! – заорал тот, не разжимая руки. Лицо его в это время напоминало маску разгневанного туземного бога.

– Остынь! – раздраженно бросил грузный и вновь повернулся к Сарматову: – Тут не до шуток. Лучше расскажи мне дальше про «артисток»!..

– Ну, перенесли мы их на другие тропы. Ночью за рекой раз десять громыхнуло, а у нас эта ночь была без погибших, – ответил Сарматов.

– А если бы на весь мир громыхнуло! Ты об этом подумал, твою мать?! – вновь принялся орать костистый генерал. – Твое дело – студентов охранять, а ты?.. Героя из себя корчишь?..

– В том-то и дело, что я студентов охраняю! – крутанув желваками, ответил Сарматов.

Грузный генерал повернулся к костистому.

– Громыхнуло!.. А ни журналистского воя, ни нот, ни протестов! – сказал он и поднял вверх палец: – Проглотили!.. Почему?.. Не хотят расшифровывать эту базу?.. Не хотят!..

Костистый пожал плечами.

– Вы – разведка, вам виднее! – ответил он и пошел к выходу из вертолета.

Следом за ним по знаку грузного генерала салон покинул Савелов. Генерал расстелил на столике карту.

– Капитан, нарисуй, где у них что, – буркнул он.

– Вот отсюда река уходит на их территорию, – показал на карте Сарматов. – В двенадцати километрах по ней – казармы на пятьсот человек. В трехстах метрах на берегу – вилла. Это – штаб с оборудованием радиоразведки и космической связи. Четыре километра на север – склады боеприпасов. Добра на складах, похоже, лет на пять хватит.

– Охрана? – спросил генерал, оторвавшись от карты и глядя на Сарматова в упор темными въедливыми глазами.

– Усиленная. Вышки, телекамеры, собаки… Да, забыл – рядом со штабом вертолетная площадка и… бордель, – ответил Сарматов.

Генерал наклонился к нему ближе и произнес:

– Чтобы они вас, как котят, не передушили здесь, моих человек пятьдесят в этот бордель сводишь, а?..

– Нет! – покачал тот головой. – Десять – и моих…

Брови генерала взлетели вверх.

– Но два условия, – сказал Сарматов. – Первое: десять аквалангов, лучше американских, столько же автоматов «узи» с патронами, кило сто пластиковой взрывчатки с радиодетонаторами.

– Второе?.. – спокойно спросил генерал.

– Второе: вы меня не знаете, никогда со мной не разговаривали, ничего мне не приказывали…

Генерал бросил на него быстрый взгляд. Он замолк на некоторое время, видимо, обдумывая все «за» и «против». Потом, словно что-то для себя решив, спросил Сарматова:

– Когда… по первому условию?..

– Если б это сделали еще вчера, сегодня шестеро моих ребят были бы живы!

– Понял… – помрачнел лицом генерал. – Вертолет прилетит завтра на рассвете.

– Разрешите идти?

– Идите! – кивнул генерал и вновь устремил взгляд в иллюминатор.

Никарагуа. Северо-восточная граница

17 июля 1985 года

Сумерки опустились на сельву и на протоку, выводящую к основному руслу реки. Десять человек в аквалангах и костюмах для подводного плавания, укрываясь за кустами, направлялись по берегу протоки к реке. Внезапно идущий впереди Алан предостерегающе поднял руку, и все бросились на землю.

С протоки донеслись приглушенные голоса и плеск воды. Сарматов осторожно раздвинул ветви куста. Картина, представшая его взору, мягко говоря, его удивила: две нагие студентки сидели по горло в воде, одна стирала, а еще одна, обнаженная, длинноногая, делала на берегу гимнастику. При виде черной фигуры, появившейся из зарослей, «гимнастка» закричала, но Сарматов успел зажать ей рот рукой.

– Завтра вас выпорю за самоволку! – сказал он ей на ухо. – Гусанос вот-вот будут здесь, поняла, Афродита?! Забирай своих подружек и немедленно дуй в лагерь!.. Поняла?

Сарматов отнял руку от лица девушки.

– Поняла, Скиф! – кивнула она.

– Я не Скиф, а Сармат!

– А я не Афродита, а Рита! – сказала «гимнастка» и, спохватившись, прикрыла наготу руками.

На их голоса из-за кустов выглянули остальные студентки.

– Брысь в лагерь, поганки! – крикнул Сарматов.

Подхватив одежду, студентки скрылись в сумерках сельвы.

Обшарив биноклем протоку и противоположный берег реки и не заметив ничего подозрительного, Сарматов махнул рукой. Десять черных фигур бесшумно погрузились в воду.

Резкий порыв ветра пронесся над сельвой, по глади реки пробежала рябь, которая стерла отражающиеся в воде сполохи вечернего неба. На реке расплылись круги от первых капель начинающегося дождя, и вскоре и река, и сельва скрылись за плотной завесой теплого тропического муссонного ливня.

После пронесшегося муссона ночная сельва и река живут загадочной и неведомой жизнью. Слышатся беспокойное бормотанье обезьян, вскрики ночных птиц, всплески воды и непривычные голоса диких зверей. Неожиданно в звуки ночной сельвы вплелась тихая джазовая мелодия. По берегу шли двое людей в камуфляжке с оружием. В руке одного был транзисторный приемник. Подойдя вплотную к берегу, они пристально стали вглядываться в темень над рекой, о чем-то говорили и громко смеялись, не замечая появившихся за их спинами двух черных фигур. Когда их безвольные тела опрокинулись на луговину у кромки воды, Сарматов, вытирая о траву нож, бросил Алану:

– Снимаем с них хламиды и переодеваемся!..

Оглядевшись, он подошел к стоящему в воде дереву и несколько раз ударил по его стволу. На стук, словно привидения, из воды появилось еще несколько масляно-черных фигур.

– Баллоны оставляем здесь. Запомните это место, ориентируйтесь по дереву! – сказал Сарматов. – Силин, где ты?..

– Тут я! – откликнулся тот, вытаскивая из воды на пару с Бурлаком тяжеленные рюкзаки.

– Переодевайся и обнюхай дорогу, как бы на мины не напороться! – приказал Сарматов и повернулся к обступившим его черным фигурам: – Все запомнили – обратно выбираемся, не дожидаясь друг друга! В случае большой дырки – пуля в рот!.. Ясно?..

– Ясно, командир! – ответили бойцы.

Через прибор ночного видения как на ладони проглядывалась вилла, стоящая на пригорке. Окна были закрыты жалюзи. Рядом стоял покрытый маскировочной сеткой вагончик, над которым возвышался лес антенн. Вилла со всех сторон была обнесена деревянным забором, затянутым поверху скрученной колючей проволокой. Над забором возносились к небу опоры с укрепленными над ними телекамерами. Рядом, за забором хорошо просматривалась разлинованная вертолетная площадка с дремлющим на шасси-салазках вертолетом. На фюзеляже вертолета красовалась звезда американских ВС.

– Точно, я же говорил – командос! – шепнул Сарматов лежащему рядом Алану, переодетому в униформу «зеленого берета». – Часовой у шлагбаума твой!..

Алан посмотрел в бинокль, останавливая свой взгляд на будке КПП и часовом-негре у выкрашенного фосфоресцирующей краской шлагбаума. Алан передал бинокль Сарматову и откатился в темноту. Его место занял Силин, одетый, как и Алан, в пятнистую униформу.

– Готов, командир! – прошептал он. – Можно начинать!..

– Взрыватели не отсырели? – спросил Сарматов.

– Нормалек!..

– Тогда давай!..

Силин подполз к забору и достал титановую, в насечках струну. Охватив ею три доски, он легко перепилил их. Черные фигуры одна за другой скрылись в образовавшемся проеме.

Здоровенный «берет» шатающейся походкой подошел к шлагбауму. Не дойдя несколько шагов до часового, он склонился над кустом и зашелся в рвоте. Сзади к нему подошел часовой и, хлопнув по широкой спине, спросил:

– С тобой все в порядке, парень?

– Йес! – прохрипел тот и тут же повис на часовом.

Нож вошел часовому под лопатку, и Алан, подхватив «М-16», затащил убитого за куст, после чего занял его место у шлагбаума.

Через минуту две черные фигуры появились на затемненной веранде виллы и, оставив рюкзак у стены под скамейкой, скрылись в темноте. Не успел Алан привыкнуть к новой роли, как белый джип «Чероки» с ярко горящими фарами подкатил к шлагбауму. Заглянув в его салон, Алан махнул рукой, и джип въехал на территорию виллы. Из него доносились веселые крики, и Алан засмеялся в ответ.

Сквозь щели в жалюзи Сарматов пытался рассмотреть, что делается внутри виллы. Но ему помешал свет фар приближающегося автомобиля. Сарматов бросился в кусты, за которыми затаился Бурлак. Из виллы вышли двое и направились к подъехавшему джипу. Одного из них Сарматов сразу узнал – это был патер, одетый на этот раз в элегантный белый костюм.

– Сука-а! – вскипел Бурлак и занес для броска руку с ножом.

Сарматов едва успел перехватить ее и показал Бурлаку кулак. Патер бросил в кусты недокуренную сигарету, которая упала прямо перед капитаном, и сел в машину. Сарматов замер.

Джип быстро развернулся и, оставляя за собой шлейф густой пыли, юрко проскочил под шлагбаумом, услужливо поднятым Аланом.

Силин тем временем не спеша и уверенно занимался своей работой. Он деловито пристраивал пакет с пластиковой взрывчаткой под основание стены вагончика, над которым уходил ввысь лес антенн всех видов: от тарелок до полусферического крутящегося шара. Пока Силин устанавливал радиодетонаторы, Сарматов осторожно заглядывал в окно вагончика. В помещении был виден огромный экран локатора. Под ним сидели человек семь – все они вглядывались в экраны компьютеров и других приборов непонятного для незнающего человека назначения. К Сарматову незаметно подполз Силин.

– Нормалек, командир! – шепнул он. – Линяем!

Когда Сарматов, Бурлак и Силин стали отходить к забору, неожиданно из кустов показались две черные фигуры.

– Командир, за антеннами в лесу – емкости с горючкой! – шепнул один из подошедших.

– Ты кто?.. – не поняв в темноте, кто перед ним, спросил Сарматов.

– Шальнов я!

– Часовые у емкостей есть?..

– Были, да только мы с капитаном Морозовым их заморозили… – ответил Шальнов.

– Сашка, громыхалка осталась? – поинтересовался у него Сарматов.

– Нормалек! – ответил тот.

– Тогда вперед, архаровцы! Устроим им геенну огненную! – бросил Сарматов. – Где эти стратегические запасы? Показывай дорогу, Шальнов.

Очень скоро они оказались у цели. С завидной сноровкой группа в мгновение ока крепким жгутом буквально припечатала пакет с пластиковой взрывчаткой к серебристому боку многотонной емкости, на которой желтым могильным светом светилась фосфоресцирующая надпись: «ПЕТРОЛ».

– Командир, здесь под уклон, – удовлетворенно шепнул Силин. – Как рванет, так горящий бензин до казарм достанет! Настоящий ад будет!..

Вскоре все приготовления были закончены, и группа возвратилась к забору. Здесь их уже ожидали остальные.

– Все в сборе, мужики? – спросил Сарматов.

– Хаутов, верста осетинская, все еще торчит у шлагбаума! – озабоченно шепнул Бурлак. – Бензин рванет – его накроет! Сашка, дай-ка одежку, схожу за ним, – попросил он Силина.

Тот быстро снял с себя униформу «зеленого берета».

Переодетый Бурлак подошел к шлагбауму и остановился рядом с Аланом. По всему было видно, что возвращаться они не торопятся.

– И этот заторчал! – глядя в бинокль, раздраженно шепнул Сарматов. – Что они там делают – не пойму! – Он снова приник к окулярам бинокля. – А-а, ясно!.. – вырвалось у Сарматова, когда он заметил выезжающие из-за угла три тяжелых армейских грузовика, битком набитых «беретами».

Когда грузовики проезжали мимо шлагбаума, Алан и Бурлак козыряли им, как заправские американские командос.

– К нам направляются, волки позорные! – в бессильной ярости шепнул Сарматов. – Лбов сто. Устроят на плантациях «варфоломеевскую ночь»!

– Не устроят! – ухмыльнулся Силин. – Я им «артисток» на дорогу подкинул!..

Тяжело переваливаясь на ухабах, грузовики скрылись в черной сельве.

Вскоре из темноты ночи возникли, как привидения, Бурлак и Алан и опустились рядом с Сарматовым.

– Начинай громыхать, Громыхала!.. – прошептал капитан. – Хотя стой! – вдруг резко остановил он Силина и стал вслушиваться в рокот двигателей удаляющихся грузовиков, в который монотонно вплетался нарастающий гул, идущий откуда-то с неба. Из-за деревьев выплыл тяжелый транспортный вертолет с включенными прожекторами. Их ослепительно яркий свет в одно мгновение осветил всю взлетно-посадочную площадку. Зависнув над таким же стоящим на земле вертолетом, он перекрутился и уверенно сел рядом с ним.

Из приземлившейся вертушки выпрыгнули двое пилотов и не спеша пошли к вилле. В освещенной кабине хорошо была видна голова третьего пилота, склонившегося над приборной панелью. От его манипуляций лопасти вертолета то опадали, то начинали крутиться с бешеной скоростью, приминая кустарник вокруг площадки.

– Движок гоняет! – прокомментировал Силин, наклоняясь к уху Сарматова. – Может, командир, и вертушки рванем? У меня громыхалки немного осталось!..

Сарматов на секунду задумался, потом резко скомандовал:

– Сашка, за мной!.. Шальнов, с нами!..

Втроем они нырнули в прореху в заборе и поползли между кустами к ревущему вертолету.

Пилот, оглянувшись на шорох и увидев за спиной три черные фигуры, схватился за пистолет, но нож, брошенный Силиным, заставил его выпустить оружие из рук. Сарматов стянул тело пилота с сиденья и прислонил его к двум лежащим у борта парашютам. Силин тем временем протиснулся внутрь вертолета.

– Командир, вертушка набита минами! – закричал он. – Их тут тонны!..

Сарматов посмотрел на приборную панель и перевел взгляд на парашюты.

– Сашка, сюда хоть бы одну со взрывателем!.. – крикнул он, приняв какое-то решение.

– Есть целых три! – ответил тот и достал из рюкзака три «артистки».

– Наживи взрыватели, быстро!

Силин мгновенно вкрутил взрыватели и крикнул:

– Готово!

– Сашка, как пролечу виллу, громыхай по полной программе, понял?!

– Понял! А ты как же?

– Скажи всем, чтобы уходили, и взрывай! – крикнул Сарматов, надевая парашют.

– Есть! – ответил Силин и скрылся в чреве вертолета.

Вскоре он появился снова.

– Все готово, командир!

– Уходи! – приказал ему Сарматов.

Силин нырнул в кусты. Сарматов оглянулся, чтобы убедиться, что он исчез, и увидел Шальнова, защелкивающего на груди лямки парашюта.

– Уходи, мать твою! – крикнул он.

– Я с тобой, для подстраховки! – проорал тот в ответ и, хлопнув дверью, сел под нее.

– Мудак! – со злостью бросил Сарматов и щелкнул тумблерами на панели. Лопасти начали вращаться с бешеной скоростью, и вертолет взмыл в черноту неба.

Ушли под его фюзеляж крыши казарм, плац, и вплотную надвинулась тревожная стена ночных джунглей. Внезапно по бокам вертолета прокатилась мощная взрывная волна; джунгли осветились красными сполохами. Вслед за первым взрывом последовал второй, еще более сильный.

– Сашка Громыхала сработал без лажи! – выглянув в открытый дверной проем, прохрипел, наклоняясь к Сарматову, Шальнов. – От их штаба и локационной станции остались одни воспоминания!..

Снова заглянув за борт, он еще более радостно сообщил:

– Началось второе действие – рвутся резервуары с горючкой. Огонь идет прямо на казармы.

Языки пламени от горящих резервуаров поднялись к низким, набухшим дождем облакам и еще сильнее высветили джунгли. Скоро за ними начала просматриваться цепочка огней, охватывающая по периметру длинные сигарообразные ангары. Сарматов направил вертолет прямо на них. И вдруг откуда-то из-за ангаров ударили по вертолету два острых прожекторных луча, и, когда Сарматову удалось вырваться из зоны их действия, ангары были уже позади.

– Мать их! Ослепили, суки! – крикнул он и свободной рукой притянул к себе Шальнова. – Прыгай, я на второй заход пойду!

Толкнув Шальнова к двери, Сарматов заложил крутой вираж, и ему сразу открылась страшная, но в то же время завораживающая картина вставшего над джунглями зарева. Оно зловеще высвечивало облака, мигающими сполохами заполняло кабину и салон вертолета. Сарматову хорошо было видно, как горели казармы, машины, плац, по которому метались зажатые со всех сторон огнем маленькие человеческие фигурки.

Сполохи зарева уходили под фюзеляж, а из мрака снова прорезалась цепочка огней вокруг ангаров. По облакам с обоих бортов начали гулять голубые лучи прожекторов.

– Сейчас ослепят! – прокричал Сарматов и толкнул Шальнова к дверному проему. – Прыгай! Приказываю, прыгай! А не то я тебя сам отсюда вышибу!

– Эх, не ходите, дети, в Африку гулять! – завопил Шальнов и боком вывалился в проем. Сарматов отжал рычаг управления и направил вертолет вниз, на ангары. И когда они появились в перекрестье прицела, сжав губы, нажал кнопку на панели. Из-под фюзеляжа в сторону ангаров тут же ушли огненные шлейфы ракет. Отжав рычаг еще сильнее, Сарматов бросился в проем люка.

Огненные шлейфы впились в ангары, разметав их металлические конструкции. А следом за ними на один из ангаров обрушился и сам вертолет. К облакам поднялся похожий на атомный гриб столб огня. Не успел он опасть, как небо и джунгли будто раскололись от взрывов сдетонировавших мин и снарядов.

Вспышки взрывов выхватили из мрака планирующий на крону дерева купол парашюта. Сарматов, повиснув на перехлестнувшихся стропах, тщетно пытался дотянуться до ветвей. Руки лишь ловили воздух. Выхода не было – пришлось перерезать стропы. Треск обламываемых веток, удар о что-то твердое – и острая боль пронизала все его тело. А дальше перед глазами поплыл туман, и мозг послушно выключил сознание, чтобы дать человеку хотя бы несколько минут покоя…

* * *

По бездонному голубому небу плывут белоснежные облака, похожие на сказочные белопарусные фрегаты. Там, высоко в небе, выписывает круги могучий орел. Каменными бесстрастными глазницами смотрит с древнего погребального кургана на вечно неспокойный мир покосившаяся скифская баба. Над заросшим травой старым степным шляхом стелется в бешеном намете темно-гнедой аргамак с восторженно орущим пацаненком, вцепившимся в густую развевающуюся гриву. Пластается аргамак над цветастой донской степью, и летит под его копыта буйное разнотравье, высекает слезы из глаз пацаненка настоянный на горькой емшан-траве хмельной вольный ветер…

* * *

…В сознание Сарматова вернул обрушившийся на джунгли тропический ливень с грохочущим громом и ослепительно яркими молниями. Казалось, что небо вот-вот расколется и рухнет на землю.

Сарматов огляделся вокруг: справа от него было болото с торчащими корягами, какими-то растениями с непомерно огромными листьями, впереди стояла стена зарослей. Когда глаза привыкли к темноте, Сарматов уловил там какое-то движение. Скоро сквозь завесу дождя пробились шарящие лучи света, за которыми угадывались фигуры вооруженных людей. Сарматов отполз за куст и, достав одной рукой гранату, выдернул зубами чеку. Вторая его рука повисла плетью.

Лучи света шарили по болоту. До Сарматова долетали слова команд на английском языке и лай собак. Основная группа людей прошла по берегу и скрылась за пеленой дождя, но двое в черных блестящих под дождем плащах остановились под деревом, в трех метрах от куста, за которым затаился Сарматов. Закурив, они негромко начали переговариваться:

– Сто тысяч чертей, если бы я сам не видел мертвого Че Гевару, то подумал бы, что это его рук дело!..

– Может, его призрак, лейтенант?..

– Брось, Чарли, призраки водятся лишь в Голливуде! Держу пари – «варфоломеевскую ночь» нам устроили русские. Я их работу помню по Вьетконгу… Появляются, как привидения, и так же исчезают…

Чарли – невысокий коренастый негр – включил фонарь. Пошарив лучом по болоту, он перевел его на крону дерева и вскрикнул:

– Лейтенант, здесь парашют!..

Однако тот ничего не успел ответить. Раздался хлопок, и лейтенант, хватаясь за грудь, завалился набок, подминая под себя кусты. Негр несколько секунд остолбенело смотрел на него, потом, не разбирая дороги, с воплем бросился в чащу. Но далеко уйти ему не удалось. На его плечи прыгнул человек в черном. Вспышка молнии высветила занесенный над негром нож. Черная фигура, тяжело дыша, приблизилась к дереву и начала шарить лучом фонаря по кустам.

– Андрюха, помоги мне выбраться отсюда! – раздался из кустов голос Сарматова. – Осторожно, у меня в руках граната без чеки!..

– Понял! Я видел, куда ты падаешь, и пошел навстречу, – возбужденно пояснил Шальнов. – Одному-то ночью по джунглям страшно! Крокодилы, гориллы всякие…

– Этих ты тоже со страху замочил? – кивнул Сарматов в сторону распростертых на земле тел.

– Ага-а! – подтвердил Шальнов, но по его голосу что-то не очень было заметно, что он дрожит со страху.

– В их одежде прорваться шансов больше…

– Согласен, командир. Но сначала надо вот от этого фрукта избавиться, – кивнул Шальнов на зажатую в руке Сарматова лимонку.

И когда очередная молния разрывала небо над болотом, Сарматов швырнул гранату под прибрежную корягу. Гул взрыва слился с грохочущими раскатами грома.

* * *

Ливень закончился так же неожиданно, как и начался. А Сарматов и Шальнов все тащились по предрассветным джунглям.

– Угораздило, мать твою! – скрипнул зубами Сарматов. – Теперь с переломом ключицы недели три валяться придется.

– Откуда ты, командир, знаешь, что у тебя перелом ключицы? – удивился Шальнов. – Рентгеновской установки здесь вроде бы нет…

– Я, знаешь ли, врачом мечтал быть, а пришлось вот, наоборот…

– Ничего, командир, до свадьбы заживет!

– Тихо, Шальнов! Ни звука! – шепнул Сарматов и насторожился.

Осторожно шагая, на тропе появились человек десять – в закамуфлированных касках, с винтовками «М-16» на изготовку.

Молодой длиннолицый офицер оглядел приближающихся и с сочувствием спросил:

– Есть проблемы, парни?

– Все в порядке, сэр! – ответил Сарматов. – В темноте напоролся на что-то. Во Вьетнаме бывали передряги и посерьезнее…

– Сэр, у нас есть джип, но дороги так развезло…

– Так дотопаем. Не найдется ли у вас глотка виски?

Один из «беретов» с готовностью протянул флягу и, подмигнув Сарматову, сказал:

– Я воевал под Луан-Прабангом, но эти салаги нас не поймут…

– Ну и пошли они в задницу!.. – усмехнулся Сарматов.

Сделав большой глоток, он вернул флягу «берету». Тот сунул ему ее в карман и, улыбаясь, сказал:

– Она тебе сейчас нужнее, парень!

– Ладно, сочтемся! – кивнул Сарматов, и они с Шальновым уверенной походкой прошли мимо расступившихся командос.

Длиннолицый офицер крикнул им вслед:

– Держитесь ближе к реке, чтоб не напороться на мины!

– О'кей! – ответил Сарматов.

Только когда за деревьями высветилась матовая поверхность реки, Шальнов разжал стиснутые зубы и с шумом выдохнул:

– Ну, я скажу, нервы у тебя, командир!.. Неужели ты ничего не боишься?

– Боюсь… мышей. Как увижу – в обморок падаю.

– Мышей?.. – искренне удивился Шальнов.

– Ну да, мышей. Вот слоны, к примеру, тоже больше всего мышей боятся, – как ни в чем не бывало продолжал Сарматов.

– Слоны? – переспросил вконец сбитый с толку Шальнов.

– Есть такая восточная сказка, лейтенант… По джунглям шел большой веселый слон. С дерева прыгнула мышка и юркнула ему в ухо. Из уха мышка перебралась в мозг слона…

– И что? – в голосе Шальнова прозвучал интерес.

– А то, что слон продолжал весело трубить на все джунгли, не подозревая, что хозяйничающая в его мозгу мышка ведет его к пропасти…

– Он разбился?

– Разбился… Но с ним разбилась и мышка…

– Не пойму я что-то этого прикола! – пожал плечами Шальнов.

– Подрастешь – поймешь! – вздохнул Сарматов и показал рукой на заросшую протоку. – Ну, вот вроде бы мы и на месте…

Осмотревшись, Сарматов и Шальнов осторожно подошли к берегу протоки, но не успели они сделать и нескольких шагов, как кто-то обрушился на них сзади.

Уклоняясь от занесенного ножа, Сарматов узнал в нападавшем Бурлака.

– Иван, ты что, сдурел, твою мать?! – прохрипел капитан.

Отпрянувший Ваня Бурлак ошалело захлопал глазами и, оправдываясь, сказал:

– Е-е-е!.. А мы вас за «беретов» приняли!.. Да ты, никак, ранен, командир?!

– После такой встречи заикой станешь! – пошутил Сарматов и повернулся к счастливо улыбающимся Бурлаку, Алану и Силину: – Почему по темноте не ушли?.. Вам что, приказ не указ?!

– А как бы мы ордена носили? – продолжая улыбаться, ответил Силин.

– Остальные, наверное, уже дома. Без потерь, командир! – добавил Алан и поднес к губам Сарматова термос. – Глотни кофе – полегчает!

Лицо Сарматова исказилось судорогой, оттолкнув здоровой рукой термос с кофе, он шепнул непослушными, жестяными губами:

– Цветов и орденов не будет, мужики! Забудьте навсегда это дело! Навсегда!

Что-то тяжелое и липкое снова опустилось на Сарматова, и, теряя сознание, он прошептал:

– Этот кофе – на крови!.. На крови!..

– К нам гости – «береты»! – выглянув из кустов, сообщил Шальнов. – Топчутся метрах в ста от нас – берег осматривают.

– Надо рвать когти, – спокойно сказал Алан, натянул на безвольное тело Сарматова акваланг, надел кислородные баллоны, маску и спокойно отдал команду:

– Мы с Бурлаком буксируем командира, остальные на подстраховке.

Трехметровый кайман при виде появившихся из кустов черных фигур повернул к берегу и скрылся в траве. Одна из них вышла на середину протоки и, осмотревшись по сторонам, махнула рукой. Скоро над всеми аквалангистами сомкнулась мутная после дождя вода протоки.

Кайман, услышав приближающиеся человеческие шаги, бросился из травы в воду и поплыл к противоположному берегу. Вслед ему прогремела очередь и раздался смех.

Восточный Афганистан

27 мая 1988 года

Поднявшееся в зенит яркое солнце съело остатки утреннего тумана и выбелило окружающий ландшафт. С площадки перед пещерой открылся вид на гряду крутых, будто окрашенных охрой склонов, образующих ущелье. По дну его серой лентой вилась довольно широкая река. За охристыми хребтами, на севере, дробились в мареве заснеженные пики каменных исполинов.

– Что там, за снежниками? – указал в их сторону Алан, присаживаясь рядом с Сарматовым на выступ в скале.

– Там аксакалы в чайханах пьют кок-чай, юные пионеры на хлопковых полях помогают взрослым выполнять социалистические обязательства, потому что взрослые торгуют на базаре, – ответил Сарматов. – И еще там никто ни в кого не стреляет, так как молодцы-погранцы держат границу на здоровенном амбарном замке.

– Вот бы хоть бы день так пожить бы! – вздохнул Алан.

– Ну, это уж как получится! – кивнул Сарматов и повернулся к подошедшему Савелову, сжимающему в руке рацию.

– Хаутов, я тут к частотке подстроился, послушай, – обратился Савелов к Алану.

Алан вслушался в гортанную отрывистую скороговорку, несущуюся из рации, и пояснил:

– А-а, это треп полевых командиров!.. Один из них – узбек Рахман, другой – таджик Абдулло. Рахман сказал, что караван с оружием из Пешавара потерял в пути половину верблюдов. Он просит Абдулло половину оружия, которое было на этих верблюдах, вернуть ему… Абдулло уверяет, что он караван не грабил, так как может купить у шурави по дешевке даже танк…

– Не соврал, сволочь! – заметил Силин, стоящий на посту у входа в пещеру. – Я своими глазами видел, как два наших толстопузых «полкана» в Кандагаре хозяину чайханы ящики с новенькими «калашами» за баксы толкали. Вот Хекматиар интервью по «голосам» дал. Он сказал, что знает про все советские перемещения за двадцать часов, вот почему ему ничего сделать не могут. Ни ему, ни Ахмад Шаху… Я, признаться, раньше в это не верил, а теперь верю, и еще как верю! Почти уверен, что нас точно так же какая-нибудь сволочь пузатая просвечивает…

– Слушай, сто раз ты уже про этих «полканов» рассказывал! – прикрикнул на Силина Алан и предостерегающе поднял руку. – Постойте! Тихо! Рахман сказал, что шайтан-бала сняли мины на русской буровой. Их следы ведут в зону, контролируемую Абдулло. Рахман предлагает совместными усилиями выследить и захватить шайтан-бала, а назначенный за них бакшиш поделить пополам.

– Ну, а Абдулло что? Согласен? – спросил Сарматов.

– Сказал, что русских и американца захватит сам и сам отвезет в Пешавар головы русских, а делиться бакшишем ни с кем не собирается.

– А Рахман на это как реагировал?.. – продолжал интересоваться майор.

– Грозит настучать Хекматиару о разграбленном Абдулло караване с оружием.

В ответ из рации понеслись выкрики взбешенного Абдулло вперемешку с чистейшим русским матом.

– Ну, здесь перевода не требуется! – усмехнулся Сарматов и обратился к Савелову: – Откуда кукушки кукуют?

– Рахман, скорее всего, из района буровой вышки, а Абдулло где-то совсем рядом бродит, километрах в трех-четырех…

– А у Абдулло акцент не афганский, – заметил Алан. – На таком фарси говорят в Душанбе.

– Ты уверен? – внимательно посмотрел на него Сарматов.

– Обижаешь, командир!..

– Ну, тогда это действительно он! – задумчиво, как бы размышляя вслух, сказал майор.

– Кто «он»? – в один голос спросили Алан и Савелов.

– Бывший майор советской милиции Абдулло Курбанов, – ответил Сарматов. – Этот мент, выходец из Куляба, в семидесятых сколотил в Таджикистане хорошо законспирированную бандитскую группировку. Грабежи, убийства, наркотики, сомнительные услуги партхозбоссам республики. Его подвиги всплыли при расследовании «хлопкового дела», и мы сели ему на хвост… Но кто-то его предупредил, и вся банда ушла в Афганистан…

– Я читал оперативку, – вставил Савелов. – При прорыве через границу банда ухлопала девять пограничников.

Сарматов кивнул в знак согласия и продолжил:

– Сейчас Абдулло один из самых непримиримых и влиятельных полевых командиров. Отличается садистской жестокостью и патологической жадностью. Знает местные нравы и язык, легко входит в контакт с нашим изначально воровским интендантским племенем и за доллары получает все – от гранатометов до гаубиц, которые втридорога перепродает другим бандам. Но основной бакшиш – наркотики. Пользуясь старыми связями, переправляет «дурь» на нашу сторону, а там бог знает куда!..

– Раз Абдулло нас обнаружил, почему бы нам не взять его за яйца? – спросил Бурлак.

– Посмотрим! – произнес Сарматов. – Торопиться нам, пока полковник не очухался, некуда. А Абдулло?.. Он будет кругами ходить, рыскать вокруг миллиона баксов и на свою территорию никого близко не подпустит. Алан, передай мужикам: костер не жечь, вход замаскировать, разговаривать вполголоса – в ущелье каждый чих на десять верст слышен.

Алан повернулся и ушел в пещеру.

– Я тоже занимался Средней Азией, – сказал Савелов. – В отчете наверх тогда указал, что теневая экономика здесь срослась с партийными ханами и беками и что «хлопковое дело» смертельно напугало их и они будут искать способы избавления от тяжкой московской десницы…

– И что?.. – устало спросил Сарматов.

– Сначала делу дали ход, а когда увидели масштабы коррупции и поняли, какой моральный ущерб несет партия, дядечки из «членовозов» испугались. Однако они не учли, что очень скоро таких, как Абдулло, их новые хозяева пошлют поднимать зеленое знамя ислама.

– Пакистанцы?..

– В первую очередь штатники.

– Им-то что до ислама?

– Да не ислам им нужен. Из-за среднеазиатской нефти, газа, урана они, если надо будет, язычество поднимать начнут!.. Именно они разыгрывают эту карту…

– Не дураки! – кивнул Сарматов. – По китайскому принципу: «выигрывает тот, кто сидит на горе и смотрит на дерущихся в долине тигров». А тут еще Брежнев, Андропов с Устиновым начали войну в Афганистане и тем самым подыграли им с листа…

– Ты их не трогай, – вдруг взорвался Савелов. – Они ведь верили в то, что делают. Не думай, что такие уж они мудаки.

– А я ни о чем не думаю! – вскинулся Сарматов. – Мне приказали пахать войну – я и пашу ее согласно понятиям чести и присяги!

– Человек войны! – задумчиво произнес Савелов и посмотрел на него: – Завидую я тебе, Сармат! Ты действительно на войне как рыба в воде. А я?.. На маневрах, на разборках в штабах она выглядит такой красивой, а вот так – мордой в морду…

– От крови, пота и блевотины с души воротить стало, ваше благородие?.. – зло спросил Сарматов.

– Воротит, – согласился Савелов. – Но не в этом дело… А в чем, я, наверное, толком объяснить не смогу.

– Чего объяснять? – усмехнулся Сарматов. – Просто не в тот ты поезд сел, капитан…

– Возможно! – кивнул Савелов. – А возможно, что я просто заблудившийся человек и мне безразлично, куда и зачем я еду. С профессорскими сынками такое случается… Понимаешь, в силу, как ты называешь, родственных связей я вижу, как у нас наверху все насквозь прогнило, все смердит… Как перед концом света… Все пытаются нахапать, нажраться впрок… В это время необходимо иметь какую-то точку опоры, а руки ловят лишь пустоту… А во что превратилась наша служба?.. Побывай в любом строевом полку, дивизии – сколько пьяни или просто ворья, деревенщины без чести и совести. И может быть, хорошо, что Афган засветил, что такое наша армия!.. Ты говоришь, что войну пашешь, а «полканы» и «лампасники» тем временем дачи себе строят, квартиры делят… Сам же знаешь, как комбаты с восемнадцатилетними салагами из боев не вылезают, а тыловики загоняют «духам» все – от солдатских носков до ракет «земля – воздух»!

– Ты кончай меня лечить! – резко отстранился Сарматов. – Деревенщина. Вахлаки офицеры… Это зависит от точки зрения. Двое смотрят в лужу. Один видит грязную лужу, а другой – звездное небо в ней.

– Верно, но лужу можно потрогать, а звездное небо нет… Впрочем, возможно, виной всему мои комплексы…

– И давно они у тебя появились? – в голосе Сарматова послышалась нескрываемая ирония.

– С того времени, как застрелил того зэка, помнишь? – ответил Савелов, не обратив внимания на издевательский тон. – Тогда будто кто-то другой, а не я на гашетку нажал… Он упал и уплыл на льдине, как черный крест, помнишь?

– Крест! – кивнул Сарматов. – Может, капитан, чтобы снять его с себя, ты и пошел с нами?..

– Если сказать откровенно, то да! И это тоже. Но не только… Есть здесь еще одна причина – личная…

– Ну, весь интим можешь оставить при себе! – саркастически заметил Сарматов.

– Игорь, мы в капкане, а в гости к богу легче голым. Хочу, чтобы между нами ничего не стояло, – потупив глаза, сказал Савелов.

– А разве между нами еще что-то стоит? – обронил Сарматов.

– Стоит. Женщина… Моя жена, – не поднимая глаз, отчеканивая каждое слово, сказал Савелов.

– Не понял?

– Что же здесь понимать?.. Я люблю свою жену, а она… она любит майора Сарматова, – сказал Савелов. Повисла гнетущая тишина. Через некоторое время Савелов добавил, тяжело вздохнув: – Вот теперь я голый перед тобой и богом.

– Что ты несешь, какая жена? – растерянно воскликнул Сарматов.

– Рита-Афродита… Никарагуа… Жаркое лето восемьдесят пятого… Кофе и любовь – на крови…

– Но… но… – Сарматов отвел глаза и сдавленно пробормотал: – Я ее больше никогда не видел.

– Какое это теперь имеет значение?.. Завтра, послезавтра на вон тот, ближний к нам, склон, как горох, посыплются «духи»… И можешь быть уверен – офицерской чести я не испоганю.

– Ты что, белены объелся? Совсем рехнулся! Еще не вечер, Вадим!..

– Да ты не волнуйся, майор! Оно, может, так и лучше будет! – глядя на далекие снежные пики, сказал Савелов и, улыбнувшись одними глазами, побрел к пещере.

Сарматов откинулся назад и уперся затылком в скалу. Он смотрел в белесое раскаленное небо, по которому чертили круги похожие на черные кресты большие хищные птицы. А память услужливо рисовала перед ним совсем другую картину…

Никарагуа

25 августа 1985 года

Широкие лопасти вентилятора гнали в лицо лежащего на топчане Сарматова горячий воздух. В комнату, откинув противомоскитную сетку, проскользнула высокая молодая женщина в белом халате, выгодно подчеркивающем ладную, стройную фигуру.

– Доброе утро! – сказала она и улыбнулась полными чувственными губами.

– Где это я? – спросил Сарматов, оглядывая убогую комнату.

– Все там же, майор… В Никарагуа, – проверяя у него пульс, ответила женщина. – Студентов вчера отправили на Кубу, а твоих завтра…

– Какое сегодня число?.. – заподозрив неладное, спросил Сарматов.

– Двадцать пятое. Ты был без сознания неделю. Шансов, признаться, у тебя было не слишком много. Когда тебя приволокли, акваланг был полон крови. Просто повезло, что осколок не задел артерию!..

– У меня что же, не перелом ключицы?

Она достала из нагрудного кармана халата кусочек оплавленного металла и, показав его, снова спрятала в карман.

– Вряд ли это похоже на перелом… – заметила она. – Хорошо еще, что у меня оказалась та же, что и у тебя, группа крови.

– Вы мне дали свою кровь? – отчего-то покрываясь краской, спросил Сарматов.

– Учти, она у меня бешеная! – засмеялась молодая женщина.

– Может, скажете хоть, как вас зовут?

– Афродита-Рита. Ты еще обещал меня выпороть, помнишь?! – Откинув с лица белокурые волосы, она шепотом спросила: – Это вы в ту ночь у них погром за рекой устроили, да?

– У кого у них? – с деланым видом переспросил Сарматов.

– Ну, на том берегу. Пожар был до небес, и громыхало так, что в нашей общаге стекла чуть не повылетали!

– Не-е, мы тут ни при чем. Мы тогда на кайманов охотились.

– Зачем вам кайманы? – недоверчиво улыбнулась она.

– Для зоопарка. Попросили…

– Скиф, ты не умеешь врать!

– Я не Скиф, я Сармат, – как и в первый раз, поправил ее майор.

– Это на самом деле не так уж и важно… Но мне кажется, что в слове «скиф» есть что-то дикое… – задумчиво сказала она.

– Ага, и волосатое…

Рита заразительно засмеялась.

– Почему вы не улетели со всеми на Кубу? – спросил Сармат.

– Тебе может снова понадобиться моя кровь, – ответила она и, набрав из ампулы в шприц жидкость, скомандовала: – Ваше мягкое место, сударь!

– Я это… Позовите военврача!.. – снова краснея, попросил Сарматов.

– Военврач и санитар погибли три дня назад, а я все же как-никак учусь в медицинском.

– Что, был налет?..

– Да, – кивнула Рита. – Эти гады лезли, как из-под земли. Какие-то озверевшие… Твоими командовал грузин.

– Осетин. Сколько погибших?

– Трое и семь раненых. Их отправили в Союз, а тебя переводят в Манагуа. Я буду тебя сопровождать, – сообщила она и решительно откинула простыню.

Появившиеся в дверном проеме Алан, Бурлак и Силин тут же закрыли дверь с другой стороны, откуда до слуха Сарматова донеслись их приглушенные голоса, а затем громкий смех.

Сделав укол, Рита осторожно провела дрожащими пальцами по его груди и почему-то севшим голосом спросила:

– В бреду ты звал какую-то Чертушку – она кто тебе?

– Чертушка – это любимый конь из моего детства, – усмехнувшись, ответил Сарматов.

– А-а, лошадь! – из груди ее вырвался вздох облегчения.

– Не лошадь, а конь! – поправил Сарматов.

– Какая разница? Чем отличается лошадь от коня? – спросила Рита, сразу как-то повеселев.

– Брюхом.

И опять она заразительно засмеялась, а потом, оглянувшись на дверь, за которой по-прежнему был слышен гул голосов, приникла к его груди своими жаркими губами.

Никарагуа. Провинция Манагуа

10 сентября 1985 года

Большой выстроенный в колониальном стиле дом с многочисленными антеннами на крыше стоял на берегу океана в окружении высоких пальм. Рядом расположились многочисленные хозяйственные постройки, окруженные колючим кустарником.

Территория вокруг была обнесена металлическим забором, который в подобном месте выглядел очень нелепо. На площадку перед домом опустился вертолет. Из него вышел грузный человек в штатском костюме.

Сарматов сидел на веранде в плетеном шезлонге. Увидев пожаловавшего незваного гостя, он сообщил хлопочущей вокруг него Рите:

– Это по мою грешную душу!.. Что ж, пойду встречать.

Но едва он открыл дверь, как его остановила жесткая команда людей в штатском, стоящих за дверью:

– Даме покинуть помещение, вам оставаться на месте!

Уходя, Рита показала им язык, и Сарматов, не выдержав, рассмеялся. Легкая улыбка тронула и лица парней в штатском, но служебный долг победил их чувства, и они опять приняли серьезный и грозный вид. Вскоре в конце длинного коридора появился грузный человек, сошедший несколькими минутами ранее с вертолета.

Когда он появился в дверном проеме, Сарматов сделал удивленное лицо и осведомился:

– Вы ко мне? Чем могу быть полезен?

Тот несколько мгновений внимательно разглядывал Сарматова, а затем ворчливо сказал:

– Ты им, понимаешь, курорты устраиваешь, а они даже сесть не предложат!

– Прошу вас!.. – галантно придвинул стул Сарматов.

– Да уж ладно, постою!.. Отчет, надеюсь, написал?..

– Отчет? Какой отчет?.. – принимая обескураженный вид, переспросил Сарматов.

Человек наклонился к его уху и произнес шепотом:

– О полном уничтожении пункта дислокации «зеленых беретов».

– Я не понимаю вас! – отстранился Сарматов.

– Может, скажешь, что ты и меня не знаешь?..

– Извините, но я вижу вас в первый раз, – глазом не моргнув, ответил капитан.

– Да?.. – усмехнулся грузный. – Ну, я тебе скажу, ты и фрукт!..

– Как вам будет угодно, – ответил Сарматов.

Грузный снова испытующе посмотрел на него, потом в сторону двери:

– Пожалуй, ты прав, парень, что так себя ведешь!.. Выйдем-ка на воздух!

* * *

Разбиваясь о прибрежные камни, пенистые океанские волны чередой катились к ногам Сарматова и грузного человека. Они некоторое время стояли и молча смотрели на океанский простор – на бесконечные волны, галдящих беспокойных чаек да на маячащий у горизонта американский авианосец. Наконец человек с сожалением оторвался от созерцания стихии и, переведя взгляд на капитана, спросил:

– Говоришь, что в первый раз меня видишь, майор?

– Так точно! – ответил Сарматов и поправил грузного: – Извините, капитан…

Усмехнувшись, человек протянул ему сверток. Сарматов осторожно развернул плотную оберточную бумагу. В руках у него оказались новенькие майорские погоны.

– Не мой род войск! – сказал Сарматов и протянул погоны обратно.

– Был не твой. А теперь твоим будет. Мы тебя забираем к себе, майор.

– Без моего согласия?

– Почему же? Забыл, как ты сам когда-то просился и подписку дал. Поэтому есть у нас такое право. Пока ты выздоравливал в приятном обществе, мы уже оформили твой перевод. На первых порах квартира в Москве не ахти какая, но тебе редко придется в ней ночевать…

– Что я должен буду делать у вас?

– Выполнять спецзадания по защите государственных интересов страны в основном за ее пределами. Кстати, у тебя английский, немецкий, испанский и?..

– И плохой французский. А вы уверены, что я годен для подобной работы?

– Не валяй ваньку, майор! Твой послужной список от рождения твоих дедов и прадедов наши люди под микроскопом изучили. Если ты не пригоден, то тогда кто?

– Ха! – ухмыльнулся Сарматов. – Как же они проглядели, что я внук казачьего есаула, участника Гражданской… с той стороны?

– И полного георгиевского кавалера при этом, – в тон ему подхватил собеседник, – который троих сыновей отдал на Отечественную, а четвертого, отца твоего, значит, – на корейскую. Тебя же, внука своего единственного, в нежном возрасте в Суворовское училище определил.

Грузный замолк и задумчиво сказал, но уже не обращаясь к Сарматову, а будто бы споря с кем-то:

– Шалите, ребята!.. Россия будет Россией, потому что такие есаулы и нижние чины в ней всегда найдутся! – Подняв на Сарматова посуровевшие глаза, он добавил: – Тебе у нас служить придется напрямую ей, родимой. Ну что, продолжать тебя убеждать или хватит уже?

– Не стоит, товарищ генерал-лейтенант! – отчеканил Сарматов.

– Вспомнил, сукин сын! – засмеялся генерал. – Я, грешным делом, стал думать: может, ему и впрямь в сельве память отшибло! Но не забывай, что умение забывать навсегда относится к специфике твоей будущей работы, – сказал он и протянул Сарматову блокнот и ручку. – Пиши фамилии тех, кого хочешь забрать с собой. Тех, у кого дети, лучше не трогай.

Написав в блокнот несколько фамилий, Сарматов возвратил блокнот со словами:

– Четверо… Трое – офицеры, один сержант. Но каждый из них должен решать сам, без принуждения…

– Это я тебе обещаю! – пряча блокнот, сказал генерал и, с любопытством оглядев Сарматова, произнес официальным тоном: – Значит, так, майор, отныне вам придется быть осторожнее в связях… Лучше, чтобы о них мы узнавали от вас.

– Это тоже относится к специфике моей новой работы? – поинтересовался Сарматов.

– Да, – коротко ответил генерал.

– Вы имеете в виду…

– Голова садовая, ты хоть знаешь, кто она?

– Во время переливания крови несколько неудобно выяснять биографию донора.

– И в постели неудобно? – ухмыльнулся грузный.

– В постели тем более, – без тени смущения ответил Сарматов.

– Ладно, все равно завтра все закончится, – устало сказал гость.

– Почему? – мгновенно насторожился Сарматов.

– Потому что завтра вы улетаете в Москву, но она на пассажирском «Боинге», а ты – на транспортном «Иле», улавливаешь разницу?..

– Каждый едет в своем классе?..

– Вот именно, майор, каждый в своем!

* * *

Под вечер со стороны океана снова пришел тропический ливень с грозой. Прибрежные пальмы качались и клонились к земле. Их контуры четко прорисовывались в частых вспышках ярких молний, полосующих небо над океаном, по которому неслись к берегу и с грохотом разбивались о него гигантские черные волны.

Сарматов стоял у окна, не в силах оторваться от разбушевавшейся стихии. Когда его шею обвили горячие, ласковые женские руки, он от неожиданности вздрогнул.

– «Море ловит стрелы молний и в своей пучине гасит…» – вдруг тихо сказала она. – Классики всегда точны, не правда ли, Игорь?

Он отвернулся от окна и, притянув ее к себе, стал покрывать поцелуями ее плечи, шею, лицо. Потом отстранился и пристально посмотрел в ее кажущиеся в сумерках черными глаза – в них отражались полосующие небо молнии.

– Сказка кончилась, Афродита-Рита, завтра я улетаю в Москву!

– Знаю! – кивнула она. – Увидела того, с вертолета, и поняла. Но у нас еще есть последняя ночь, и никто не сможет отобрать ее.

Их тела сплелись в единое целое. Будто разбуженная буйством природы за окном, их страсть вспыхнула с такой же неистовой силой…

Когда первые сполохи занимающегося утра заглянули в окно комнаты, она, не стесняясь своей наготы, подошла к двери, ведущей на веранду, и распахнула ее. Гроза, ярившаяся всю ночь, прекратилась, лишь глухие стоны грома еще доносились откуда-то из сельвы, да капли, падающие с крыши веранды, отбивали монотонный печальный ритм.

– Ты любишь меня? – спросил он.

Она рухнула на кровать и покачала головой:

– Таких, как ты, мой Сармат?.. Таких не любят. К счастью или к несчастью моему, в таких сгорают… Да только все равно ведь ты меня не позовешь. У тебя война – твоя любимая, вместо женщины. «Наши жены – пушки заряжены»! Так? Ты, небось, лежишь со мной, а сам думаешь: «Навязалась на мою шею!» Молчи, молчи, знаю, что не права. И права в то же время! – Она смотрела на него огромными глазами, из которых уже готовы были брызнуть слезы. – И не зови, не надо, набиваться не буду. Ведь мне же, как каждой бабе, дом нужен, семья, дети. Так что моя дорожка определена.

– Что значит определена? – глухо спросил он, может быть, впервые в жизни не зная, что делать, что сказать.

От беззвучных рыданий вздрогнули ее плечи, и она совсем тихо сказала:

– Ох, Игорь, я же замужем. Он служит в ведомстве вроде твоего.

«Сам я, конечно, в войне не участвовал, но был ранен…» – вспомнил вдруг Сарматов слова незабвенного капитана Ба́рдака, который, гоняя его в учебке, научил еще и другой мудрости: «Если баба замужем – отвали».

И пока он мучился, не зная, что должен сказать, Рита вдруг склонилась над ним и, глядя прямо в глаза, сказала:

– Что бы ни случилось с нами, помни – мы с тобой одной крови. Одной – помни!

Восточный Афганистан

5 июня 1988 года

Заходящее солнце через ветви маскировки проникло в пещеру, заполненную густым мужским храпом.

Первым проснулся американец, прикованный здоровой рукой к Сарматову. Приподнявшись на локте, он попытался пошевелить больной рукой. После немалого усилия рука приподнялась почти до уровня плеча. Американец дернул Сарматова. Тот вскочил как ужаленный и схватился за автомат. Американец улыбнулся во весь рот и кивнул подбородком на стену пещеры, на которой в красных косых лучах солнца плясала тень его руки с растопыренными шевелящимися пальцами.

– Майор, похоже, мои дела не безнадежны! – обрадовался он. – Я начал чувствовать пальцы!

– Похоже! – облегченно пробасил Сарматов и сорвал с его плеча повязку. – И рана сухой коркой покрылась… Знали мои предки толк в этом деле!..

– Готов это признать! – улыбнулся американец и вновь пошевелил пальцами. – Русские говорят: до свадьбы заживет, да?

– А ты что, не женат? – спросил Сарматов, накладывая на рану тампон и пластырь.

– Женат! Штат Оклахома! – с готовностью ответил американец. – У меня есть жена, сын Ден и дочь Джулия. А у тебя есть жена?

– Жена? – переспросил Сарматов, поймав на себе пронзительный взгляд сидящего неподалеку Савелова. Сарматов отвернулся и хмуро бросил: – Жена при моей профессии непростительная роскошь, полковник.

– Нет, ты не прав! – покачал тот головой. – После нас должны оставаться дети.

Савелов поднялся и пошел мимо них к выходу.

– Сменю часового, – кинул он на ходу.

Сарматов посмотрел ему вслед и, не поворачиваясь, напел себе под нос:

– Наши детки – ядра, пули метки – вот где наши детки!..

– Я знаю – это старая русская песня, – вслушиваясь в слова, сказал американец.

– Гляди-ка, а ты много о нас знаешь, полковник! – поворачиваясь к нему, оборвал песню на полуслове Сарматов.

– Еще мало! – серьезно ответил тот.

Снаружи послышался шум, и в пещеру ввалились Бурлак с Аланом. На плечах Бурлака был здоровенный курдючный баран.

– От большого немножко – не грабеж, а дележка! – сообщил Алан и, приняв серьезный вид, доложил: – Над ущельем грифы летают. Если кровь учуют – слетятся в гости. Значит, барана здесь резать надо!

– Слабонервным советуем удалиться! – сказал Бурлак, доставая нож.

Удалился лишь Силин.

– Надеюсь, вы себя не обнаружили? – спросил Сарматов.

Алан с деланым акцентом воскликнул:

– Мы малчик, да?.. Женщина в люльке ребенка качает, песня поет – пусть поет! Аксакал «бур» на камень положил, плот строит – пусть строит, да? Балшой сабака хвостом виляет – пусть виляет, да?

– Плот, говоришь, строит? – переспросил Сарматов.

– Да, большой, из бревен, с ограждением, чтоб баран в воду не прыгал, да? На Кавказе тоже такой плот строят, – продолжал прикидываться Алан.

– Абдулло вы там случайно не встретили?

– Его лагерь в пяти километрах вверх по реке, – ответил Бурлак, примериваясь ножом к горлу барана. – Но его сейчас там нет. Мы подстроились к его частоте – видать, чует нас Абдулло и рыщет по окрестностям.

Стараясь не смотреть на бьющегося в агонии барана, Сарматов кивнул и вышел из пещеры.

Сидящий на камне неподалеку от входа Савелов повернул голову на звук шагов и спросил:

– Что донесла разведка?

– Абдулло в ущелье. Видно, чует нас, сволочь! – не глядя на Савелова, ответил Сарматов и, подойдя к нему, присел рядом. – Американец уже может топать на своих двоих… Пришло время, капитан, разделиться, чтобы людей без нужды не гробить. Мы с полковником – на запад, к Баглану, пойдем, а твоя группа пусть топает на гребень хребта. За ним до наших погранзастав – как от Москвы до Внукова…

– Мне не послышалось? Ты действительно собираешься идти на Баглан? А как же Абдулло?..

– Слушай сюда! – Сарматов достал карту и, развернув, начал водить по ней пальцем. – Вы подниметесь на перевал и вот здесь, – он показал пальцем в нарисованные горы, – пошумите погромче, дымовую шашку запалите, взорвите что-нибудь… Абдулло не дурак потерять миллион баксов – бросится со всей сворой за вами. Конечно, они свои горы знают. Но без альпинистской подготовки о хребет зубы обломают. А тем временем мы под шумок вырвемся из ущелья.

Все, о чем говорили Сарматов с Савеловым, прекрасно слышал Силин, лежащий за камнем с другой стороны. Он ловил каждое сказанное слово, и на лице его отражались попеременно то любопытство, то брезгливость.

– А если Абдулло не бросится вслед за нами, а вызовет пакистанские вертушки, и они нас на белом снегу прикончат, как в тире?.. – донесся до Силина голос Савелова.

– Бросится! – раздался голос Сарматова. – Я этого шакала давно знаю. У него есть одна большая проблема – делиться не умеет… А пакистанские летуны не идиоты, чтобы входить в зону действия нашей Южной ПВО… Для страховки на перевале сразу выходите в эфир и орите открытым текстом: мол, идем с ценным заморским грузом и просим погранцов встретить нас хлебом-солью.

– Когда нам уходить? – спросил Савелов.

Чтобы разобрать приглушенный голос, Силин даже чуточку приподнялся.

– Утром, когда туман плотнее ляжет. Готовьте страховочные фалы, крючья, хорошо отоспитесь. А я пока донесение командованию сочиню, как выберешься из этой передряги, передашь, – сказал Сарматов.

– Как скажешь, командир, – без особого энтузиазма ответил Савелов.

– Возьмете с собой Силина. Сломался Сашка Громыхала, жалко, но придется списывать… Который год без передышки – металл, и тот от усталости рассыпается!

– Тогда вместо Силина возьми у меня Шальнова, – предложил Савелов.

Сарматов отрицательно качнул головой:

– Нельзя, у Шальнова двойня родилась. Не хочу его подставлять. Все же, как ни крути, у вас выбраться шансов больше. Справимся мы с полковником и втроем!

Сарматов и Савелов ушли в пещеру. Силин угрюмо посмотрел им вслед, по его скулам стали ходить желваки. Еле сдерживая рвущийся из груди крик, он с ненавистью посмотрел на скрюченные пальцы своих рук и вдруг со всей силы ударил рукой о камень.

Нарастающий храп постепенно заполнял пещеру. Разметался во сне и чему-то улыбался Шальнов, спина к спине, не выпуская оружия из рук, спали Бурлак и Алан. Будто стараясь перехрапеть друг друга, примостились рядышком Морозов, Прохоров и Харченко. Тихонько подсвистывал им могучий сибиряк Мышкин, уткнулся ему под мышку касимовский татарин Сайфихан Нафиев. Чуть поодаль с прикованным к руке наручниками американцем тревожно спал Сарматов. А вот к американцу сон не шел. Он смотрел на тронутый лунным светом потолок пещеры и думал о чем-то, по всей видимости, не очень веселом. Не спал и Силин. Некоторое время он ворочался на жестком ложе, пытаясь устроиться поудобнее, потом вдруг встал и, прихватив оружие, вышел из пещеры. Возле входа дежурил клюющий время от времени носом Савелов. Он проснулся от звука шагов и схватился за автомат. Но, поняв, что это свой, тут же опустил его.

– Иди спать, капитан, я посторожу, все равно не спится!.. – сказал ему Силин.

– Как туман опустится, разбуди меня! – сказал тот и скрылся в пещере, в которой тут же заснул, втиснувшись между Морозовым и Прохоровым.

На востоке робким розовым светом начали озаряться снежные пики гор. По ущелью скользнул легкий ветерок, сминая зарождающиеся хлопья тумана.

– Тумана не будет! – шепнул самому себе Силин и посмотрел в фиолетовое небо, по которому высоко-высоко, оставляя розовый инверсионный след, летел пассажирский самолет.

Порыв ветра с шелестом пронесся по ущелью, в котором уже начала угадываться извивающаяся лента реки.

– Не будет тумана! – с непонятной злобой повторил себе под нос Силин. – Не будет, суки! Назло вам не будет!

Стараясь не шуметь, он вошел в пещеру и осторожно вытянул из-под головы Харченко рацию. Отбросив маскирующие вход ветви, Силин, положив рядом с собой ручной пулемет и гранату, щелкнул тумблерами рации…

Американец молча наблюдал за странными действиями русского, гадая, что у него на уме. Когда Силин склонился над рацией, до американца наконец дошел смысл происходящего. Несколько секунд в душе американца боролись противоречивые чувства. Он прекрасно понимал, что если он сейчас даст этому предателю воспользоваться рацией, то в скором времени ему уже не о чем будет беспокоиться. Все мучения останутся позади, и в скором времени он уже сможет увидеться со своей семьей, думал полковник. С другой стороны, этот человек – Сарматов – спас ему жизнь, и он не виноват, что судьба распорядилась так, что они оказались по разные стороны баррикад. Еще несколько мгновений американец размышлял. Потом все же принял решение и… с силой дернул закованную в наручник руку Сарматова. Тот приподнял голову. Американец прижал к губам указательный палец здоровой руки и кивнул в сторону, где сидел, склонившись над рацией, Силин.

– Сашка, не смей! – вскакивая на ноги, крикнул Сарматов. – Не смей, пристрелю!

Его крик мгновенно поднял всех остальных. В сторону Силина сразу ощетинилось несколько готовых к стрельбе стволов. Но Силин скрюченными пальцами выдернул чеку и занес над собой гранату.

– Назад, сссуки! – крикнул он. – Назад, всех замочу! Зззамочууу!

Тело Силина начали сотрясать судороги, глаза налились кровью, а на губах стала пузыриться пена.

– В гробу я видал вашу Совдепию! – закричал он, размахивая гранатой. – Хватит, наелся дерьма!.. Сссыт по горло! Сссыт!

– Сашка, у тебя что, крыша съехала? – не веря в реальность происходящего, спросил Бурлак.

– За вас, сссук, штатники мне даже Никарагуа спишут! – продолжал орать тот, захлебываясь пеной. – А миллион баксов и в Африке миллион!.. Поняли, пидоры гнойные?!

Сарматов носком ботинка ударил в пятку Алана. Тот еле заметно, не поворачиваясь, кивнул и сделал неуловимое движение вперед. Силин занес руку с гранатой для броска и осатанело заорал:

– Ни с места! Все мордой в землю!.. Мордой в землю – или к богу в рай, суки!

И когда Алан, как бы послушно выполняя команду Силина, стал становиться на колени, из-за его спины Сарматов метнул нож. Клинок пропорол Силину гортань, и оттуда сразу же начала хлестать ярко-алым фонтаном кровь. В тот же миг к нему бросился Алан и зажал гранату в ослабевших пальцах Громыхалы. Подоспевший Бурлак перехватил ее несколькими витками невесть откуда взявшегося пластыря. Сарматов подхватил разом обмякшее и ставшее покорным тело Силина под мышки и осторожно положил на землю головой на свои колени. Встретившись с его глазами, Силин вместе с алыми брызгами крови вытолкнул из себя слова:

– Тттумана не ббудет!.. Уходиии, кккомандир!.. Уууххходиии!

Из его открытых глаз вдруг потекли крупные слезы, и он пристально стал всматриваться в Сарматова, будто хотел сказать ему что-то очень важное, самое главное…

– Прости, Сашок, – со стоном выдавил из себя Сарматов. – Бога ради, прости меня, грешного!

Силин сжал его руку и пытался улыбнуться, но хлынувшая изо рта кровь смыла эту улыбку.

– Преставился Сашка Громыхала! – посмотрев на его застывшие глаза, сказал Прохоров и снял с головы берет.

Савелов подошел к склоненному над Силиным Сарматову и, тронув его за плечо, сообщил:

– Я осмотрел рацию… Нет никаких сомнений – он успел выйти в эфир, а это значит, нас запеленговали. Надо немедленно уходить, Игорь!

Тот поднял на него переполненные мукой и тоской усталые глаза, глаза человека, которому уже невмоготу хоронить друзей, и кивнул. Потом бережно взял безвольное тело Силина на руки и, шатаясь под его немалой тяжестью, понес к расщелине, в которой покоился прах английских солдат времен англо-афганской войны. Положив тело, Сарматов начал закладывать его камнями. К нему тут же присоединились Бурлак с Аланом. Когда из камней вырос холм, все трое замерли по стойке «смирно» и отдали честь.

– А ты, командир, не рви сердце! – почему-то шепотом сказал Бурлак, приблизив свое лицо к серому лицу Сарматова. – Судьба – она как кошка драная, к кому боком, к кому раком!.. В этом твоей вины нет! – кивнул он на холм из камней.

– Есть! – прошептал майор.

– Слушай, сейчас все бы мы были… – воскликнул Алан.

– Есть! – перебил его Сарматов. – Соглашаясь на неподготовленную операцию, я обязан был учитывать, что человек всегда остается всего лишь человеком и душа его, бывает, с резьбы срывается!

– А в генеральских кабинетах стали бы слушать твои байки о душе? – резко спросил Бурлак. – То-то!.. Завяжи яйца узлом, командир, из дерьма выбираться надо!

Из рации донеслись отрывистые голоса Рахмана и Абдулло, в них вклинивалась четкая английская речь, которую по частям переводил переводчик на фарси.

– Янки приказали Абдулло и Рахману блокировать ущелье и держать русских террористов до прибытия вертолетов с пакистанским спецназом. Если удастся освободить их полковника, обещают большой бакшиш, – пояснил припавший к рации Алан.

Сарматов дернул американца за руку.

– Извините, сэр, придется вам еще побыть на привязи! – произнес он и отдал команду: – За мной!

Укрываясь в расщелинах, группа довольно быстро преодолела подъем над пещерой. Немного тормозил американец, но Бурлак и Алан помогли ему, и тот вначале нехотя, но затем достаточно благодарно принял их помощь.

Выбирая дальнейший маршрут движения группы, Сарматов тщательно осматривал в бинокль охристые склоны гор. Вдруг сквозь редкий кустарник и камни он обнаружил палатку аксакала. Рядом, привязанный веревкой к кусту, болтался плот. Сам старик спокойно стоял возле отары овец, опираясь на свой допотопный «бур». Но вот он насторожился и взял ружье на изготовку.

– Не высовываться! – приказал Сарматов, продолжая наблюдать за стариком.

С верховья донеслись конское ржание и несколько выстрелов. Группа всадников подскакала к аксакалу. Один из них, в ярком, как хвост павлина, халате, что-то спросил у него. Тот с достоинством ответил. Всадник вздыбил коня и наотмашь ударил аксакала камчой по лицу. Старик, утираясь, отошел к плоту, а всадники поскакали дальше.

Передав бинокль Бурлаку, Сарматов подполз к Савелову и сунул ему в руки запечатанный конверт.

– Вадим, тебе пора, – сказал он. – Тумана не будет – уходите на гребень хребта. Остальное – как договорились… Донесение отдашь генералу из рук в руки!..

Савелов кивнул головой и стал отползать в сторону, но внезапно возвратился обратно.

– Игорь, хотел с собой унести, но не могу! – глядя Сарматову в глаза, произнес он. – Здесь такое дело… Понимаешь… В общем, я должен тебе сказать… У тебя растет сын…

– Какой еще сын?.. – непонимающе вытаращился на него Сарматов.

– Рита назвала его Платоном, в честь твоего деда, а фамилию, уж ты извини, он носит мою.

Оторопевший от этого известия, Сарматов отстранился от него, а Савелов лихорадочно продолжил:

– Дай мне слово, что не откажешься от него, если я не дойду… Если выберемся из этой передряги оба – потом решим!..

– Что?! Я откажусь от сына? – приходя в себя, но все еще сдавленным голосом воскликнул Сарматов.

Сжав его руку, Савелов отполз в сторону, затем поднялся и, пригибаясь, побежал за своей группой, уходящей к снежным вершинам. К Сарматову подползли Бурлак и Алан.

– Полковнику рот пластырем залепил и к корневищу приковал, – доложил Бурлак и подозрительно спросил: – А ты чего лыбишься-то, как медный самовар?..

Сарматов шумно выдохнул и, сам еще до конца не веря в услышанную от Савелова весть, все так же глупо улыбаясь, сказал:

– Братцы, оказывается, у меня сын есть!

– И где он есть? – вскинулся Алан.

– В семье Савелова растет.

– Ничего себе! У вас что, так принято, своих детей в чужих семьях выращивать? – остолбенело спросил Бурлак.

– Да я сам ничего не знал, – как бы оправдываясь, пояснил Сарматов.

– И что же, Савелов, гад, до сих пор молчал об этом?

– А что, ему телеграммы слать нужно было: Мозамбик или Ангола – до востребования, майору Сарматову? – остудил Алана Бурлак и посмотрел на Сарматова. – Мужики ушли, а мы как?..

– Ждать будем! Дойдет до перевала Савелов, и нашим преследователям станет не до нас…

– Секу!.. – кивнул Алан. – Абдулло бросится догонять свой миллион…

Бурлак ничего не сказал, лишь с сомнением качнул головой.

Однако тут произошло нечто, не вписывающееся в сценарий Сарматова. Три тяжелых десантных вертолета появились из-за гряды гор. Развернувшись над ущельем, они пронеслись над затаившейся в камнях группой Сарматова и ушли в сторону заснеженных вершин. Скоро оттуда донеслись трескучие, сухие разрывы…

– Вот вам и суп с котом! – зло бросил Бурлак. – Засекли ребят вертушки – бьют прицельно…

– Похоже, влипли мы! – хмуро подтвердил Сарматов и высунулся из-за камня. – Они идут на разворот в нашу сторону! – крикнул он и схватился за гранатомет.

Бурлак потянул гранатомет на себя:

– Не отбирай хлеб, командир!.. Скажи, в кого влепить?!

– В ближнего! – крикнул Сарматов.

– Ну, держись, ближний, мать твою… – привалившись к камню в обнимку с трубой гранатомета, сквозь зубы процедил Бурлак.

Первый вертолет пронесся в километре от них, второй чуть ближе, но на большой высоте, а третий, разрывая лопастями воздух над камнями, практически завис над головой. И когда в перекрестье прицела уже были видны заклепки на его бронированном брюхе, Бурлак нажал гашетку. В мгновение ока граната расколола брюхо вертушки, и из объятого пламенем вертолета стали вываливаться горящие люди. Пронесясь по инерции над охристыми разломами гор, машина гигантским факелом опрокинулась в ущелье. Грохот от удара о камни и следующий за этим взрыв жутким резонирующим эхом прокатился по горам.

Два других вертолета, развернувшись, тут же направились к месту крушения и даже выбросили лестницы, по которым начали спускаться командос в пятнистой униформе. Но почему-то, не убрав лестниц с болтающимися на них людьми, винтокрылые машины резко набрали высоту и торопливо стали уходить в сторону пакистанской границы…

– Чего это они деру дали, как черти от ладана? – удивленно спросил Бурлак.

И ответом ему раздался нарастающий со стороны заснеженных вершин гром. Два истребителя-перехватчика «Су-27», вырвавшись из-за хребта, шли наперерез вертолетам. Огненные шлейфы от них впились в один из вертолетов, и он еще в воздухе развалился на части. После этого, отказавшись от преследования второго вертолета, «сухарики» сделали боевой разворот, и дробные очереди их пушек и взрывы обрушились на ущелье.

– Не пойму, кого они размазывают? – спросил Бурлак.

– Кого, кого – Абдулло, конечно! – уверенно ответил Сарматов.

– Смотри-ка, на второй заход идут! – воскликнул Алан.

И действительно, сверкнув на крутом вираже краснозвездными крыльями, «сухарики» снова стали обрабатывать ущелье, после чего унеслись за заснеженный хребет.

Алан повернул к Сарматову сияющую физиономию и спросил:

– Слушай, наши, похоже, пасут нас, да?..

– Вряд ли! – качнул головой тот. – Скорее всего, наши пограничники решили пресечь пакистанскую активность над афганской территорией. Летуны, гробанув одну вертушку, не стали соваться к их границе, а увидев лагерь Абдулло, предпочли израсходовать боекомплект на него.

– Сейчас Абдулло ошметки от своего отряда со скал соскребает! – засмеялся Бурлак.

– Но от этого желание получить за нас миллион у него вряд ли исчезнет! – охладил его жизнерадостный пыл Сарматов и твердо добавил: – Уходить надо, уходить!

– Куда?.. С одной стороны Рахман, с другой – Абдулло! – пожал плечами Бурлак. – Куда ни сунься, и там и там голову оторвут. По мне – лучше уж на этой позиции отходняк играть…

– Я бы тоже не рыпался! – подал голос Алан. – По крайней мере, дадим нашим мужикам уйти за перевал…

– А я говорю – уходить нужно! – твердо повторил Сарматов. – Абдулло теперь знает, где нас искать…

– Куда уходить? – со злостью повторил свой вопрос Бурлак.

– Есть у меня одна мысль! – ответил Сарматов и подал ему бинокль. – Вот там, у отары, погляди…

– Что у отары? – взглянув в бинокль, пожал плечами тот. – Ну, старик, овцы, плот…

– Вот-вот! Плот! – поддразнил Сарматов.

– Черт возьми, как я сам не догадался! Ведь плот же! – дошло до Бурлака. – Понял, не дурак! Тогда действовать надо быстро – пока они не опомнились!

* * *

Помогая американцу, прикованному к Бурлаку и потому спотыкающемуся на каждом шагу, они начали спуск к реке. До палатки аксакала оставалось метров сто, когда нарастающий цокот копыт и ржание лошадей заставили бойцов затаиться за камнями.

Обезумевшие от страха окровавленные кони без всадников пронеслись плотным табуном вдоль реки. Увидев их, огромный туркменский волкодав аксакала со злобным лаем бросился за лошадьми, а стоявший недалеко старик лишь молча посмотрел вслед умчавшемуся табуну. Почувствовав движение за спиной, он спокойно повернулся, сверкнув пронзительными зелеными глазами, кажущимися неестественно молодыми на его морщинистом лице.

– Салям аллейкум! – приветствовал его Алан.

– Аллейкум ассалям! – с достоинством ответил старик.

– Скажи ему, что мы хотим взять его плот и хорошо заплатим за него, – попросил Сарматов Алана.

Тот перевел слова командира на фарси. Выслушав их, старик отрицательно покачал белой бородой.

– Вах! – воскликнул Алан. – Не отнимать же у него плот силой!

Между тем старик что-то крикнул выглянувшей из палатки молодой женщине и, повернувшись обратно к Сарматову, начал отрывисто что-то говорить.

Говорил он так быстро, что Алан еле успевал переводить:

– Глаза стариков далеко видят, сказал аксакал. Он видел, как мы изгнали из пещеры шайтана и как украли барана из его отары…

– Мы готовы заплатить за барана! – с готовностью отозвался Сарматов и, достав деньги, протянул их аксакалу.

Но старик отстранил его руку и снова начал что-то говорить на своем гортанном языке.

– От людей Абдулло он узнал, что урус-шурави убили много моджахедов и украли американского курбаши и что за головы шурави обещан большой бакшиш, – перевел Алан сбивчивую речь старика. – Абдулло, сын шакала, изгнанный из страны шурави, ищет их по всем ущельям, чтобы получить бакшиш… У него было два сына – радость его старости, но Абдулло убил их только за то, что Бабрак Кармаль послал их в страну шурави учиться на инженеров… Теперь старый Вахид живет с невесткой, женой убитого младшего сына…

Аксакал что-то крикнул выглянувшей из шатра женщине. Та, стыдливо прикрывая лицо платком, подошла к ним, и старик отдернул полу ее халата. Сарматов и Алан отшатнулись – на месте грудей у женщины бугрились огромные рваные шрамы.

– Абдулло отрезал у нее груди, чтобы она не могла материнским молоком кормить Вахиду внука! – перевел Алан гневную речь аксакала.

– Урус, – обратился старик к Сарматову. – Твои люди ходили в лагерь Абдулло, чтобы убить его… Шурави самолеты прислали… Враги Абдулло – друзья старого Вахида… Вахид поплывет на плоту вместе с шурави, потому что река коварна и лишь один Вахид может провести по ней плот.

– Спасибо, ага! – благодарно склонил перед стариком голову Сарматов.

– Зови, урус, большого батыра, оставшегося за камнями с американским курбаши, надо уплыть раньше, чем нагрянет Абдулло, – сказал старик, обращаясь к Сарматову, и, когда Алан закончил перевод, добавил: – Но старый Вахид предупреждает, что он в этой войне ни на чьей стороне, поэтому он выведет шурави из гор, подвластных Абдулло, но урус-баши должен поклясться именем всех пророков, что, когда река повернет на юг, он отпустит старого Вахида, потому что старый Вахид нужен еще невестке и своему внуку Али…

Алан перевел и эти слова старика.

– Именем господа моего Иисуса Христа клянусь в этом, Вахид-ага! – сказал Сарматов и широко, по-православному, перекрестился.

Аксакал удовлетворенно склонил обмотанную чалмой голову.

* * *

Ледник начинался сразу от черных отвесных базальтовых скал, упирающихся своими вершинами в бездонное азиатское небо. Отсвечивая на солнце металлом, он огибал отдельно стоящие утесы и талыми языками стекал в ущелье Шайтана. В глубоких трещинах, рассекающих ледник, клокотала студеная вода, питающая многочисленные ручьи, стремящиеся по проломам и расщелинам в долину, к реке, которая серебристой ниточкой, змейкой скользила дальше среди каменных нагромождений.

Замедлив шаг, капитан Савелов до боли в глазах вглядывался в сверкающие нестерпимым, слепящим блеском снежные вершины хребта и в неприступную с виду отвесную стену переходящих друг в друга скал. Одна за другой проходили перед ним длинные и контрастные на отполированной солнцем и ветром поверхности ледника тени идущих след в след бойцов. Тени горбились под грузом рюкзаков, подставляя дующему с перевала ледяному ветру плечи и затылки.

– Шире шаг! – громко скомандовал Савелов, переводя взгляд на восток, в сторону пакистанской границы. – Чувствую, вот-вот налетят шакалы…

– Гиблое это место! – вздохнул капитан Прохоров. – Здесь, коли навалятся, как клопов, передавят! Пойду-ка я вперед, в охранение, – добавил он, обращаясь к Савелову. – Не приведи бог в засаду попасть, на чистом льду и без вертушек – как траву, покосят!..

– Какое, к черту, охранение! – взорвался Савелов. – И так на километр все как на ладони видно!..

– Ну, вам виднее! – недовольно усмехнулся Прохоров. – Вы начальник – я дурак!..

Скользили на льду разбитые башмаки, все холоднее и пронзительнее становился дующий с перевала ветер, все тяжелее из-за разреженного воздуха было дышать. Все чаще спотыкались бойцы и шли дальше, стараясь поддерживать друг друга. Все ближе и ближе становилась уходящая в небо скалистая стена с белыми языками снега, виднеющимися в разломах и впадинах, и с нависающим над ледником снежным гребнем. Слева от скалистой стены светился первозданным снегом перевал.

– Командыр, давай зараз на сидловыну? – в воздухе нарисовал рукой замысловатый предполагаемый маршрут старший лейтенант Харченко. – Трохы бильше чухаты, але чоботы збэрэжэмо та пупок!..

– Если мы двинемся через перевал, то станем отличной мишенью! К тому же там нас запросто можно догнать на лошадях! – оборвал его Савелов и, показывая на отвесную скалу, добавил: – Здесь лучше корячиться… Налетят вертушки – хоть к камням прижаться можно.

– Тут для траверса место ни к черту! – показал Савелову на снежный гребень Морозов. – Нельзя под эту скалу соваться: если козырек сорвется – всем нам крышка!..

– Да, и на перевал нельзя, и для траверса место хуже некуда! – поддержал его Прохоров и, отведя взгляд от снежного гребня, вздохнул: – Другое место надо искать, мужики!..

– Пока мы будем искать, они там всех наших ребят замочат! – зло оборвал его Савелов, кивая вниз на еле видимое, затянутое белесой дымкой ущелье Шайтана.

– Ну, я же говорю: вы начальник – я дурак! – пожал плечами Прохоров и, взвалив на плечи рюкзак, медленно побрел в ту сторону, куда указал Савелов.

И снова скрипит под разбитыми башмаками ломающаяся ледяная корка. Солнце сияет во всю свою яростную силу, отражаясь от наста, ослепляет и высекает слезы из глаз идущих. Примерно через километр относительно ровная поверхность ледника начинает топорщиться многочисленными неровностями и дает крен вправо. Чтобы удержаться на скользком ледяном склоне и не скатиться вниз с многометровой высоты, бойцы примыкают к автоматам штык-ножи и, вонзая их в наст, как ледорубы, продолжают свое медленное и мучительное восхождение.

Внезапно из-за снежного гребня появились три черных десантных вертолета «Апач» с пакистанским полумесяцем на фюзеляжах.

– Воздух! – крикнул Савелов во всю силу легких, ловя ртом разреженный воздух. Вся группа голова к голове распласталась на склоне, ибо спрятаться было негде и шансов на то, что с воздуха их не заметят, не было никаких.

Вертолеты тем временем веером ушли к ущелью Шайтана. Восемь пар воспаленных от усталости глаз с тревогой глядели им вслед.

– Может, не заметили? – с надеждой в голосе спросил касимовский татарин лейтенант Сайфихан Нафиев.

– Как бы не так! – сквозь зубы процедил Морозов. – Если только они там не слепые, то точно нас засекли.

И действительно: развернувшись над ущельем, вертолеты кильватерной колонной легли на обратный курс.

– Обнаружили, сволочи! – вырвалось у побледневшего Савелова.

– Сейчас мочилово начнется, мужики!.. – сказал Морозов, с тревогой глядя на снежный гребень, нависающий над их головами. – Пора запевать: «Врагу не сдается наш гордый „Варяг“!» – взводя затвор пулемета, пропел он.

– Рассредоточиться – у них локаторная наводка! – устало приказал Савелов.

Группа врассыпную бросилась вниз по склону, туда, где выступали из-подо льда, словно гигантские зубы древнего чудовища, черные камни. Савелов, подхватив пулемет, побежал в противоположную сторону, карабкаясь вверх по ледяному откосу.

– С ума сошел! – заорал ему вслед Прохоров. – На голом месте сковырнут, как прыщ на заднице!..

– Невтерпеж паркетному шаркуну геройство выказать! – хмыкнул Морозов, по-прежнему с тревогой глядя на снежный гребень. – «…Не скажет ни камень, ни крест, где легли во славу мы русского флага…» – переводя взгляд на приближающиеся вертолеты, добавил он.

Шальнов вдруг сорвался с места и побежал вслед за Савеловым.

– Подстрахую капитана! – крикнул он оставшимся.

Тем временем вертолеты, будто собаки-ищейки, крутились на месте, рыскали хищными носами из стороны в сторону. Несколько пулеметных очередей, посланных снизу из-за камней, заставили их подняться выше и зависнуть над снежным гребнем.

– Почему они не стреляют? – недоуменно спросил Савелов у упавшего рядом Шальнова.

– Пытаются высмотреть, с нами ли американец, или ищут площадку для десантирования, чтобы взять нас живыми, – ответил тот, не отрываясь от прицела автомата.

– Ах, они нас живыми хотят?! – воскликнул Савелов. – Ну нет! Не дождетесь! Такой радости мы вам не доставим!

Вскочив на ноги и выпрямившись во весь рост, он стал палить из пулемета от бедра по ближнему вертолету.

– Ложись, капитан! – дергая Савелова за штанину, заорал Шальнов. – Дохлый номер – у них на брюхе броня!

Действительно, очередь Савелова лишь высекла снопы искр из отсвечивающего стальным блеском брюха зависшего вертолета. Однако после савеловского нападения все три «Апача» вдруг, как по команде, опустили носы и, ускорив вращения лопастей, бросились в атаку. Все более набирая скорость, окутываясь дымными вспышками очередей крупнокалиберных пулеметов, они друг за другом пошли в пике прямо на Савелова и Шальнова.

– Мордой в землю! – заорал Шальнов и, сбив Савелова с ног, подмял его под себя.

Треск очередей крупнокалиберных пулеметов страшным грохотом отразился от скал. На склоне вздымились фонтаны снега, скрывая Савелова и Шальнова от бойцов, залегших за камнями, сплошной матовой ледяной завесой. Когда снежный туман опал, оказалось, что поверхность ледника вся сплошь, вкривь и вкось, будто поле пьяным трактористом, распахана глубокими прерывистыми бороздами.

«Апачи», развернувшись над ущельем Шайтана, с ходу бросились в новую атаку. На этот раз их пулеметы, выплюнув несколько очередей, замолкли, зато от фюзеляжей отделились и устремились к леднику огненные стрелы. Полыхающие валы от разрывов ракет «воздух – земля» в одно мгновение накрыли склон и разбились об отвесные склоны скал.

Крутанувшись над снежным гребнем и выпустив по нему еще пару огненных стрел, «Апачи» снова выстроились веером и унеслись к ущелью. Оглохшие Савелов и Шальнов некоторое время не могли поверить в то, что огненный смерч пронесся мимо, даже не задев их. Они вскочили на ноги и открыли огонь вслед вертолетам из двух стволов, не слыша нарастающего грохота за спиной…

* * *

От многочисленных взрывов снежный гребень срывается со скал и с пушечным грохотом обрушивается с трехсотметровой высоты на ледник, увлекая за собой груды камней. Огибая верх склона, на котором в ужасе застыли Савелов и Шальнов, снося на своем пути деревья, кустарники и выворачивая камни, за которыми рассредоточилась группа, лавина в клубах снежного вихря катится по склону вниз. Следом за первой лавиной в склон ударяется вторая и поверх первой устремляется к ущелью Шайтана.

Когда опал клубящийся снежный вихрь, Савелов и Шальнов, переглянувшись, бросились к тому месту, где только что прятались остальные бойцы. Но там лишь лежал девственно-белый снег, и не было никакого намека на то, что хоть кто-то остался в живых. Шальнов, а за ним и Савелов сняли береты и опустили головы.

– Как теперь жить!.. – прошептал Савелов и замолк от сотрясших его тело рыданий. – Как мне теперь жить, старлей?..

– «…Не скажут ни камень, ни крест…» Война, она кошка драная – в кого, как и когда вцепится – поди угадай!.. – выдавил Шальнов и оглянулся в сторону ущелья Шайтана, откуда донесся глухой раскатистый взрыв.

– Похоже, Сармата причесывают, суки! – прислушавшись к гулу вертолетов, сказал Шальнов и втянул голову в плечи от внезапно обрушившегося с неба рева турбин краснозвездных «Су-27», «сухариков», серебристыми молниями вынесшихся из-за скал. – Наши!.. Сейчас и их причешут в хвост и в гриву! – крикнул он, помогая Савелову встать на ноги.

– Надо взглянуть – может, жив кто-нибудь! – сквозь рыдания сказал вконец раскисший Савелов и потянул Шальнова к снежному завалу высотою в многоэтажный дом.

Тот недовольно вырвал руку и крикнул срывающимся от злости и безысходности голосом:

– Ты что, не понимаешь, капитан?.. На них!.. Прямо на них оба раза ухнуло! Слепой, что ли, Савелов?!

Еще раз оглядевшись вокруг, Савелов окончательно сник.

– Ты прав! – чуть слышно проронил он, и снова его спина содрогнулась от рыданий. – Как мне теперь жить, скажи, старлей? – ударяясь лбом о лед и раскачиваясь из стороны в сторону, хрипел он.

– Хватит пузыри пускать, капитан! Что бы ни случилось, у нас есть приказ майора Сарматова. И его надо выполнять!

– Какой уж теперь приказ? – выдохнул Савелов.

– Тот же, что и прежде, – на перевале вызвать огонь на себя… и, если повезет, дойти до наших.

– Ноги меня не держат, старлей. Я… я не могу… – простонал Савелов.

– А ты – через не могу! – рявкнул на него Шальнов, взводя затвор автомата. – Не возьмешь себя в руки – пристрелю и уйду один.

– И ты сможешь это сделать? – поднял капитан на него мгновенно высохшие от слез глаза. Перехватив непреклонный взгляд Шальнова, Савелов понял, что тот действительно пристрелит его и даже, наверное, не пожалеет об этом. – Значит, ты ребят на мою совесть записал?! – полувопросительно, полуутвердительно сказал он.

– Важно, что ты сам об этом думаешь, – с горькой усмешкой ответил Шальнов. Кинув прощальный взгляд на снежно-каменное месиво, похоронившее под собой группу, он закинул за плечи рюкзак и, опираясь на автомат, медленно пошел в сторону перевала.

Савелов некоторое время глядел ему вслед, потом перевел взгляд на скалы, за которыми исчезли, словно сказочные птицы, «сухарики».

– Эй, подожди-и-и-и! – крикнул он, когда гул истребителей стих за заснеженными вершинами хребта.

Шальнов остановился, но не обернулся.

Савелов начал карабкаться по ледяному склону и наконец оказался рядом с Шальновым. Взглянув ему в лицо, он отшатнулся – настолько оно было чужим.

– Лучше не задавай никаких вопросов, – сухо сказал Савелов Шальнову. – Я, знаешь ли, сам себе генеральный прокурор и верховный судья…

* * *

Солнце было в самом зените. Оно вовсю поливало непереносимо ярким светом снежно-белый перевал и отбрасывало короткие угольно-черные тени от двух бредущих по перевалу фигур. Дойдя до седловины, стиснутой с обеих сторон отвесными скалами, идущие, не сговариваясь, оглянулись в сторону ледника и ущелья Шайтана, затем молча перевели взгляд на величественные снежные хребты, расстилающиеся за перевалом, на севере.

– Ну что, пора пошуметь, капитан! – Шальнов показал на снеговые козырьки над стиснувшими перевал скалами. – Эти сугробы нам очень даже на руку…

– Да, да, пора! – отозвался Савелов, доставая портативный радиопередатчик.

Шальнов покачал головой и полез в рюкзак.

– Подожди, капитан, – сначала мое соло, – пробурчал он, раскладывая на снегу четыре противотанковые мины в пластиковых оболочках. Чуть позже к ним прибавились взрыватели, мотки бикфордова шнура и две упаковки пластидной взрывчатки.

– Жди меня вон за той горкой! – показал Шальнов на выступающий из-под снега небольшой утес за перевалом. – Пока я это горло закупоривать буду…

– Думаешь, получится? – с сомнением в голосе спросил Савелов, опасливо косясь на снежные козырьки.

– Я не Сашка Громыхала, но попробую, – пожал плечами Шальнов и вновь кивнул за перевал. – Дуй, говорю, к горе, капитан!

Неуклюже топая по насту и часто оглядываясь, Савелов спустился к утесу. Шальнов тем временем начал устанавливать мины в расщелинах скал по обе стороны седловины. Вкрутив в мины взрыватели, он прикрепил на них по упаковке пластидной взрывчатки и потянул под перевал две жилы бикфордова шнура.

Убедившись, что огонь от покрытой парафином спички побежал по шнурам, он схватил рюкзак и, кувыркаясь, скатился по перевалу вниз. Несколько ударов, слившихся в один мощный взрыв, застали его на полпути между утесом и седловиной перевала.

Огромной силы взрывная волна, накатившаяся вперемешку со снежным вихрем, скрыла Шальнова от наблюдающего за происходящим из-за утеса Савелова. Вслед за взрывами на седловину с двух сторон с оглушительным грохотом обрушились снежные лавины с сорванными с утесов многотонными каменными глыбами и, как пробкой, закупорили перевал.

– На лошадях Абдулло здесь теперь не прорвется, а на своих двоих им за нами не угнаться, да и не любят они соваться на ледники, – сказал появившийся перед Савеловым, как черт из табакерки, Шальнов. – Так что ноги в руки, капитан, и бегом вперед!

Проваливаясь через тонкий наст и оскальзываясь на многочисленных буграх, они, не оглядываясь, пошли на север. Туда, где сверкали алмазными гранями снежные вершины Памира…

* * *

Река то широко растекалась по отмелям, то шумно бурлила между тесно сомкнувшимися скалами ущелья. Большой плот на удивление маневренно обходил торчащие тут и там из пенной воды каменные глыбы. Временами он ровно плыл по стрежню реки, иногда уходил к берегам под тень буйной растительности. Ловко орудуя вытесанным из бревна рулевым веслом, старик переходил с одной стороны плота на другую, направляя его по только ему известному фарватеру. Время от времени он покрикивал на курдючных овец, нарушающих его равновесие и постоянно сбивающихся на одной стороне плота у копны сочной зеленой травы, под которой были укрыты люди…

Ненавязчивую красоту прибрежной природы вдруг нарушили остовы нескольких торчащих из воды грузовиков, бронетранспортеров и даже опрокинутый танк с разорванными гусеницами. Сарматов, лежащий под копной рядом с прикованным к нему американцем и наблюдающий за рекой сквозь щели в досках ограждения, сказал:

– В восемьдесят втором здесь велись жестокие бои с Хекматиаром.

Американец кивнул. По всему было видно, что он тоже об этом знает.

– Ты участвовал в них? – спросил он Сарматова.

– Участвовал, да только не здесь…

Американец бросил на него косой взгляд.

– Понимаю! – с ухмылкой произнес он. – В Анголе – лейтенант кубинец Санчес, в Мозамбике – капитан Кригс, в Никарагуа – капитан сандинистов Алварес, в Афганистане – майор Степовой, Вологдин, Платонов… теперь Сарматов! Надо же, в моем департаменте почему-то никому не приходило в голову, что это один и тот же человек!..

– Так я и сам в этом не уверен! – усмехнулся Сарматов и, в свою очередь, насмешливо стал перечислять послужной список американца: – В Анголе – Смит, в Мозамбике – Браун, в Никарагуа – пастор-миссионер Френсис Корнел, эсквайр… Как говорят казаки, мы с тобой тухлые яйца из одной корзины, полковник!..

– По крайней мере, меня несколько утешает, что мою карьеру оборвал суперпрофи типа тебя, а не какой-нибудь солдат, которому просто повезло!

– Да, насчет карьеры ты верно подметил, – саркастически заметил Сарматов. – Засвеченный разведчик – уже не разведчик!..

– Угу, – пробурчал американец. – Ты мне лучше скажи, майор… Дело-то уже прошлое… Ведь это ты запалил жаровню тогда, в Никарагуа?

– О чем же это ты говоришь, полковник?.. – неподдельно изумился Сарматов. – Никак в толк не возьму…

– Да ладно, майор! Все ты прекрасно понимаешь! Я говорю о той жуткой ночи, когда нежданно-негаданно взлетели на воздух емкости с бензином и пламя сожрало казармы вместе с нашими парнями…

– Признаться, мы с нашего берега видели тогда зарево над сельвой, – задумчиво ответил Сарматов. – Думали, что это молния ударила.

– Молния могла ударить в емкость! – усмехнувшись, согласился американец. – Но она не могла поднять в воздух вертолет со взрывчаткой и бросить его на склад боеприпасов. К тому же гроза началась на несколько минут позже… Впрочем, в докладе для ЦРУ я обвинил молнию, так как доказательств русского или кубинского следа у нас не было.

– А если бы были?.. – заинтересовался Сарматов.

– Тогда у меня возникли бы серьезные осложнения, – ответил американец.

Сарматов фыркнул и продолжил наблюдать сквозь траву за стариком, неторопливо управляющим плотом.

Аксакал, взглянув на поднявшееся в зенит солнце, решительно направил ковчег к берегу и приткнул его к камням под высокой, нависшей над рекой скалой. Прихватив небольшой коврик, он сошел на берег и, расстелив его, приступил к полуденному намазу.

Внезапно начался камнепад. Аксакал вздрогнул, но молиться не перестал.

– Старый ишак Вахид, – раздался сверху насмешливый, хриплый голос. – Твои бараны еще не наполнили жиром курдюки, а ты уже везешь их на базар?!

Старик не ответил ничего, пока не закончил молитву.

А потом, сложив коврик, он возвратился на плот и только после этого поднял замотанную чалмой голову и устремил пронзительный взгляд на вершину скалы. Там крутились на пританцовывающих лошадях несколько всадников.

Ближе всех к обрыву был толстый, не слишком молодой мужчина на гнедом ахалтекинце, одетый в пестрый халат, перепоясанный пулеметными лентами.

– Бараны мои, Абдулло, когда хочу, тогда и продаю их! – с вызовом ответил ему аксакал.

– Продашь, не забудь вернуть мне долг, а то с тобой случится то же, что и с твоими глупыми сыновьями, спутавшимися с русскими! – пригрозил Абдулло.

– Старый Вахид ничего не забывает, Абдулло! – тихо в белую бороду произнес старик и оттолкнул веслом плот от прибрежных камней.

– Ты не видел на реке чужих людей, Вахид? – спросил кто-то из свиты Абдулло.

– Не видел чужих, – ответил старик и потряс «буром». – На чужих у Вахида есть вот что…

Ответ старика вызвал смех у всадников, но громче всех засмеялся толстый Абдулло.

– Грязный шакал, питающийся падалью!.. – заскрипел зубами себе под нос старик и, посмотрев на копны, под которыми замерли чужеземцы, прошептал: – О Аллах! Прости мне мой грех. Укроти ярость сердца моего и защити меня от шайтана.

Когда скала осталась далеко за поворотом реки, старик обратился к Алану:

– Молодой гюрджи понял, что Абдулло с нукерами рыщет рядом, как волк?

– Я осетин, ага! – отозвался из копны на фарси Алан. – Мы все поняли, спасибо!..

* * *

Десятка три всадников на взмыленных конях, с трудом преодолев распаханный неровными прерывистыми бороздами ледник, остановились перед седловиной перевала, заваленной многометровой стеной снега, льда и камней.

– Абдулло, кони здесь не пройдут! – сказал бородатый наездник в грязной растрепавшейся чалме, обращаясь к толстому седоку на пританцовывающем темно-гнедом ахалтекинце. Он показал камчой на завал. – Гяуры взрывами завалили перевал и, я так думаю, поставили наверху мины.

– Ну, и чего уставился на этот перевал, как баран? – заорал Абдулло. – Расчищай, взрывай – я не собираюсь терять миллион долларов из-за твоей глупости, Гафур!

– Почему из-за моей глупости?! – вскинулся бородатый.

– А кто мне говорил, что проверил все ущелье Шайтана, разве не ты, старый вонючий козел? – прошипел сквозь гнилые зубы Абдулло и наотмашь ударил Гафура камчой по лицу.

– Оставь Гафура в покое, Абдулло!.. Даже если к концу дня расчистим проход, то все равно не догоним их! – сказал по-русски рябой всадник. Хотя на голове его возвышалась чалма и был он одет в халат, все равно было видно, что человек этот не местный и, скорее всего, славянин. – За перевалом ледник… Говорил тебе, что лошадей подковать надо!..

– Абдулло! – воскликнул спрыгнувший с коня молодой нукер. – Смотри! – Он показал на следы двух пар солдатских башмаков, четко читаемых на белом снегу низинки. – Двое их тут прошли, наиб…

– Двое… – растерянно протянул Абдулло и вопросительно посмотрел на русского. – А остальные куда делись? Что скажешь, Леха?

– Я что, ясновидящий тебе?! – огрызнулся тот. – Может, вон под той лавиной прилегли поспать навечно! – кивнул он на снежные завалы под склоном. – А может, эти двое, что здесь потоптались, навроде куропатки, фуфло толкают…

– Какой еще куропатки?.. – не поняв, переспросил Абдулло.

– Той самой! Она сама под руку лезет и тут же косяка в сторону дает… – размахивая руками, ответил рябой.

– Абдулло тебя не понимает, Рябой…

– От птенцов она так хищников уводит. Чего здесь понимать?! И спецназовские волчары, когда надо, мастера на такие хохмы… Да что я леплю – ты ж, говорят, сам в ментовской шкуре кантовался, а, Абдулло?..

– А ты где кантовался, Рябой? – обнажил в ухмылке гнилые зубы Абдулло.

– Я-то?.. Будто не знаешь?.. Леха Рябой твою наркоту через Пяндж на своем горбу целую пятилетку таскал, чтобы, так сказать, разлагать молодых строителей коммунизма, – ухмыльнулся тот в рыжую бороду. – Житуха, Абдулло, была во-о, как при коммунизме!.. Таджички и узбечки сами штаны спускали за грамм марафета, не говоря уже о Наташках, – те, сучки, под Леху Рябого ложились штабелями…

– А потом в чимкентской зоне Леха Рябой сам штаны спускал перед любым коблом за полграмма гашиша! – зло оборвал его Абдулло.

– А тебе-то что? – пробормотал Рябой. – Я теперь правоверный – и что, плохо служу тебе?..

– Харашо служишь, Леха, душой и телам! – ухмыльнулся Абдулло и показал на завал: – Давай лезь туда, ищи мины!

– Спецназовские волкодавы тебя вокруг пальца, как баклана, обвели, Абдулло! – побледнев, крикнул тот. – Не поволокут они через памирские ледники такой дорогой груз… В ущелье их, сук, искать надо! Далеко они уйти не могли!..

– Ну смотри, Рябой! Если ты врешь, Абдулло твою глупую ишачью башку резать будет, уши и нос резать будет! – прошипел Абдулло и погнал ахалтекинца назад, в сторону ущелья.

* * *

Быстрый и коварный борей нес снежную порошу. Он завывал и плакал, как раненый дикий зверь, терзая леденящим холодом идущих, высекая из их глаз тут же замерзающие на щеках слезы. Крошился под ногами снежный наст, катилось слева, клонясь к вершинам, закатное солнце, отбрасывая от всего длинные контрастные тени. Идти было невыносимо трудно – Савелов и Шальнов еле переставляли ноги, задыхаясь в разреженном до предела воздухе.

Шальнов шел чуть впереди. Бредущий позади него Савелов оскользнулся и упал на ледяную проплешину.

– Дышать нечем! – прохрипел он склонившемуся над ним Шальнову. – Все отдал бы за глоток воздуха!..

– Чего ты хочешь! К четырем тысячам над уровнем моря подбираемся, – выдавил тот потрескавшимися губами и посмотрел сквозь обмороженные, распухшие пальцы на уходящее за вершину закатное солнце. – Отдышись и выходи в эфир, капитан, пора! Ори открытым текстом все, что думаешь о советской власти!

– Однажды старого чукчу спросили, что он думает об этой самой советской власти, – нашел в себе силы улыбнуться Савелов.

– И что?

– Баба она хорошая, сказал чукча, но живет, однако, очень долго! – зло прохрипел Савелов и поднес к губам микрофон радиопередатчика. – Всем погранзаставам Памира… Всем погранзаставам Памира! – глубоко вдохнув, произнес он. – Я капитан Савелов… Я капитан Савелов… Всем, кто слышит меня: немедленно сообщите в центр… Нахожусь на сопредельной стороне в квадрате одиннадцать – четыре, два… Имею ценный заморский груз… Обеспечьте эвакуацию… Обеспечьте эвакуацию… Повторяю… Всем, кто слышит меня…

И несся хриплый голос Савелова над сверкающими контрастными гранями заснеженными пиками хребтов, над бликующими под алым закатным небом ледниками, над затянутыми сизой дымкой глубокими ущельями, отвесными стенами скал и моренными осыпями, над извилистой лентой пограничной реки Пяндж…

* * *

До разморенного вечерней духотой молоденького сержанта – радиста Хорогского погранотряда – не сразу дошел смысл того, что он только что услышал в наушниках. С трудом раскрыв слипающиеся глаза, он включил громкую связь.

– Я капитан Савелов. Нахожусь на сопредельной стороне в квадрате одиннадцать – четыре, два… Всем, кто слышит меня: имею ценный заморский груз… Немедленно сообщите в центр… Сообщите в центр… – бился в радиорубке заглушаемый ветром памирских ледников, хриплый, срывающийся голос Савелова. – Обеспечьте эвакуацию!.. Обеспечьте эвакуацию!..

Записав услышанное, сержант опрометью выскочил из радиорубки.

Загорелый полковник растерянно повертел в руках бумажный листок. Он беспомощно посмотрел на такого же загорелого, мускулистого и подтянутого подполковника.

– Всю душу в клочья изорвал мне этот капитан Савелов, через каждый час в эфир выходит – вертушку требует и про ценный заморский груз толкует…

Подполковник раздвинул шторы, скрывающие карту участка советской границы с сопредельной стороной, и огорченно произнес:

– На вертушке мимо!.. Лопастям не за что ухватиться – высота четыре тысячи… А что Москва, товарищ полковник?..

– Москва! – вытирая пот, вздохнул тот. – Сначала: знать ничего не знаем, а через час, видно, кипеж на Лубянке, переполох… Звонят: спецгруппу к вам завтра высылаем, обеспечьте прием, найдите проводника в тот долбаный квадрат… Видать, и впрямь ценный груз у капитана Савелова.

– Странно! – протянул подполковник. – Уж очень-то он во всю ивановскую кричал: я тут, на леднике, и груз при мне… У меня лично такое впечатление, что он «духов» на себя отвлекает… Здесь, мол, заморский груз, здесь, все ко мне!..

– Хрен его поймешь!.. – развел руками полковник. – Не подсадная ли утка?.. Пошлем вертушку, а там ее «душки» цап-царап!..

– Не похоже! – покачал головой подполковник. – А на Лубянке, говоришь, кипеж?..

– Еще какой! Давненько ничего подобного не было!

– Тут такое дело получается, Сергеевич! – после паузы произнес подполковник. – Пока московская спецгруппа прилетит и в тот квадрат доберется, в кочерыжку превратится наш капитан. Там, на леднике, сейчас градусов двадцать-тридцать… Стало быть, их кипеж выйдет по нулям…

– Ты к чему это клонишь, разведка? – нахмурился полковник. – Не могу я разрешить тебе идти на тот ледник… Ограниченный контингент, воюем там и всякое такое – оно нас не касается. Для нас, погранцов, сопредельное государство есть сопредельное, и шастать туда-сюда через его границу нам не положено.

– А если, так сказать, в порядке шефской помощи, а, Сергеевич?.. Сам говоришь: кипеж у них там…

– Запретили они нам, Сизов, встревать в их дела! – почти простонал Сергеевич. – Замполит, хорек вонючий, тут же командующему настучит, и полковника Захарчука под зад коленом, а ему до пенсии каких-то семь месяцев!..

– Значит, так! – решительно перебил его подполковник. – Я с семью-восемью парнями – старослужащими из разведбата – без твоего разрешения через час гружусь в вертушку и лечу как можно дальше в ту сторону… Хорошо, если бы нас выбросили вот здесь, у подножия ледника, – показал он точку на карте. – А дальше уж мы как-нибудь сами – пехом… К завтрашнему полудню, думаю, если «духи» не помешают, пожмем мужественную руку капитана Савелова. А ты уж за нами вертушку пришли, куда и когда попросим. Лады, Сергеич?

– Куда же на ночь глядя-то! – простонал Сергеич. – И в охотку тебе?!

– Люди ведь там погибают, что поделаешь! – вглядываясь в карту, хмуро отозвался подполковник Сизов.

– Что я, не понимаю, что ли, что они погибают? – еще больше обливаясь потом, простонал полковник. Внезапно он вскочил, и, схватив свою зеленую фуражку, устремился к выходу. – Я к вертушке медвежий жир вам подвезу!.. Ворвань, по-нашему, по-сибирскому, это первое дело при обморожениях. Хотел выбросить, да подумал: ан, кому сгодится… Сами морды и руки смажьте и тех, что на леднике, если живыми застанете, сразу им разотрите…

* * *

Подполковник Сизов, одетый в кожаный летный шлем и меховую куртку, пожал в «УАЗе» руку полковника Захарчука и упругим шагом направился к строю одетых в зимние куртки, ушанки и обутых в кирзачи солдат.

– Товарищ подполковник, добровольцы разведбата… – начал рапортовать белобрысый старший сержант.

Подполковник взмахом руки прервал рапорт.

– Ребята, до дембеля, как говорится, с гулькин нос – свое вы отпахали, так что я вас не неволю! – прокричал он, стараясь перекрыть голосом свист вращающихся лопастей вертолета. – Как-никак на сопредельную сторону идем, а не к теще на блины…

– Кайфа и вправду мало, батя, – отозвался кряжистый прапорщик. – Но не салагам же из учебки туда соваться!..

– Значит, никто не хочет остаться?

– Нет! – в один голос откликнулся строй.

– Быть по сему! – рубанул воздух подполковник. – Проверить оружие, связь и обувь!

– Проверили…

– Стало быть, загружа-а-айсь!..

Солдаты по очереди стали нырять в утробу вертолета, и тот, взмыв вверх, сразу взял курс на отвесные, окрашенные закатным солнцем крутояры сопредельной стороны.

– Что здесь происходит? – бросил полковнику Захарчуку, смотрящему вслед улетающему вертолету, подъехавший на черной «Волге» дородный полковник в парадном, с иголочки, мундире. – По чьему такому приказу без согласования с политотделом седьмой борт ушел на сопредельную сторону?

– По самому главному солдатскому приказу – по приказу совести, – не отрывая взгляда от улетающего в закат вертолета, через плечо бросил тот и, усмехнувшись, добавил: – Пионерам красные галстуки, говоришь, повязал, замполит?

– Что вы о красных галстуках? – раздраженно буркнул тот. – Я вас про седьмой борт…

– И речь ребятишкам толкнул?

– Толкнул, толкнул…

– Тогда поезжай в штаб вонючку на меня строчить, поезжай, замполит!..

– Партизанщину в погранотряде развели и думаете, сойдет вам с рук! – взвился тот.

– Ох, не сойдет! – вздохнул Захарчук. – Ты поезжай, стучи, а я буду у летунов, на связи с седьмым бортом.

Отвернувшись от замполита, он до рези в глазах стал вглядываться в закатные сполохи, в которых вот-вот должен был раствориться вертолет – маленький черный комарик на фоне величественных закатных хребтов, улетающий в их ночную, леденящую душу неизвестность…

* * *

Лежа под копной, Сарматов и американец сквозь щели в ограждении смотрели на раскрывающуюся красоту горной афганской реки, которая то бросала им в глаза отраженные водой снопы солнечного света, то внезапно открывала таинственные и тревожные повороты, скрывающие неизвестные опасности.

Затянувшееся молчание нарушил американец:

– Скажи, майор, ведь ты профи, а у тебя одна комната и нет денег… Не понимаю…

– Что ты не понимаешь? Не понимаешь, что Отечество не в твоих сраных баксах и не в особняках с бассейнами? – раздраженно бросил Сарматов.

– А-а, опять русский идеализм! – усмехнулся американец. – Только объясни мне, майор, что ищет твое Отечество в Африке, в Латинской Америке, здесь, наконец?

– А твое? – вопросом на вопрос ответил Сарматов. – Только не начинай со мной душеспасительную беседу о демократических ценностях и правах человека!..

– Здесь и везде мы сдерживаем вашу экспансию…

– И заменяем ее на свою! – подхватил Сарматов. – Знаешь, полковник, здесь не самое лучшее место и время для выяснения истины!.. А она, по-видимому, в том, что в будущем мире лучшие шансы выжить у того, кто владеет сырьевыми источниками. Их мало у Америки и мало осталось в остальном мире, зато они есть у России. Но прибрать их к рукам вам мешает присутствие в России русских.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь… – Американец с интересом ждал продолжения разговора.

– Понимаешь! – зло усмехнулся Сарматов. – Мне известно, что ты прикладывал руку к программам «Голоса Америки» и прочим «вражьим голосам»…

– Это так! – кивнул американец. – Я специалист по русским!

– Вы на весь мир кричите о нарушении прав человека в России, но только о нарушении прав инородцев, а нарушения прав русских вы в упор не видите и никогда не видели. И действительно, какое вам дело до разоренных социализмом русских деревень, до несчастных русских стариков и старух, умирающих без медицинской помощи. А эта волна русофобии?.. От русских требуют какого-то покаяния, даже за то, что они сломали хребет Гитлеру. А ведь мы-то с тобой изучали в академиях, что проведению крупной политической и военной акции предшествует пропаганда против населения противника с целью его дезориентации и подавления воли к сопротивлению. И заметь, вы ее ведете против русских, а не против казахов, узбеков…

– Уж не считаешь ли ты, что перестройка – наша акция против России?

– Да, честно говоря, я не знаю, что это такое. Но хорошо знаю, что вам это выгодно. Единственное могу сказать, что благодаря ей и мы наконец освободились от большевизма. А это, поверь мне, уже великое благо.

– В Америке большинство людей до сих пор считает, что русские и большевики – это одно и то же.

– Мало ли что вы там, в своей Америке, считаете! – зло усмехнулся Сарматов. – Вот, например, до сих пор думаете, что это вы разгромили Гитлера! Вообще что вы в вашей сытой Америке можете знать о русских?

– Я считал, что знаю вас, – после минутного молчания продолжил разговор американец. – Но, влипнув в эту историю, понял, что не знал вас совсем… Хотя о большевизме я все же могу судить…

– О большевизме! – повторил Сарматов, глядя куда-то вдаль, и добавил, повернувшись к полковнику: – Я выбрал время и поехал на Дон, в родную станицу, из которой уехал пацаном в Суворовское училище… Хожу на юру по-над Доном, ищу кладбище, где родичи похоронены. Вокруг лишь земля распаханная, да и распаханная-то с огрехами. Старуха козу пасет – спрашиваю: бабуля, вроде бы кладбище здесь было? «Было, – ответила она. – Дорогу тут хотели вести, вот и запахали могилки-то. Потом передумали и в обход станицы ее пустили. Довели ее до болот, там она и утонула…» Что это, большевизм или просто человеческий идиотизм?

– Я думаю, что, пока в вашей стране остаются коммунисты, такого рода идиотизм будет продолжаться, – сказал полковник. – Пока они у власти, у твоего народа, у тебя лично нет и не будет ни прошлого, ни будущего. И я не понимаю, почему ты служишь этой красной дряни.

– А кто тебе сказал, что я им служу?.. Я служу Отечеству. А у него есть и прошлое, и будущее.

– Ты надеешься на то, что вам удастся избавиться от коммунистов? – недоверчиво спросил американец.

– Ни к черту работают ваши аналитические центры, сэр!.. Тебе же должен быть знаком закон философии, гласящий, что внутри любой замкнутой системы возникает антисистема и в конце концов разрушает ее… А у нас антисистема всегда функционировала.

– Что-то уж больно медленно она у вас функционирует!

– Видишь ли, мы иначе устроены… У вас – «я», у нас – «мы». У вас – государство для меня, у нас – я для государства, мы – для государства. Иначе люди на наших просторах не выжили бы. Внешняя угроза от Германии, от Штатов в послевоенные годы отодвигала сопротивление системе на второй план. Ладно, мол, потерпим – лишь бы государство сохранить в целости, лишь бы войны не было. Хочешь ты того, не хочешь, но объективно, сэр, ведомство в Лэнгли продляло время большевиков…

– Кажется, я начинаю понимать, о чем ты говоришь…

– Если кажется, то перекрестись! – насмешливо заметил Сарматов. – Я предлагаю тебе заглянуть еще дальше в прошлое. Вспомни о том, что в самом начале власть Ленина питалась долларами господина Хаммера, долларами Америки…

– Протестую! – воскликнул американец. – То был выгодный бизнес отдельных предпринимателей!

– Бизнес на русской крови! – уточнил Сарматов.

Американец посмотрел сквозь щель на реку, солнечные блики ударили ему в глаза. Он хотел заслониться от них правой рукой и вскрикнул от боли – рука была прикована браслетом к руке Сарматова.

– Майор, ответь мне на один вопрос… Почему ты так откровенен со мной? – раздраженно спросил полковник. – Ведь я могу не выдержать прессинга мясников Лубянки и сдать тебя с потрохами!..

– В таком случае тебе придется сдать пол-Лубянки! – засмеялся Сарматов. – Что до моей «откровенности» – она хорошо известна моему командованию.

– Ты профи, и твое начальство многое позволяет тебе, да?

– Думай, как хочешь…

– Последний вопрос, майор!.. Тебя натравили именно на меня. Может, поделишься, какую информацию рассчитывает выбить из меня Лубянка?..

– Это уже не мои проблемы, полковник! – пожал плечами Сарматов. – Мне нужно лишь доставить тебя, а кому и зачем ты понадобился – не моего ума дело.

Разговор прервал старик. Он наклонился и положил перед Сарматовым и американцем два куска овечьего сыра и две лепешки.

– Мало-мало кушать надо! – прошептал он и снова закрыл их травой.

Сарматов пододвинул сыр и лепешку американцу.

– Подкрепись, полковник, ведь мы с тобой всего лишь бойцовые псы и наше дело по команде «фас!» впиваться друг другу в глотки, а для этого нужны силы и холодная голова…

– А разве тебе не знакома ненависть к противнику? – уплетая сыр со здоровым аппетитом, спросил американец.

– Ты, наверное, имеешь в виду свою драгоценную персону? Я, по-твоему, обязан тебя ненавидеть? – усмехнулся Сарматов. – Знаешь, это непозволительная роскошь. Да и с чего, если разобраться, мне тебя ненавидеть?

– Странно!.. – задумчиво сказал полковник. – Я вот тоже к тебе особенной неприязни не испытываю, несмотря на то, что наше путешествие романтическим никак не назовешь.

Между тем старик начал что-то быстро говорить. Алан еле успевал переводить:

– Начинается место, которое зовется «пасть шайтана», – надо быть ко всему готовым, так как у шайтана много способов погубить правоверных.

И действительно, скоро плот попал в узкую горловину, образованную подступившими вплотную отвесными скалами. Будто сорвавшийся с привязи, несся он в ревущем, пенном потоке. Затем внезапно остановился и перекрутился, зацепившись о подводные камни. Общими усилиями плот с трудом удалось снова столкнуть в воду. Старик с беспокойством посмотрел на сбившихся в тесную кучку баранов и перевел взгляд на быстро темнеющее серое небо, по которому чертили круги похожие на черные кресты грифы.

– Гюрджи, из Аравии идет красный самум! – прокричал Вахид и показал на дрожащих от страха баранов. – Бараны в кучу сбились – самум идет!

Алан перевел слова старика. Сарматов помрачнел:

– Похоже, из огня да в полымя, мужики! Красный самум – это серьезно!

– Как песчаная буря в Сирии, что ли? – поинтересовался Бурлак.

– Сложи десять таких бурь вместе, тогда, может быть, получится нечто похожее! – ответил Сарматов и скомандовал: – Снимайте все с себя и заматывайте оружие, не то век его не отчистите!

Алан и Бурлак тут же стянули с себя куртки и тельники и замотали в них оружие, а старик расстелил коврик и начал молиться.

Вверху, в разрыве между скалами сначала появились длинные мечущиеся косы. Овцы, люди, зеленые копны сразу стали красными от похожего на пудру песка. А мечущиеся косы заполнили всю горловину реки, и через мгновение не видно было ни неба, ни скал, ни реки… Под тяжестью песка плот все глубже и глубже погружался в воду. Закончивший молитву старик еще пытался управлять им, но в кромешной ревущей темноте это представляло собой явно бессмысленное занятие. Песок, всюду красный песок. Сарматов чувствовал, что еще мгновение – и он задохнется. Разум постепенно погружался в зыбкий туман.

Американец дернул Сарматова за руку и показал подбородком на браслет. Сарматов, собрав последние силы, отстегнул его, и янки, стряхнув с себя песок, начал молиться.

– Сармат, смотри – янки-то вроде бы крестится по-нашему, по-православному! – заорал в ухо Сарматова Бурлак. И это было последнее, что слышал майор.

* * *

Летит куда-то плот, рев самума и рев реки сливаются в одну леденящую душу мелодию. Засыпанным песком овцам и людям не оставалось ничего другого, как только покорно ждать своей участи.

И в этот момент плот провалился куда-то в бездну. Кипящие, бешеные валы слизывают с него сугробы песка и нескольких овец.

Лишь на один миг показались их головы в водовороте и исчезли во мраке.

В какой-то момент падение прекратилось, но теперь неведомая сила потянула плот куда-то вверх. Через несколько минут движение приостановилось, и сразу на людей обрушилась тишина.

* * *

– Мужики, где мы – ни зги не видать! – разломал тишину голос Бурлака.

– В аду, наверное! – ответил Сарматов. – Куда нас еще пустят, с нашими-то грехами!..

Вахид что-то сказал Алану, и тот, выслушав его, перевел:

– Он утверждает, что Аллах проявил к нам великую милость и направил плот в ответвление реки, идущее к людям горы…

– А на чьей стороне они воюют? – спросил Бурлак.

– Они вообще не воюют… Вахид сказал, что глупые люди зовут их шайтан-бала и обходят стороной это место, но он клянется Аллахом, что люди горы – добрые люди, только они не похожи на нас и у них свой бог.

Старик снова что-то горячо сказал Алану.

– Моджахеды считают, что убить стольких курбаши и украсть американца могли лишь шайтан-бала, то есть эти люди горы. Но Абдулло не верит этому, потому что он не верит ни в Аллаха, ни в шайтана…

– Блин, опять этот Абдулло! – чертыхнулся Бурлак.

Медленное течение уносило плот дальше и дальше, и уже совсем не было слышно грозного рева самума, лишь доносился плеск воды меж расшатанных бревен.

– Свет, мужики! – раздался возглас Бурлака.

И действительно, впереди обозначилось дрожащее зарево, масляно отражающееся на спокойной поверхности воды и вырывающее из кромешного мрака молочно-белые сосульки сталактитов, свисающие со свода тоннеля. Внезапно где-то рядом родился непонятный гул, который постепенно нарастал. И вот уже прямо на плот неслись какие-то тени.

Сарматов едва успел остановить вскинувшего автомат Бурлака:

– Не стреляй! Это же летучие мыши, Ваня!

– Чтоб им пусто было! – чертыхнулся тот. – Я уж думал, что это из «мухи» по нам врезали!..

Тем временем мерцающее зарево приближалось все ближе и ближе, и вот уже становилось понятным, что оно исходит от укрепленных на стене тоннеля факелов, освещающих кованую железную решетку. Решетка перекрывала тоннель, перегораживая подземную реку. Когда плот приблизился, решетка поднялась вверх и, пропустив его, так же бесшумно опустилась.

– Не по нутру мне все эти игры! – проворчал Бурлак. – Из одной мышеловки в другую угодили!..

– Ну, что, ребята, ничего нам не осталось, как только поручить наши грешные души ихнему Аллаху! – усмехнулся Сарматов и оглянулся по сторонам. – Такое чувство, что нас вовсю просвечивают рентгеном!..

– Странно, но мне тоже так кажется! – присоединился к нему Алан.

– Главное – не дергаться! Спокойно, ребята! – предупредил майор.

Подземная река уходила куда-то в сторону, и на самом повороте плот прибило к причалу, вытесанному из камня. Едва Сарматов, американец, Бурлак, Алан и старый Вахид сошли с плота, как раздался многократно отраженный эхом приближающийся собачий лай. Огромные лохматые псы стаей вылетели из-за поворота. Бойцы схватились за оружие, а американец в ужасе прижался спиной к стене. Когда псы были совсем близко и начали лязгать острыми зубами, откуда-то сверху раздалась повелительная команда на непонятном языке, и собаки сразу потеряли враждебность. Дружелюбно виляя хвостами, они окружили оцепеневших людей, а их вожак, бросив Сарматову на плечи мощные, когтистые лапы, старательно вылизывал его лицо.

– Е-е-е мое-е-е!.. – только и мог выдавить из себя Бурлак.

– Спокойно, ребята! По-моему, к нам пожаловали хозяева этих милых собачек, – шепотом предупредил Сарматов.

По парапету шла группа странных, обнаженных по пояс и вооруженных до зубов людей.

Алан, глядевший на них широко открытыми глазами, вдруг взволнованно воскликнул:

– Ваня, это же марсиане!..

– Как бы твои марсиане опять козлами не оказались! – драматическим шепотом ответил тот.

– Господи, в жизни ничего подобного не видел! – вырвалось у Сарматова. Он повернулся к Вахиду, как бы требуя у него объяснения происходящему. Тот успокаивающе потряс белой бородой.

Странные люди по-восточному церемонно поприветствовали Вахида, потом обступили четверых чужеземцев. Кто-то из пришедших зажег факел, и новоприбывшие получили возможность разглядеть «инопланетян»… Перед ними были мужчины двухметрового роста, с мощными длинными торсами, неправдоподобно короткими ногами и непропорциональными туловищами. Из-за непомерно широких плеч люди казались похожими на остроугольные треугольники. Но более всего привлекало внимание другое – у представителей этой никому не известной расы была иссиня-черная кожа, а на плоских, явно монголоидных лицах сияли изумрудные, приподнятые уголками к вискам глаза. Волосы у них были черные и курчавые, как у негроидов. Одним словом, чистые инопланетяне.

Хозяева подземного царства рассматривали прибывших с явным дружелюбием, перебрасываясь между собой отрывистыми короткими фразами.

– Я не понимаю их языка! – прошептал Алан Сарматову. – Это не пушту, не дари… Пожалуй, похож на древнеперсидский… Но он давно исчез.

Один из «инопланетян» что-то сказал Вахиду. Тот, в свою очередь, перевел сказанное Алану, который сразу растолковывал услышанное.

– Хранитель и толкователь священного закона Авесты, вождь племени людей горы старый Ассинарх просит чужеземцев дать согласие на его защиту и приглашает быть его гостями.

– Какие вопросы? – пожал плечами Бурлак. – Попробуй тут не согласиться! Против его амбалов не попрешь!

– Спокойно, Ваня! – остановил его Сарматов и обратился к Алану: – Переведи, что мы с благодарностью принимаем предложение вождя, как его там?.. – Он вопросительно посмотрел на Алана.

– Ассинарха, – подсказал тот.

– Вот-вот, предложение вождя Ассинарха и желаем мира и благоденствия людям его племени, большого приплода их скоту… удачи на охоте… – Сарматов на долю секунды задумался, не зная, чего еще стоит пожелать этим странным людям. Но тут его осенило, и он добавил: – И вечного огня в их очагах.

Последняя фраза, старательно переведенная Аланом Вахиду, а Вахидом «инопланетянам», вызвала неожиданное оживление в рядах людей горы – с их лиц исчезла настороженность, и, расплываясь в белозубых улыбках, они начали радостно хлопать прибывших по спинам и жать им руки, но главное – они закинули за плечи свое оружие.

Тоннель уходил в глубь горы. Именно туда двинулись Сарматов и его люди. К сопровождающим их воинам по пути присоединялись, появляясь из бесчисленных ответвлений тоннеля, все новые и новые обитатели. Среди них было много детей. Детская возня и смех, усиленные эхом, отраженным от каменных сводов, напоминали журчание весенних горных ручьев и гасили возникшее было у бойцов чувство тревоги. Раз «инопланетяне» не побоялись вывести своих детей, значит, они действительно относятся к ним дружелюбно, думали они.

Через полчаса пути тоннель закончился монолитной стеной, в центре которой была отчетливо видна массивная двустворчатая дверь, украшенная изображениями диковинных зверей и птиц. По обе стороны двери стояли, не шелохнувшись, два гиганта-воина с перекинутыми через плечо шкурами снежного барса, под которыми поблескивали древние бронзовые латы. В руках у одного из них был изогнутый, с волнообразными лезвиями меч. В другой руке он держал щит, на котором красовался, вероятно, герб племени.

– Неужели это они! – изумился американец. – Но этого не может быть! Они давно исчезли!

– Кто – они? Может, объяснишь толком? – спросил его Сарматов.

Ответить полковник не успел – через открывшуюся дверь на них обрушилось неземной красоты женское пение в сопровождении такой же непередаваемо прекрасной музыки. По примеру сопровождающих, пришельцы оставили у стены тоннеля свое оружие, прошли мимо неподвижных стражей и вошли в дверь. Перед ними возникла высеченная из камня лестница.

Долгий подъем по ступеням закончился арочным входом в огромный зал, потолки которого по краям подпирали монолитные колонны, украшенные каменными виноградными листьями. В центре зала находилось рукотворное озеро с многоструйным фонтаном и берегами из коричневой яшмы и изумрудно-зеленого малахита. Мощные струи фонтана били под углом, и на их пересечении, высоко над поверхностью озера, казалось, чудом держался хрустальный шар. Он медленно раскручивался по часовой стрелке, переливаясь всеми цветами радуги, отражая пламя многочисленных факелов, укрепленных на стенах зала. Исходящий от шара отраженный свет окрашивал ударяющие в него струи то в фиолетовые, то в желтые, то в голубые цвета. Когда наступало время красного цвета, то казалось, что внутри шара клокотала и рвалась наружу расплавленная магма. Отдельные языки пламени пробивались сквозь хрустальную оболочку и зловещим светом играли на старинном оружии, украшающем стены зала.

Полюбовавшись невиданным зрелищем, прибывшие разбрелись по залу, разглядывая развешанное по стенам оружие. Топоры, дротики, алебарды, бронзовые доспехи и щиты из толстой буйволиной кожи с непременным изображением языков огня в круге. Мечи и кинжалы всевозможной формы – прямые и изогнутые – занимали пространство стен до высоты трех метров.

Внимание Алана привлекли мечи с волнообразными лезвиями, но едва он протянул руку к одному из них, как раздался крик сына вождя. Он что-то сказал Вахиду, тот, в свою очередь, перевел Алану, а тот остальным:

– Сын Ассинарха сказал чужеземцу, что прапредки их, исполняя волю единого бога животворящего огня Ахурамазду, чтобы искоренить зло, торжествующее над добром, напоили металл этих мечей страшным ядом, таким, что даже невидимая царапина вызовет мгновенную смерть.

– Стратегическое оружие древних! – откомментировал Сарматов. – Я читал об этом. Современная наука не может разгадать тайну их технологии.

– Не дураки были предки! – подмигнув майору, обратился к Алану Бурлак. – Может, их завезли все-таки с другой планеты, а?

– Слушай, говорю тебе – они марсиане, а ты: козел, козел! – откликнулся тот, возбужденно размахивая руками.

Внезапно за их спинами одна из стен стала уходить в скалу, открывая еще один зал, в котором полыхал большой костер. Перед ним на малахитовом троне восседал старец. Белоснежная длинная борода и такие же белоснежные волосы на голове подчеркивали черноту его изрезанного глубокими морщинами лица и неправдоподобно изумрудный цвет его раскосых глаз. Жестом руки старец подозвал прибывших к себе. Когда они подошли, он обратился к старому Вахиду. Тот что-то стал отвечать старцу, постоянно кивая на Сарматова и его людей. Выслушав Вахида, старец пристально всмотрелся в лица бойцов, потом показал на белые длинношерстные шкуры гиссарских овец, устилающие каменный пол перед троном. После того как все уселись, он повел неторопливый разговор. Каково же было изумление Сарматова и остальных, когда они поняли, что говорит старец на чистейшем русском языке.

* * *

– Старый Ассинарх приветствует воинов Великой северной страны и просит их чувствовать себя в безопасности в его подземном жилище! – Заметив изумление на лицах Сарматова и его спутников, старец пояснил: – Давно, когда еще Великой северной страной правил белый царь, Ассинарх посетил его прекрасную столицу у холодного моря и познал язык его подданных. А книги, написанные на этом языке, часто помогают старому Ассинарху отыскивать путь добра в лабиринтах зла, лжи и алчности, в которых блуждают люди.

– Сколько же вам лет, многоуважаемый Ассинарх? – вырвалось у Сарматова.

– У людей моего племени не принято считать годы, – ответил старец. – Но когда была война с англичанами, Ассинарх был уже зрелым воином и вождем людей горы, не подчинившихся воинам английской королевы.

– Около ста, значит! – уважительно поглядывая на старца, заметил Бурлак.

– Простите за нескромный вопрос, – вновь вступил в разговор Сарматов. – А кто вы?.. Я был во многих странах, но нигде не встречал расы, похожей на вашу. Нужно сказать, что религия, которую вы исповедуете, мне тоже неизвестна.

Старец улыбнулся в бороду, на мгновение показав белые зубы, невероятно крепкие для человека, который живет на этом свете уже сто лет.

– Трудный вопрос, воин! Персы зовут нас гебрами, но мы не гебры. Индусы зовут нас парсами, но мы не парсы. Но, как гебры и парсы, мы веруем в бога животворящего огня Ахурамазду, поклоняемся пророку нашему Заратуштре и исполняем его священный канон Авесту, за что нас не любят люди этих гор, верные пророку Мухаммеду. Они считают нас детьми шайтана, потому что мы не похожи на них. В подлунном мире, воин, горе тому, кто осмелился быть похожим на самого себя.

– В Штатах не поверят, что я был у огнепоклонников – зороастрийцев! – воскликнул невпопад американец.

– В Штатах? – переспросил его Сарматов. – В таком случае с полным выздоровлением, сэр!

– Какие красивые голоса у ваших женщин! – сказал Алан, пытаясь понять, откуда льется неземная мелодия.

– Это не женщины – это поет ветер! – с мягкой улыбкой пояснил старец. – Проникая в трещины гор, в пустоты и в тайные лабиринты, оставленные прапредками, ветер рассказывает нам о стране, очень давно, еще до рождения пророка Исы, покинутой нами… Управляя заслонками в лабиринтах тайных ходов, мы умеем придавать ветру много голосов – от сладчайшего голоса любви до грозного, зовущего на смертный бой.

– Какую страну покинули ваши прапредки, ата? – попытался уточнить Алан. – Я понимаю языки Востока, но не могу определить ваш язык…

– Мы знали название своей родины, но за долгое время оно стерлось из нашей памяти! – ответил старец и немощной рукой показал на своды зала, испещренные клинописными знаками. – Письмена прапредков до сих пор таят в себе название нашей родины, но теперь уже никто не может их прочитать… От своего прадеда, который слышал это предание, я узнал, что великий полководец древнего народа вел несметные легионы в страну индов, но когда они проходили этими горами, случилось великое землетрясение, и легион, состоящий из людей нашего племени, был отрезан от остальных легионов лавинами и неприступными скалами…

– А как звали того полководца? – продолжал допытываться Алан.

– Письмена прапредков знают его имя, а старый Ассинарх не знает, – ответил старец и, сделав паузу, добавил: – Старый Ассинарх знает, что отец того полководца был царем и, уговаривая его не ходить в страну индов, так сказал: «Не ходи, сын, воевать индов с войском, ибо повозка золота возьмет любой их город быстрее войска!»

– Точно! Я так и думал! – воскликнул Алан. – Именно так сказал царь Македонии Филипп своему сыну Александру!

– Осмелюсь спросить, многоуважаемый Ассинарх, – произнес Сарматов, – почему вы, поклоняясь огню, называете его животворящим, разве огонь не спутник войн и смерти?

– Да, это так! – кивнул старец. – Но разве не огонь уничтожает следы чумы и других болезней?.. Разве не он согревает людей в холод и дождь, дает им вкусную пищу? Разве не огонь ненависти к злу, дарованный людям единым богом Ахурамазду, не дает злу подчинить себе всех людей? Разве не огонь любви, зажженный богом Ахурамазду в мужчине и женщине, дает новую жизнь?

Протянув руку сыну, старец кивком головы пригласил всех в первый зал, в котором теперь полыхал костер. Вокруг костра кружились в замысловатом танце полуобнаженные гибкие женщины. Их фигуры подчинялись тем же непривычным пропорциям, что и мужчин. У них была тоже иссиня-черная кожа, раскосые, уходящие уголками к вискам изумрудные глаза. Только ростом они были значительно ниже. Если бы не пышность форм, их легко можно было бы принять за девочек-подростков.

Засмотревшись на танцующих женщин, похожих на ожившие точеные эбеновые статуэтки, Бурлак наткнулся на Алана и процедил вполголоса:

– Блин, такую статуэточку на коленях подержать бы!..

– Марсиане тебе подержат! – прошептал Алан. – Вах! Амбал двинет – и прощай, мама!..

– Опять ты за свое! Ну какие они тебе марсиане? – чертыхнулся Бурлак.

– Слушай, я думаю, что их легион был доставлен Александру Македонскому на НЛО с другой планеты!..

– Сам ты доставлен с другой планеты, хазарин малахольный!

– Я?.. Я – хазар малахольный! – взвился Алан. – Тогда ты – рязан косопузый!

Взаимный обмен любезностями прервали окружившие Бурлака и Алана чернокожие танцовщицы. Они с легкостью бабочек порхали вокруг, неуловимыми движениями касаясь притихших бойцов, и тут же отступали прочь. Изумрудные глаза их были наполнены обещанием, а блуждающие по залу блики отражающегося в струях фонтана пламени делали их черные тела нереальными, фантастически красивыми, будто пришедшими из чудесного сна. Алан с присущим ему энтузиазмом пытался подстроиться под их танец, но его движения, как ни крути, более всего походили на родную лезгинку. Стушевавшийся Бурлак стоял как пень, не зная, куда деть ноги и руки. Увидев, что двое мужчин подносят к костру тушу быка, он поторопился к ним, бросив Алану на ходу:

– Я того… От греха подальше пойду лучше мужикам подсоблю!..

Старый Ассинарх остановился у озера, перед фонтаном, на пересечении струй которого по-прежнему покоился переливающийся хрустальный шар.

– Ваши люди веселы и приветливы. Я недоумеваю, как вы живете? Что едите? Во что одеваетесь? – осмелился задать вопрос Сарматов.

– У нас в ущелье есть поля пшеницы, проса и даже виноградники. Есть отары овец и другой скот. Днем мы работаем в долине, но на ночь уходим в гору. Теперь из вашей страны пришел сын шакала Абдулло. Он совершает сюда набеги, уничтожает посевы и виноградники, чтобы все ущелье засеять маком. Зелье, проклятое пророком Заратуштрой, дает ему ослепляющее душу золото, – сказал старец и отвернулся к шару.

Сарматов тоже перевел взгляд на фонтан.

– Шар ведь держится на струях фонтана, но, если напор воды уменьшится, он может упасть и разбиться? – спросил он старца.

Старец, не отрывая взора от шара, пояснил:

– Под этими горами течет Река Времени. Она начинается на ледниках Крыши мира и образует под нашей горой огромное озеро. Оно не может иссякнуть, как не может иссякнуть само время. Но… но если такое случится, – у людей горы будет меньше печали.

– Я снова не понимаю, о чем вы сказали!

– Мы не можем прочитать письмена прапредков и забыли свое имя, но нам еще ведома Память о Будущем, и она наполняет наши сердца печалью, – пояснил старец.

– То есть вы хотите сказать, что умеете предсказывать будущее? – переспросил Сарматов.

– К счастью нашему или к нашему горю, так оно и есть, – утвердительно закачал головой старец.

– Почему к горю? Вашему будущему что-то угрожает?

– Нашему – нет! – ответил старец. – Но в подлунном мире наступают Времена Великих Бед, и мы, зная о них заранее, скорбим, ведь они обрушатся на тех, с кем мы живем в одно время, на одной планете.

– Что же может произойти глобального? – пожал плечами Сарматов. – Разве что ядерная война?

– До того, как вспыхнет ее всепожирающий огонь… – произнес старец и умолк.

– Что до того?

– До того распадется на малые страны Великая северная страна – твоя страна, воин, – не отводя взгляда от пылающего красным шара, ответил старец. – Еще несколько малых ручьев вольются в реку пролитой в ней крови, и, выйдя из берегов, она снесет все преграды и унесет Великую Мечту людей твоего племени…

– Когда это произойдет? – недоверчиво спросил Сарматов.

Но старец, словно не слыша вопроса, продолжил:

– …Преступления и блеск золота развратили ее вождей – на смену им придут еще более развращенные и поделят между собой то, что принадлежит всем. Тьма людей будет изгнана из своих домов, и они нигде не найдут пристанища. Дети будут обездолены, старцы обесчещены, мужчины и воины унижены, а юные дочери их и жены забудут про стыд и откажутся рожать детей. Место своих пророков займут чужие лжепророки, а свои пророки услышаны не будут…

– Когда это произойдет? – теряя терпение, вновь спросил Сарматов.

Старец, как и прежде, ничего не ответил, лишь монотонным голосом, словно читая молитву, продолжал изрекать:

– …И вспыхнет огонь войны на окраинах и в центре страны, и будет он не очищающим от скверны, а сеющим семена раздора и зла. Зло долго будет править людьми, ибо их великим божеством станет золото.

– Когда это будет? – почти крикнул Сарматов.

Старец, оторвав взгляд от шара, ответил с глубокой печалью:

– Скоро…

– Как скоро? – растерянно спросил Сарматов.

– Поверь мне, до этого момента остался ничтожный отрезок времени в несколько лет.

Старец пытливо посмотрел в лицо Сарматова и спросил:

– А воина не интересует его судьба?

– Моя судьба?.. Если все будет так, как ты говоришь, то я разделю ее со всеми!

– Много тяжких испытаний и скорби ждет тебя, воин! – воскликнул старец и показал на американца. – Твоя судьба прочнее цепи связана с судьбой этого воина – твоего пленника, потому что тот, кому оба вы служите, носит имя – Долг. А спасут тебя Вера и Любовь.

– Все это вы видите в шаре? – спросил Сарматов.

– Да, Река Времени концентрирует в этом шаре Память о Будущем…

– Вы хотите сказать – о настоящем…

– Настоящее условно, воин! – покачал головой старец. – Скорость, с которой Будущее переливается в Прошлое, быстрее скорости стрелы.

Посмотрев в сторону веселящейся молодежи, старец произнес:

– На рассвете мои воины проводят вас до Главной реки. Пока же пусть твои воины, – он кивнул на Алана и Бурлака, – повеселятся… Им вскоре предстоит долгий путь… Самый долгий…

Произнеся это, старец повернулся и перебросился несколькими словами на незнакомом языке со своим сыном. Поняв, что старец собирается уходить, Сарматов спохватился.

– Разреши мне задать еще один вопрос? – выдохнул он, дотрагиваясь до плеча старца.

– Слушаю тебя, воин, – сказал тот, обернувшись.

– Когда закончится эта война?

– Через полгода. Для того, чтобы ее закончить, тебя и послали сюда…

* * *

Туман рассеялся. Сарматов открыл глаза и увидел над собой ярко-голубое небо, на котором не было ни единого облачка. Оглядевшись по сторонам, он понял, что лежит на плоту, рядом с ним лежали Алан, Бурлак и полковник-американец. Старый Вахид хлопотал, привязывая плот к какому-то чахлому кустику на берегу.

Старик заметил, что Сарматов пришел в себя, и кивнул ему. Майор встал и пошел на берег разведать местность. Когда он вернулся, Алан с Бурлаком уже сидели на валуне и что-то возбужденно обсуждали между собой. Американец сидел на краю плота, свесив ноги в воду. Лицо его было сосредоточенно – видимо, какая-то мысль не давала ему покоя.

* * *

– Ну что, ребята, повеселились в подземном царстве, пора и в путь, – громко сказал Сарматов. – А кто-нибудь из вас помнит, как мы наружу выбрались?

– Вахид откопал, наверное…

– Что значит откопал? – нахмурился Сарматов. – Вы о чем?

– Ну, если, когда мы очнулись, песка на нас не было, значит, его с нас кто-то счистил. И я лично сильно подозреваю, что это сделал Вахид, так как больше просто некому было, – пояснил Алан.

– Да я вовсе не о том говорю, ребята. Я спрашиваю, кто-нибудь помнит, как мы из подземелий выбрались? – снова спросил Сарматов.

Бурлак с Аланом переглянулись, затем непонимающе посмотрели на командира.

– Ты, командир, часом, не заболел ли? – осторожно спросил Бурлак. – О каких подземельях речь?

– Как о каких? Вы что же, не помните ничего?

– Говори ясней, командир, – попросил Алан. – Я ничего не понимаю.

– И пещер не помните, и старца Ассинарха, и народ его? А танцовщицы! Вы что же, черти, и танцовщиц забыли?

– Командир, может, тебе того, соснуть лучше? – с тревогой в голосе спросил Бурлак.

Сарматов некоторое время размышлял. Удивительное дело, но, видимо, на самом деле, кроме него, никто больше не помнит о том, что произошло с ними во время самума. Что ж, может, оно и к лучшему.

– Ладно, ребята, я пошутил, – сказал Сарматов. – Хотел вас подколоть, да вы больно серьезными оказались.

Алан с Бурлаком облегченно вздохнули.

– Пора нам прощаться с Вахидом и дальше топать на своих двоих, – резюмировал Сарматов. – Путь неблизкий, поэтому стоит поторопиться…

* * *

После кроваво-красного самума, пронесшегося над изрезанной трещинами и провалами округлой, как глобус, поверхностью ледника, звезды, разом высыпавшие на небе, казались особенно крупными и яркими. На северо-востоке величаво выплыл полумесяц луны, осветивший мерцающим мертвенно-белесым светом ледник и вздымающиеся к звездам снежные пики гор. Провалы и трещины обозначились извилистыми черными полосами, среди которых, держась друг за друга, курсом прямо на луну тащились по мертвому ледяному пространству два человека, будто плыли в небе два блуждающих призрака среди нереально близких звезд.

– Стой! – просипел, дергая Савелова за рукав, Шальнов. – Опасно здесь – еще в трещину, чего доброго, улетим… Надо связаться веревкой…

Сняв рюкзак, он достал моток веревки и обмотал ею капитана. Тот, покачиваясь, стоял, еле держась на ногах. Глаза его были закрыты, он никак не реагировал ни на действия, ни на слова Шальнова. Казалось, разразись сейчас ядерная война, Савелов все равно не нашел бы в себе сил пошевелиться.

– Не спи, Савелов! – толкнул его Шальнов, пытаясь негнущимися, отмороженными пальцами завязать на груди капитана узел.

В конце концов, поняв, что руками ему этого сделать не удастся, Шальнов затянул узел зубами, оставляя на веревке куски примерзшей с губ и десен кожи. Кропящая изо рта кровь сразу превратила веревку в сосульку.

– Не спи, Савелов! – снова затормошил он раскачивающегося из стороны в сторону капитана. – Не спи, иначе хана!..

– А?.. Что?.. Где я?.. – очнувшись, вскинулся тот и, увидев перед собой лицо Шальнова, отшатнулся. – А?.. Ты кто?.. Кто ты?.. – выкрикнул он, стараясь оттолкнуть лейтенанта.

– Повело тебя, капитан, – догадался опешивший было Шальнов. – На высоте такое бывает…

– Кто ты?.. Что тебе надо от меня? – дико вращая глазами, продолжал выкрикивать Савелов.

– Рацию доставай… Пора в эфир выходить…

– А?.. Что?.. Какую рацию?..

– В эфир, говорю, пора выходить!.. – повторил Шальнов.

– А-а-а!.. – наконец дошло до Савелова. – В эфир!..

Его негнущиеся пальцы никак не могли справиться с тумблером на панели рации, и он протянул ее Шальнову:

– Говори ты, лейтенант!

– Всем погранзаставам Памира… Всем, кто слышит меня… – уносился к звездному небу и к лунному полудиску сиплый, наполненный мольбой голос Шальнова. – Я капитан Савелов… Капитан Савелов… Нахожусь в квадрате одиннадцать – четыре, два… Повторяю: одиннадцать – четыре, два…

Голос Шальнова звучал у крутого скоса ледника из рации в руках подполковника Сизова:

– …Обеспечьте эвакуацию… Повторяю: имею ценный заморский груз… Обеспечьте эвакуацию…

– Голос вроде бы не тот, товарищ подполковник, – произнес сержант-радист, принявший первое сообщение Савелова. – У того тембр был выше…

– На высоте тембр голоса меняется, сержант, – отмахнулся Сизов, поворачиваясь к сгрудившимся поодаль солдатам: – Всем обвязаться веревками по трое и идти за мной, след в след! Поняли, парни?

Врубая в ледяные откосы крючья, высекая во льду ступени или просто подстраховываясь вогнанными в лед ледорубами, восемь солдат во главе с Сизовым под утро преодолели ледовый барьер у основания ледника и поднялись на покатое плато.

– Смотрите в оба, ребятки! – смахнув пот с намазанного медвежьим жиром лица, пробасил Сизов. – Если вдруг «духи» объявятся, то чтоб без судорог – огонь на поражение!.. И помните первую воинскую заповедь: сам погибай, а друга прикрой, ясно?

– Ясно, батя! – выдохнули солдаты, поблескивая в утренних синих сумерках намазанными медвежьим жиром запаленными мальчишескими лицами.

– Коли ясно, айда в заоблачные сферы, ребятки!

Солдаты рассыпались по леднику и начали медленно продвигаться вперед, тщательно осматривая все провалы и щели на неровной, изрезанной поверхности ледника…

* * *

Утренние сумерки отбрасывали на покатую поверхность ледника голубоватые блики, коварно скрывающие очертания щелей и провалов. Идущий впереди Шальнов остановился, чтобы получше разглядеть их сквозь распухшие веки. Определив направление, он дернул привязанную к руке веревку, соединяющую его с Савеловым.

– Двигай ногами, капитан! – просипел он. – Упадешь, так мигом в чистилище без пересадки отправишься!..

Савелов, борясь с наваливающимся, словно ватное одеяло, сном, брел вслед за Шальновым, механически передвигая ноги. Через некоторое время лейтенант остановился и щелкнул тумблером рации. Щелкнул еще раз, два, три и, со злостью отбросив ее на снег, повернулся к стоящему шагах в пяти Савелову.

– Аккумулятор от мороза сдох! – сказал он, с трудом ворочая языком. – Больше нас никто не услышит, капитан!..

– Никто не услышит! – эхом повторил тот и вскинул пулемет. – Ты прав – никто не услышит! Никому мы теперь не нужны… Никому… И она нам не нужна… такая жизнь – кошка драная… Пыль мы на ветру… – стал бормотать Савелов, пытаясь всунуть распухший палец в кольцо гашетки, но палец не влезал.

Шальнов молча вырвал из его рук пулемет и наотмашь ударил Савелова ладонью по белой, обмороженной щеке.

– Всякого я от тебя ожидал, но только не этого, Савелов! – с нескрываемой горечью просипел он. Выдавив из окровавленного рта горький смех, Шальнов закинул пулемет Савелова за плечо и упрямо потянул его на веревке в сторону, где горели нежно-розовым светом заснеженные пики все еще очень далеких гор.

Пурпурное солнце, неожиданно выкатившееся из-за вершин, залило поверхность ледника обжигающим светом. У Шальнова и Савелова от нестерпимого сияния сразу начали течь из глаз слезы, чтобы тут же превратиться на щеках в ледяную корку.

Кособочась от ветра, спотыкаясь на одеревеневших от лютого мороза непослушных ногах, не позволяя себе и минутного отдыха, шагал вперед Шальнов, с силой дергая порой веревку, на которой мотался из стороны в сторону засыпающий на ходу Савелов.

– Не спи, замерзнешь, капитан! – сипел Шальнов. – Не спи, тебе говорю!..

И вдруг за спиной лейтенанта внезапно раздался резкий вскрик, и, обернувшись, он не обнаружил капитана, а через мгновенье какая-то неведомая сила сбила его с ног и потащила на веревке к расщелине, которую он только что обошел. Сдирая до костей негнущиеся пальцы, Шальнов пытался зацепиться хотя бы за что-нибудь, но это ему не удавалось, и он стал проваливаться вслед за Савеловым в сверкающую алмазными гранями бездну…

* * *

– Батя!.. Товарищ подполковник! – крикнул белобрысый старший сержант и показал подскочившему Сизову на черный прямоугольник рации, лежащий на вытоптанном снегу. – Двое их!.. Следы от наших десантных говнодавов!..

– Часа два назад тут топтались, – заметил подполковник, поднимая рацию. – Ребята, глаз-ватерпас – шарьте по щелям, где-то рядом они!..

Забыв про мороз и усталость, солдаты стали лихорадочно обшаривать щели и разломы на сверкающей поверхности ледника, залитого ярким солнцем.

Наконец раздался крик радиста:

– Батя, я нашел!.. Здесь они!..

Вслед за подполковником Сизовым в расщелину спустились трое солдат. У одного из них была санитарная сумка с красным крестом. Он тут же бросился к Савелову и приложил ухо к его груди.

– Жив и даже не очень побился! – торжествующе крикнул солдат.

Сизов пошел по уходящей за ледяной выступ веревке и, заглянув за него, застыл – на ледовых ребрах расщелины было распластано окровавленное тело человека в незнакомой изодранной униформе, на которой еще можно было рассмотреть шеврон с орлом и надписью «Армия Соединенных Штатов Америки».

– Американец, батя? – удивленно спросил у Сизова кто-то за спиной.

– Это что же получается? Наш в трещину улетел, а этот… американец спасал его, что ли? – тихо осведомился белобрысый старший сержант. – Там, наверху, в расщелину две кровавые борозды идут, – пояснил он в ответ на вопросительный взгляд Сизова.

Рука подполковника потянулась к шапке, но голос санитара заставил его поспешно отдернуть от нее руку.

– Дышит еще, батя! – укоризненно сказал тот. – Но кровищи потерял – больше некуда…

– Ребятки мои! – спохватился Сизов. – Что ж мы стоим остолопами?! Спиртом их растирать… и внутрь, а потом медвежьим салом – может, спасем еще, ребятки!.. Сверхлюди они, коль этот треклятый ледник одолели!..

– Чего они через ледник-то поперлись? – протянул санитар.

– Значит, нужда или военная необходимость в том была! – строго оборвал его подполковник и подхватил на руки застывшее, без каких-либо признаков жизни тело лейтенанта Шальнова, одетого в изодранную униформу «зеленых беретов» армии США.

* * *

Вырвавшаяся из тесноты ущелий река широко разливалась по «зеленке», окаймляющей предгорья, за которыми взметнулись ввысь заснеженные пики хребта. Дикие берега реки были покрыты высокими, по пояс, травами и широколистными кустарниками. Из глубины «зеленки» порой неслись трубные звуки самцов-оленей, заполошное хлопанье крыльев перепелов и жирных фазанов.

Американец перевел взгляд с «зеленки» на просвечивающие сквозь кроны деревьев заснеженные вершины и воскликнул:

– Какой дикий, первозданный мир!

– У меня этот первозданный уже в печенках! В горах хоть видно далеко, а здесь за каждым кустом «дух» ждать может, – хмуро бросил Сарматов. – Под ноги глядите, мужики, как бы на змеюку не напороться! – предупредил он шагающих впереди Алана и Бурлака.

– Почему вас не ищут со спутника, майор? – допытывался американец.

– Не ищут… значит, никто из ребят капитана Савелова к нашим не прорвался, – с горечью ответил тот. – Или произошло что-то незапланированное…

– Или информация, которую ждет от меня Лубянка, устарела, – подхватил мысль полковник. – А может, твои боссы нашли другое решение проблемы?

– Это было бы свинством с их стороны.

– Скажу тебе по секрету, майор, – хмыкнул американец. – Среди политиков и высших чинов спецслужб очень часто встречаются свиньи.

– Что, и у вас там в ЦРУ тоже бардака хватает? Кстати, полковник, профессионалы из ЦРУ тебя тоже не ищут из космоса, хоть и знают, что ты жив. Почему?..

– Ответить пока не могу. Может, ждут сигнала от моего радиомаяка…

– Не понял?

– Часы, которые ты у меня конфисковал при захвате и выбросил в реку, были снабжены радиомаяком с моим личным кодом. Хорошие часы, в титановом корпусе – подарок шефа в Лэнгли. Лучше бы ты взял их себе на память о нашей встрече.

– Я похож на мародера? – поднял брови Сарматов. – Руку твою тогда разнесло так, что браслет на ней не сходился. Впрочем, о радиомаяке в часах я тогда подумал. Приходилось с такими штуками дело иметь…

Американец бросил на него косой взгляд:

– Оставил бы часы – группа твоя не погибла бы…

Сарматов обжег полковника гневным взглядом, но сдержался.

– Плечо болит? – поменял он тему разговора.

– О, эта проблема почти снята! – Американец поднял руку и энергично сжал пальцы в кулак. – Но осталась другая проблема. Скажи, майор, как твои объяснят мой захват?

– А никак… Мы тебя взяли на афганской территории, на которой мы находимся по просьбе афганского правительства с «интернациональной» миссией.

– Я не об этом, – отмахнулся американец. – Как ты думаешь, что от меня хотят на Лубянке?

– Я же сказал, это не мои проблемы! – отрезал Сарматов.

– И все же! – не отставал американец. – Они ведь для того, чтобы меня заполучить, суперпрофи не пожалели. Не нравится мне вся эта история, Сармат.

– Признаться, мне тоже, полковник.

Американец бросил на Сарматова задумчивый взгляд.

– Ты что-то слишком откровенен со мной. Почему бы это? – спросил он через паузу. – Хочешь не хочешь, а русские с американцами враги.

– У тебя искаженное представление о русских, только и всего, – пожал плечами Сарматов. – Впрочем, это тоже не моя забота.

– Странно, – пристально глядя на него, сказал американец. – Иногда мне кажется, что мы с тобой знакомы всю жизнь и, если бы встретились при других обстоятельствах, то, скорее всего, стали бы друзьями. Но иногда ты мне кажешься заклятым врагом, с которым нет никакого резона пытаться искать общий язык.

– Я человек войны, полковник. А войны, кроме пушечного мяса, требуют таких, как мы с тобой, будь мы трижды прокляты! Наверное, поэтому между нами много общего.

– Войны – двигатели прогресса, – саркастически усмехнулся американец. – Они всегда были и будут, во всяком случае, в обозримом будущем мы с тобой без работы не останемся.

– О прогрессе можно спорить, но то, что война и убийство заложены природой в человека, тут не поспоришь, – отозвался Сарматов. – Я много раз поражался, как в первом же бою с молодыми солдатами происходит какое-то странное преображение… Изменяются походка, лицо, глаза… В них пробуждается что-то очень древнее… На генетическом уровне воин пробуждается, так, что ли?.. Но в то же время сразу почему-то становится понятно, что некоторым из них природой не дано стать воинами, даже если они будут очень стараться подавлять в себе страх.

– Ты осуждаешь их?

– Как можно осуждать березу за то, что она белая, а сосну за то, что на ней растут иголки? Я просто говорю о том, что солдатами, на мой взгляд, все же рождаются…

– Согласен, Сармат, – кивнул американец и неожиданно спросил: – Откуда у тебя такая фамилия? Я размышлял над этим, но мне кажется сомнительным факт, что ты потомок скифов-сарматов.

– Все мы в России потомки скифов-сарматов, – усмехнулся майор. – Говорят, мой далекий предок для полководца Суворова однажды степного коня объезжал, тот увидел, как он с диким жеребцом управляется, и назвал его в шутку Сарматом, ну, а мы, потомки его, стали Сарматовыми. До революции мои деды и прадеды коней разводили, даже к царскому двору чистокровных дончаков поставляли. Кстати, а как твоя фамилия, полковник?

– Джордж Метлоу, – с кривой усмешкой ответил тот.

– Настоящая или опять липовая, как в Никарагуа? Тогда, если мне не изменяет память, ты был неким Френсисом Корнелом?

– Нет, эта настоящая, – улыбнулся американец. – Ну вот, можно считать, что я сделал Лубянке первое признание.

Солнце между тем клонилось к закату. Низкие лучи просвечивали «зеленку» и широкую каменистую пойму реки нестерпимо ярким светом. Зубчатые скалы, нависающие впереди, плыли в жарком мареве испарений, будто по воздуху, и казались они сейчас призрачными замками из восточных сказок о приключениях Синдбада-морехода. И фигуры бредущих впереди Алана и Бурлака тоже казались нереальными. Но вот Алан и Бурлак замерли на месте. Вглядываясь вперед, они стали к чему-то тревожно прислушиваться.

Сарматов сорвал с плеча пулемет и тоже насторожился, стараясь понять, что взволновало бойцов, но все посторонние звуки гасил сильный рокот воды между округлыми речными валунами. Вертолет, неожиданно вырвавшийся из-за нависшей над «зеленкой» зубчатой скалы, застал группу врасплох. До ближайших кустов по обе стороны поймы было метров по сто. Пилоты явно засекли заметавшуюся группу вооруженных людей и, держась в створе солнечного шара, направили вертолет черным хищным зверем прямо на них.

– Из-за ярила-светила не пойму: то ли за тобой твои профи «Апач» прислали, то ли наши за нами «Камова», – вскинув вверх ствол пулемета и до рези в глазах всматриваясь вверх, процедил сквозь зубы Сарматов.

– Увы, за вами! – обреченно воскликнул американец, увидев сверкнувшие под фюзеляжем вертолета не привычные салазки, а шасси с резиновыми колесами, и, тяжело вздохнув, добавил: – Бог опять тебе помогает, Сармат.

Гул вертолета перекрыл грохот появившихся из-за размытого на горизонте хребта двух истребителей «Су-25». Они пронеслись над рекой и сразу же пошли на разворот.

– На этот раз все путем – вертушка с прикрытием! – проорал в восторге подбежавший к Сарматову Бурлак. – Значит, прорвались к нашим мужики Савелова, прорвались, командир! Прорвались!!!

– Прорвались, – вторил ему Алан и, прыгнув на плоскую каменюку, зашелся в лезгинке – неистовой пляске кавказских гор.

– Наши!.. – не веря своим глазам, чуть слышно произнес Сарматов.

Значит, жизнь продолжается.

И кажется ему, что там, где сияет клонящийся к закату золотой диск жаркого афганского солнца, пластается над зубчатыми скалами белогривый аргамак из его далекого донского детства, и несется он в бешеном намете по багряно-лиловому небосводу все дальше и дальше…

Любовник войны

Москва. Аэродром «Жуковский»

10 июня 1988 года

Военно-транспортный самолет пробил плотную облачность и тяжело опустился на бетонку. Как только он замер на стоянке, к нему подъехали черная «Волга» и две машины «Скорой помощи». Люди в белых халатах вынесли из транспортного люка самолета двое носилок. На одних лежал целиком запеленутый в бинты лейтенант Шальнов. На других – с перебинтованными руками и ногами, с лицом, покрытым коростой, капитан Савелов.

Грузный генерал-лейтенант вышел из черной «Волги» и подошел к Савелову. Увидев его, капитан пристально посмотрел на генерала и прошептал:

– Донесение майора Сарматова здесь, у меня под подушкой!

Вскрыв конверт, генерал, отойдя в сторону, тут же стал его читать. В это время к Савелову подошла Рита, ведя за руку мальчугана лет трех-четырех. Увидев лицо мужа, она побледнела, но сделала над собой усилие, взяла себя в руки и, подойдя вплотную к носилкам, склонилась над ним.

Савелов высвободил из-под простыни перебинтованную руку и погладил жену по щеке.

– Ничего, родная, все будет хорошо, вот увидишь, – произнес он.

– Врачи сказали, что ты обязательно поправишься, – сказала Рита, и глаза ее наполнились слезами.

– Конечно, поправлюсь, какой разговор.

– Вадим, я хотела спросить. Ты ведь был там… с Игорем… Он… он погиб, да?

– Не знаю! – с трудом сдерживая подступивший к горлу комок, ответил Савелов.

– Папа, ты был на войне? – мальчонке наконец удалось вмешаться в странный разговор взрослых.

Савелов провел забинтованной рукой по его русым кудряшкам и ответил:

– Я был в командировке, Тошка, и там немного приболел, так уж получилось!..

– А я, когда вырасту, пойду на настоящую войну, вот! – важно заявил мальчик.

Не замечая текущих по обугленным щекам слез, Савелов посмотрел в распахнутые глаза Риты и с трудом выдавил:

– Я не знаю, что стало с моим командиром… Он, можно сказать, подарил жизнь мне и тому лейтенанту… Перед уходом я сказал ему все… о нас… Понимаешь – все!..

– Господи, Вадим, что у вас там произошло?

– Нас вычеркнули из живых!.. Предали, исходя из сложившейся «политической ситуации»!

– Вадим, я ничего не понимаю!..

– Зато он все понимает! – глазами показал Савелов на закончившего чтение генерала.

Серые глаза генерала приобрели стальной оттенок, но он сдержался, лишь бросил с угрозой, направляясь к машине:

– Потом поговорим, капитан!..

Через мгновение автомобиль сорвался с места и, злобно взвизгнув шинами, помчался к КПП.

Когда «Волга» подъехала к воротам, к раскрытому окошку генеральской машины подошел высокий человек в сером костюме и тихо спросил:

– Сергей Иванович Толмачев?..

– Я Толмачев, в чем дело?

– Можно вас на минуту?..

Генерал вышел из машины, и человек в сером костюме, стрельнув глазами по сторонам, произнес:

– Товарищ генерал-лейтенант, Павел Иванович Толмачев приглашает вас в Завидово…

– Разве охотничий сезон не закончился? – удивленно вскинул седые брови генерал.

– Закончился, но у Павла Ивановича он по настроению…

– Когда ехать?..

– Послезавтра, к утренней зорьке. Я встречу вас в четыре по нулям у КПП. Желательно, чтобы вы приехали не на служебной машине.

– Передайте, что я буду!

Восточный Афганистан

12 июня 1988 года

Нарастающий шум вертолета, неожиданно ворвавшегося в первозданный мир афганской природы из-за опаленных знойным солнцем остроглавых вершин, вырвал Сарматова из цепких детских воспоминаний. Белогривый аргамак, который в неистовом намете только что так зримо пластался перед ним над зубчатой цепью скалистых гор, вдруг превратился в легкокрылого Пегаса и растворился в предзакатном мареве уходящего дня.

Долгожданная винтокрылая машина, ощетинившаяся пушками и ракетными установками, после крутого маневра зависла возле реки почти над самой землей. Ее лопасти подняли тучи водяных брызг, и сквозь них можно было уже разглядеть улыбающиеся славянские лица вертолетчиков в шлемофонах, высматривающих площадку для посадки. Но под брюхом вертолета виднелись одни лишь округлые камни и вода. Пилотам ничего не оставалось другого, как снова взмыть над «зеленкой», чтобы осмотреться сверху.

* * *

В первые секунды никто толком не успевает ничего понять – неизвестно откуда сверкнувшая в безоблачном небе яркая молния, изменив траекторию, впивается в фюзеляж раскачивающегося над «зеленкой» вертолета. От удара этой молнии вертолет вначале взмывает еще выше, но потом вдруг нелепо заваливается набок, и тугим громовым раскатом грохочет взрыв. Вращающиеся с бешеной скоростью лопасти улетают в «зеленку», а горящие обломки вертолета обрушиваются на камни, падая совсем близко от ошеломленных людей. Прямо над их головами вздымается зловещий гриб из огня и черного дыма.

* * *

– Вот тебе, бабуля, и Юрьев день! – вырвалось у Бурлака. – «Духи» «Стингером» саданули, суки!

– Да-а, – протянул Сарматов, бросая взгляд исподлобья на американского полковника. – Подарочек от профессионалов из твоего ведомства, сэр Джордж Метлоу или как тебя там!..

В ответ тот лишь развел руками.

– Командир, скорее в «зеленку»! – крикнул Алан. – «Сухари» с высоты подумают, что мы и есть те самые «духи». Сейчас они за вертушку нас по камням размазывать будут!

Едва группа успела добежать до ближайшего берега, как со стороны солнца, отстреливая по бокам горящие ракеты тепловой защиты, над поймой пронеслись истребители. Оценив ситуацию с вертолетом, пилоты сразу же заложили крутой вираж и на предельно низкой высоте пошли в атаку.

– Мордой вниз, славяне! – заорал Сарматов, опрокидывая в мокрую траву американца.

Бурлак с Аланом навалились на них обоих сверху.

Когда по пойме реки и по ее берегам вслед за «сухарями» пронесся чудовищной силы огненный смерч, оглушенные люди, еще не веря в свое спасение, осторожно подняли головы и осмотрели местность – вокруг лишь дымились сизым дымом оплавленные камни и полыхали свечками вывороченные взрывами деревья.

– Ну, я ужо поговорю с этими сталинскими соколами! – сплюнул Бурлак. – Здоровы трепаться на каждом углу, что им сверху видно, ху есть ху…

– Еще один крест на нашу душу повесили, командир, – печально кивнул Алан на распластанные на камнях, обугленные трупы двух пилотов.

– Нет доказательств, что они за нами прилетали, – задумчиво сказал тот. – Могли за фронтовой разведкой, могли еще по каким делам… Ясно одно, что они доложили на базу, что видят нас, а пилоты «сухарей» наверняка доложат, что мы оказались «духами»-оборотнями, а потому отправлены ими к Аллаху… Понять их можно, нас бы кто понял?..

– Даже если они прилетали за нами, то в этом районе искать нас больше не будут. Я правильно тебя понял, командир? – уточнил Бурлак.

– Правильно, – хмуро кивнул тот.

– Это конец, Сармат, – сказал американец. – Мы больше не можем надеяться на помощь наших правительств.

– Не знаю, как американцы, но русские всегда надеются лишь на самих себя, – отрезал Сарматов и повернулся к Бурлаку и Алану. – «Духи» саданули «Стингером» вон с того утеса, что впереди по курсу, над рекой. Сейчас они со всех ног бегут сюда за поживой, так что нам надо ноги в руки и глубже зарываться в «зеленку», мужики.

– Опомнитесь, парни! – подал голос американец и демонстративно уселся на камень. – Вы же знаете русскую пословицу: выше своей головы не прыгнешь… Реальность такова, что моджахедов вам надо ждать здесь, чтобы сдаться на их милость.

– Ха-ха! – отозвался Бурлак. – По небу ворона летела, а у Яшки Рыжего корова тройню принесла…

– Какую тройню? – удивленно спросил американец.

– Рыжую, – уточнил Алан.

– А-а, русская шутка! – не сразу догадался американец и повернулся к Сарматову. – Несмотря ни на что, со своей стороны я даю вам слово офицера, что сделаю все возможное для сохранения вашей жизни. В конце концов, вы выполняли приказ и только. Поверьте, слово полковника ЦРУ Соединенных Штатов для вождя моджахедов Хекматиара очень много значит…

– Отказалось от тебя твое ЦРУ, полковник, не понял еще? – сорвавшись на крик, бросил ему в лицо Сарматов. – И наша Контора на нас и тебя положила большой член. Встать! Шагом марш! – со злостью дернул он цепь наручников.

– А если не встану, то?..

– Пристрелю, – процедил Сарматов, прислушиваясь к конскому ржанью и топоту копыт, долетевшему со стороны зубчатой скалы.

Понимая, что он не задумываясь выполнит свою угрозу, американец пожал плечами и потащился вслед за ним в чащобу близкой «зеленки».

– Не робей, янки! – обгоняя американца, усмехнулся Алан. – Осетины и русские говорят: живы будем – не помрем.

– Крейзи вы все! – прохрипел тот. – Не русские офицеры вы, а взбесившиеся мазохисты, мать вашу!..

– О-о, вот это музыка! – заметил Бурлак. – А еще что-нибудь эдакое, с вывертом, слабо, а?.. Давай-давай, не стесняйся, отведи по русскому обычаю душу, авось полегчает…

Американец сердито отвернулся. Чащоба встретила их настороженной тишиной: ни пения птиц, ни надоедливого скрипа цикад, ни трубного оленьего рева. Перепуганное бомбежкой зверье попряталось в норы, разбежалось и разлетелось кто куда, подальше от людей. Скоро оранжевое закатное солнце опустится за размытые голубым маревом скалы, и на «зеленку» сразу навалится густой липкий мрак. Лишь горящие по изломанным берегам реки деревья да тлеющие на камнях остатки вертолета напоминали о недавно разыгравшейся здесь трагедии.

Подмосковье. Завидово

12 июня 1988 года

Над болотным утренним туманом гремели ружейные залпы. Стайки уток метались от берега к берегу в тщетной надежде укрыться от грохота выстрелов и вездесущей дроби, но увы… Теряя перья, они одна за одной шлепались в воду, а оставшиеся шарахались в сторону пойменного луга, чтобы и там напороться на смертоносный огонь.

Человек в сером костюме довел генерала Толмачева почти до болотины. Кивнув на кусты, он отступил на шаг и будто растворился в клубах тумана. Генерал раздвинул кусты и отшатнулся – огромный, чепрачного окраса бладхаунд, злобно раздувая висящие полотенцами брылы, напружинил задние ноги для прыжка…

Его хозяин, напряженно всматривавшийся в стайку резиновых подсадных уток у торчащей из воды осоки, бросил на генерала косой взгляд и негромко, но властно скомандовал:

– Абрек, стоять! Брата Сергея не узнал, что ли?!

Пес сразу потерял к генералу интерес и лег к ногам хозяина. Зато из недалекого шалашика пулей выскочил темно-шоколадный сеттер и, не церемонясь, кинулся лизать гостя прямо в нос. Отскочив в сторону, он посмотрел на него озорными глазами, не забывая мести роскошным хвостом по земле, стал повизгивать от своего собачьего счастья.

Его хозяин тем временем поднял коллекционную двустволку и навскидку выстрелил в выпорхнувшую из осоки утиную стаю. Два солидных селезня, растерзанные картечью, плюхнулись в осоку, а сеттер и бладхаунд с радостным лаем бросились за ними в воду.

Лишь приняв из пасти возвратившихся собак окровавленную добычу, хозяин наконец повернулся к гостю. Это был крупный, далеко не молодой уже мужчина с мощной шеей и властным угрюмым лицом. Прищурив серые, стального оттенка глаза, спрятанные за стеклами массивных очков, он некоторое время пытливо всматривался в лицо генерала, потом протянул широкую, как лопата, ладонь.

– Рад видеть тебя, брат! – сказал он и кивнул на собак: – Моя семья вся тут. Твои-то как?..

– Слава богу, живы-здоровы!.. Вот мать наша совсем глухая стала – навестил бы!..

– Заеду!.. Это сколько же ей теперь?..

– Восемьдесят семь, брат!..

* * *

Павел Иванович разлил по фужерам коньяк.

– За встречу, ваше превосходительство! – с иронией произнес он.

– Превосходительство! – откликнулся генерал. – А мне вчера, брат, наотмашь по сусалам врезали!

– Хм-м!.. От кого сподобился?

– От капитана! Он с одним лейтенантом из Афганистана через памирские ледники полуживым вышел. Донесение при нем такое было, что кровь в жилах стынет! – ответил генерал и протянул смятые листы бумаги.

Прочитав их, Павел Иванович чему-то усмехнулся и спросил:

– Майор Сарматов – знакомое имя. Не могу припомнить, откуда оно у меня на слуху…

– Мы его к Звезде Героя представляли, но, как говорит мой адъютант, мимо денег.

– Нас надо понять – его дела не для засветки. Сарматов… Сарматов… А, припоминаю… Это он, кажись, в соседнем с Никарагуа государстве фейерверк устроил?..

– Возможно… Но это далеко не весь его послужной список.

– Вот видишь!.. Тем более никакой огласки быть не должно…

– Павел, мне-то ты хоть можешь сказать, по какой надобности мою лучшую группу под откос пустили? – прервал брата генерал.

– Обстоятельства так сложились, – ответил тот, наблюдая за крикливым утиным семейством, хлопочущим в камышах.

– Как так? – продолжал упорствовать генерал.

– Очень просто… – задумчиво произнес Толмачев-старший. – Политбюро приняло-таки решение об уходе из Афганистана… Встал резонный вопрос: как уходить?.. Можно нанести массированный удар авиацией с аэродромов Союза и, пока афганцы будут очухиваться, уйти. Или, учитывая, что Восток – дело тонкое, уговорить их полевых командиров не стрелять нам в спину – за щедрый бакшиш, разумеется. Если принять первый вариант, то мы получим одни головешки от их городов и кишлаков и визг мировой общественности. Второй вариант тише, надежней и, сам понимаешь, намного дешевле. Но как узнать, кто из их полевых командиров чем дышит?..

– Так вот зачем понадобился американский полковник! – покачал головой генерал. – А я-то голову сломал!..

– Понял наконец? На нем агентура в отрядах «духов»…

– А чтобы ЦРУ не возникало, его надо было захомутать на афганской территории, так?..

– Прорабатывалось несколько сценариев, – пожал плечами Павел Иванович. – Но предпочтение после долгих сомнений все-таки отдали этому… ЦРУ планировало создать проамериканское правительство из самых непримиримых полевых командиров, но, судя по твоему донесению, вопрос с повестки дня теперь снят… Это косвенно подтверждается уступчивостью афганской делегации в Женеве. Матерый цэрэушник из колоды выпал, тоже плюс. Но в целом ты прав – мимо денег!

– Понятно… Меня сейчас другое интересует: куда запропастился наш любовник войны – этот героический майор вместе с американцем? Ни слуху ни духу от него. Одна надежда, что Сарматов – калач тертый… Если только не погиб он, то обязательно выберется, – вздохнул Сергей Иванович и, тряся донесением, вдруг меняя тон, жестко спросил: – Брат, ответь мне на вопрос: почему вертолет на точке рандеву истребителями не прикрыли?

– Все было согласовано с Генштабом, с командованием контингента, – начал объяснять Павел Иванович. – И вдруг накануне звонок из Кремля: «Вы что, мудаки, в Женеве переговоры, а вы на пакистанской границе костер разжигаете!» Вот и весь разговор!..

– А спрос с тебя, брат, ты крайний! – жестко, с нажимом сказал Сергей Иванович. – Задание провалено, группа, считай, погибла, едва не спровоцирован конфликт с Пакистаном, шум на весь мир, перед Наджибуллой пришлось шапку ломать… Да и у американцев лишний аргумент не в нашу пользу.

– Если бы не этот звонок! – воскликнул Павел Иванович, и в голосе его послышалось сожаление.

– Звонки из Кремля к делу не пришиваются, – угрюмо заметил Сергей Иванович, глядя словно сквозь брата.

Тот криво усмехнулся и промолчал.

– Скорее всего, через тебя ко мне подбираются, – вдруг выдал Павел Иванович. – Ведь я Хозяину идею этого задания подкинул…

– О Толмачевых они зубы сломают, сволочи! – выдохнул брат-генерал. – Надеюсь, что ты без драки уйдешь?

– Уйду! – кивнул Павел Иванович. – Уйду по-английски, не прощаясь, но немного позже… Скоро все уйдем…

– Ты?.. В своем уме?.. Кто с небес на грешную землю по своей охоте падал?

– Ваше превосходительство еще не понял, что к чему? – пытливо поглядел в лицо брата Павел Иванович.

– Ты о съездовской говорильне, что ли?

– Там за ширмой подготовки нового Союзного договора фактически произошел сговор. Тот договор, на котором настаивают националы, – это конец Союзу, социализму. А у Хозяина нет политической воли укоротить их самостийные аппетиты.

– Ты так спокойно говоришь об этом!

– Спокойно – не спокойно, уже не имеет значения.

– Господи, как же это может быть, брат?! – осевшим голосом выдавил Сергей Иванович.

– Как? – усмехнулся Павел Иванович. – Изволь! Сначала Хозяин и компания подпишут с Америкой где-нибудь на Мальте договор о нашей полной капитуляции…

– Скажешь тоже, капитуляции! – возмущенно фыркнул генерал.

– Неважно, как эта бумажка называться будет… А потом все посыплется… И начнется, брат, то, ради чего огород городили, – третий в истории России передел собственности.

– Подожди… Первый передел в семнадцатом…

– Первый, я считаю, был при Иване Грозном! – перебил брата Павел Иванович. – Грозный-царь отнял у бояр наследные вотчины и поделил их между служилым людом и опричниками. Третий, брат, третий!.. А теперь «опричники» сами заберут собственность общегосударственную в полное частное владение.

– Какие еще «опричники»? – удивленно хмыкнул генерал.

– Современные, брат, «опричники» – секретари райкомов, горкомов, обкомов, директора заводов и фабрик, извечно воровское племя – торгаши. Много чего перепадет криминалу, но самые жирные куски: нефть, газ, металл, сырьевые ресурсы – тем, кто рангом повыше, и иностранному капиталу, а также тем, кто попроворнее.

– Бред какой-то! – гневно воскликнул Сергей Иванович.

– Уверяю тебя, что даже телевидение, так успешно манипулирующее сейчас поведением людей, будет прибрано к рукам крупным капиталом, так как без него после отмены цензуры власть не удержать.

– Глупости, идиотизм!.. Еще раз говорю: бред все это, Павел! – продолжал возмущаться генерал.

– Если бы! – выдохнул Павел Иванович. – В окружении Хозяина только и разговоров о рыночной экономике, все остальные пути, мол, испробованы… Рынок – это буржуазное государство, а ты видел буржуазное государство без буржуазии?

– Народ не допустит! – пробурчал генерал.

– Говоришь – народ не допустит? Народ – это пороховая бочка, с помощью которой рвущиеся к власти всегда взрывали бастионы, – осушив фужер с коньяком, Толмачев-старший посмотрел на лежавших у его ног собак, похлопал по холке бладхаунда и спокойно продолжил: – В феврале на Маяковке митинг был в защиту там чего-то… Переоделся я попроще – думаю, послушаю, о чем там народ говорит, чего хочет…

– Ну и как, узнал?

Павел Иванович кивнул:

– Скажем так, я не узнал ничего такого, что могло меня хоть сколько-нибудь утешить. Народ, понимаешь ли, не знает, чего он хочет, но зато он твердо знает, чего не хочет.

– И чего же?..

– Нас. Мы, «опричники», отвратили народ от социализма, и он никогда не простит нашего глобального вранья… На митинге разожгли костер. Люди бросали в огонь партийные билеты. Рабочие, интеллигенты, офицеры… Да, да, при форме и погонах!.. Не забуду их лиц, такие бывают, когда хоронят близких, любимых, потому что те умерли и не хоронить их нельзя…

– Ну и картина – хоть в петлю! – вздохнул генерал.

– А ведь дальше будет еще хуже, – продолжил Павел Иванович. – В действие скоро вступит закон песочных часов: бывшие командиры производств и приспособленцы, оборотни и бандиты, люди с хваткой станут настолько богаче, насколько все остальные бедней. Что смотришь на меня, как на врага, брат? За великий грех семнадцатого года расплата приходит. Расплата! За все в этом мире надо платить! С развалом страны развалится единое хозяйственное пространство: встанут заводы и фабрики, развалится финансовая система, начнется деградация науки, образования, медицины, культуры и самой духовной сущности человека, потому что тем, кто дорвется до корыта, будет не до них… Место духовной национальной культуры займет космополитичная буржуазная кичкультура, которая будет одебиливать новое поколение. В центре и на окраинах, где давно правят партийные баи и теневики, начнутся кровавые схватки за деньги и власть, махровым цветом распустится уголовщина, а на улицы городов выплеснутся миллионные толпы ограбленных, униженных и оскорбленных.

Я уж не говорю о том, что в Россию хлынут из бывших союзных республик миллионы русских и нерусских, спасаясь от национализма «братьев навек». Великая смута грядет, брат!.. Великая!

– Конечно, с твоей высоты виднее, брат, но не вешай мне лапшу на уши! – гневно прервал его генерал. – У России, слава богу, есть еще армия. Есть КГБ. И мы еще своего слова не сказали!

Павел Иванович положил руку на плечо брата и тихо произнес:

– После капитуляции первый удар куда наносят? Правильно, по органам безопасности побежденной страны, вспомни судьбу гестапо.

– Ну и сравнения у тебя!..

– Я смотрю правде в глаза. КГБ – боевой отряд партии, бельмо на глазу «опричников». Они раздавят вас только за это!

– А ну как мы ударим первыми? – взъярился генерал.

– Глупость! – воскликнул Павел Иванович. – Власть возьмете… Предположим, пушками и танками на время остановите распад, но чем накормить голодных, где средства на модернизацию промышленности, куда деть теневую экономику, а ведь ее доля в общем котле тридцать процентов?.. Да тут никакая пропаганда не поможет. Не-ет, брат, против истории не попрешь!

– Смириться?..

Павел Иванович прижал к себе голову бладхаунда, потрепал его по загривку и чему-то невесело усмехнулся:

– Зачем же так. Пусть «опричники» в одночасье станут богаты, как арабские шейхи, а все остальные бедны, как церковные крысы! – через некоторое время продолжил он. – Бедные скоро поймут, что их опять обвели вокруг пальца и ограбили. По русскому обычаю они вцепятся в глотки богатых, а затем неизбежно в глотки друг друга, и полыхнет, полыхнет «красный петух» по всей Руси-матушке!

– Ты хочешь сказать, что начнется гражданская война? Ты думаешь, что дойдет до этого? До кровопролития?! – негодующе прорычал генерал. – Но это же ужасно! Это преступно!

– Пусть! – усмехнулся Павел Иванович и оттолкнул от себя бладхаунда. – Кровь смоет всю скверну семидесятилетнего коммунистического режима, и перед лицом более смердящей скверны люди оправдают его, как оправдали деяния Петра Великого… И тогда придем МЫ!..

– Кто это «мы»?.. – заметил Сергей Иванович.

Но старший брат, будто бы не слыша вопроса, продолжал:

– Вместо идей равенства в нищете мы принесем идею национального возрождения через традиционную русскую соборность. При этом будут существовать все формы собственности и культивироваться национальный уклад жизни. Цель – вывести страну на ее исторический путь развития, прерванный в семнадцатом году. Как реки после половодья возвращаются в берега, так и народы, умывшись кровью, спалив в огне бунтов и войн скверну, возвращаются в свое естество… Услышав нас и увидев нашу правду, вдосталь навоевавшиеся народные массы вернутся к станкам, полезут в шахты, возьмутся за плуг.

– Если бы я не знал тебя как человека, обладающего острым аналитическим и совершенно ясным умом, то решил бы, что ты сошел с ума! – воскликнул генерал. – Гражданская война в ядерной стране! Это ж надо такое придумать!

– Да-да, твое мнение разделяют многие, – покивал Павел Иванович. – На это и расчет! Запад и Америка, увидев непомерный аппетит «опричников» и поняв, что им народ не удержать, убоявшись «красного петуха» в нашей ядерной державе, хотят они того или нет, во имя собственной безопасности будут негласно способствовать нашему приходу. Им нужна будет твердая рука под вывеской демократии. По большому счету, они уже смотрят на Хозяина и на того, кто наступает ему на пятки, как на фигуры отыгранные… А для нас главное – ничему не удивляться, не мешать, не торопить события и готовиться…

– Что… что значит готовиться?! – уныло вздохнул генерал и опрокинул в рот сразу полфужера коньяка.

– Ну, например, вывести из-под удара и сохранить твоих и других преданных людей, – объяснил Павел Иванович, прикладываясь по примеру брата к фужеру с коньяком.

Генерал вопросительно посмотрел на него.

– Задача решаема! – усмехнулся Павел Иванович. – У нас за рубежом по всем континентам на сотни миллиардов долларов собственности: недвижимость, прямые и подставные фирмы, фирмы «друзей», депозиты в банках еще с царских времен, акции предприятий и компаний, газеты, корабли, плантации кофе. Никто толком в государстве не занимался полной инвентаризацией этой собственности и не знает даже, где она находится… Есть всего один реестр, и тот неполный. А что самое главное – этот реестр в моих руках. Я полагаю, что твои люди по нашей наводке могли бы взять, что им прикажут, под контроль. Наши люди позаботятся о юридической стороне вопроса… Что скажешь на это, брат?

– Увести собственность из-под носа «опричников»! – оживился генерал. – Над этим стоит подумать…

– Вот и подумай! – пряча усмешку, кивнул Павел Иванович. – Вместо пули в подворотне верные нам люди получат дело.

– Во всяком случае, они сохранят верность, – задумчиво, словно уговаривая самого себя, заметил генерал и, насторожившись, достал из-под мышки «стечкина».

Из болотной тины донесся собачий лай, плеск воды и фырканье. Вздыбилась на мощном загривке шерсть бладхаунда, и, приняв позу, он перекрыл все звуки жутким рыком.

– Стоять, Абрек! – властно скомандовал Павел Иванович и, взяв на изготовку ружье, подошел к краю болотины.

Лай и фырканье раздавались уже где-то совсем рядом, и скоро из-за поросшего осокой островка показался плывущий чуть впереди преследующей его стаи собак красавец-лось. Выскочив на берег и не обращая внимания на злобно щелкающих зубами собак, он принялся шумно отряхиваться.

Павел Иванович поднял ружье и прицелился, но в это мгновение, как по чьей-то команде, собачья стая вцепилась в лося.

Лесной гигант будто бы ждал этого – две-три собаки с визгом взлетели кувырком в воздух, напоротые на его развесистые рога, несколько отлетели в стороны, отброшенные мощными копытами. Получив отпор, собачья стая, скуля, отбежала на безопасное расстояние, а лось неспешной трусцой направился в чащу. Павел Иванович опустил ружье и, взглянув на подошедшего со «стечкиным» в руках брата, заметил:

– Смотрю, с моим подарком не расстаешься!..

– С ним я хозяин, по крайней мере, над своей жизнью, – ответил тот.

– У тебя есть надежные люди из нелегалов? – бросив взгляд в сторону леса, спросил Павел Иванович.

– Ну-у!.. Допустим…

– Для начала нужно купить, предположим, в Австрии или Германии замок, на худой конец – виллу и оборудовать их современными средствами связи. Купить можно, ну, скажем, на отпрыска какого-нибудь фон дер Фрица, вернувшегося в фатерланд из Южной Африки…

Оглядевшись, Павел Иванович протянул брату пластиковую карточку.

– Банк в Цюрихе. Подробности потом. Нас тоже не пальцем делали, брат! – добавил он в ответ на его удивленный взгляд.

– Ты все просчитал, Павел? – с тревогой спросил генерал.

– Все! – кивнул тот, глядя немигающими стальными глазами. – Помни только, что в моих расчетах ставка на тебя и твоих людей весьма крупная…

– Ты мне так и не ответил: кто это «мы»? – напомнил генерал.

– Мы, те, для которых Россия – не гостиница для временного проживания, а родной дом на все времена! – ответил старший и добавил: – Решай сам, брат!..

– А если раскрутится история с группой Сарматова со всеми вытекающими из этого последствиями?..

– Я пока у Хозяина в силе! – как-то горько скривил рот Павел Иванович. – Но подстраховаться все-таки надо… Шумит, говоришь, отмороженный капитан, как его?..

– Савелов! – подсказал генерал. – Он, понимаешь, зять Николая Степановича…

– Из «Атоммаша»? – удивленно поднял брови старший. – Интересно!.. Николай Степанович человек нам не чужой… Ты вот что, потолкуй у себя там с народом, и не тяните. Короче, доставь мне представление на этого капитана к Звезде Героя, что ли. В конце концов, твой Сарматов пишет, что правительство непримиримых ликвидировано… Так что доклад его можно трактовать и как успех операции.

– Круто! – выдохнул генерал. – Савелову заткнем рот Звездой, а если Сарматов притащит американца, расскажем ему сказку про звонок из Кремля?

– Если он упрется, то рассказывать сказки ему следователь будет, – нахмурил брови Павел Иванович. – Ведь ему можно сказать, что задание провалено, группа практически погибла, а одного офицера он сам зарезал, о чем и пишет в донесении. Работал он, дескать, грубо, едва не спровоцировал военный конфликт с Пакистаном и не сорвал Женевские переговоры… Сам видишь, брат, какой букет! Но… – Павел Иванович сделал паузу, поднял указательный палец вверх и продолжил: – Лучше бы, конечно, чтобы он не дошел до следователя!.. В крайнем случае, думаю, что договориться мы с ним сможем. Дадим и ему Звезду Героя, он, по-моему, давно ее ждет, – глядя в глаза брату, тихо произнес наконец Павел Иванович.

– Ждать-то он ее не ждет, а вот заслужил давно… – ответил генерал, и в голосе прозвучали горделивые нотки.

Восточный Афганистан

25 июня 1988 года

Поблек над кронами деревьев серп месяца, и на влажную от росы траву легли рассветные сумерки. Остроконечные заснеженные вершины гор зарделись ярким розовым пламенем. А группа все шла и шла.

Впереди «зеленка» заметно поредела и перешла в предгорье, покрытое чахлыми кустами. Сарматов беспокойно оглянулся и стал к чему-то принюхиваться.

– Что, командир? – тревожно спросил Алан.

– Запах какой-то чудной! – ответил тот и показал рукой направление, откуда, как ему казалось, доносился этот самый запах.

– Ничего не чую! – пожал плечами Бурлак. – Показалось, видать, тебе, командир…

– Возможно!.. Но на всякий случай погуляйте по местности и разведайте, что к чему! – приказал Сарматов.

Бурлак с Аланом мгновенно скрылись за деревьями, а Сарматов тем временем, отстегнув от запястья американца браслет, сказал:

– Покемарь пока, полковник, а я тебя от змеюк посторожу!

Янки мгновенно повалился в траву и моментально заснул.

Бесшумно передвигаясь от куста к кусту, Бурлак с Аланом вышли к краю «зеленки». Перед ними распластался сбегающий склон, который в утренних сумерках издали был похож на огромное алое полотнище.

– Ну и нос у командира! – восхищенно произнес Бурлак. – За километр «дурь» чует!..

– Слушай, это плантации Абдулло! – утвердительно сказал Алан. – Здесь можно нарваться на «духов»! Так и есть! – воскликнул он, поднося к глазам бинокль.

В окулярах просматривались сплошное полотнище цветущего мака и укрытый под деревом навес. Рядом с ним были привязаны два ослика, и неподалеку, сидя на земле, спал вооруженный автоматом человек в круглой афганской шапочке-пакуле.

– Посмотрим, что этот хмырь стережет? – предложил Бурлак, взглянув в бинокль. – Может, лепешкой разживемся… Меня от мяса уже с души воротит.

– Постой! Сперва у командира надо добро получить! – осадил его Алан.

Выслушав Алана и Бурлака, Сарматов растолкал спящего американца.

– Топаем дальше, полковник! – сказал он, защелкивая на его запястье браслет наручников.

Вскоре перед глазами идущих открылся прекрасный вид на плантацию цветущего опийного мака.

– Бурлак, побудь с американцем, а мы с потомком хазаров погуляем пока! – приказал Сарматов и, сняв со своей руки браслет наручников, защелкнул его на руке Бурлака. – Будет дергаться – залепи ему рот и выруби, но слегка, не переусердствуй смотри!

– Может, не стоит, командир, туда соваться? Еще, не ровен час, обнаружим себя! – заметил Алан.

– Стоит! – ответил Сарматов. – Взять бы нам живым «духа» и узнать у него, где наших искать, а то идем неведомо куда!..

Выглянув из кустов, Сарматов сделал Алану знак, и тот, зажав в зубах нож, ящерицей пополз к дремлющему у навеса «духу». При его приближении тощие облезлые ослики шарахнулись в сторону, «дух» прикрикнул на них и снова погрузился в сон. Оказавшись за его спиной, Алан зажал ему рот и, сильно ударив ребром ладони по затылку, свалил на землю.

Заглянув за плетеное ограждение навеса, Алан помахал притаившемуся в кустах Сарматову.

– Командир, здесь славяне! – прошептал Алан, когда командир подошел. – Наши пленные, слушай!

Под навесом спали, скорчившись в немыслимых позах, три похожих на скелеты человека в лохмотьях, сохранявших еще признаки бывшего солдатского обмундирования. Сарматов приподнял руку одного из них и прочел на тыльной стороне ладони татуировку: «Вася. Псков».

– Эй, Вася, проснись! – стал хлопать его по щекам Алан, но в ответ услышал лишь тягучий, со всхлипываниями храп и увидел, как судороги забегали по мертвенно-бледному отечному лицу спящего человека.

– Отстань от него. Что, не видишь, что ли, они «дури» нажрались! – остановил Алана Сарматов. – Их уже не спасешь, при наркоте Абдулло рабами стали. Этих пропавших своих сыновей Родина-мать уже не дождется, а жаль – пацаны совсем!..

– Опиум-сырец! – показал Алан на кусок липкого вещества грязно-коричневого цвета, прикрытый кусочком промасленной газеты с арабским шрифтом.

На голове одного из спящих парней была круглая афганская шапочка, а на плече красовалась татуировка со скрещенными парашютами – фирменная эмблема ВДВ. Сарматов приподнял его заросшую, давно не мытую голову, тот пришел в себя и, дико вращая красными белками глаз, выкрикнул:

– Аллах акбар!.. За Родину!.. За Сталина! Ура-а!

Алан занес кулак, чтобы прекратить его выкрики, но парень тут же замертво повалился на грязную циновку и погрузился в глубокий сон.

– Оставь их! – повторил Сарматов. – Попробуем «душка» поспрошать…

Очень скоро пришедший в себя «дух» затравленно смотрел на невесть откуда взявшихся людей, склонившихся над ним.

– Где Абдулло? – спросил его на фарси Алан.

– Скоро будет здесь! – ответил тот, не сводя взгляда со смотрящего на него дула «стечкина». – Хозяин ищет гяуров… парашютистов шурави, за которых назначен большой бакшиш.

– Кто те люди? – Алан кивнул под навес.

– Гяуры!.. Рабы Абдулло… Они совсем больные от терьяка… совсем плохие рабы! Один из них офицер… Он принял веру пророка Мухаммеда, да будет благословенно имя его, но вместе с Абдулло пьет самогон и не соблюдает законы шариата…

– Где шурави? – перебил его Алан.

– Пять дней на коне рысью ехать, – ответил тот и мотнул головой на запад, подумав, добавил: – В горах говорят, танки шурави скоро придут в кишлак Таганлы – два дня на коне скакать…

У навеса Сарматов заметил большую бутыль с мутной жидкостью, понюхав, он поднес ее ко рту духа.

– Пей, «душок», чтобы мозги отшибло! – приговаривал майор. – Шило не ахти, но извини!..

«Дух» попытался вскочить, но Алан придавил его к земле и насильно влил в горло самогон.

– Хватит! – остановил Алана Сарматов. – А то он к этому делу непривычный, еще, глядишь, дуба даст!

Между тем человек в пакуле вышел из-под навеса на полусогнутых ногах и, практически не просыпаясь, стал мочиться на одну из его опор.

Сарматов повалил и его на землю и вылил в горло остатки самогона. Тот жадно проглотил обжигающую жидкость и, выкрикнув что-то нечленораздельное, отключился.

– Думаешь, у них память отшибет? – с сомнением спросил Алан.

– Если есть шанс грех лишний на душу не брать, то лучше его не брать, потомок хазаров! – сказал Сарматов. – Все, глядишь, в мире ином зачтется… А что до инструкций, их на все случаи не придумаешь!

Алан молча кивнул.

Сарматов осмотрел в бинокль предгорья и озабоченно произнес:

– По «зеленке» придется плутать – Абдулло на предгорьях нас выследит, как пить дать!

Вновь качалось яркое полуденное солнце, переливались среди древесных стволов снопы его лучей, подчеркнутые туманными испарениями «зеленки». Хрипели и с шумом выдыхали горячий и влажный воздух усталые люди, бредущие по еле заметным в густой траве звериным тропинкам.

– Командир, как ты думаешь, мы далеко от реки ушли? – спросил Алан.

– Нет, она где-то близко, – ответил Сарматов, показывая рукой вправо. – Там!

– Откуда знаешь? – недоверчиво хмыкнул Бурлак.

– Все дороги ведут в Рим, а все звериные тропы к водопою, – ответил тот.

– Сармат, может, сделаем привал? – спросил американец.

– Топать! – рявкнул Сарматов. – Если остановимся, отключимся сразу!.. Тогда-то Абдулло нас точно тепленькими возьмет! – немного смягчившись, добавил он.

* * *

И вот вновь уползает за заснеженный хребет красное закатное солнце, и сразу же «зеленка» погружается в вечерний полумрак. Где-то совсем близко заходятся в замогильном вое шакалы, и снова мелькают среди древесных стволов их свечи-глаза.

– Явились! – прокомментировал шакалий ночной концерт Бурлак. – Я, блин, без вас скучать уже стал.

– Слава богу, теперь уснуть на ходу не дадут! – поддакнул ему Алан и кинул в промелькнувшую мимо шакалью тень подобранный с земли камень. Раздался визг, и шакалья стая скрылась в сумраке зарослей. Но через некоторое время вблизи снова послышался шакалий вой. Внезапно он резко оборвался.

– К бою! – срывая с плеча автомат, тихо скомандовал Сарматов.

Заклеив рот американца пластырем, он уложил его под разлапистый куст и замкнул второй браслет его наручников на стволе возле земли.

– Не обессудь, полковник, обстоятельства вынуждают! – прошептал он ему на ухо. – Поспи пока, пользуясь моментом!

Присоединившись к Бурлаку и Алану, которые заняли позицию за стволом мшистого, лежащего на земле дерева, Сарматов стал напряженно всматриваться в ночную мглу.

– Караван с оружием из Пешавара к Хекматиару! – уверенно сказал он.

– Ты что, ясновидящий, командир? – шепотом спросил Бурлак.

– А ты в этом сомневаешься? – ответил тот и щелкнул затвором автомата.

Вскоре на фоне фиолетового сумеречного неба появились несколько всадников, а вслед за ними выплыла цепочка привязанных друг к другу верблюдов, нагруженных длинными ящиками и патронными цинками. Сарматов поднес к глазам бинокль. Теперь он ясно разглядел надписи на английском языке, украшающие бока ящиков.

– «Стингеры»! – прошептал Сарматов Бурлаку. – Эх, силенок мало, а то бы…

* * *

Вслед за цепочкой верблюдов на фоне неба появились повозки, напоминающие цыганские кибитки, за ними пешком и на осликах следовали вооруженные бородатые люди в чалмах и пакулях-шапочках. Время от времени они останавливались и напряженно всматривались в темноту, стараясь поймать каждый шорох.

– Тут не попрешь! – с сожалением прошептал Бурлак.

Из задней повозки выскочили две фигурки в паранджах и побежали в сторону, о чем-то весело щебеча и заливаясь смехом. Не добежав до засевших в кустах каких-нибудь трех-четырех метров, девушки спустили шаровары и присели на корточки, не прекращая при этом болтать ни на минуту.

Когда, сделав свои дела, они убежали догонять повозки, Сарматов вытер с лица холодный пот. Однако расслабиться ему не удалось – из глубины «зеленки» внезапно донеслись топот конских копыт, гиканье и крики. Погонщики верблюдов и боевики, сопровождающие караван, услышав звуки погони, быстро заняли позицию для боя, а верблюдов положили на землю за кустами. Всадники выскочили из зарослей плотной гурьбой и с гиканьем понеслись к каравану. Когда над их головами пронеслось несколько трассирующих очередей, выпущенных со стороны каравана, они осадили коней и сбились в плотную крутящуюся массу, которая отрезала пристегнутого американца от Сарматова, Бурлака и Алана.

– На отходняк потянуло! – пробормотал Бурлак и положил перед собой несколько гранат. – Такого случая наш приятель не упустит!

Толкнув его в плечо, Сарматов приложил палец к губам.

– Эй, шакал Абдулло! – раздался крик со стороны каравана. – Если ты попытаешься завладеть этим добром, то будешь иметь дело с пакистанской разведкой, а мы слов на ветер не бросаем, понял, сын вонючего козла?! Это я тебе говорю, Али-хан! Ты узнал меня, Абдулло?

– Узнал, большой пакистанский начальник! – ответил знакомый уже Сарматову голос, несущийся из крутящейся, сбившейся массы всадников. – Мне не нужен ваш караван!

– А что тебе нужно? – раздался голос невидимого пакистанского офицера.

– Прими мое почтение, Али-хан!.. Абдулло идет по следу шурави, выкравших у вас американского полковника! – ответил Абдулло, выехав чуть вперед на своем прекрасном ахалтекинце.

В ответ ему раздался раскатистый хохот Али-хана.

– Янки сгорел там, где его выкрали. Месяц назад его кости положили в металлический ящик, накрыли их полосатым флагом и отправили в Америку. Али-хан сам сопровождал гроб до самолета. Бакшиш затмил твои глаза, Абдулло!

– Клянусь Аллахом, Али-хан, Абдулло идет по его следу! Можешь считать меня кем угодно, но американский полковник жив!

– Ты сумасшедший, Абдулло! Если ты сейчас не повернешь назад, я открою огонь! – раздалось из темноты, и трассирующие очереди вновь веером пронеслись над головами всадников.

В ответ лишь испуганно заржали лошади, раздались гортанные крики наездников, в которые отчетливо вплетался русский трехэтажный мат. Всадники сорвались с места и унеслись обратно в темноту зарослей.

Когда караван скрылся из вида и перестал доноситься скрип колес кибиток, Бурлак шепнул непослушными губами:

– Отходняк пока отменяется, командир, а?

– Похоже на то! – ответил тот и направился в сторону куста, под которым оставил американца.

Полковник, увидев его, пытался привстать. Он выглядел довольно растерянным и, как показалось Сарматову, хотел что-то сказать, но тот опередил его и, отстегивая от корневища браслет, спросил:

– Ты понимаешь фарси?

– Конечно!

– Ты понял все, о чем они говорили?

– Понял!..

– И то, что твои кости отправили в Америку, ты тоже слышал?

– Ну, слышал!.. Представляю, сколько горя пережили мои жена и дети!

– Значит, твоя контора, как я предполагал, тебя списала?

– Это нормально! – пожал плечами американец. – Такая у нас сучья работа!

– Сучья!.. Ты оказался между нами и Абдулло… Ты бы мог…

– Я прекрасно понимаю, что бы я мог!

– Почему же ты не использовал такой шанс?

– Боюсь, что я не могу пока ответить на этот вопрос. Может, когда-нибудь позже…

– Я не понимаю тебя, полковник!

– Признаться, я и сам не понимаю, почему не захотел, чтобы Абдулло получил свой бакшиш! – усмехнулся американец.

– Может, у тебя крыша поехала? – озадаченно спросил Сарматов, заглядывая в его лицо, освещенное ярким лунным светом.

– Не думаю!.. Я, как видишь, освободился от пластыря и мог кричать, но что-то меня остановило… Честно говоря, мне не особенно хочется сейчас разбираться в этом.

– С тобой не соскучишься, полковник! – качнул головой Сарматов.

Восточный Афганистан

26 июня 1988 года

Луч солнечного света подобрался к лицу спящего Сарматова. Он открыл глаза и, посмотрев сначала на часы, а потом на солнце, стал расталкивать Бурлака и Алана.

– Хватит спать, мужики! Сейчас перекусим, и нужно топать по холодку, – и, поворачиваясь к американцу, прикованному к ветке дерева, добавил: – Ты не спишь, полковник?

– А как ты думаешь, можно спокойно уснуть после известия о том, что тебя похоронили?.. Я вот все думаю, с каким оркестром меня хоронили, как себя вели близкие и дети? Надеюсь, хоть положили меня рядом с отцом и дедом!..

– С этим ты еще успеешь разобраться, полковник! – усмехнулся Сарматов. – Главное, чтобы ты сам себя не похоронил…

– Не дождешься! – улыбнулся тот в ответ. – Но вообще в этом что-то есть: тебя похоронили, сказали все слова, землей засыпали, а ты живешь! Жаль, страховку придется возвращать и пенсию семье перестанут выплачивать после моего воскрешения.

– Действительно жаль! – согласился Сарматов, вглядываясь в лицо американца.

Отдохнувшие за ночь бойцы ходко шагают по утренней росистой «зеленке». Скоро деревья редеют, и в просвете между ними показывается река, опоясывающая крутые склоны предгорья.

– Ты был прав, командир. Все звериные тропы действительно ведут к водопою! – воскликнул Алан и посмотрел на небо, на котором мелькали черные крестики кружащихся высоко над землей грифов. – Похоже, добычу чуют! – показал он на птиц. – Слушай, командир, как галдят!

– Нам как раз на ту сторону, – ответил Сарматов. – Заодно и посмотрим, что они там чуют.

Старательно прячась за кустами, группа вышла к реке, медленно катящей свои воды среди каменистых пологих берегов.

– Сармат! – воскликнул Бурлак и показал на противоположный берег. – Плот старого Вахида, командир!

И действительно, в камнях противоположного берега полоскался в струях реки знакомый ковчег, но самого Вахида рядом с ним не было.

Оглядев в бинокль «зеленку» и склон предгорья, Сарматов скомандовал:

– За мной, мужики!.. Не нравится мне все это! – добавил он, увлекая за собой в ледяную воду американца.

При их приближении с плота взлетело несколько рассерженных грифов.

– Сюда, командир! – позвал первым вышедший на берег Бурлак и показал куда-то в сторону, где за нагромождением камней кособочились голошеие грифы.

Заглянув за камни, Сарматов опустил голову и снял с головы берет… На ветвях корявого, вцепившегося корнями в камни дерева висел Вахид. Подойдя к нему ближе, Сарматов заметил странный блеск, исходящий из одной окровавленной глазницы.

Смыв с лица кровь, он отшатнулся – из глазницы выпирал циферблат советских «командирских» часов.

Сарматов обессиленно опустился на камень и посмотрел на истоптанный копытами берег с многочисленными кучами конского навоза. Взгляд его сначала остановился на растоптанном миниатюрном приемнике, потом перешел на Алана и Бурлака.

– Где твои часы, капитан Бурлаков? – тихо спросил Сарматов. – Где твой приемник, старлей Хаутов?

Не глядя на него, Бурлак выдавил из себя:

– От денег он наотрез отказался, вот я и сунул часы в его торбу.

Сарматов перевел яростный взор на Алана.

– На Востоке принято дарить что-нибудь на память, – объяснил тот совершенно убитым голосом и опустил голову под тяжестью взгляда Сарматова.

– Думаешь, это дело рук Абдулло? – спросил американец.

– Вон след его ахалтекинца – правая передняя подкова скошена, – зажав ладонью забугрившиеся на шее вены, ответил Сарматов. – Абдулло вдоль реки нас ищет, и правильно ищет – куда мы от нее?! Увидев плот старика, шакал решил отобрать его деньги за баранов и тут наткнулся на дары этих «данайцев»…

– Да, лажанулись мы выше крыши! – робко подал голос Бурлак.

– Прости, командир! – выдавил из себя Алан.

– А что ты передо мной извиняешься? Ты у Вахида прощения проси! – взорвался Сарматов. – Расскажи ему, как его грудной внук-сирота и увечная невестка теперь жить будут!

Алан, потупив взор, отвернулся.

– Лучше бы ты дал нам в морду, Сармат, чем так на психику давишь! – вырвалось у Бурлака.

– Молчать! – рявкнул Сармат так, что Бурлак втянул голову в плечи.

* * *

Трескучие голоса грифов, хрип тяжело дышащих людей и топот армейских башмаков сминали утренний покой, и все живое спешило оставить тропу при стремительном приближении людей, даже кобра, прошипев будто только для порядка, спряталась в выгоревшей траве. Сарматов дал передышку группе лишь тогда, когда оглядел в бинокль оставленную позади «зеленку» и речную пойму. Скоро крутая тропа влилась в проложенную по террасам хорошо наезженную верблюжью дорогу. Ступив на нее, Сарматов снова оглянулся и, вздув желваки, процедил:

– Чуял я, что волчара след взял, через полчаса здесь будет наш старый знакомый Абдулло…

В бинокль уже можно было разглядеть группу всадников, человек двадцать, переправляющихся через реку.

– Стежка одна и узкая! – заметил Бурлак, протягивая Алану бинокль. – Быть или не быть, командир?..

– В смысле – бить?.. Какие вопросы! – возбудился Алан. – Здесь они нас не ждут… Я ставлю итальянок на растяжки, а по тем, кто останется, – в два ствола, пока ты американца за камнями постережешь!..

– Управимся! – поддержал его Бурлак.

– Ну, командир! – нетерпеливо воскликнул Алан. – Уводи штатника!

Американец с тревогой прислушивался к их разговору.

– За чмо меня держишь? – насмешливо бросил Сарматов Алану и подтолкнул американца в сторону от тропы, к каменным нагромождениям, нависающим над пропастью. – Передохни пока, полковник! – сказал он, приковывая его к крепкому стволу корявого деревца.

– Сармат, то, что ты задумал, безумие! – возмутился американец. – У Абдулло целый отряд, а вас всего-то…

– У гнева тоже есть права! – недобро усмехнулся Сарматов.

– Это, насколько я знаю, из «Короля Лира»? Но Лир, если помнишь, Сармат, плохо кончил!..

– Стать безумным в безумном мире, полковник, так ли это плохо? – пожал плечами Сарматов и заклеил американцу рот пластырем. – Будь добр, посиди тихо, пока мы с шакалом говорить будем, а если разговор не получится, выбирайся уж как-нибудь сам, – добавил он.

Из-за поворота крутой тропы сначала донесся нарастающий топот копыт, потом в него вплелись гортанные крики. Сарматов сделал знак рукой притаившимся за камнями Бурлаку и Алану и, заметая веткой пыль на тропе, торопливо скрылся в траве.

Громко перекликаясь, всадники вынеслись из-за поворота тесной гурьбой, по трое-четверо в ряд. Впереди в ярком развевающемся халате скакал на гнедом ахалтекинце Абдулло. Видимо, почуяв недоброе, конь стал прясть ушами, жаться подальше от края пропасти. Абдулло раздраженно охаживал его камчой, и конь, не выдержав, вынес всадника на середину тропы. Два прогремевших одновременно мощных взрыва смели в пропасть половину всадников за спиной Абдулло, а остальные, не успев ничего толком понять, попав под перекрестный огонь, были сражены меткими автоматными очередями. Крики ужаса оглушенных людей, предсмертное ржание коней превратили тихую красоту предгорья в настоящий ад. Успевший проскочить место взрыва, невредимый Абдулло, нахлестывая ахалтекинца, летел прямо на вставшего на его пути Сарматова, у которого как раз в это время заклинило гашетку автомата. Ахалтекинец, едва касаясь легкими копытами тропы, мчался как ветер, прикрывая гривой всадника… Отбросив автомат, Сарматов кошкой запрыгнул коню на шею. Одной рукой он успел вцепиться в гриву, пальцами другой захватил жаркие ноздри животного и резким движением руки в сторону и вниз опрокинул через голову ахалтекинца. Старый казачий прием сработал безотказно.

Подойдя к лежащему в пыли Абдулло, Сарматов, пока тот не пришел в себя, сорвал с него оружие и вынул заткнутый за широкий пояс-ходак кривой нож «бабур».

– Хватит придуриваться, Абдулло Гапурович, приехали! – сказал он, видя, как у бандита дрогнули веки.

Абдулло продолжал лежать неподвижно, не открывая глаз.

К Сарматову подошли Алан с Бурлаком. Они с любопытством разглядывали распростертого на земле Абдулло.

– Чего там? – спросил их Сарматов, кивая на тропу.

– Кончен бал, погасли свечи, командир! – отозвался Бурлак. – Ни один не ушел!

– Тогда эту падаль за ноги и в пропасть, к Аллаху! – подмигнув им, скомандовал майор.

После этих слов Абдулло вскочил, но Бурлак тут же сбил его с ног.

– Не дергайся! – с омерзением в голосе приказал он. – Облажался – так не мычи!..

– Мамой прашу – моя не нада в пропасть! – запричитал Абдулло по-русски. – Не нада! Моя в пропасть не нада!

– Маму свою, старика деда, жену с тремя детьми ты, Абдулло, сжег заживо, когда, спасая шкуру, уходил за кордон! – яростно оборвал его Сарматов. – Верховный суд Таджикистана по совокупности всего приговорил бы тебя к высшей мере. Хочешь, помолись Аллаху перед исполнением…

Абдулло встал на колени и потянул пухлые пальцы, унизанные кольцами и перстнями, к людям, от которых теперь зависела его висящая на волоске жизнь.

– Вы же савсем нищий! – завопил он. – Абдулло деньги много даст!.. Всю жизнь барашка кушать, коньяк пить будешь, началнык!

– Уж не деньгами ли старого Вахида ты хочешь с нами поделиться? – встряхнул его за шиворот халата Алан.

– Глупый старый Вахид денег имел савсем мало!.. Абдулло золота много, доллар много-много! Моя все отдаст и переправит вас через границу!.. – срываясь на визг, закричал Абдулло и подполз к ногам Сарматова. – Моя доллар много, моя все может!..

– Не теряй времени! – оборвал его тот. – Жил шакалом – хоть умри человеком!

Абдулло на миг замер и вдруг, взвизгнув, впился гнилыми зубами в колено Сарматова. Другой ногой майор все же успел отбросить его к краю пропасти, но Абдулло, схватившись за корневище какого-то чахлого кустика, повис над бездной.

– Моя все-е отда-аст! – кричал он, карабкаясь наверх. – Все-е!

Не сговариваясь, бойцы повернулись к пропасти спинами и направились к коню. Прошли считаные секунды, и кустик под тяжестью жирного тела Абдулло вырвался из земли с корнями и вместе с ним полетел в пропасть.

От быстро удаляющегося вопля своего хозяина шарахнулся в сторону ахалтекинец, но Сарматов успел схватить его за повод. По коже животного пробежала крупная дрожь, и конь попытался укусить Сарматова, но, почувствовав крепкую руку, тут же смирился, лишь покосился испуганным глазом на край пропасти, в которой навсегда скрылся его прежний повелитель.

– Алан, проверь, что этот гад награбил! – показал Сарматов на две переметные седельные сумы.

Алан подошел к коню и, расстегнув подпруги, снял сумы вместе с седлом.

– Как пить дать, у него здесь наркота! – сообщил он, вытряхивая в пыль целлофановые упаковки с белым порошком.

Из второй сумки в пыль вывалились пачки денег.

– Баксы, Сармат! – воскликнул он. – Десять пачек по десять штук и мелочовка штуки на три…

– Кинь в рюкзак! – сказал тот. – Доберемся до дома, акт составим… А о полковнике-то забыли! – спохватился он. – Алан, приведи его, а?..

Алан ушел к каменным завалам, а Сарматов, прижавшись щекой к точеной шее коня, обратился к Бурлаку:

– Патроны, жратву собрали?..

– Собрали, командир. Там ее на взвод хватит! – ответил тот и кивнул в сторону пропасти. – Мента, понятно, жадность сгубила, но там, на тропе, остались два отморозка…

– В Кулябе у него в банде был даже эстонец! – хладнокровно заметил Сарматов. – В смутное время вся муть со дна всплывает, как говорят у нас на Дону…

– Колено бы тебе, командир, йодом обработать! – сказал Бурлак, глядя на Сарматова.

– Заживет как на собаке! – отмахнулся тот и посмотрел в небо, по которому черными крестами парили грифы. – Абдулло никому не нужен, но баксы его и гашиш искать будут – уходить надо! – озабоченно добавил он, переводя взгляд на подошедших совсем близко Алана и американца.

– Ваши «борцы за свободу» отсюда гонят «дурь» по всему свету? – раздавливая один из пакетов с героином, зло спросил Сарматов, обращаясь к полковнику.

– Все делают деньги за чей-то счет. И на любой крови кто-то обогащается! – пожал плечами американец. – Вот ты убил этого Абдулло, а что изменится? Вместо него наркотой будет торговать кто-нибудь другой. И всех ты их не уничтожишь. Одного покарал – десяток новых придет! Да и кара твоя какая-то скифская!

– А я и есть скиф! Что с меня возьмешь! – взорвался Сарматов. – А кара?.. Кара – дело господнее, и смертным в эти дела лучше не соваться… Месть – дело людское, но возмездие – функция государства, а мы люди казенные. Вот коня мне жалко! – сказал он и, отпустив повод, хлопнул красавца-ахалтекинца по крупу. – Уходи, гнедко! Уходи, милый!.. Ну, давай, давай!!!

Конь отбежал на некоторое расстояние и замер, косясь на уходящих людей фиолетовым глазом, не понимая, почему его бросили одного и где ему теперь искать своего хозяина. Затем подошел к самому краю пропасти и, глядя в глубину бездны, тоскливо заржал.

* * *

Все жарче припекало солнце, которое, казалось, решило выжечь дотла эту и без того негостеприимную землю. Качаясь, плыла под растоптанные башмаки бойцов потрескавшаяся от зноя, грозящая опасностью на каждом шагу афганская земля. Словно пророча беду и чуя скорую добычу, кружили над обессилевшими путниками зловещие черные грифы. Идущий впереди Бурлак вполголоса напевал знакомую песню:

За хребтом Гиндукуш обняла нас война,

Как шальная вдова, целовала в висок,

А на знойных отрогах, как наша вина,

Пробивалась трава сквозь горючий песок.

Пробивалась трава и чиста и горька,

Уносила в Россию тревожные сны.

Пробивалась трава и чиста и горька,

Чтоб пожарищем лечь под колеса войны.

Офицерский погон и солдатская честь

Привели нас в жестокий бой.

О судьбе нашей скорбная весть

К вам дойдет с той полынь-травой!..

– У русских такие… тревожные, тоскливые песни! – внимательно вслушиваясь в слова, заметил шагающий рядом с Сарматовым американец.

– Душа у нас такая тревожная! – отозвался тот. – Мы позже сытенькой Европы на арену мировой истории вышли – скурвиться, видно, еще не успели. Скифы мы! Азиаты, с раскосыми и жадными очами, как сказал один наш поэт.

– Надо же, как задели тебя мои слова!

– Командир! – раздался за их спинами голос Алана.

Сарматов резко повернулся и увидел Алана, который стоял и в изумлении смотрел на тронутое сполохами заката небо.

– Что ты туда уставился? – спросил майор.

– Гляди вперед командир, – показал Алан на горизонт. – Я вижу, как высоко над предгорьем плывет современный многоэтажный город: по его улицам мчатся автомобили, у фонтана оживленно беседуют школьники с ранцами за спиной, к подъезду богатого дома подъезжает свадебный кортеж, а на углу стеклянного здания мальчуган чистит обувь солидному господину… Что это?

– Мираж! – пожал плечами американец.

– Похоже, это рай, в который угодил Абдулло! – засмеялся Бурлак.

– Эх! День бы так пожить! – с сожалением проронил Алан, по-прежнему зачарованно лупящий в небо глаза. – Ой, – вдруг испуганно воскликнул он. – Я теперь вижу горящие дома, колонну танков и грузовиков.

– Блин, как всегда, все кончается войной! – сплюнул от досады Бурлак.

– Алан, а тебе этот рай ничего не напомнил? – спросил Сармат.

– На Бейрут смахивало, – неуверенно предположил тот.

– А как тебя там звали, полковник? – спросил Сарматов, испытывающе глядя на американца.

– А тебя? – не отводя взгляда, вопросом на вопрос ответил тот.

Ливан. Бейрут

6 октября 1986 года

Рассветное небо обрушилось на спящий город ревом пикирующих «Фантомов», разрывами ракет и бомб. Разваливались, будто карточные домики, многоэтажки, погребая под собой сотни людей.

Те, кто успел спастись, обезумели от страха и бессмысленно метались среди пылающих и взрывающихся автомобилей, падающих горящих обломков и завалов из битого кирпича и бетона. А «Фантомы», словно хищные черные птицы, снова и снова неслись с неба на город на бреющем полете, и все превращалось в сплошной взрывающийся ад, скрывающий за завесами огня, дыма и пепла силящихся найти спасение людей.

У входа в бетонный бункер, оглохший от взрывов, стоял генерал Толмачев и орал в ухо такому же оглохшему Сарматову:

– Майор, еще два-три захода – и от палестинской базы головешки останутся!..

– Какого хрена они ее в жилые кварталы вперли?! – орал в ответ тот.

– «Слухачи» уверены, что какая-то сука вызывает огонь на себя! Наводит их!.. Бери своих архаровцев и прочеши квартал!..

– У меня семь бойцов осталось!

– Возьми к ним взвод «черных» – и ноги в руки! Давай, давай, Сармат, по-нашему, по-расейскому, чтоб ни одна тварь не ушла!

* * *

Мелькали горящие дома, автомобили, искаженные ужасом лица людей. Чердаки и подъезды, усыпанные битым стеклом, горящие квартиры и офисы. Летели навстречу бегущим людям длинные, затянутые дымом коридоры, бесконечные лестничные марши и площадки с обгорелыми трупами и с кричащими ранеными. А сквозь выбитые окна доносился вой атакующих «Фантомов», и многоэтажный дом содрогался от взрывов.

– Вперед, славяне, вперед! – крикнул Сарматов, увлекая за собой бойцов.

Те, ворвавшись на очередной этаж, рассыпались по коридорам и, ничего не обнаружив, помчались по лестнице выше. На предпоследнем этаже внезапно из задымленного коридора захлестали пулеметные очереди, уложив на мраморный пол троих палестинцев и задев по касательной бок Вани Бурлака. Сашка Силин в падении разрядил прямо во вспышки пулеметных стволов гранатомет «РПГ». И все сразу кинулись туда, пока пулеметчики не успели прийти в себя от взрыва.

Коридор закончился лифтовой площадкой, на которой корчились в предсмертных муках двое, еще один, оставляя кровавый след, полз по лестнице вверх. Увидев подбегающих, он вскинул автомат, но очередь одного из палестинцев опередила его…

Вбежав на следующий этаж, Сарматов повесил на ствол автомата каску и высунул «муляж» из-за угла коридора. В тот же миг раздались очереди и каска с грохотом покатилась по мраморному полу.

– Хаутов! – крикнул Сарматов Алану. – Отрезай их от чердака, а я погуляю…

– Есть! – ответил тот и скрылся с десятком палестинцев в чердачном проеме.

Под ногами Сарматова, крадущегося по узкому наружному карнизу, разверзлась панорама горящего, кричащего от боли и ужаса города. Совсем близко пронеслась тройка «Фантомов», и внизу снова прогрохотали взрывы. Тугая взрывная волна едва не сорвала майора с карниза, но он успел прижаться спиной к раскачивающейся, грозящей рухнуть стене.

Карниз выходил на площадку, больше похожую на сад, заставленный огромными кадками с растущими в них деревьями. Перемахнув через парапет, Сарматов пополз между ними…

Обнаружив двух вооруженных людей, он затаился и стал наблюдать за ними.

Вероятно, увидев что-то интересное, один из них громко позвал товарища и, не дожидаясь, когда он подойдет, свесил голову с парапета. Не успел тот сделать и нескольких шагов, как в его горло воткнулся нож, брошенный Сарматовым… Подойдя к смотрящему с парапета, майор положил руку на его плечо, и, когда тот повернулся, он увидел перед собой незнакомого человека в палестинской форме. Выхватив из его рукава гранату, он дернул за чеку. Так, с гранатой в руке, незнакомец перелетел через парапет и скрылся в горящем пекле улицы…

У конца чердачного марша Сарматов наткнулся на Бурлака и Силина.

– Хаутов всех вытурил с чердака на крышу, – сообщил Бурлак, зажимая рукой окровавленный бок. – Нас к тебе послал на всякий случай…

– На крышу еще выходы есть? – спросил Сарматов.

– Есть, но все они блокированы «черными» и нашими мужиками! – ответил Силин.

– Ну, тогда пойдем доигрывать «Вальс Мендельсона»! – усмехнулся Сарматов и решительно шагнул в проем чердака.

Оглядевшись среди горящих чердачных перекрытий, он подошел к вентиляционной шахте и, осмотрев ее, обратился к Силину:

– Громыхала, дай пару громыхалок!..

Тот протянул две «лимонки».

– Укройтесь, мужики! – приказал Сарматов и, подождав, пока они скроются за дверным проемом, бросил к стене шахты гранату.

Ее взрывом из стены вырвало кусок, в образовавшемся проеме стала видна ведущая вверх металлическая лестница.

– Как громыхнет на крыше, так сразу выскакивайте! – приказал Сарматов бойцам и первым полез по лестнице вверх.

На крыше, укрывшись за бетонным кубом лифтовой шахты, топтались трое с «узи». Они держали под прицелом чердачные выходы. Но Сарматов появился на выходе из вентиляционного люка за их спинами.

Взрывом «лимонки» двоих отбросило друг от друга. Сразу же после отгремевшего взрыва в чердачном проеме появились Силин и Бурлак, а с другой стороны вывалилась орава кричащих палестинцев.

Третий из парней с «узи», оставшийся невредимым, оценив обстановку, с тоскливым и протяжным криком бросился через парапет вниз…

Заглянув за одну из лифтовых шахт, Бурлак жестом подозвал Сарматова. У бетонного куба склонилась над рацией одинокая фигурка, одетая в желтую майку с изображением Микки-Мауса на спине, белые джинсы и кроссовки.

– «Пианист»! – прошептал Бурлак, хватаясь за нож.

Сарматов приложил к губам палец и незаметно подкрался к «пианисту». Что-то прокричав в микрофон передатчика, тот поднялся и вздрогнул, ощутив на шее лезвие ножа. Сарматов развернул его и вдруг отшатнулся. Перед ним стояла хрупкая, тоненькая девушка, почти подросток. Опустив безвольные руки, она смотрела мимо Сарматова на горящий город, и в ее миндалевидных глазах отражалось пламя пожаров на фоне зловещего закатного неба.

– Господи, дочь Давидова, тебя же расстреляют! – воскликнул Сарматов по-английски, пытаясь заслонить девушку от набежавших, рвущихся к ней солдат-палестинцев.

Девушка передернула плечами, откинула со лба прядь коротко стриженных волос и, не удостоив Сарматова взглядом, ответила также по-английски:

– Сладко умереть за Родину…

– Что? – вырвалось у Сарматова по-русски.

При звуках русской речи голубая жилка на тонкой, открытой шее девушки начала пульсировать сильнее, а с ее губ слетела ответная фраза, произнесенная на чистейшем русском языке:

– Сладко умереть за Родину…

– Ни фига себе! Ты русская, что ли? – вытаращил на девушку глаза Силин.

Она не ответила, лишь печальная улыбка искривила уголки ее по-детски припухлых губ.

Алан склонился к Сарматову и прошептал ему на ухо:

– Палестинцы требуют отдать девку им…

Сарматов круто развернулся и, положив руки на автомат, в упор посмотрел на галдящих, точно стая ворон, палестинцев. Рядом с ним встали плечом к плечу Бурлак, Алан, Силин, Шальнов, Прохоров, Харченко. Под их взглядами палестинцы стушевались.

В окружении «архаровцев» Сарматова девушка отрешенно спустилась по лестничным маршам вниз мимо горящих коридоров, офисов и квартир. На одной из лестничных площадок среди обугленных трупов сидели и лежали раненые: старики, женщины, дети.

Сарматов повернулся к идущим позади палестинцам:

– Помогите раненым, а пленную доставим мы!

Один из палестинцев, по-видимому, старший, вскинул ладонь к каске:

– Слушаюсь, господин майор!

Едва они вышли из подъезда дома, как меж горящих домов в небе появились черные силуэты «Фантомов».

– Славяне, мордой в землю! – крикнул Сарматов и завалил «пианистку» на асфальт.

Когда пронеслась взрывная волна и перестали падать куски железа, асфальта и бетона, он помог девушке подняться и показал на виднеющийся между двумя многоэтажными зданиями кусок горящей улицы, по которой только что прокатился огненный смерч.

– Уходи! – коротко обронил Сарматов.

Она непонимающе посмотрела на него.

– Блин! – рявкнул Бурлак. – Уходи, сопля зеленая!.. Затыришься среди «черных»…

Девушка смотрела на горящую, захлебывающуюся болью улицу, а потом по-русски спросила, глядя Сарматову в глаза:

– Туда?..

– Туда – к ним! – показав на улицу, жестко произнес он и уже более дружелюбно добавил: – И пусть хранит тебя твой еврейский бог!..

Печальная улыбка снова тронула уголки ее губ, и, удостоив Сарматова долгим взглядом своих бархатных карих глаз, девушка медленно пошла к просвету между домами.

Сарматов и «архаровцы» молча смотрели ей вслед.

В какой-то момент ее тоненькую фигурку обрисовал острый луч закатного солнца, и она будто растворилась в его золотом сиянии.

Тем временем в створе горящих домов снова появились «Фантомы»…

– Ложись! – заорал Сарматов, услышав уже до тошноты знакомый, леденящий кровь свист приближающихся ракет.

Вслед за «Фантомами» между зданиями прокатился огненный вал. Вздыбилась и содрогнулась земля, некоторое время продолжая дрожать крупной дрожью, и долго еще сыпались с неба камни и горящие головешки.

– Уберег все же девчонку ее еврейский бог! – приподняв голову после прошедшего огненного смерча, сказал Сарматов и посмотрел в чрево огнедышащих кварталов, где только что скрылась женская фигурка в желтой майке с мордочкой Микки-Мауса на спине.

Восточный Афганистан

27 июня 1988 года

Река круто поворачивала на юг, в сторону синеющего на горизонте хребта и уходила на запад, упираясь в сумеречное закатное небо.

Сарматов тщательно сверил показания компаса с картой.

– Мужики, мы на финишной прямой – до наших блокпостов километров семьдесят по сплошной «зеленке». Отдыхаем или врубаемся в нее? – спросил он.

– Отдохнем, когда сдохнем! – ответил Бурлак.

Алан согласно кивнул головой.

– А ты, полковник, что скажешь? – дернул он за руку американца. – Передохнуть не желаешь?

Тот поднял закованную в наручник руку:

– Какие могут быть желания у пленного?

– Да ладно тебе! – Сарматов бросил на американца косой взгляд: – Дорогой сэр, если ты мне дашь слово офицера, что не будешь выкидывать фортели, то я сниму…

– Нет! – перебил его американец. – Такого слова я тебе не дам, майор! И если ты не дурак, то сам поймешь, почему!

– Спасибо, полковник! – кивнул Сарматов и, подумав, добавил: – Ну что, врубаемся в «зеленку», мужики!

Серп месяца освещает заросли мертвенным голубоватым сиянием. Откуда-то из чащобы доносятся непривычные, резкие звуки: то трубный клич самца-оленя, то уханье филина, то шакалий лай. Все это заставляет измученных людей вздрагивать и хвататься за оружие.

– Ну и жарища! – проворчал идущий следом за американцем и Сарматовым Бурлак. – На экваторе такой не было!

– Дождь, ливень будет! – сказал американец. – Мои ребра, перебитые во… во Вьетнаме, говорят мне об этом.

– Сармат, а он что, хорошо русский понимает? – спросил Бурлак.

– Полковник, капитану кажется, что ты хорошо понимаешь по-русски, – поинтересовался Сарматов.

– Я немного учил русский в Принстоне, – с заметным акцентом по-русски ответил тот. – Надо знать язык и культуру противника.

– Дождь точно будет! – внимательно посмотрев на него, произнес Сарматов. – Мои ребра, в Анголе перебитые, тоже ноют… А что, полковник, жарко было во Вьетнаме? Хорошо вам там вломили?!

– Мы действительно проиграли эту войну! – согласился американец. – Но вы здесь повторили наши ошибки…

– Какие, например?..

– Ну, например, не приняли в расчет стереотип национального поведения и психологию афганцев.

– Не так все просто! – пожал плечами Сарматов. – Мы здесь, в Афгане, для того, чтобы исламские фундаменталисты от Ирана до Пакистана и индийских штатов Джамму и Кашмир не соединились в одно целое. Мы разрезали их… Соединившись, они замахнутся на нашу Среднюю Азию, нам тут не до их психологии, хотя учитывать ее, конечно, надо.

– Но вы же терпите поражение, Сармат.

– А нам никто и не ставил задачи кого-то здесь в Афгане победить.

– У некоторых наших генералов сходная точка зрения на эту войну. Но они молчат, потому что ваши танки в суточном переходе от персидской нефти.

Сарматов усмехнулся:

– Воссоединившимся исламистам будет проще простого создать ядерное оружие, и что тогда будет с вашей персидской нефтью, полковник?!

– Пусть об этом болит голова у политиков! Ты же сам сказал, что мы с тобой лишь «пыль на сквозняках истории»!

– Да уж! – откликнулся Сарматов. – Портрет этой дамы, как известно, пишется кровью… В чем в чем, а в крови мы с тобой по самые яйца!..

– Человек зачинается в желании, рождается в крови и живет в скверне! – вздохнул американец. – Чтобы делать нашу грязную работу, надо примириться с этим, майор!.. – Меняя резко тему разговора, он вдруг спросил: – После самума ты говорил странные вещи, майор. Что ты хотел сказать тогда?

– Я уже не помню, о чем я тогда говорил, – отмахнулся Сарматов.

– Не прикидывайся, майор, дело в том, что я тоже кое-что помню. Если бы ты не заговорил на эту тему, то я подумал бы, что все это мне приснилось, но двоим ведь не может сниться один и тот же сон?!

– Что же ты раньше-то молчал? – подозрительно покосился на американца Сарматов.

– Да как-то времени для разговора подходящего не было, – пожал тот плечами. – Так что тебе напророчил тот старец?

– Чушь все это. Говорил про грядущие вселенские катаклизмы, будущее предсказывал.

– Ты думаешь, что он сумасшедший?

– Не думаю – одно из его предсказаний уже сбылось.

– Абдулло?

– Угу!

– В этой чертовщине что-то есть, Сармат! – задумчиво произнес американец. – Когда я учился в Оксфорде, мне гадала цыганка… Я сразу же забыл ее предсказания и вспомнил о них, когда они начали сбываться, а они, черт возьми, всегда сбываются с досадным постоянством!

– И это? – спросил Сарматов, через цепь наручника дергая пленника за руку.

– Да! – кивнул тот. – Она сказала мне, что в далекой стране, где живет народ гор, замкнется круг печали рода моего…

– Про казенный дом не говорила? – усмехнулся Сарматов.

– Нет. Только про дальнюю дорогу… – вторил ему американец.

Между тем на сияющий серебром серп месяца наплыли лохматые облака, и скоро «зеленка» погрузилась в темноту.

Когда внезапно над их головами бомбовым разрывом громыхнуло небо, все схватились за оружие.

– Душа в пятки ушла! Думал, что это «духи» в нас фугасом звезданули! – выдохнул Бурлак.

Ливень обрушился с неба вместе с бешеными порывами ветра. Застонала, зашумела «зеленка», затрещала поломанными ветвями и вырванными с корнями деревьями…

Зигзаг молнии на несколько мгновений выхватил из сгустившегося чернильного мрака дуб с огромной раскидистой кроной.

– Туда! – прокричал Сарматов, показывая на гигантское дерево.

Но стоило им сделать несколько шагов, как земля ушла из-под их ног и прямо над головами с оглушительным треском раскололось черное небо, а над кроной дуба, словно удар огненного бича, сверкнула ослепительно яркая вспышка. В один миг, несмотря на ливень, пламя охватило могучее дерево от кроны до ствола.

Сарматов поднял с земли американца и возбужденно прокричал:

– Бог милостив!.. Он почему-то не захотел превратить нас в пепел!..

– Значит, мы не совсем пропащие! – ответил тот.

При вспышке очередной близкой молнии Сарматов успел засечь в глубине «зеленки» ствол какого-то поваленного дерева. Осторожно, стараясь не спотыкаться в темноте, бойцы быстро добрались до него и укрылись под его широченным – в три обхвата – комлем.

– Утро вечера мудренее, мужики, всем отбой, а я вас покараулю! – сказал Сарматов, пристегивая американца к толстой ветке дерева.

Бурлак и Алан привычно привалились спинами друг к другу и мгновенно заснули, а Сарматов, опершись на автомат, пристально смотрел сквозь ливневые потоки на горящий неподалеку старый дуб… И постепенно, сквозь вспышки молний, сквозь мрак афганской ливневой ночи, возникла перед ним залитая солнечным светом комната и женщина с распущенными по плечам русыми локонами.

– Что бы ни случилось с нами, помни, мы одной крови!.. – шептала она, склонясь над ним. И он видел, как в ее прекрасных глазах стояли еще не выплаканные слезы скорой разлуки.

– Я буду помнить об этом всегда, пока жив, – клялся он, глядя в ее грустное лицо.

* * *

– Сармат! – раздался за спиной майора голос американца, вырывая его из прошлого во мрак ливневой афганской ночи, бликующей пламенем горящего дуба и оглушающей какофонией бури. – Сармат! – повторил американец. – Тогда ведь тоже был дождь… Помнишь?

– Когда?

– Тогда, в сельве…

– Опять ты за свое?

– Может, все-таки расскажешь, как вы сумели. Дело прошлое… Все тропы в сельве были заминированы, не подобрались же вы в аквалангах по кишащей кайманами реке?!

– Не переоценивай наши скромные возможности, полковник! – усмехнулся Сарматов.

– Убежден, там сработал ты, Сармат! – продолжал упорствовать американец. – Я теперь, где хочешь, узнаю твой почерк!

– А я вот не убежден! – перебил его Сарматов. – Все-то тебе нужно знать – зачем, полковник?!

– Как говорят некоторые считающие себя остроумными люди: «Если изнасилование неизбежно, надо хотя бы расслабиться и получить удовольствие», – ухмыльнулся тот. – Пользуясь вынужденным путешествием, пытаюсь составить психологический портрет своего постоянного противника.

– Ну и как? Есть успехи?

– Не скажу, что очень большие… У тебя в башке дьявольская мешанина из идеализма, романтизма, религиозности, атеизма и еще чего-то непонятного, а потому притягивающего… Мистицизм какой-то, что ли?..

– Тот, кто послал меня за тобой, обратил внимание: там, где я, там и ты, полковник! – обернувшись, заметил Сарматов. – Может, говорит, это твоя судьба за тобой по белу свету рыщет, Сармат?..

– А почему не наоборот?.. – заинтересовавшись этой мыслью, спросил американец.

– Может, и наоборот. Судьба – она что кошка драная! Схватишь за хвост – в руках лишь шерсть остается! Давай спи, дорогой сэр, не известно, какой финт она завтра выкинет!

* * *

Буря и ливень прекратились так же внезапно, как и начались. Уползли в сторону предгорий ворчливые тучи, а в чащобу несмело пришли предрассветные сумерки. Сарматов с сожалением посмотрел на спящих Алана и Бурлака, прикорнувшего рядом с ними американца. Чтобы оттянуть время подъема, он начал заворачивать штанину, хмуро глядя на распухшее от укуса колено. От этого занятия его оторвало шумное хлопанье крыльев и рассерженное щелканье клюва севшей напротив совы.

– Подъем, мужики! – скомандовал он и показал на птицу вскочившим Бурлаку и Алану. – Хозяйка требует освободить хату…

Алан потянулся к сове, но та еще сильнее захлопала крыльями и, возмущенно вереща, сорвалась с ветки и села на ствол прямо над американцем. Тот открыл глаза и резко, бросив в стороны руки, вскрикнул, затем с недоумением посмотрел на наручники, приковавшие его к ветке дерева.

– Дьявол! – выдохнул он. – Приснилось, что дома…

– Сочувствую, полковник! – отозвался Сарматов.

– Иди ты в задницу! – огрызнулся американец и начал к чему-то внимательно прислушиваться. – Милях в двадцати отсюда идет бой! – уверенно произнес он и показал рукой на запад.

– Гром это, – неуверенно возразил Сармат.

– Такого грома я во вьетнамских джунглях во как наслушался! – ответил американец, чиркая ребром ладони по горлу.

Прорвавшиеся сквозь кроны деревьев снопы солнечных лучей подчеркивали мрачный сумрак «зеленки» и ее непроходимую глухомань. Идти становилось все труднее и труднее, порой даже приходилось прорубать проходы в сплошной стене зарослей при помощи ножей. Местами башмаки погружались в зловонную жижу, и группа меняла направление движения и возвращалась назад, ориентируясь по звукам далекой артиллерийской канонады. Солнце тем временем поднималось все выше, усиливалось испарение, и люди все чаще и чаще останавливались, чтобы отдышаться.

– Блин, в гробу я видал такую баню! – проворчал Бурлак. – Что ни говорите, в чукотский мороз легче дыш-ш-ш-ш… – вздохнул он и замер на полуслове, чтобы через миг прошептать ставшими непослушными, будто жестяными губами: – П-п-полковник, с-сто-ять, б-б-блин!

На уровне головы Сарматова, нацелившись прямо ему в висок ядовитым жалом, распустив капюшон, свисала с поросшего мхом ствола дерева шипящая матерая кобра. Нож, брошенный Бурлаком, сверкнул в нескольких сантиметрах от головы американца и пришпилил змею к стволу дерева. Шумно выдохнув, Бурлак опустился на траву.

– Неплохо! – как ни в чем не бывало, сказал Сарматов, прикидывая расстояние от себя до змеи. – Запросто можешь в цирке с этим номером выступать.

Бледный как полотно американец пожал широченную ладонь Бурлака и восхищенно протараторил:

– Ол райт, Бурлак! Я буду рассказывать про тебя мой беби в Америка!

– Я чего? – смутился Бурлак и кивнул на Сарматова. – Это все командир! Он мне руку ставил…

Отдыхать было некогда, и уже через несколько минут бойцы продолжили свой трудный путь. И снова ножи прорубали сплошную стену зарослей. Прислушиваясь к звукам приближающейся канонады, все работали с особым остервенением. Наконец зеленая стена закончилась и взорам путников представилось сплошное море белесого тумана.

– Хаутов! – приказал Сарматов. – Проверь, куда это нас занесло! Отсюда не видно – низина это или болото… В случае чего крякай по-утиному!..

– Есть! – ответил Алан, скрываясь в тумане. Утиное кряканье неслось то с одной стороны, то с другой, и, когда неожиданно сбоку появился из тумана Алан, Бурлак вздрогнул и вскинул пулемет.

– Отставить! – бросил Сарматов. – Своих не узнаешь?!

– Фу, блин! – выдохнул Бурлак. – Нервы ни к черту, командир!..

– Слева от нас минное поле, – докладывал тем временем Алан. – Мины новые, наши! Справа, по краю болота, дорога. На ней следы танковых гусениц. В кишлаке засели «духи». Наши охватили его. И лупят.

– Чес! – пожав плечами, сказал Бурлак.

– Что такое чес? – спросил американец у Сарматова, но ответа не получил.

– Идем по дороге! – решил майор и предупредил: – Смотреть под ноги – они могли и там громыхалок натыкать!

Над болотом и над разбитой танковыми гусеницами дорогой висел клочковатый туман. Впереди темным пятном маячила настороженная фигура Алана, позади шагал постоянно оглядывающийся и прислушивающийся Бурлак.

Сарматов показал американцу, идущему рядом, на дорогу:

– Танковые следы оплывшие… В дождь под шумок кишлак окружили.

– Почему хромаешь? Ногу подвернул? – неожиданно спросил американец.

– У Абдулло зубы ядовитее, чем у кобры! – усмехнулся Сарматов. – Ничего, в медсанбате почистят, погладят и… к стенке поставят.

– К стенке? – удивленно глянул на него американец.

– Я о другой стенке! – улыбнулся Сарматов, но улыбка почти сразу сползла с его лица. – Хотя в России от сумы и тюрьмы не зарекаются. Группу-то я положил, полковник.

– Ты не должен отвечать за глупость политиков.

– А кто должен?

– Я разведчик, Сармат, ситуация мне ясна! Боясь конфликта с Пакистаном и срыва Женевских переговоров, Кремль не дал Лубянке завершить операцию по разработанному ранее плану.

– Это-то и мне понятно! – кивнул майор. – Кто бы вот только мне сказал: в чем именно заключается государственная важность данной операции?!

– Ну как же! Кремль и так уже получил немыслимый подарок! – зло усмехнулся американец. – В том кишлаке вы, уважаемый майор, ликвидировали будущее коалиционное правительство Афганистана.

Сарматов бросил на американца удивленный взгляд.

– Мы потратили кучу долларов и годы, чтобы примирить непримиримых, – продолжил тот. – Но с неба спустился майор Сарматов со своими «архаровцами» и…

– И?..

– И придется начинать все сначала.

– Полковник, неужели ты всерьез веришь в то, что у вас выйдет из этого что-нибудь путное? – заметил Сарматов.

– Представь себе, да! Вы рано или поздно уйдете, и здесь начнется кровавая борьба за власть между группировками моджахедов. Примирить их могут лишь ислам и законы шариата. Ислам возрождается во всем мире, он перехлестнет и через вашу границу, учитывая этническую общность народов здесь и у вас…

– Лихо! – воскликнул Сарматов. – Стало быть, вы платите и заказываете музыку? На чужом горбу в рай? Контролируя исламистов, рассчитываете в будущем подобраться к среднеазиатской нефти, газу, урану, золоту и главное – без прямого военного контакта ваших «зеленых беретов» с нами, грешными? В таком случае, полковник, ваши доллары работают не на будущее афганцев, а на будущую кровь, в том числе и нашу, русскую.

– Мир жесток! – пожал плечами тот. – Вы тоже здесь не благотворительностью занимаетесь.

– Но согласись, что это большое свинство решать проблемы между нами за счет других народов.

– Соглашаюсь! – кивнул американец. – Но такова тяжкая поступь истории, а у нее всегда виноваты побежденные.

– А ты циник, полковник!..

– А нам с тобой ничего другого не остается, Сармат! – ответил тот.

Из тумана донеслось тревожное утиное кряканье. Все застыли, напряженно всматриваясь в туман. Из него, пятясь, появился Алан. Он прислушался к чему-то и вдруг, махнув им рукой, бросился в болотину. Сарматов и Бурлак последовали его примеру, увлекая за собой американца в зловонную, вспухающую сероводородными пузырями болотную жижу.

Укрывшись за торчащими из воды корягами, Сарматов поднес к горлу американца нож.

– Пикнешь, полковник, не взыщи! – шептал он, вглядываясь в туман, из которого доносились тяжелый топот и рев верблюдов, мычание коров, блеяние коз и овец.

На дороге постепенно появилось из тумана стадо, впереди которого крутились несколько вооруженных всадников-погонщиков. Сразу же вслед за стадом на дорогу выползли нагруженные домашним скарбом повозки, за которыми бежали люди, в основном женщины, дети и старики.

– Чес! – прошептал Бурлак. – Слава богу, хоть детишкам и бабам дали уйти!

– Тихо! – приложил палец к губам Сарматов.

Дождавшись, когда караван скроется в тумане и стихнут голоса беженцев, Сарматов подтолкнул американца к берегу.

– Молодец, полковник! – обронил он. – Не дал грех на душу взять…

– Неужели ты бы меня прирезал, Сармат? – спросил тот.

– А ты как думаешь?

Американец помолчал, глядя на рваную пелену тумана, потом обернулся к Сарматову:

– Думаю, что прирезал бы.

– Сармат! – раздался крик Бурлака.

Майор резко повернулся и увидел, как с берега, скаля зубы в зверской ухмылке, на них смотрел человек в чалме. Он радостно, мстительно смеялся и даже слегка пританцовывал, переводя ствол автомата то на Бурлака, то на Сарматова. Наверняка в следующее мгновение он бы начал стрелять, но, увлеченный своими кровавыми планами, афганец не заметил появившегося за его спиной Алана. Нож, брошенный Аланом, вошел в его спину, и, выронив автомат, афганец свалился лицом вниз, в болотину.

– Уф! – выдохнул Бурлак. – Откуда взялся этот чувырлик?!

Затолкав труп под корягу, они торопливо покинули это место и зашагали навстречу канонаде, в которой уже ясно различались звуки автоматных и пулеметных очередей.

Туман стал прозрачнее, «зеленка» просматривалась теперь на много метров вперед.

– Прибавьте шагу, мужики! – заторопил всех Сарматов и добавил, вглядываясь в окружающие их редкие кусты: – Хотя, похоже, там уже все закончилось…

– Да, ухать перестали! – согласился Бурлак. – Видать, всех моджахедов переухали!

Кишлак возник перед ними неожиданно, в распадке между двумя поросшими редкой растительностью холмами. Замаскировавшись в кустах, Сарматов приложил к глазам бинокль. Картину, которая предстала его взору, никак нельзя назвать жизнеутверждающей: горящие глинобитные дома, пирамидальные тополя и платаны, и лишь одна мечеть, не тронутая пожаром, скорбно возвышалась на взгорке над полыхающим кишлаком.

– Так, ребятки! – подвел итог увиденному Сарматов. – Народу там нет, топаем через кишлак и по дороге, так как наверняка вокруг громыхалки стоят.

Улицы кишлака, размолотые танковыми гусеницами, встретили их гробовым молчанием: ни лая собак, ни детского щебета, ни переклички петухов, лишь потрескивание догорающих домов и деревьев.

– Вот это вы называете чес? – спросил американец, но все отвернулись от него и молчали.

– Это называется война, полковник, – нарушил тишину Сарматов.

Он смотрел на лежащие на мокрой после ливня земле трупы вооруженных мужчин, трупы домашних животных, на горящие дома и, не скрывая гнева, бросил наконец:

– У войны, как видишь, паскудное обличье, полковник.

На пересечении двух узеньких улочек они наткнулись на лежащую в луже крови русскую куклу-неваляшку. Бурлак поднял пластмассовую куклу, покрутил ее в руках и разгневанно бросил ее на землю. С печальным звоном запаянного в нее колокольчика неваляшка откатилась в сторону. Бурлак, всхлипывая, со звериной яростью стал втаптывать куклу в грязь.

– Сколько можно?! – кричал он. – Сколько можно, а?! С-с-суки! Пидарасы! – Бурлак схватил Сарматова за грудки: – Ты мне ответь… ответь, командир, кому нужна эта война?!

Сарматов коротким резаным ударом двинул его под подбородок. Бурлак снопом повалился в грязь и зашелся в рыданиях, сквозь которые прорывались бессвязные слова:

– Не могу больше! Не могу!

В конце улочки появилась тощая фигура с белой бородой и в размотанной чалме. Алан направил в ее сторону ствол пулемета.

– Отставить! – сказал Сарматов. – Это мулла.

Старик с немигающими белесыми глазами прошел, как призрак, между ними и уже у самой мечети, повернувшись, поднял вверх худые руки и что-то выкрикнул.

Сарматов хлопнул Бурлака по спине и сказал:

– Вань, поднимайся, пошли!..

Тот встал и, глядя в сторону, пробормотал:

– Прости, командир, с резьбы сорвался!..

– С кем не бывает! – кивнул Сарматов.

Окраину кишлака они преодолели бегом.

– От кишлака подальше, мужики! – приказал Сарматов. – Вернутся жители – отыграются на нас.

* * *

Афганское солнце снова палило что есть мочи, будто стараясь испепелить этих непрошеных гостей. Бойцы бежали изо всех сил, с шумом вдыхая и выдыхая раскаленный воздух. В их воспаленных, полуослепших глазах уже плыли концентрические огненные круги, пот заливал глаза и белой солью выступал на изодранной одежде.

– Держаться, мужики! – прохрипел прикованный к американцу Сарматов. – Держаться, держаться, полковник! В Оклахоме тебя ждут дети, так что держись, мать твою!..

– Ты крейзи! Псих! – простонал американец. – Разве можно в таком темпе?!

– Что, в плен к «духам» захотелось? – оскалился Сарматов. – В последнюю минуту мы отходняк сыграем, но пока еще не вечер! Шагай, шагай, полковник, – эта дорога ведет в Оклахому!..

– Если я остановлюсь, ты ведь меня пристрелишь, да, майор?

– Мне бы очень не хотелось этого делать, полковник! – ответил Сарматов.

– Мне тоже не очень хочется умирать! – буркнул американец, прибавляя шаг и видя, как впереди них ходко шагали Бурлак и Алан.

– Очухался? – участливо спросил Бурлака Алан.

– Прав командир, – отворачиваясь, сказал Бурлак. – Гнать меня со службы надо. Погоны в сундук и завербуюсь на Чукотку!

– Почему на Чукотку?

– Родился я там. Отец там долго пахал после колымского лагеря…

– Ко мне в Дигори поедем, слушай! – воскликнул Алан. – Мама осетинские пироги испечет – пальчики оближешь! Родственники со всей страны приедут в гости!..

– В Дигори? – усмехнулся Бурлак. – А своего божьего одуванчика куда я дену?

– Вах, с нами поедет! Воздухом гор дышать будет – сто лет жить будет!

– Твоими бы устами да мед пить! – вздохнул Бурлак и, оглянувшись, озабоченно произнес: – У командира ногу-то как разнесло, но вида не подает!..

– Иногда мне кажется, что он железный! – согласился Алан.

– Мало таких мужиков осталось! – вздохнул Бурлак. – Жаль, что мы его женить не смогли, хотя, может, еще…

Договорить Бурлак не успел. Из-под его ног вырвалась ослепительная вспышка, расколовшая под ним и Аланом бурую афганскую землю…

Взрыв мины отбросил Сарматова и американца в придорожный кустарник. Не замечая боли от впившихся шипов, они с ужасом смотрели на зияющую поперек дороги, клубящуюся ржавым дымом воронку и на распростертую рядом с ней странно укороченную фигуру; второй фигуры видно не было: лишь там и тут на дороге валялись окровавленные, разорванные страшной силой комья человеческой плоти.

Издав звериный рык, Сарматов оборвал цепь наручников и бросился к распростертой на дороге фигуре.

– Алан! – со стоном вырвалось из его горла.

Там, где должна быть рука Алана, хлестала пульсирующим фонтаном кровь, на месте ног багровела большая лужа… Почувствовав прикосновение руки, Алан с трудом открыл белые от муки глаза и шепнул:

– Командир, ты не сможешь… Дай мне в руку «стечкина»… – сглотнув кровь, он продолжил: – Маме не надо… У мамы сердце… Отцу, братьям – они мужчины… Скажи: Алан воевал и умер… умер как мужчина.

Лицо Сарматова закаменело, но времени на раздумья не было. Он понимал, что каждая секунда лишь продлевает его муки. Сарматов вложил в уцелевшую руку Алана взведенный пистолет и сказал:

– Ты воевал и… и умер как мужчина, брат мой, Алан!

– Отвернись, командир! – пытаясь улыбнуться белыми губами, попросил тот.

Зажав ладонью рот, чтобы не выпустить из груди рвущийся наружу крик, Сарматов отвернулся. Через мгновение за его спиной раздался сухой хлопок выстрела…

* * *

Не оглядываясь, майор подошел к оглушенному взрывом американцу и рывком поставил его на ноги. Отстегнув с его запястья браслет наручника, он показал стволом автомата на дорогу.

– Полковник, – хрипло произнес он. – У меня больше нет возможности выполнять задание, уходи.

Американец, посмотрев в глаза Сарматова, в которых застыла нечеловеческая боль, попятился назад и вдруг выкрикнул на чистейшем русском языке:

– Варвар! В лицо не можешь!.. В спину можешь!.. Не дам тебе такой радости!.. Стреляй, сволочь!.. Стреляй, фанатик сумасшедший!

– Полковник, я русский офицер, а не палач! – ничуть не удивившись лингвистическим успехам американца, сухо ответил Сарматов и продолжил: – У меня был приказ – доставить тебя живым, и никто не давал мне приказа на твою ликвидацию. Не теряй времени, уходи, полковник! – добавил он и бросил к его ногам рюкзак. – Там продукты и деньги. Твои «зеленые», много… Попадешь к людям Наджибуллы, попытайся откупиться. Вон пулемет – возьми, кто знает, что тебя ждет…

Не сводя с него взгляда, американец попятился к дороге.

– Не поминай меня лихом, полковник! – сказал Сарматов. – Служба у меня такая, сучья!

Американец, наткнувшись ногой на пулемет, подхватил его и, передернув затвор, направил ствол на Сарматова. А тот, лишь усмехнувшись, надел на свой автомат штык-нож и, повернувшись к американцу спиной, вонзил его в бурую, спекшуюся землю.

Не сводя с него ствола, американец отошел в сторону поворота дороги, но, удалившись на некоторое расстояние, остановился и, опершись на пулемет, посмотрел на Сарматова, продолжающего копать могилу.

Вонзая в бурую землю штык-нож, майор выковыривал твердые комья, выворачивал из нее камни. Молча и сосредоточенно устраивал он последний приют для своих боевых друзей. Казалось, ничто не может вывести его из этого состояния. И он даже не повернулся, когда рядом с ним оказался в постепенно расширяющейся могиле американец. Вдвоем они углубили ее на длину автомата со штыком, потом, так же вдвоем, молча перетащили в нее все, что осталось от Алана и Бурлака. Прежде чем засыпать боевых товарищей, Сарматов перекрестился и тихо произнес:

– Прими, господи, с миром! Прими, чужая земля, прах воинов России! Вечная им память!..

Когда над Аланом и Бурлаком вырос холмик, он утоптал его, закидал ветками и травой, потом, отстегнув от пояса флягу, сказал:

– За всех вас, мужики! За всех, кто в Никарагуа, в Анголе, Мозамбике, Ливане, Сирии, в Афганистане…

Сделав глоток из фляги, Сарматов протянул ее американцу:

– По русскому обычаю, полковник…

Тот кивнул и, сделав глоток, вылил остатки ее содержимого на могилу.

Сарматов хмуро спросил:

– Чего вернулся? К тебе это уже не имеет отношения.

– Имеет! – ответил американец. – Майор, я, кажется, понял, зачем я понадобился Лубянке.

Сарматов равнодушно пожал плечами:

– Поздно, полковник!

– Советы уходят из Афганистана, и вашим позарез надо знать, кого из командиров моджахедов можно уговорить или купить, чтобы они не стреляли вам в спину. Лубянка вычислила, что цепь агентуры ЦРУ замкнута на меня, и решила получить информацию из первых рук.

– Это интересно, – заметил Сарматов и разорвал на колене штанину. – Но я уже ничем не могу помочь конторе дяди Никанора. У меня начинается сепсис, полковник! – Он кивнул на черное, распухшее колено.

– Мы должны дойти до ваших, – спокойно ответил американец.

– Мы?.. – удивленно переспросил Сарматов.

Американец, улыбаясь, протянул руку.

– Думаю, что мне наконец нужно кое-что рассказать тебе, майор! Позволь представиться – полковник Джордж Метлоу, или Егор Иванович Мятлев, ваш покорный слуга.

– Русский?..

– Настолько, что если потереть, то непременно обнаружишь татарина, как говорил великий Бисмарк.

– Невозвращенец?.. Оборотень? – скривился Сарматов.

– Мой дед, – сгоняя улыбку, ответил полковник, – хорунжий Оренбургского казачьего войска, тоже Егор Мятлев, покинул Россию в двадцатом году. Во Вторую мировую он воевал в Африке против Роммеля и получил из рук де Голля орден Почетного легиона. Они воевали за Россию, Сармат, и у меня, кажется, есть шанс помочь моей исторической Родине выйти из войны, не принесшей славы ее оружию. Я дам Кремлю информацию…

– Где гарантия, что она не будет дезой, которая еще больше затянет эту бойню? – хмыкнул Сарматов.

– Я рискую головой, Сармат. Я прагматик, как того требует моя служба, но забыть, что я русский, не могу и не хочу.

– Вот за это тебя и закатают на лесоповал, и ты никому не докажешь потом, ни вашим, ни нашим, что ты не верблюд…

– Ты пойми! – вскинулся Метлоу. – Америка добивается вашего ухода из Афганистана. Нам с тобой представилась возможность провести успешную совместную операцию КГБ – ЦРУ, поверь чутью разведчика, Сармат!

– Как говорят, если скрестить ужа и ежа, ничего путного не получится! – усмехнулся тот. – Только колючая проволока!

– Даже если мы сохраним жизнь десятку рязанских губошлепов, в этом уже есть смысл! А к лесоповалу разведчик, работающий против Советов, всегда готов.

– Почему тебе не передать информацию нашему посольству в Пакистане?..

– Без тебя мне не поверят: сочтут за провокацию ЦРУ. И… вряд ли я получу санкцию Лэнгли и госдепа на такую операцию… У нас там много таких, которые считают, что чем русским хуже, тем Штатам лучше…

– Логично! – покачал головой Сарматов. – Может, ты и прав, полковник, или как там тебя?.. Егор! Ну что же, сколько смогу шкандыбать, пошкандыбаю, а там посмотрим, казак! – с усмешкой добавил он, закидывая за плечи свой рюкзак и бросая взгляд на укрытый ветками и травой могильный холмик.

Вологда

Весна 1982 года

В учебке ОМСДОН они узнали много из того, чего ни в одной академии не узнаешь. Ну, например, преподаватель, полковник Елкин, рассказывая о применении бронетехники в условиях населенного пункта городского типа, помянул вдруг Будапешт 1956 года. Как триста новеньких «пятьдесятчетверок» прямо с железнодорожных платформ на восточном вокзале Келети входили по проспекту Ракоци в город… Это была акция устрашения – никто не собирался всерьез стрелять в городе из 76-миллиметровых пушек. По крайней мере, в тот момент не собирался. И задача у танков была одна: дойти до Дуная, до моста у горы Геллерт, где стоял расстрелянный восставшими (Елкин почему-то издевательски называл их инсургентами) знаменитый на всю Европу памятник советским воинам-освободителям. Мол, тогда мы, русские, вас освободили, а сейчас не дадим забыть вам про то, как вы должны быть нам благодарны… Там и дела было раз плюнуть! Расстояние – как от Белорусского вокзала до Кремля. В парадном строю… Ну и вот, сошло с платформ триста танков, а до моста дошел один. Его, лейтенанта Елкина, танк. И добро бы напоролись на фаустпатроны, на смертников со связками противотанковых гранат, на грамотные противотанковые засады. Ах, если бы! Но ведь стыдно и сейчас говорить: пожгли могучие танки, которые давали потом прикурить на Суэце, пожгли их эти самые инсургенты, да что там инсургенты – просто пацаны, стрелявшие из окон домов. И стреляли-то они даже не бронебойными – самыми обычными, из самых обычных пехотных винтовок довоенного образца – все, что нашлось к тому моменту на складах полиции. А беда была в том, что умные головы лампасников все считали, что дружба народов сильнее всех прочих национальных чувств. Вспоминая, как перед погрузкой им приказали срочно освежить окраску, Елкин и через много лет скрипел зубами от ненависти к начальству. Экипажи, даже толком не отдохнув, всю ночь мазали танки зеленой краской, обводили ленивцы белой – словом, наводили красоту, как перед парадом. И шли потом, как на плацу или на Красной площади: башенные люки открыты, на корме с обоих бортов сияющие свежей покраской трехсотлитровые баки с запасным горючим… Вот по бакам-то инсургенты и стреляли. И по открытым люкам. Ну, с люками-то ребята сообразили быстро: тут же перестали красоваться наверху, спрашивать у цивилизованных европейских горожан дорогу, стрелять у местного пролетариата сигареты. А вот от баков вовремя успел избавиться один Елкин, повезло. «И вот, ребята, посмотрите, какие мы, русские, мудаки, – любил завершать такого рода незапланированные экскурсы полковник Елкин. – Ничему нас эта наука не учит. Ну не суй ты танки в город, не суй! Нечего им там делать, сожгут, к бабке не ходи. Ведь так уж и в Берлине в сорок пятом было, – победителей не судят, конечно, а ведь Жуков в Берлине больше 800 танков потерял, представить страшно! – так было в Будапеште, так было в Гданьске, э, да мало ли еще где! А ведь случится где-нибудь заваруха посерьезнее, и снова начнут в город танки напихивать: пусть, мол, инсургентам страшно будет!»

Для расширения кругозора между делом рассказывали курсантам, как организуется крупная акция, как выглядит воздушный конвейер, когда тяжелый транспортный «Руслан» заходит на посадку на захваченный оперативной группой (для чего, собственно, вас и готовят) аэродром, а на его место тут же садится новый, а в воздухе уже стоит гудящая карусель тех, что ожидают своей очереди, да еще, чиркая предрассветное небо инверсионными шрамами, проносятся парами истребители прикрытия. Утром такая «оприходованная» страна просыпается уже при новых порядках. «Что?! Когда?! По какому праву?! Мы соберем парламент! Мы будем жаловаться в ООН!» – «Ну что ж, валяйте, ваше право. Жалуйтесь. Если, конечно, ваше новое правительство вас поддержит». – «Как новое? Почему новое?» – «Да уж как-то так случилось, извиняйте. Мы тоже сперва понять ничего не могли: глядим, а у вас правительство новое. И главное, просит нас о помощи. Ну, думаем, отчего не помочь хорошим людям, раз просят…» Так в Чехословакии было, так же и в Афгане. Местные вояки еще только начинают задыхаться от возмущения, а дело уже сделано: аэродромы в чужих руках, своим самолетам посадки нет, только чужим, то есть советским. И они садятся, садятся, садятся, а из аэропортов расползаются во все стороны, как метастазы неизлечимой болезни, бронетехника, боеприпасы, артиллерия, армейские штаты, ну и, конечно, они, скорохваты, тут же немедленно. «Потому как что? – спрашивал их капитан Бардак, инструктор по практическо-оперативной подготовке. – Потому что врага упредить – это святое дело, это надо завсегда! И хоть на полшага, хоть на четверть подошвы, хоть на долю минуты – самую долю, – а упреждать его должно завсегда…»

Про Ивана Лукича Бардака ходили целые легенды, как ни про кого другого. Всегда удивительно, как это получается: есть что-то необычное за человеком, а в личном деле ни строки. Никто никому ни слова. А все откуда-то знают: «Этот? У-у, этот там-то и там-то был, то-то и то-то натворил, вот вам и мельчайшие подробности, включая ту, что у него на сгибе слепой кишки была язва, да он ее оперировать отказался – сначала, мол, задание…» Бардак, если верить слухам, попал в ОМСДОН, сгорев где-то в Африке: не то в Ливии, не то в Южном Йемене. А может, еще в Сомали. Во всяком случае, у него, видать, не случайное присловье было: «Не ходите, дети, в Африку гулять!» А ребята чего? Ребята ржали, конечно, все допытывались у Ивана Лукича – не про Африку, на хрен она сдалась! – про Афган, потому что, перед тем как на базу подготовки ОМСДОН попасть, Бардак сначала залетел в Афган, и очень вовремя залетел – как раз перед тем, как наши дали Бабраку Кармалю у кормила стать.

У капитана было много поговорок, но особенно курсантам запомнились две: «Не ходите, дети, в Африку…», и еще он говорил, как инвалид в электричке: «Сам я в войне не участвовал, но был ранен при обороне…» Если хватало времени, уточнял, что именно и где он оборонял. Чаще всего театром его боевых действий оказывался не Аден, не Бейрут, а Пятый Украинский фронт. Какой-нибудь эрудит из числа слушателей обязательно удивлялся вслух: «Так не было ж такого, товарищ капитан! Всего четыре Украинских было…» – «Вот что, – прерывал его Иван Лукич, – только дурень не может знать, что был еще Пятый Украинский, ташкентское направление!..» Ну хохма и хохма, поржали и забыли. А вот это: «Сам я в войне не участвовал…» – это ко всем без исключения курсантам привязалось намертво. Особенно им нравился этот заход в конце занятий: знали, сейчас последует рассказ о каком-нибудь эпизоде из боевого прошлого капитана. Мало того, что слушать такие байки было необычайно интересно, они, по общему мнению, были лучше любых практических занятий. И хотя после таких откровений курсанты часто незлобно подшучивали над фамилией капитана и каламбурили, к примеру: «В голове у нашего Бардака полный бардак», каждый из них хорошо знал, что у Ивана Лукича с головой полный порядок.

* * *

Обмазаться дерьмом и притвориться дохлым, сутками сидеть в ледяной воде с камышовой трубкой в зубах, не шелохнувшись, часами кормить комаров… И в то же время уметь, нисколько не думая о последствиях, наскочить нахрапом на вдесятеро превосходящего численностью врага, одним куражом лишить его способности к сопротивлению; владеть оружием, как вилкой или ложкой, как собственными руками, так, чтобы рассечь до седла человека, попасть из винтовки на полном скаку в подброшенный пятиалтынный, неделями сидеть в седле, то есть в седле и спать, и есть, а на землю спускаться лишь для того, чтобы справить нужду. О ком это? Что это за сказочный герой? А это, братцы, никакой не герой, поскольку не один человек, а целый народ, вернее, мужская его половина. Правильно, это все о казаках – о людях войны. Как одни рождаются для искусства, так казак рождается для войны. Конечно, теперь война не такая, как прежде, нечасто на ней приходится обычному воину стоять с противником лицом к лицу; война теперь плохо различает слабого и сильного, трусливого и храброго – техника глушит всех подряд без разбора: какая разница 500-килограммовой бомбе, скрипач ты или пулеметчик?

А особо тяжко нынешнему воину от знаменитого интернационализма. С одной стороны, вроде бы все даже романтично: помощь братьям по миропониманию, союзникам – настоящим или потенциальным. А с другой стороны, все тайком: и помощь, и военное участие, и награды, и в личном деле у тебя же самого те же люди, которые тебя посылали, пишут какую-то хреновину, например, «командировка на объект номер такой-то»… И поди чего докажи, когда дело до пенсии доходит, докажи, что ты воевал на самой настоящей войне, что из тебя кровь пускали, может, даже инвалидом сделали… Да и это все – хрен бы с ним, пережили бы и то, что «братья» сплошь и рядом никакими не братьями оказывались и вместо благодарности либо злобного косяка на тебя давили: «Оккупант!», либо норовили ножик сзади в спину воткнуть… Бог с ним, что разные радиоголоса на разные лады по всему миру тебя проклинали и пугали тобою детей. Самое тут, ребята, отвратное, что Родина, твое родное государство готово было в любой момент отречься от тебя, предать забвению, вытоптать самую память о тебе: я, мол, не я и лошадь не моя. И все-таки он, капитан Бардак, не знал профессии привлекательнее. Он никем больше не мог бы быть – только солдатом удачи, только диверсантом, только суперпрофи – самым умным, самым ловким, самым удачливым, самым неуязвимым и непобедимым. А что самое главное, эта уверенность и впрямь делала его и неуязвимым, и непобедимым.

Само собой, вряд ли капитан, особенно будучи трезвым, смог бы выразить все это словами – он не был ни златоустом, ни мыслителем. Он был человек действия, человек мгновенных решений, чаще всего совершенно безошибочных, мысленный путь к которым он вряд ли смог бы повторить. «Надо сделать вот так и вот так», – как бы говорил ему некий внутренний голос. А почему именно так, а не иначе, как он додумался до такого решения, объяснить Иван Лукич не мог. Однако если бы кто-то сумел перевести те ощущения, те обрывки мыслей, что составляли собственно мыслительный процесс, протекающий в голове капитана, этот кто-то удивился бы, узнав, насколько эти мысли, вернее, сам их ход, сама логическая неизбежность следования одного за другим похожи на особенности мышления майора Сарматова. Впрочем, что ж тут особо удивляться: ведь Бардак, так же как и Сарматов, был из донских казаков (зря, что ли, казачья вольница век за веком производила свой отбор, свою селекционную работу), был человеком войны…

Твое предназначение – делать то единственное дело, которое определено тебе судьбой, генами далеких и недалеких предков, которые незримо следят за каждым твоим шагом и не дают тебе уронить честь рода и честь донского казачества. Дело твоей чести – как можно лучше выполнять задания командиров. Вот и выполняй, и на хрена забивать голову раздумьями о политике государства, которому по большому счету на тебя наплевать, в общем-то, как и на всех твоих предков и на донскую славу…

Много чего наслушался Сарматов, будучи курсантом, из уст Бардака. Один из его рассказов вспоминал майор Сарматов, хромая по пыльной афганской дороге на пару с американцем с русской фамилией Мятлев. Слышался ему в знойном мареве хриплый голос капитана, и будто легче становилось идти, и уже не так сильно мучила боль в распухшем колене…

«…Главное наше дело – как можно лучше выполнить приказ. Дан тебе приказ, а ты его выполни!

Ну, легли, ждем команды. Вот он перед нами, дворец правителя, как на ладони. Дворец этот, ребята, – я думаю, скоро вы и сами его увидите, – возвышается над городом, на площадке, вырубленной сто, что ли, лет назад в склоне хребта. За этим хребтом – еще хребет, а над ним – багровое, как застывшая кровь, закатное небо. Самолеты заходят один за другим на последний вираж перед посадкой. С этого-то, более далекого хребта в последнее время наладились «духи» – мы их тогда еще звали басмачами – сбивать самолеты. Причем все равно какие: военные, гражданские – они разницы не делали. Два раза лазали наши по этому хребту: следы от костров есть, в одном месте нашли остатки оружейной упаковки свеженькой. Мы все гадали, что за оружие, которое позволяет полудиким афганцам так точно стрелять на поражение, кто их всему этому научил, кто надоумил поставить стрелков на гребне хребта над городом. Для нас все это оставалось тайной за семью печатями. И вот что любопытно: в первое время правитель, ну, курва-то эта, обещал содействие, а потом что-то все заглохло, как будто никто ни о чем не знает, ничего не слышит. Улыбаются, собаки, как японцы, а что там за этими улыбками…

(Здесь капитан, помнится, сладко щурился, вспоминая тот день, едва ли не самый славный в своей жизни.)

…Помнится, он бросил проверяющий взгляд вправо, потом влево. Вот они, чуть ли не все здесь: слева горстка и справа горстка – «сборная конторы Никанора», как тогда же окрестил их командир отряда, полковник Гриша. Маленько «Альфы», маленько «Вымпела», маленько «Зенита», маленько «Грома». А этих там, наверху, которые будут дворец защищать, человек примерно триста (трудно сказать, возьмутся повара или там банщики за автоматы или нет). Ну и что с того, что наших парней горстка? Да ведь каждый из них самое малое десятерых стоит! Эти там, наверху, они кто? Сытые морды, и ничего больше. А у наших, у «сборной»-то, инициатива, кураж, желание сделать братский народ счастливым. Ей-богу! Дураки не дураки, а так все думали, и не только потому, что тогда политработники свое дело хорошо знали. Просто верили душой: еще чуть-чуть, и начнется благоденствие, если все афганцы в школы пойдут, «Мать» прочтут да с Союзом дружить станут. Тогда ведь войны в Афгане еще и не было: так, кое-где полыхнет да потухнет. Чуть-чуть поднажать – и вот оно, благоденствие, и все тебе спасибо говорят: молодец, скромный герой. Э-э, да что теперь об этом!

Ну, вот он, стало быть, дворец – как на ладони. Стоит он на высоком уступе, сзади прикрыт склоном гор, вокруг дивный сад. Ну, впрочем, сад-то снизу они тогда не видели. Да зима к тому же. Только знали, что есть там сад. Дивной восточной красоты, как положено.

Сад обнесен по всему периметру каменным дувалом. Высокий дувал, поверх колючка, по углам торчат вышки с пулеметами. К слову сказать, эту всю охрану по периметру наши же спецы и делали, ведь при короле необходимости во всем этом не было. Ну а правителю-то приходится себя охранять как надо! Знает, паскуда, что есть ему чего бояться: если не своих «буржуинов», то, блин, соратников по партии, которых он последнее время в тюрьмах пачками начал к стенке ставить. А если не своих, то наших, поскольку решил хозяев поменять, к американцам перекинуться. Насчет того, что нам динаму крутит, а сам жопой перед янками виляет, это в Конторе доподлинно известно было. Ну и то сказать, ребята, Гитлер ему, видите ли, идеал. Если разобраться, то он, конечно, ведь с ним, с Гитлером-то, не воевал. Так что почему из него идеал не сделать? Откинь его людоедство, лагеря, агрессию против всего мира – и что останется? Народу своему благодетель? Благодетель! Пуще того: социалист? Социалист! К власти пришел законно? Законно. Предвыборные обещания выполнил? Выполнил. Всем работу дал, страну снова великой и сильной сделал. Ну, как из такого деятеля кумира не сотворить? Почему не заимствовать его опыт? Ну а нам-то уж, конечно, вся эта лабуда не в лист. А особо то, что правитель собрался Гитлеру в Кабуле памятник ставить. Его, блин, учили в Москве одному, а научился он совсем другому. Да еще и советник из цэрэушников у него появился – какой-то блондин, который все к нему как журналист шастал, якобы книгу писать собирался. А эти стервы, американцы-то, они нашу поклевку завсегда заглотнуть норовят – другой раз крючок без кишок не вытаскивается. А Амин, мудозвон-то этот кабульский, может, подразнить наших хотел, ну, чтобы денег подкинули или ракет каких. Наши в амбицию: ах, раз у вас Гитлер, мы вынуждены сделать на вас три раза тьфу! А янки тут как тут: плюют рашен френды? Ну и хрен с ними, господин правитель, мы вам сами ракетки дадим, наши еще лучше ихних! Ну, словом, как всегда: чуть наши обосрались – глядь, а в нашем дерьме уже янки роются. И так сколько уж лет, пацаны.

…Кабул, надо сказать, и так на высоте, а тут еще и зима, декабрь как-никак, продувает до самого аппендицита. Ну, однако ж мы, казачки, и не к такому привыкшие. К тому же горячка внутри: а ну, дай мне его, врага-то этого, на один зуб – попробую, что он такое. Тут главное – себя не перегорячить, дождаться сигнала. Не дай бог спустить пар раньше времени, запсиховать там или дернуться не по делу… Все должно быть тик в тик.

Расчет здесь какой? Гарнизон большой, а нас мало. Да каждый, как уже говорилось, за десятерых. Плюс к тому Контора родная без помощи не оставила, там, во дворце, наш человек в обслуживающем персонале, повар, что ли, конкретно нам, сами понимаете, не докладывали и фотографии не показывали. Должен был этот человек всей банде – и охране, и правителю – всыпать в ужин снотворное. Ну а дальше уж наша печаль-забота, как исполнить этот концерт. Да так исполнить, чтобы он потом во все учебники образцового скорохватства вошел.

Ну а раз нету пока такого учебника, расскажу своими словами еще раз: дворец на горе, по периметру охрана. Ко дворцу снизу одна дорога, типа шоссе. Как в горах водится – серпантин, в скале вырублен. В одну сторону можно проехать, в другую – жди, когда путь освободится. И опять же, пешочком не прогуляешься – тут же перебьют, как мух. Конечно, при таком раскладе объект лучше всего с воздуха брать: посадил на крышу пару вертух, выбросил штурмовой отряд или группу захвата – как больше нравится, так и назови, – и вперед, за орденами!

Ан нет. Никаких вертух. Никакой тяжелой техники. Все должно быть шито-крыто, чтобы ни одна падла не вопила потом: русские-де захватили руководителя страны, чтобы посадить своего ставленника. Как выйдет – так выйдет, а для разговоров лишних поводов не давать! Политика! Это раз. А во-вторых, там, на крыше, скорострельные зенитные установки. Если охрана почему-либо не заснет, она, значит, вертолеты аннулирует, и, стало быть, всей операции крышка. И выходит, вариантов нам оставлено исключительно много: один. По сигналу из дворца проводим урок скалолазания, лезем вверх по репшнурам, имея за спиной все необходимое для дальнейшего регулирования событий барахло. Ну что ж, пусть так, раз по-другому не получается!

Наблюдаем через бинокль за дворцом. Мало-помалу гаснут окна то здесь, то там. От этого кажется, что на вышках ярче огни горят. У часовых морды сонные, хотя, впрочем, кто поручится, что он уже принял свою порцию снотворного, – они на посту, эти чудики, всегда такие. Вон жует и жует. Терьяк, наверно… По цепочке команда: начать накапливаться для штурма в тех местах, где намечено зацепить репшнуры. «Ну как, капитан?» – спрашивает меня полковник Гриша. «Как в Польше, товарищ командир! – по-военному рублю я. – Личный состав готов заделать козью морду наглому фраеру!» – «А не боишься, что нам с тобой козью морду заделают?» – смеется тот. «Мне не заделают, товарищ полковник!» – «Это почему же?» – удивляется полковник. «Да потому, что вы меня прикроете!» – отвечаю я. Бойцы наши, те, что поближе, гогочут вполголоса, и от этого гогота нам с полковником становится как-то веселее – а и вправду прикроет. Полковник – наш, мы, если надо, не то что прикроем, мы за него на пулемет ляжем!

Надбровья уже ноют от ледяного бинокля, но продолжаю глядеть вовсю. Вижу – в верхнем ярусе дворца, служебном, гаснет одно из окон, и тут же в нем начинает мотаться фонарь: раз-два-три – вправо; раз и еще раз – влево. И еще: раз-два-три – вправо…

Вперед, братва, восхождение начинается!

Я потом прочел в подборке переводных материалов, что мы шли, поливая все перед собой огнем ручных пулеметов. Это, скажу вам, хлопцы, фигня, чтобы не сказать грубее. Мы почти не стреляли, говорю вам как очевидец. Нас и не слышно было поначалу – ножи, кулаки… Хороший удар по башке, пусть и пустой рукой, он, когда надо, тоже многого стоит. Ну, уж когда нас засекли, мы им такую канонаду устроили… Поэтому не больно-то эти афганцы и сопротивлялись, мы-то к худшему готовились. Офицеры, те, что поближе к правительству, те, видать, с Амином вместе ужинали, как мухи вареные, поначалу шевелились. А те, что попроще, хоть и гвардия, а чего-то не больно рвались правителя этого защищать, особенно когда врубились, с кем имеют дело. Мы давили их пулеметы, едва они начинали плеваться, ну, они и не плевались. Погорячились было часовые, что на вышках, но с теми мы тоже договорились быстро – зря, что ли, гранатометы на себе перли. Хорошая это штука – гранатомет, доложу я вам, никогда не пренебрегайте, ребята, когда он есть под рукой, конечно…

Если говорить честно, мы даже малость расслабились после такого начала: ждали серьезной сшибки, а тут на тебе, все сопли жуют на ходу! Да мы, если надо, каждый день по такому дворцу брать будем… после обеда…

И вот тут-то все и началось! Сначала никак не могли справиться во дворце с тяжеленными дубовыми дверями, которые даже автоматы не брали. Потом разгорелось сопротивление в самом дворце, и на слух даже было слышно – нешуточное. Даже два крупнокалиберных пулемета вдруг замолотили, гранаты брякали, как петарды на новогодней елке. Так что, хочешь не хочешь, а в один момент вся спесь с нас слетела, разумение пришло: нет, ребята, каждый день – это слишком, будем брать по дворцу раз в неделю. Да и он, дворец-то этот, честно говоря… Вот у нас… ну, Зимний какой-нибудь – дворец так дворец! А это… тьфу! Караван-сарай. Но врать не буду, есть залы, где и богато, и красиво, аж гранату бросать рука не поднимается, но больше все какие-то переходики, дворики, закоулочки… То кирпичная стена, то глиняная, то лесенка вниз, то балкончик, то галерейка, то чуть ли не подземный ход… Примерный-то план дворца этого самого у нас был, но… черт его знает, почему это так всегда, в натуре все не то оказалось, из-за чего мы сразу семь человек попусту потеряли, зазря. Да и при штурме хороших ребят оставили навечно лежать под стенами этой цитадели. Ну что поделаешь, когда перед тобой такой лабиринт и из каждого закоулка тебя пристрелить норовят!

Ну и то скажу: едва у нас потери начались, так нам все эти сложности сразу же мешать перестали. Хреновая схема, верно, но вот же на ней: коридор, комната приемов, кабинет правителя, его личные апартаменты. Как говорится, азимут есть. Вот туда, к кабинету, к апартаментам, мы и начали пробиваться с нескольких сторон – и «Вымпел», и «Альфа», и «Зенит», и «Гром». Лупим, крушим, вминаемся в стены. Прячешься за любой выступ, за самый малый бугорок на стене, кричишь корешу: «Прикрой, земеля!» Он поверх тебя лупит, ты – в дверной проем, в полную темноту, а оттуда – вспышка, очередь по тебе: жа-жа-жах; а ты уже на пол валишься, как бревно, перекатываешься, бьешь на звук, опять вскакиваешь и не чувствуешь ни тяжести жилета, ни корявых автоматных магазинов, которые впиваются в тебя каждый раз, когда ты катишься через себя, – словом, будто забываешь обо всей этой положенной при захвате объекта тяжеленной амуниции. Помнишь только, что по тебе в любой момент могут начать стрелять и главное в этой игре – угадать момент, когда он, враг твой, начнет по тебе лупить. Выживает тот, у кого внутри сидит что-то такое, что в нужный момент кричит громко-громко: вот, приготовься, сейчас жахнет! Ты уже брякнулся или в сторону сиганул, а этот в чалме только еще жмет на спуск…

Взять хоть журналиста того, который потом все про Афган рассказывал… Ну, вы знаете, который по телику говорил, как он все ждал в первый раз, когда его в гостинице подстрелят: вечером свет в номере не зажигал, в туалет ходил едва ли не на четвереньках – знал, что «бур» с того беспокойного хребта, откуда басмачи наши самолеты валили, до гостиницы добивал. И он не трус, ребята, он потом не один раз это доказал. Просто ему его внутренний голос все время кричал: опасно, мол. А у меня ленивый этот самый голос кричит только перед тем, как в меня стрелять должны, зря энергию не тратит. Ну и все, и о чем тут говорить – один так устроен, другой иначе. Один создан для войны, для пальбы, другой, может, лучше всех картошку выращивает; не известно еще, что нужнее, кичиться тут особо не резон. Скажу только объективности ради, что наша с вами профессия более редкая, чем другие…

По ощущениям час уж, наверно, прошел с тех пор, как мы во дворец ворвались. А огонь все сильнее и сильнее. Что это может означать, по-вашему? Правильно! Это означает, что мы близко к цели. То и дело слышу, как наши себя обозначают: сюда, мол, не бей, свои. Ну, свои так свои, о чем речь, нам бы с чужими разобраться!

И вдруг «дух» у меня на пути, а у меня нож в руке, и организм мой уже весь за этим ножом в струну пошел: сейчас я его вскрою, как консервную банку, этого «духаря»! А он ушел вбок, так грамотно! Скажу вам, ребята, без всякой скромности, от меня мало кто уйти может, а этот надо же – ушел! Ушел и стоит, руки опустил, а сам орет мне сиплым таким шепотом: стой, браток, я свой! Какой же ты свой, падла, когда на тебе форма гвардейца правителева и тюрбан! А он рвет форменку на груди, а у него под курткой – мама родная! – такой же тельник, как у меня самого, в голубую полосочку. ВДВ! Что за маскарад?! Е-мое, да я ж ведь его знаю – Андрюха Немчинов, Нёма! Когда-то мы в одной учебке с ним задница об задницу колотились. Хорошо, думаю, что я ножик не бросал, а ведь ткнуть хотел! Теперь даже как-то неловко! Еще бы чуть – и хана Андрюхе! «Ты чего тут?» – спрашиваю. «Как чего, – говорит. – Охрана правителя. Официально. Нас тут пятнадцать человек от Конторы прикомандировано…» Говорит, а у самого глаза вдруг оловянные становятся, белые, он цоп за автомат свой… Я, признаться, его не понял, тоже за автомат, а тут сзади меня вдруг: ду-ду-ду. «ДШК», мать его! Стреляли из «ДШК»? Мишени видели? А теперь представьте, какие он дырки в человеке делает. Считай, порвало Андрюху надвое, кровищи – жуть, у меня аж все нутро свело. Ну, падаю, переворачиваюсь сам не свой, думаю: сейчас я тебя, блин, падла афганская… А он стоит, курва, отдыхает после подвига – «полкан» один из Конторы, вы про него не знаете и не слышали… Прикомандировали его к нам перед самым делом, представили нам как заместителя командира отряда. И он, сука эта, орет мне по нахалке:

– Никаких переговоров! Пленных не брать!

– Да ведь он же свой! – кричу я этому поганому «полкану», и верите, нет, аж душа заходится, что я его, падлу, не шлепнул, когда перекат делал.

А он морду репой сделал, как будто я у него на допросе в подвале каком в Варсонофьевском:

– Своих мы всех знаем, свои у нас на счет!

Ах ты, интернационалист хренов… Ну до чего ж жалко, что я в тебя весь магазин не всадил, аж слезу вышибает, как от горчицы, ей-богу… А потом малость как-то поуспокоился я: что-то тут не то, думаю, тут знак какой-то свыше, потому что в такой горячке, как там, во дворце, мать родную подстрелишь и только уж потом сообразишь, что наделал. Не зря, выходит, я этого чмыря не тронул.

Пока я так философствовал, ухнула где-то совсем рядом граната, «полкана» моего как ветром сдуло, будто и не было. Исчез куда-то, и прямо перед самым носом у меня стена рушится – сплошной саман, блин, во дворце-то! И в дыре в этой, в провале, я вижу еще пяток таких же ряженых, как Андрюха, – все раненые, кто лежит, кто сидит, все в кровище, и у всех тельняшки наружу, чтоб видели кому надо – свои, мол. И оружие рядом лежит.

Я только хлебало разинул крикнуть им: здорово, мол, орлы! Как вдруг у меня из-за спины выскакивает снова «полкан» и орет на фарси:

– Все руки вверх!

– А не пошел бы ты, – говорит один из этих, в тельняшках. – Свои мы!

– А ну встать всем, продажные твари! – заходится вдруг «полкан». – Сейчас мы разберемся, какие вы свои!

Тот малый, который послал его, снова говорит:

– Ты, фуфло, к нам не вяжись, после разберемся, кто свой, а кто продажный! Мы-то все стреляные, мы никуда не денемся, а ты лучше янки ищи, понял? Новый советник правителя. «Зеленый берет», офицер. Высокий, белый, одет в форму офицера ХАД, стреляет с двух рук, как тебе и не снилось. Да и мне тоже, – потом поворачивается ко мне: – Скажи хоть ты этому мудаку, земеля, что нас уже ловить не надо, мы пойманные…

…Много там чего еще было, ребята, одно скажу сразу: не видел я потом больше никого из тех «духов» в тельняшках. И еще: так никто потом и не докопался, почему на правителя снотворное так плохо подействовало, что он самолично отстреливался, как Чапаев, до самого конца. А надо сказать, что все-таки мы его подстрелили потом. Правда, в той бойне и у нас потери были. На похоронах двух зенитовцев я сам в Москве был. В общем, кончен бал, погасли, как говорится, свечи. Выстроили нас в ограде дворца, и командир наш, полковник Гриша, только начал речь толкать, как мы здорово все провернули и как нас похвалят теперь, как вдруг бах… Как в том фильме поется: вдруг пуля пролетела, и ага… Гриша еще в жилете был – все мы стояли в жилетах, – так она его прямо над жилетом и тюкнула, в шею! Бесподобно какая-то гнида стреляла. Тем более что пуля насквозь вышла, и даже на глаз видать, пулька целевая. Рубашка на Грише даже не помялась… Пуля, сразу видно, из снайперского винта пущенная. И вспомнил я тут про блондина-советника в форме ХАД. Кинулся смотреть: точно, среди мертвяков нету такого, среди тех, которые еще живые, тоже нет. Прикинул я, откуда стреляли, и туда с двумя пацанами. Выбрались на крышу, а там, конечно, никого. Только гильзами все завалено. Но гильзы, однако, короткие, пистолетные, а от винта ни одной не видать. Заставил я ребят искать как следует. Гильзу мы так и не нашли, а наткнулись, пока ее искали, на репшнур. Наш шнур, только мы его здесь не цепляли – ни к чему было. А он, сука рваная, по нашему шнуру и спустился. Мы пулей вниз: там наша пехота в охранение выставлена, все подходы ко дворцу уже заблокированы насмерть. Ну и нашли мы в конце концов место, где блондинчик этот просочился: лежат двое пацанов с кровавыми пузырями на губах – ножом американец работал. Стало быть, ищи ветра в поле. Осталась только информация к размышлению: блондин, говорит по-русски, старший офицер спецподразделения, едва не стал главным советником у покойного ныне правителя страны…»

* * *

Вот такая информация к размышлению, которую Сарматов извлек из давнишних воспоминаний.

Восточный Афганистан

29 июня 1988 года

Медным, начищенным до яркого блеска тазом висит над размолотым танковыми гусеницами шляхом полная луна. Дорога вьется по склонам поросших чахлой растительностью холмов, то поднимаясь вверх, то исчезая в распадках. Бесплотными тенями бредут по ней Сарматов и американец по фамилии Метлоу. Сарматов негромко стонет каждый раз, когда под распухшую, как бревно, ногу попадает камень или корежащая ступню рытвина.

– Не дойти мне, полковник! – прошептал он. – Все, кранты!..

– Мы же договорились! – оборвал его американец. – Каждый должен нести свой крест до самого конца, так тебя учили, так меня мой дед учил. И они были правы!..

– Крест! – как в бреду, повторил Сарматов и, сделав еще несколько шагов, опустился на дорогу.

– Очнись, Сармат! Очнись! – прокричал Метлоу и стал тереть ему уши. На несколько секунд майор пришел в себя и произнес срывающимся, слабым голосом:

– Полковник, мы сделали все, что могли, но нас подставили… Спасай свою жизнь. Изловчись, скинь информацию через посольство… Я напишу, чтобы тебе поверили…

– Оставить тебя одного здесь?! Я разведчик, а не подонок, Сармат!

– Ты прав, каждый должен нести свой крест… Свой, полковник! – прошептал Сарматов и вновь погрузился в забытье.

* * *

Большая северная река лавиной несет к океану несметные полчища льдин, с грохотом и хрустом разламывает их на куски, с маху бросает на прибрежные отмели, бьет о скалистые берега и кружит, засасывая в водовороты…

Под обрывистым высоким берегом в крошеве мелких ледовых ошметков кружатся в одном из водоворотов стриженые человеческие головы, и становится их все меньше и меньше. Люди в военной форме бросаются с обрыва им на помощь, и люди со стрижеными головами покорно, равнодушно принимают ее.

Похожий на гориллу вор в законе Сеня Гнутый, полосуя ножом воздух, озираясь, идет на выбравшегося на льдину Сарматова. Отступая, тот оскальзывается и падает на спину. Гнутый с занесенным для удара ножом бросается на него сверху, но тяжелый армейский башмак врезается урке в живот, и он пашет небритой физиономией по острым ледяным застругам…

…Из-за поворота дороги вдруг донесся натужный гул двигателей, и в склон холма ударили лучи фар. Метлоу схватил Сарматова под мышки и потащил в придорожные кусты. Скоро в гул двигателей вплелись громкие, гортанные голоса. Сняв пулемет с предохранителя, Метлоу осторожно раздвинул кусты и увидел на дороге два исписанных арабской вязью бронетранспортера с сидящими на броне вооруженными людьми в чалмах и круглых афганских шапочках-пакулях.

– Колись, Гнутый! Колись! – неожиданно закричал Сарматов и вскочил на ноги.

Метлоу свалил его на землю и зажал ладонью рот. Заметив какую-то возню в кустах, «духи» в несколько стволов открыли огонь.

Вокруг Метлоу и Сарматова попадали скошенные пулями ветки. Оставив майора, полковник бросился в сторону и ударил по бронетранспортерам из пулемета. Не ожидавшие отпора «духи» моментально исчезли в люках машин, и те, взревев двигателями, прибавили скорость и скрылись за поворотом.

* * *

В хороводе кружащихся льдин переминается с ноги на ногу сутулая, нелепая фигура. Вскидывает автомат Савелов…

– …Не стреляй, Савелов! Не стреляй! – орут бегущие по обрывистому берегу Сарматов, Бурлак и Алан.

Ствол автомата Савелова выплевывает огонь – фигура на льдине валится лицом вниз, раскидывая в стороны руки. Черным крестом выделяется тело мертвого зэка на льдине, медленно уплывающей к горизонту. Будто натолкнувшись на невидимую преграду, бегущие останавливаются и молча смотрят ей вслед…

* * *

– Крест! Крест на всю жизнь! – простонал Сарматов, вырываясь из рук старающегося удержать его Метлоу. – У, сволочи! – закричал он своим невидимым, бредовым врагам.

– Успокойся, Сармат! Успокойся!

Постепенно сознание возвращается к Сарматову. Оглядевшись вокруг, он, кивнув на срезанные пулями ветки, спросил у Метлоу:

– Что произошло?..

– «Духи» на двух бронетранспортерах мимо прокатили! Пришлось пострелять немного.

Лицо Сарматова исказила судорога.

– Почему не вышел к ним?! – зло спросил он. – Может, уже хватит, полковник, доказывать свое благородство?!

– Не ори! – невозмутимо парирует Метлоу. – Я у тебя не на допросе и ни в чем отчитываться тебе не обязан!.. Вставай и пошли, пока темно!

– Куда?.. Если бы мы были кому-нибудь нужны, нас бы давно из космоса засекли!..

– Любая дорога куда-нибудь приводит, – подавив приступ злости, ответил Метлоу. – А нужны, не нужны… Главное, чтоб человек самому себе, своим детям был нужен…

И вновь они вдвоем ковыляют по освещенной бледным лунным светом, размолотой траками танков дороге.

Восточный Афганистан

30 июня 1988 года

Ручеек тонкой прохладной струйкой падает с высоты и исчезает в выгоревшей траве, которой порос склон. Набрав в пригоршню воды, Метлоу плеснул ее на лицо улыбающегося во сне Сарматова. Тот ошалело вскочил и схватился за пулемет.

– Где мы? – озираясь, спросил он.

– Все там же – за хребтом Гиндукуш! – невесело усмехнулся Метлоу, протягивая ему выстроганный из корявого деревца костыль. – Вот тебе еще одна нога!..

– Думаешь, поможет?..

– Если нам кто и может помочь, то только Всевышний… – ответил американец. – Пора в путь.

– Подожди, полковник! – всматриваясь в белесое небо, сказал Сарматов. – Слышишь, жаворонок заливается! То-то мне Дон-батюшка снился! – улыбнулся Сарматов. – Ишь, как будто над родной степью наяривает, стервец!

– Донская степь… Я только слышал и читал про нее… Какая она? – спросил Метлоу.

– Много неба, ковыль русалочьими косами стелется, орлы и коршуны высоко-высоко кружат… А на перекатах по весне алые маки и тюльпаны расцветают всех цветов радуги… еще татарник растет…

– Что это – татарник? – удивленно поднял брови полковник.

– По поверьям там, где казак татарину голову срубил, вырастает колючий красный цветок.

– Интересно, а здесь что будет расти? Душманник?.. – Метлоу грустно ухмыльнулся. – А оренбургская степь какая?

– Такая же, лишь простора еще больше да климат покруче. Там выжить было труднее…

– Почему?

– Народы, которые осмеливались выйти на житье в степь, погибали. В степи не укроешься – или бой принимай, или…

– Но казаки-то выжили!

– Выжили! – усмехнулся Сарматов. – Даже до сегодняшнего дня дожили. Видел я каких-то ряженых в Москве, с саблями и крестами… Не разобрал – то ли артисты, то ли и впрямь осколки казачества…

– Странно как! – задумчиво протянул Метлоу. – Мы с тобой, как ты говоришь, осколки одного народа, а в то же время офицеры двух враждебных государств… И виной тому те, кому мы хотим помочь выпутаться из безнадежной ситуации… Еще в Оксфорде я понял, что защищать интересы Америки – мой долг. Хотя бы потому, что она приняла изгнанных из России моих предков, дала им возможность быть равными среди равных. Было и чувство мести… Что уж тут говорить. Ведь и ты, Сармат, наверняка меня осуждаешь за то, что я русский, а в ЦРУ работаю против вас?

– Я никому не судья!.. Я слишком много в этой жизни перевидал, слишком много сам убивал и видел, как убивают другие, чтоб еще кого-то осуждать. Но не надейся на то, что все окажутся такими же терпимыми и понятливыми, – ковыляя к ручью, бросил Сарматов.

– А что мне могут предъявить? Я ведь вроде как не присягал на верность России…

– Был бы человек, а статья найдется! – усмехнулся у ручья Сарматов. – Что значит «не присягал»? Был бы ты наш, русский, не говорил бы – не присягал, мол! Я лично присягал Дону-реке, Москве-городу, тайге красноярской, кладбищу станичному, которое подонки по скудоумию запахали…

– Но ведь ты этим же подонкам служишь!.. Ну хоть стал бы инженером, врачом, юристом, что ли…

– Не мог! Тут уж как бы само собой: коль казачьего рода – впрягайся в военную сбрую и паши, как предки от десятого колена пахали…

– На большевиков пахать?.. Но ты ж их и сам не больно-то любишь…

– Знаешь, что моего деда-есаула с ними примирило? – вскинулся Сарматов. – В сорок третьем, после Сталинграда, под нашей станицей окружили итальянцев, румын, мадьяр. Представь себе, из сплошной пурги вынеслась наша конница, и закипела на станичных улицах сабельная круговерть… В наш двор заскочили несколько всадников, и дед увидел на них погоны – наши, русские, а на одном аж золотые! Офицер, стало быть! И заплакал, старый, на колени перед ними упал! Возвращение погон тогда многих казаков с большевиками примирило…

– И опять я не понимаю вас, русских!.. Ну погоны, и что?.. Это же атрибут! За ним может скрываться любая идеология, любая низость!

– Вас! – хмыкнул Сарматов. – Я и толкую, дорогой сэр, зря ты в наши дела суешься… Ты – ломоть для нас отрезанный!..

– Это мои проблемы! – пробурчал Метлоу, закидывая за плечи рюкзак.

– Не обижайся! – все еще продолжая сидеть, сказал Сарматов. – У меня к тебе будет просьба. Если, как вчера, напоремся на «духов» и я уйду в отключку, то ты…

– То что я?.. – насторожился полковник.

– Ты меня застрелишь.

– Не буду я в тебя стрелять, Сармат!

– Что, никогда не делал этого?.. – ухмыльнулся Сарматов.

– Уж больно случай необычный…

– Посуди сам, полковник, нового для себя ЦРУ из меня ничего не вытащит, а заживо гнить в пакистанских зинданах, сам знаешь, перспективка не самая обнадеживающая!

– Будем уповать на промысл Божий! – безапелляционно заявил американец.

– До таких, как я, ему дела нет, полковник!..

Скоро их фигуры потерялись среди причудливо выветренных скал, похожих на каменных истуканов, над которыми рассыпались радостные трели жаворонка.

Восточный Афганистан

1 июля 1988 года

Над разбитой дорогой висел серебристый диск полной луны. Откуда-то совсем рядом неслись смертельно уже надоевшие вопли шакалов. Среди каменных истуканов блуждали их свечи-глаза и мелькали неясные тени. Дорога то круто уходила вверх, то ныряла в глубокие, затянутые туманом расщелины. По холодку идти было легче, но дороги почти не было видно.

Сарматов еле плелся, опираясь на палку и сильно прихрамывая. Внезапно он вскрикнул и остановился.

– С тобой все в порядке? – спросил американец.

– Все бы ничего, да только глаза слипаются, не вижу, куда иду! – ответил тот.

– А ты не молчи, матерись, анекдоты рассказывай.

– Какие анекдоты? Вся наша жизнь – сплошной анекдот. Как тебе, например, вот этот: полковник из ЦРУ и майор КГБ по Афгану рядышком шкандыбают! – усмехнулся Сарматов. – Бред сивой кобылы!..

– Я буду петь, а ты подпевай, – не обращая внимания на упаднические настроения Сарматова, решил Метлоу. – Когда в нашем доме собирались русские, они пели вот эту песню, я ее с детства помню, – добавил он и вполголоса запел:

Господа офицеры, нас осталось немного!

Нас в Мазурских болотах косила шрапнель,

В галицийских полях, на карпатских отрогах —

Не упомнить потерь, не упомнить потерь!..

– Я слышал эту песню от деда, – подал голос Сарматов и вполголоса стал подпевать американцу:

Господа офицеры, нас осталось немного!

С нами ветры полынных степей,

Далеко от России, от родного порога

След измученных наших коней!..

Голоса их в ночи звучали как-то странно и даже нереально среди залитых лунным светом каменных истуканов и несущегося со всех сторон шакальего хохота.

…Господа офицеры, нас осталось немного!

И кричим мы в тифозном бреду:

– Время злое такое за грехи нам от бога,

Мы с Россией разделим судьбу!..

* * *

– Сармат, Сармат, ты чего это? – вскрикнул Метлоу, подхватывая начавшего вдруг оседать на землю майора.

– А-а?.. Что-о? – с трудом спросил тот. – Повезло, брат…

– Пой, черт побери!.. Если упадешь – не встанешь! – заорал Метлоу.

Сил, чтобы петь, у майора Сарматова уже не осталось, он просто стал проговаривать слова тихим, свистящим шепотом:

…Господа офицеры, нас осталось немного!

Позади лишь пожары да косые кресты.

Эскадронный трубач, протруби нам тревогу,

И несите нас, кони, до последней черты!

– Последняя черта – она у всех разная, – закончив песню, грустно сказал Сарматов. – Одни, как мой дед, судьбу разделили с Россией, другие, как атаман Краснов, немецкие погоны надели и немецкое оружие в руки взяли…

– Я думаю, у них не было выбора, – откликнулся американец.

– Неправда, выбор есть всегда!.. – уперся Сарматов.

– Ты максималист! У тебя все просто! Для тебя все в мире делится на черное и белое, и никаких полутонов. Но с таким отношением очень трудно жить, потому что в этом мире не существует добра и зла в чистом виде. Не так все просто, Сармат!

Ответить тот не успел – впереди, километрах в трех, ночную тишину вспороли уханье мин, гранат и дробная чечетка трассирующих очередей. Сарматов, мгновенно подобравшись, выхватил у Метлоу пулемет.

– Кто там с кем воюет? – спросил американец.

– Наш армейский блокпост с «духами»! – ответил Сарматов, взводя затвор пулемета. – Когда бой идет вкруговую, сразу можно сказать, что это блокпост шарашат…

– А почему ты считаешь, что бой идет вкруговую?

– Эх ты, специалист по русской тактике! – насмешливо заметил Сарматов. – Слышишь, танковые пушкари во все стороны заухали?! Сейчас там – ад! Много матерей своих сыновей не дождутся!..

– Если я правильно понял, нам туда лучше сейчас не соваться?

– Догадливый ты, Метлоу! Просто-таки не в меру! В темноте мы как пить дать напоремся на «духов»! – оглядываясь, ответил Сарматов. – Блин, скоро рассвет, а мы здесь как на ладони!..

– Тогда нам нужно вон к тем завалам! – Метлоу показал на темнеющую впереди гряду камней.

– Давай! – согласился майор и сунул американцу «стечкина». – Полковник, помни о договоре!.. Будь добр, помни!

* * *

Под неумолкающий грохот близкого боя в каменистую пустыню вползли утренние сумерки. Туман стал гулять по всей округе, делая призрачными, размытыми силуэты каменных истуканов, и было не понять, что там впереди: всадник на коне, засада «духов» или просто камень, спасительное укрытие?..

– Сармат, еще немного продержись! – встряхнул теряющего сознание Сарматова американец.

– Нормально!.. Все нормально! – пробормотал тот, бессильно оседая на землю.

Взвалив его на плечи, Метлоу, качаясь, побрел к каменным завалам. Когда камни за его спиной окончательно закрыли пустынную равнину, он положил Сарматова в расщелину и, вскарабкавшись на одну из глыб, поднес к глазам бинокль…

Глаза слепили огненные стрелы трассирующих очередей, впивающиеся в круговую линию окопов, огрызающуюся ответными выстрелами, вспышками мин и гранат. Время от времени ухали снаряды, вылетающие из жерл танковых пушек. По усеянному трупами склону к окопам со всех сторон бежали люди в чалмах и круглых шапочках. До Метлоу долетел их тоскливый, но в то же время полный неистребимой ярости крик:

– Алла-а!.. Аллах акба-ар!

В небе, со стороны каменной пустыни, нарастал гул. Американец развернулся и внимательно стал всматриваться в небо. Пятерка вертолетов пронеслась на малой высоте, над грядой и веером разошлась над склоном. Атакующие «духи» остановились в растерянности. От вертолетов к ним устремились дымовые шлейфы, и через несколько мгновений по склону прокатились клубящиеся огненные валы… Расширяя периметр, вертолеты сделали еще несколько боевых заходов, и скоро огненные валы прокатились уже по гряде. Вовремя сориентировавшись, Метлоу укрылся от них под выступом в глыбе. Когда валы ушли в сторону и перестали падать с неба куски железа и камни, он поднял голову и встретился со взглядом стоящего на коленях Сарматова.

– Гром небесный, да? – спросил тот.

– Русские вертолеты, – ответил Метлоу. – Работают по полной программе!..

– Где они сейчас?

– Похоже, что приземлились около блокпоста.

– Тогда скорей туда! – вставая на ноги, сказал Сарматов. – Может, успеем.

Закинув руку майора за шею, Метлоу потащил его в сторону окопов. Скоро в просвете между глыбами показалась затянутая дымом прерывистая линия окопов, а за ней стояли два вертолета с крутящимися лопастями. Вокруг них в клубах дыма и пыли суетятся люди в военной униформе.

– Еще немного! Еще чуть-чуть! – сипел Сарматов и вдруг, оттолкнув американца, он сорвал с плеча пулемет.

Сначала до слуха полковника донеслись тоскливые, похожие на вой шакалов голоса, вслед за ними между глыбами, проступая из тумана, появились десятка два бегущих в панике вооруженных людей в чалмах и пакулях.

– «Духи»!.. Беги, полковник, я прикрою! – шагнув навстречу душманам, закричал Сарматов и ударил от пояса короткими выборочными очередями.

Но вдруг щелканье очередей слилось с нарастающим грохотом с неба, и в створе глыб появился черный силуэт вертолета, впереди него катился по камням огненный смерч…

Оглянувшись на бегу, Метлоу увидел, как смерч накрыл Сарматова. Взрывной волной американца отбросило под камни, и когда он снова поднял голову, то от удивления даже протер глаза: Сарматов, раскачиваясь, стоял среди клубящегося ржавого дыма.

– Жив! – бросаясь к нему, закричал Метлоу.

Но, добежав и едва взглянув на Сарматова, полковник отвернулся в ужасе.

– Боже мой, Сармат! – вскрикнул он.

Плечи, руки и голова Сарматова были залиты кровью. Она струйками текла из ушей, а лицо и грудь были перепаханы кровавыми рваными бороздами…

– Ты… ты можешь идти? – спросил полковник прерывающимся голосом.

– Говори громче – я ничего не слышу! – просипел Сармат и свалился на камни.

Метлоу поднял его с земли и взвалил на плечи. По открытому, обугленному, усеянному трупами полю боя он нес своего идеологического врага прямо к стоящим за линией окопов вертолетам, медленно вращающим свои огромные лопасти. Вдруг, словно по команде, винтокрылые машины сорвались с места и скрылись за тучей пыли. До полковника только донесся рев их двигателей, включенных на полную мощность. А еще через несколько секунд вертушки всплыли над туманом и, пригнув свои хищные носы, устремились прямо на них.

Метлоу, положив Сарматова на землю, отчаянно замахал руками, ответом ему были лишь пулеметные очереди, фонтанами взбугрившие слева и справа охристую землю склона.

– Факинг! – потрясая кулаками, закричал им вслед американец. – Суки! Идиоты!

Снова взвалив Сарматова на плечи, он продолжил медленно продвигаться к блокпосту.

Перевалив безвольное тело майора через бруствер первого оказавшегося на пути окопа, полковник стал оглядывать горящее пространство блокпоста. Поднимая клубы черного дыма, горели бочки с соляркой, блиндажи, закопанные в землю танки и бронетранспортеры. И везде были распростерты на мокрой от крови земле русоголовые парни с советскими погонами на выгоревшей солдатской форме.

– Браток, браток! – раздался за его спиной слабый голос.

Полковник повернулся и увидел, как от горящего бронетранспортера ползет к нему обнаженный по пояс, окровавленный солдат в танковом шлеме. По обгорелой, пропитанной соляркой земле за ним тянулись вывалившиеся из рассеченного осколком живота сизые жгуты внутренностей.

– Пулю, браток!.. Пулю! – будто прося милостыню, простирал он руку и, содрогаясь худосочным мальчишеским телом, уронил голову в грязь.

– Нет!.. Нет!.. Не-е-ет! – отступая от него, закричал Метлоу, но, споткнувшись о лежащий на пути снарядный ящик, пришел в себя и, выхватив «стечкина», отвернувшись, несколько раз выстрелил в сторону парня…

Звуки выстрелов возвратили сознание Сарматову. Приподнявшись на локте и оглядев горящий блокпост, он прохрипел на ухо наклонившемуся над ним Метлоу:

– Вертушки… сняли… сняли пост… Живых взяли… мертвых… мертвых, суки, оста… оставили. «Духи» скоро… скоро здесь… «Духи»… Застрели меня и… и уходи, полковник! Уходи! Уходи!

В уголках его рта вскипели пузыри крови, и он опять потерял сознание. Метлоу вновь взвалил Сарматова на плечи и, шатаясь, оскальзываясь на крутом склоне, пошел к сверкнувшей в лучах утреннего солнца реке, серебряной лентой опоясавшей возвышенность, на которой был расположен блокпост.

От нещадных лучей солнца в глазах плыли огненные круги, жаркий пот, смешавшись с кровью Сарматова, заливал лицо полковника. Когда под башмаками начала скрипеть прибрежная галька, а за одежду стали цепляться колючки кустарника, он опустил Сарматова на землю и пополз к воде. Погрузившись по пояс в холодные, прозрачные струи реки, Метлоу долго и жадно пил воду, потом, наполнив флягу, так же, ползком возвратился к Сарматову. Приподняв ему голову, он поднес флягу к его помертвевшим, белым губам, но тот так и не разжал их. Обмыв майору лицо, посеченное мелкими осколками, полковник перетянул в тень кустов его отяжелевшее, безвольное тело. Вдруг откуда-то издалека донеслись звуки выстрелов и еле слышное конское ржание. Американец схватился за бинокль. На возвышенности за рекой он увидел всадников в халатах и чалмах, направляющихся в их сторону…

Ствол «стечкина» уперся в мокрый от крови висок Сарматова. Дрожащей рукой Метлоу нажал на спусковой крючок, но вместо грохота выстрела раздался сухой щелчок. Убедившись в том, что магазин пистолета пуст, американец стал лихорадочно перетряхивать рюкзак в надежде найти патроны. На речную гальку вывалились куски сушеного мяса, консервы, пачки долларов. Патронов не было. Полковник схватил пулемет, но и его рожок был пуст. Размахнувшись, он бросил пулемет в реку и присел рядом с майором на корточки, всматриваясь в его лицо, обезображенное рваными полосами запекшейся крови.

Сарматов метался в бреду, выкрикивая громко и отчетливо:

– Вертолеты!.. Вертолеты!.. – и вдруг, словно придя в себя, сказал Метлоу: – Как тогда, в Анголе, помнишь? Это ведь был ты?! Ну признайся, янки, тогда в джунглях это был тоже ты? Я знаю… – И снова провалился в небытие…

Метлоу, сцепив зубы, чтобы не закричать от бессилия, тихо шепнул в ответ:

– Да, Сармат. Ты угадал… Только тогда ты их сделал. А теперь они тебя…

Средний Дон

14 сентября 1985 года

Сухо шелестело от ветра степное разнотравье. Тихо поскрипывал рассохшийся деревянный крест.

– Такие вот, значит, дела, дед. – Сарматов тяжело вздохнул и сел прямо на землю. – Не судьба, видно, тебе была правнуков потетешкать.

Где-то высоко в небе заливался, сыпя трелями, жаворонок. Сарматов открыл сумку, достал оттуда бутыль с мутноватой жидкостью, пару вареных картофелин, луковицу, шматок сала и краюху душистого деревенского хлеба.

– Вот, дед, в отпуск приехал, – откупорив бутыль, Сарматов налил самогон в две стопки. – А ты… Чего ж ты не дождался? Али спешил куда?

Вокруг звенела тишина. Только жаворонок продолжал заливаться в голубом безоблачном небе да шелестела некошеная степная трава.

Опрокинув стопку, Сарматов закусил куском хлеба с солью.

– А я, дед, девушку встретил, – пробормотал он. – Хотел написать тебе про нее, да не смог вовремя. А потом уж поздно было. Потерял. Сам, дурак, потерял, по своей вине. Другой такой уж не найти. Но служба у меня такая – не до женитьбы. Как, дедуль, выпьем еще по одной? Хорош у тебя первач, ничего не скажешь.

Жаворонок внезапно смолк, уступив эфир тихому гулу мотора. Сарматов, не обращая внимания на это, выпил махом вторую стопку и закусил, хрустнув луковицей. Гул все нарастал, и скоро высоко в небе показалась тяжелая пузатая «стрекоза».

– А звали эту девушку… – Сарматов вдруг осекся. – Хотя какая разница, как ее звали. Все равно уж теперь… Господи, и что за жизнь такая у нашего брата казака собачья? Или это только у меня? Ну почему всех близких обязательно надо растерять?..

Пролетев низко над головой, вертолет завис в воздухе над соседним курганом и начал медленно садиться.

– Кажись, за мной… – Сарматов удрученно покосился на тарахтящую машину и снова наполнил свою стопку. – Видишь, дед, какими мы, казаки, теперь всем нужными людьми стали. За нами даже вон вертолеты посылают. А только что толку с такой чести? Может так статься, что и деревянного креста на могиле воткнуть некому будет. Все теперь со мной может статься, дед, такой уж мой выбор…

От вертолета в сторону кладбища, прижимаясь к земле, побежали какие-то люди. Поглядев на них, Сарматов отрезал краюшку хлеба, кусок сала и стал готовить бутерброд.

– Вот и сижу, дед, расслабляюсь после тропиков, а сам даже не знаю, какую дырку мной и моими ребятами затыкать будут. Ты мне скажи, при царе тоже так было? Или нет? Неужто всегда нами, казаками, при нужде прорехи заделывали, а потом, когда нужда проходила, и вспоминать забывали? А?

Сделав основательный бутерброд, Сарматов вздохнул и быстро приготовил еще парочку, правда, чуть поменьше. Два офицера, подбежав к ограде, остановились на почтительном расстоянии. Один из них хотел было сразу подойти к Сарматову, но второй остановил его, схватив за рукав.

– Вот, дед, видно, опять у нас с тобой по душам потолковать не получится, – Сарматов грустно улыбнулся. – Ну да ничего, в следующий раз… Если жив буду.

Обернувшись к офицерам, он махнул им рукой:

– Ну, чего встали? Давайте подходите.

Офицеры нерешительно приблизились к могиле.

– У меня вот только посуды нету, – извинился Сарматов. – Не думал, что кто-то к нам с дедом присоединится.

Капитан, кряжистый конопатый блондин, кивком показал молодому старлею на вертолет:

– Сбегай.

– Так нам же приказали, чтоб сразу…

– Сбегай, – спокойно повторил капитан.

– Ага, я сейчас, мигом.

Проводив взглядом лейтенанта, капитан расстегнул китель и сел прямо на траву.

– Дед, значит?

– Дед, – кивнул Сарматов.

– И когда?

– Три года назад. Я тогда за речкой отдыхал.

– Я тоже, – капитан прищурился, глядя на небо. – Многие там так навсегда отдыхать и остались.

– Вот, принес, – запыхавшийся лейтенант поставил на траву два пластмассовых стаканчика. – Второпях ничего лучше найти не смог.

Сарматов молча разлил остатки самогона и протянул гостям по куску хлеба с салом. Лейтенант попытался было чокнуться, но капитан решительно отвел его руку. Заметив недоуменный взгляд лейтенанта, он вздохнул и сказал Сарматову извиняющимся тоном:

– Совсем зеленый еще. Ни разу, видать, на могиле не пил.

– Ну что ж, лейтенант, ты даже сам не знаешь, как тебе повезло… – Сарматов осушил свою стопку, резко встал и быстрым шагом направился в сторону вертолета.

– А чего это он? – тихо спросил у капитана лейтенант.

– А того. Не дурак он, понимает, что, раз вертушку за ним прислали, значит, не за премией, а прямо в мясорубку лететь придется…

Выпив, капитан сунул стаканчик в карман и с бутербродом в руке поспешил за Сарматовым.

– Странные какие-то эти все скорохваты, – пробормотал лейтенант. – Чего-то про то, что мне повезло… А чего повезло?

Глотнув жидкость из стаканчика, он закашлялся, впился в свой бутерброд и начал быстро жевать, часто и тяжело дыша. Потом лейтенант вскочил и побежал к вертолету. Как только он запрыгнул в кабину, машина оторвалась от земли и медленно поднялась в раскаленный и словно маслянистый воздух. Сделав круг над погостом, вертушка исчезла за курганом. Гул постепенно стих, а на холмик с покосившимся деревянным крестом приземлился воробей и начал клевать краюху оставленного Сарматовым хлеба…

Москва

14 сентября 1985 года

– Ты уж прости, Сармат, но больше ни на кого я положиться не мог. Тут такое дело… – Генерал подошел к Сарматову, похлопал его по плечу: – Ты что, пил, что ли?

– Так уж получилось, – вздохнул Сарматов. – Я, знаете ли, думал, что в некотором роде в отпуске. Вот и…

– Ах, да, да… – кивнул Толмачев. – Все никак не могу привыкнуть, что люди иногда еще и отдыхают.

Сарматов счел за лучшее промолчать.

– Ну, в общем, дело такое… – генерал развернул на столе карту. – Узнаешь местность?

Сарматову было достаточно одного взгляда на карту, чтобы понять, где находится изображенная на ней «земля обетованная».

– Так точно, товарищ генерал, узнаю. Ангола, – отчеканил он.

– Она самая, – Толмачев достал из портсигара сигарету и начал суетливо разминать ее пальцами, соря на карту табачными крошками. – Вот врачи в один голос советуют бросать курить. Говорят, курение на здоровье плохо влияет. Посмотрел бы я на них, будь они на моем месте. У меня работа на здоровье хуже влияет, чем блок сигарет, если его в день выкурить.

– Что, опять нам предстоит студентов охранять? – Сарматов решил пропустить мимо ушей болтовню генерала.

– Каких студентов?! – взвился Толмачев, но сразу же взял себя в руки. – Ишь ты, вот что значит майор Сарматов в отпуске побывал – острить при старшем по званию начал… Однако мне, например, вовсе не до смеха. И задание у меня… – Он выразительно помахал рукой. – В общем, так. Про Савимби слышал?

– В самых общих чертах, товарищ генерал, – отчеканил Сарматов, – он теперь стал подтянут и официален. – Лидер вооруженной оппозиции ангольской марксистской партии МПЛА. Он и его люди обучались у нас, в том числе партизанским методам ведения войны, впоследствии этот деятель разошелся с Агостиньо Нето во взглядах на дальнейший путь развития страны. В общем, своего рода ангольский Троцкий. Сосет двух, а то и трех маток: получает субсидии и оружие из ЮАР и США. Лагеря обучения в Намибии и Ботсване. Подчиненные ему формирования мобильны и боеспособны, готовят их инструкторы ЦРУ…

– Вот-вот, ЦРУ, – одобрительно кивнул генерал и, открыв ящик стола, достал оттуда бутылку коньяка и один фужер. – Тебе не предлагаю, ты уже сегодня свою норму принял…

Сарматов пожал плечами и опять пошутил:

– Засядько свою норму знает, товарищ генерал.

– Все шутишь, отпускник хренов. Ладно, давай чисто символически я и тебе пару капель капну – ты же сегодня еще в отпуске все же, – по-доброму пробубнил генерал и, доставая из стола второй фужер, продолжил уже более официальным тоном: – Все правильно изложил, майор. Ничего не забыл, разве только одно: американский Конгресс рассматривает вопрос об оказании широкомасштабной помощи Савимби как борцу с коммунистической угрозой в Африке. И вот этот самый прохвост Савимби… – генерал вдруг прервался, уловив странное нежелание Сарматова встречаться с ним взглядом. – Небось слушаешь, а сам думаешь: когда только этот старый козел до дела дойдет!..

– Как можно, товарищ генерал! – невозмутимо откликнулся Сарматов. – Слушаю вас с напряженным интересом, безо всяких козлов!

– Ох, майор, майор! Свернешь ты себе шею, да не на настоящем деле, а где-нибудь здесь, в Конторе, в каком-нибудь кабинете начальственном. Хорошо, у меня чувство юмора есть, а попал бы ты на кого другого… – генерал поднял фужер и, обращаясь к Сарматову, сказал: – Ну ладно, давай за удачу. – Выпив коньяк, он стал вертеть пустой фужер в корявых крепких пальцах, глядя, как растекаются по стеклу оставшиеся в нем капли напитка. – Так вот, этот паскудник Савимби, чтобы доказать американцам, что он действительно самый что ни на есть рьяный борец с коммунизмом, вдруг резко активизировался. То сидел тише воды ниже травы, а тут на тебе! Подвиг за подвигом. Раньше он все своих черных братишек щипал, но вот его последняя акция очень для нас оказалась неприятной. Смотри сюда, майор! – Крепкий генеральский палец воткнулся в карту. – Вот здесь, в джунглях, опорный пункт правительственных войск. Костяк его – наш дивизион ракет ПВО, класса «земля – воздух» и танковый батальон кубинских добровольцев… Китайских добровольцев помнишь, что в Корее воевали? Ну вот, кубинские – они вроде тех китайских. Не известно, кого больше в ангольской армии – самих ангольцев или этих… интернационалистов… Успеваешь следить за ходом? – вперил он вдруг в Сарматова лукаво-суровый взор.

– Успеваю, товарищ генерал. Слежу все с тем же напряженным интересом, – отчеканил Сарматов.

– Ну-ну, – ухмыльнулся Толмачев. – Все это была информация к размышлению. А вот тебе информация к действию: два дня назад эти паскудники, люди Савимби, напали на поселок строителей ГЭС. Почему именно на этот поселок? Да потому, что строят ту треклятую ГЭС иностранные специалисты – наши, французы, немцы, чехи. Вот для них в свое время ангольцы и построили поселок в колониальном стиле – коттеджи, корты, бары и прочая фигня. И тут же, в этом замечательном поселке, живут семьи иностранных военспецов. Уразумел фокус? На воинские части они не напали – не дураки, они напали на обычный жилой поселок…

Теперь Сарматов действительно весь превратился во внимание. Сложно ли представить себе эту картину: мирный выходной день, африканская жара, ребята после вахты – кто гоняет мяч, кто возится с детишками, кто нежится с молодой женой в постели, кто оттягивается в баре холодным пивом… И вдруг на тебе: вооруженные до зубов, безжалостные, не понимающие никаких человеческих правил поведения борцы за идею. Они, как стая саранчи, мгновенно заполняют поселок, выискивая военных: наших – по тренировочным костюмам, кубинцев – по именным браслетам на запястьях. Кого в упор, кого к стенке, и самое страшное – нет возможности постоять за себя, за своих, нет возможности убить хотя бы одного врага, чтобы не умереть неотомщенным.

– В общем, – завершил вводную часть генерал, – эти паскудники захватили наших людей. И не только наших. Там рабочие, инженеры и прочие иные специалисты из соц– и капстран, которые электростанцию этим черным придуркам строили. И самое для нас плохое – там жены и дети наших военнослужащих. Самих военнослужащих, по нашей информации, им взять не удалось – кубинские посты успели поднять тревогу, так что отстреливались ребята до последнего – и наши, и кубинцы. Вкруговую. Вот что значит караульная служба была поставлена!..

– Это плохо, – покачал головой Сарматов. – Нет, не то, конечно, что караульная служба хорошо поставлена. Плохо, что заложники… да еще женщины и дети. Это значит, Савимби может потребовать от нас все, что ему только в голову взбредет, так?

– Вот именно, вот именно, – согласно кивнул Толмачев и снова потянулся в ящик стола за коньяком. – Ну, раз у тебя налито, я чуток еще клюну, – подмигнул он Сарматову. И, крякнув над картой, поманил его: – Иди сюда, ближе. Я так понимаю, его цель – пресс-конференция для западных СМИ. С какими намерениями: во-первых, обнародовать факт нашего широкомасштабного военного присутствия в Анголе. Доказательств у него больше чем достаточно: документы погибших военнослужащих, инструкции по обучению пользованию новейшей военной техникой, жены и дети погибших, которых по дороге обработают так, что они скажут все, что от них потребуют. Во-вторых, лишний раз продемонстрировать, что только он способен бороться с красной угрозой. В-третьих, он попытается обменять заложников на своих попавших в плен боевиков. Да за такую впечатляющую победу Конгресс ему любую помощь выложит на блюдечке! Ну вот, теперь, я думаю, ты понял все, что было необходимо.

Сарматов задумчиво кивнул и склонился рядом с генералом над картой. Он действительно составил картину происходящего и понял, где ему придется отпуск проводить и чем заниматься в ближайшее время.

– Вот здесь мы засекли их последний раз с воздуха, – показал генерал пальцем на ничем не примечательную точку на карте. – Они движутся на юго-запад, на стык границ Замбии и Ботсваны. Дня через два вполне могут пересечь границу, если мы им в этом не помешаем. К акциям устрашения, к резне они прибегать не будут – не в их интересах. Кроме того, как я тебе уже сказал, там не только наши, но и несколько французов и пара западных немцев. Этих только тронь – вонь на весь свет поднимется! Ну, как мыслишь, что тут можно сделать?

– Пару вертушек нужно, взвода два спецназа, неплохо бы еще со стороны границы проход им перекрыть, – ответил Сарматов и выжидающе посмотрел на генерала.

– Неплохо, – грустно усмехнулся Толмачев. – Только ничего этого не будет. А будет тебе полтора десятка человек, правда, самых лучших, плюс транспорт для доставки освобожденных заложников в столицу. Вот и все, что мы можем тебе предложить. Выкинут тебя с ребятами в тридцати километрах от предполагаемого маршрута этих головорезов, а дальше пехом, ориентируясь по обстановке. Даже связью пользоваться вам не разрешили – есть надежные сведения, что за акцией Савимби следит ЦРУ. На связь выйдешь, только когда заложники будут освобождены…

– Не понял! – побледнел от гнева Сарматов. – Значит, вы запускаете нас безо всякой поддержки, без прикрытия? Ну а если Савимби возьмет да усилит группу захвата, поддержит ее серьезными силами, значит, вся операция насмарку и людей я зазря положу?

– Ну, тут я пас! – Толмачев развел руками. – Тут ничем помочь тебе не могу. Завелся у нас в Конторе один чин из новых – из демагогов. Из партаппарата. Когда-то руководил обучением этих повстанцев, которые теперь ему же на голову и насрали. Но поскольку он до конца облажаться не хочет, то и втирает всем и каждому в Генштабе, что, дескать, нам ни в коем случае нельзя даже пытаться их останавливать.

– Это почему же, интересно было бы узнать?

– Очень просто, – Толмачев опустил голову. – Они-де сразу половину заложников порешат к чертовой бабушке и на нас спишут.

– Хорошо, хрен с ним, но неужели их маршрут никак перекрыть нельзя? – не уступал Сарматов. – И овцы были бы целы, и никакой пресс-конференции!

Генерал, подумав немного, посмотрел на не тронутый майором фужер с коньяком, вдруг сказал:

– Может, все-таки выпьешь?

– Не буду! – Сарматов отрицательно покачал головой.

Толмачев решительно отодвинул от себя свой пустой фужер и отработанным командным голосом произнес:

– Сарматов, ты в отпуске, так что вполне можешь отказаться. Но сразу предупреждаю: если откажешься, то очередного звания в ближайшее время можешь не ждать.

Сарматов пристально поглядел в глаза генерала и вкрадчиво спросил:

– Не понял, товарищ генерал. Вы-то что мне советуете?

– Я? То же, что ты и сам, кажется, уже решил. По всему этому раскладу, думается, тебе бы лучше пока без очередного походить, – так же тихо ответил ему Толмачев. – Хоть без звездочки, зато спать спокойно будешь по ночам.

Сарматов, будто не замечая многозначительного взгляда начальника, поднял фужер с коньяком, выпил его одним залпом и глухо спросил:

– Когда лететь?..

Ангола

15 сентября 1985 года

Ночью джунгли кажутся каким-то страшным сказочным лесом. Со всех сторон несутся леденящие душу непонятные звуки, между деревьев то и дело мелькают горящие огоньки глаз недремлющих хищников.

– Ну, долго вы еще там будете копаться? – шепотом спросил Алан, ежась то ли от сырости, то ли от нервного озноба.

Сарматов с Силиным и Шальновым сидели под плащ-палаткой и изучали довольно приблизительную карту местности.

Самая что ни на есть Африка, чуть ли не здесь прошли когда-то маршруты Стенли и Ливингстона, но как-то все не так страшно, как в книгах: реки крокодилами не кишат, змеи с деревьев не свешиваются… Да и джунгли, оказывается, вовсе не сплошная непролазная древесная стена, а отдельно стоящие огромные деревья, под которые не может пробиться солнце… Вот только душно очень и влажно – ну, на то они, в конце концов, и тропики…

– Как думаешь, командир, успеем мы с этими чернозадыми до границы пересечься? – спросил Силин, наблюдая за ползущим по карте огромным рыжим муравьем.

– Хотелось бы, – Сарматов вздохнул. – Не очень-то меня радует перспектива вести по этим зарослям толпу ничему не обученных гражданских, да еще и с детьми.

– А ведь не известно, в каком они там состоянии… – поддакнул Шальнов. – Да уж, лучше бы перехватить их на нашей стороне – вряд ли лампасники рискнут нарушать границу даже ради полусотни ни в чем не повинных заложников. Хотя и граница-то эта – одно название…

– А когда, скажите на милость, наше начальство готово было подставиться ради людей, повинных или неповинных – все едино! – Выключив фонарик, Алан решительно откинул плащ-палатку и несколько раз подпрыгнул, разминая затекшие ноги. – Даже если бы там было не пятьдесят человек, а пятьсот. Нет человека – нет проблемы.

– Зато у нас этих проблем становится все больше и больше. – Шальнов достал из кармана пачку сигарет, но, оглядевшись по сторонам, со вздохом сунул ее обратно. – Как же мне эта маскировка надоела!

– Ладно, хорош трепаться. Нам еще километров тридцать пять отмахать надо, чтоб на этих борцов за идею выйти, – подвел итог Сарматов. Проверив, хорошо ли приторочена поклажа, он оглянулся по сторонам, стараясь прикинуть маршрут. – За мной, бегом марш!

И вот обутые в армейские ботинки ноги мнут многолетний пружинящий ковер полуистлевшей листвы, тени бойцов мелькают между упирающимися в небо деревьями, распугивая разномастную мелкую тропическую живность.

– Как думаешь, командир, может, их уже и в живых нету? – спросил Шальнов, поравнявшись с Сарматовым. – Может, террористы их всех уже погрохали? Ну сам посуди, зачем им этот геморрой – тащить через все джунгли каких-то несчастных строителей и жен военнослужащих? Или это, как тот самый чемодан без ручки: и тащить тяжело, и бросить жалко?

– Ну, вроде того, – откликнулся Сарматов, слегка замедляя шаг и то и дело оглядываясь по сторонам. – А вообще-то мы ведь уже обмозговали это со всех сторон. Заложники Савимби нужны? Нужны. А живы они главным образом потому, что за отрядом нет погони, верно?

– Правильно, – кивнул Силин. – Но ведь по всей стране объявлено чрезвычайное положение, мышь не проскочит.

– Ну, с этим я бы поспорил, – ухмыльнулся Сарматов. – Сам посмотри – мы уже почитай сутки продираемся, а пока ни одного патруля не встретили. Почему?

– Ну так джунгли ведь, – Силин пожал плечами.

– В том-то и дело. Тут не то что мышь, тут стадо слонов, целая вражеская армия со всеми обозами пройдет, а никто и не заметит. И просто так убивать заложников Савимби тоже не с руки, пока они ему нужны. А кроме того, угроза заработать имидж кровожадного ублюдка даже в условиях такой дыры, как эта чертова Ангола, Савимби, наверное, все-таки пугает. Представляешь, сколько крика будет в Америке, если он убьет заложников? Вот если мы – это другое дело… Правильно я мыслю, нет?

* * *

Все же они погорячились, решив, что ничего необычного в этом тропическом лесу нет. В низине, в долине какой-то не названной на карте реки, заросли становились все гуще и гуще, приходилось прорубать себе дорогу тесаками. Прямо из-под ног выскакивала какая-то мелкая живность, в одном месте при виде непрошеных гостей подняли жуткий крик обезьяны и стали швыряться в бойцов полуспелым инжиром, и самое противное – с каждым шагом из кустов поднимались несметные полчища мошкары. Сумрачная звериная тропа вывела их к небольшой реке.

Здесь было прохладнее, от воды потягивало свежей влагой, шелестели по берегу какие-то жесткие, словно из жести сделанные, травы, где-то ниже, за поворотом, утробно ревели гиппопотамы, было даже слышно, как они плюхаются в воде… Ну и Африка, вот так Африка…

Алан, идущий впереди, вдруг предупреждающе поднял руку. Все беззвучно подтянулись к нему.

– Тут какая-то техника застряла, – сообщил Алан Сарматову. – Вот я и насторожился – мало ли что…

Со всеми возможными предосторожностями группа окружила испятнанные яркими камуфляжными кляксами родные армейские «уазики», «козлы», как их кто-то когда-то презрительно-ласково окрестил. Людей рядом с машинами не было. Какие-либо следы человеческого пребывания тоже отсутствовали. По всему было видно, что машины попали сюда еще до наступления сезона дождей. Совсем вблизи стало заметно, что через кузова машин уже пробивается какая-то тропическая растительность, а сами они слегка покорежены пронесшимися здесь в сезон дождей бурями. Громыхала тщательно проверил все вокруг, нет ли где минных растяжек, но машины оказались даже незаминированными.

– Вот сволочи! – злобно сплюнул Бурлак сквозь зубы, заглянув в кабину ближнего вездехода. – Даже десяти тысяч километров на спидометре нету! Бензин кончился – вот и бросили. Тут еще оправдание какое-то есть: джунгли все-таки. А то ведь и на дороге бросают. Чуть сломалась машина – на фиг ее! Русские, мол, мудаки еще пришлют – интернациональная помощь называется. У них, у русских, всего много, да здравствует международная солидарность! К халяве, что говорить, и отношение халявное!

– Да ладно «уазики», даже танки вот так бросают на обочинах, – поддакнул Бурлаку Алан. – Честное слово, сам видел! Всего-то надо было трак натянуть, он бы и пошел. Ну как же! Станут эти борцы за свободу траки натягивать! Пусть он, танк этот, лучше сгниет, и хрен бы с ним! А приперлись бы мы сюда, как англичане или португальцы, вот тут бы эти придурки тот самый танк до блеска бы надраили, потому как сразу бы эти черномазые запомнили: те – белые – хозяева, а они – черные… ну, не слуги, бог с ними со всеми, но и не друзья.

Я тебе танк продал, ты его купил, а не взял в подарок. Тогда бы уж точно не только за собой – за нами бы все вылизывали!

– А тебе это надо? – удивился Сарматов. – Ну никак не ожидал я от тебя, Алан, таких расистских замашек!

– Мне-то не надо, – вздохнул Алан, захлопывая проржавевшую дверцу «уазика». – Это я так, для примера. Ехали бы на машине – быстрей бы дело шло.

– Ну и ладушки. Раз нет машины, движемся по-прежнему на своих двоих. Самый надежный способ, между прочим. А ну, кончай, мужики, треп, идем дальше! – скомандовал Сарматов.

Бойцы углубляются в джунгли, а над несчастными, брошенными в чужой тропической глуши русскими «козликами» повисает прежняя тишина. Когда же человеческих шагов на тропе не стало слышно совсем, на машину опустилась стайка золотисто-зеленых бананоедов…

Наконец, когда сквозь густую тропическую растительность начал пробиваться жиденький солнечный свет, Сарматов отрывисто скомандовал:

– Все, ребята, баста, привал. Всем есть и спать. Часовые меняются через два часа! Через шесть часов идем дальше.

Бойцы устало повалились на землю, утирая обильный пот. Некоторые из них так вымотались, что заснули мгновенно, даже не перекусив. Поесть можно будет потом, на бегу, зачем сейчас тратить на это драгоценные минуты?

– Командир, сколько нам еще топать? – донеслось до Сарматова сквозь тяжелую пелену одолевающего его сна. – Километров двадцать, наверно?

– Наверно, – Сарматов пересилил желание просто закрыть глаза и отключиться. – Это ты, Андрюха? – спросил он.

– Ага, – Шальнов сунул ему в руку открытую банку мясных консервов. – На, пожуй, командир, а то еще, чего доброго, до финиша не добежишь.

– Спасибо, – Сармат начал вяло жевать, но вдруг обнаружил, что чертовски проголодался, и моментально умял содержимое банки.

– Слушай, командир, у меня к тебе вопрос один, – продолжал тем временем Шальнов. – Как ты думаешь, они, ну негры эти, к встрече с нами готовятся? Ну, рассчитывают они на то, что заложников, может, кто-нибудь освободить попытается?

– Думаю, что да. К чему-нибудь такому они точно готовятся. Тут, Андрюха, без парней из Лэнгли дело не обошлось. У меня на этих шакалов-цэрэушников просто нюх теперь развился.

– Смешно получается, – вздохнул Шальнов. – Америка, так рьяно защищающая демократию во всем мире, способствует самым что ни на есть оголтелым террористам. А мы, враги демократии, защищаем демократические выборы в чужой стране. И это мы, в чьей собственной стране этих самых демократических выборов уже шестьдесят с лишним лет как не было.

– Но-но, ты полегче, – притормозил его Алан.

– И до этого еще триста, – вмешался в разговор Бурлак. – Один только раз мы себе правителя сами выбирали. Это когда народное ополчение поднималось. Минина и Пожарского, помните?.. Тогда первого Романова выбрали.

– Да-а, – усмехнулся Сарматов. – Потом еще аж целых четыре раза с Государственными думами попробовали, но не понравилось. Не пошло. Вот и разогнали их к чертовой матери. Что тут скажешь, скифы, дикий, варварский народ. Нам демократия ни к чему, нам вождя и учителя подавай. А у других мы демократию поддержим, как же, нам за чужую демократию своей кровушки не жалко.

– А что ж ты тут тогда делаешь, командир? – тихо спросил Бурлак. – Нет, ну я понимаю, базу янки к облакам запустить, чтоб больше не морозили ни в чем не виноватых студентиков. Но…

– А заложники? – Сарматов зевнул. – Они что, виноваты? И потом, видно, судьба у нас такая. Если разобраться, из-за чего наши казаки в Русско-японскую воевать перлись? Тоже ведь не за свою хату кровь проливать приходилось… Приказ есть приказ. – Сарматов сурово посмотрел на подчиненных. – Удивительно, какое это простое и емкое слово. Ладно, отставить разговоры, всем спать!

Опять за речным поворотом зарычал гиппопотам. А там, где-то впереди, катила свои воды знаменитая Лимпопо.

Ох, не ходите, дети, в Африку гулять!

* * *

Больно хлещет по голым ногам высокое степное разнотравье, развевается на ветру золотистая грива Чертушки.

– Эге-ге-ге-гей! – кричит мальчишка, не в силах сдержать переполнивший его душу восторг. – Эге-ге-ге-гей!

Конь несется как стрела. Скачет так, что только пыль из-под копыт летит по степи. Мчится на самую макушку старого кургана, потом вниз, к балке, оттуда на берег реки и, наконец, на полном ходу врубается в прохладную, прозрачную воду Дона-батюшки.

Пацаненок вылетает из седла и ныряет вниз головой. От прохладной воды тело поначалу цепенеет и душу охватывает восторг. Мальчишка долго плывет под водой, с каким-то восторженным интересом рассматривая речное дно. Постепенно тело привыкает к температуре воды, и становится тепло.

А потом он лежит на берегу, подставляя ласковым солнечным лучам худые мальчишечьи плечи. По реке медленно-медленно проплывает баржа. На корме сидит старик и ловит рыбу, попутно обозревая давно знакомые берега.

Чертушка пасется неподалеку. Щиплет сочную прибрежную траву, изредка поглядывая на пацаненка большими умными глазами.

* * *

… – Подъем, командир! – кто-то трясет Сарматова за плечо, вырывая его из сладкого сна. – Вставай, майор, идти пора.

– Что такое? – Сон моментально прошел. Сарматов вскочил на ноги. – Что, уже время? Не может быть.

– Нет, не время, – Алан оглянулся по сторонам. – Я тут патруль заприметил. Чуть сам не засветился.

– Какой патруль? – спросил Сарматов, окончательно проснувшись. – Чей? Правительственный?

– Нет, повстанцы. Три человека здесь бродили.

– В какую сторону они прошли?

– Туда, – Алан махнул рукой на юг. – Они только что прошли, минуты три назад.

– Что за ерунда?.. Кто у нас часовой? Ко мне его, быстро!

Через мгновение часовой стоял навытяжку перед Сарматовым, переминаясь с ноги на ногу. Это был новичок в команде, и он растерянно глядел на командира, как будто чем-то провинился.

– Ну, давай рассказывай. Где видел, сколько их было, как себя вели? – спросил Сарматов, ободряюще кивая парню.

– Нормально вели, – ответил тот. – Шли себе по тропинке и болтали. Я их еще издали услышал. Залег за деревом, они меня даже и не заметили.

– Странно, – нахмурился Сарматов.

– А чего странного, командир? – удивился присоединившийся к бодрствующим Бурлак. – Странно, что тут патруль этих повстанцев? Так это, наоборот, хорошо, значит, мы уже близко подобрались. Надо было хватать их, пока тепленькие, и всех делов.

– Надо проверить, может, это просто крестьяне какие-нибудь? Может, тут деревня неподалеку? – Сарматов достал планшет и стал изучать карту местности. – Да нет, вроде никаких признаков населенных пунктов.

– А почему это не может быть патруль? – никак не унимался Бурлак. – Значит, повстанцы эти тут неподалеку где-то. Наверняка в двух шагах отсюда их лагерь. Могу палец дать на отсечение!

– Без пальца останешься! – тихо засмеялся Хаутов. – С командиром лучше не спорить, сам знаешь.

– Как, ты говоришь, они себя вели? – еще раз переспросил Сарматов, задумчиво глядя на часового.

– Ну как, обыкновенно, спокойно, – пожал тот плечами. – Шли, переговаривались о чем-то, смеялись даже. Вот только над чем, я не понял. Я ж языка ихнего не знаю.

– Смеялись, говоришь? Значит, нам еще сутки топать как минимум. А то и двое.

– Это почему? – Бурлак удивленно поглядел на Сарматова. – Ну ты хоть объясни, командир.

– Да это же проще простого, – Сарматов сел на поваленный ствол дерева. – Вспомни, нас этому еще на базе подготовки учили. Если хочешь уйти от погони, нужно пустить ее по ложному следу. А у этих черномазых, кстати, тоже наши инструкторы были, может, даже те же, что и у нас. Так что, скорее всего, эти патрульные – просто липа. Савимби со своими дружками из Лэнгли ведь наверняка знает, что за его головорезами пустили вдогонку русских спецов. Ему у нас сутки выиграть нужно, не больше. А эти трое нас полсуток по джунглям промотают, если мы за ними попремся. И никакие они не патрульные. Ну какой, спрашивается, патрульный, зная, что вся страна, можно сказать, ищет заложников, будет идти по лесу и громко смеяться? Тем более что мы знаем, как они ведут себя в боевых условиях. Так шумят только тогда, когда хотят привлечь внимание. Здесь они немного грубо сработали. Так что мы дальше пойдем, не обращая на них никакого внимания.

* * *

Зеленое месиво зарослей нехотя расступается перед горсткой измученных долгим переходом людей. Растительности вокруг столько, что в глазах начинает рябить от разнообразных оттенков этой палитры.

Впереди всех, как всегда, шел Сарматов. Отчаянно работая тесаком, он время от времени отдавал отрывистые приказания:

– Не растягиваться… Отставить разговоры… – внезапно он остановился: – Всем отступить на десять метров. Тут сувенир, – громко сказал он.

Голос командира был спокоен, но настолько убедителен, что все без лишних слов отступили назад.

Сарматов нагнулся к земле и понял, что действительно не ошибся. Нога вовремя почувствовала стальную проводку, натянутую тугой струной возле самой земли.

– Что там, командир? – тихо спросил Шальнов, высовываясь из-за дерева. – Может, помочь?

– Не надо, здесь ничего сложного, ерунда, – Сарматов опустился на четвереньки и пополз в кусты, куда отходит растяжка. – Так и есть, простая «лимонка». Наша, между прочим.

– А ты, командир, чуть цинковый мундир не схлопотал, – донесся до Сарматова голос Бурлака.

Перерезав провод, Сарматов открутил «лимонку» от дерева и сунул ее в карман куртки.

– Значит, так… – он улыбнулся, хотя улыбка вышла несколько натянутой. – Вот теперь мы действительно рядом с этими черными парнями. Можно сказать, вышли на финишную прямую. Всем двигаться с предельной осторожностью. Если выдадим свое присутствие раньше времени, они могут запросто перебить заложников. С них станется.

Бурлак подошел к Сарматову, присел рядом с ним на корточки и оглянулся по сторонам:

– Командир, может, дозор вперед выслать?

– Дело говоришь. Отбери двух человек. Пусть они идут перед нами. Если что подозрительное заметят, условный сигнал все знают.

Бурлак отобрал двух парней посмекалистей, и они с Аланом проинструктировали их:

– Идти перед нами за пятьсот метров. Передвигаться так, чтобы даже птицы кричать не переставали. Про условные знаки вы все знаете.

Двое тут же исчезли в огромных, опутанных ярколистными лианами кустах.

– Двигаемся дальше, – скомандовал Сарматов через двадцать минут. – И советую всем смотреть под ноги, если не хотите, чтобы вас разметало на кусочки.

Отряд продвигался вперед, приближаясь к заветной цели.

– Как думаешь, это для нас подарочек был приготовлен? – спросил Шальнов у Сарматова, размахивая тесаком так, что лианы, преграждающие путь, разлетались как паутина. – Или это просто так – случайность, от прежних сражений осталось?

– От прежних сражений, говоришь? – Сарматов, ухмыльнувшись, достал из кармана «лимонку». – На, посмотри, она еще в заводской смазке. Какие уж тут прежние сражения!

– Может, охотники поставили? – предположил Бурлак, рассматривая «лимонку» и возвращая ее командиру. – Они часто так охотятся. На тропе к водопою привяжут громыхалку и ждут.

– Вряд ли, – ответил Сарматов, продолжая отчаянно работать тесаком. – Если уж охотиться с гранатой, то на крупную дичь. На буйвола какого-нибудь. А ведь его мало убить, его еще до места дотащить надо, а селений тут близко нет. Да и буйволы по таким дебрям не ходят.

– Хорошо. А как эти черномазые, по-твоему, могли узнать, что мы именно этим путем пойдем?

Ответить Сарматов не успел, потому что впереди раздался испуганный крик одного из бойцов:

– Командир, сюда, быстрее!

Сарматов побежал на крик, не забывая, однако, глядеть под ноги.

– Ну что там такое?

– Там… Там… – заикаясь, стал объяснять молодой розовощекий боец. Глаза у него были полны ужаса, а руки тряслись. «Как все-таки плохо, что отряд формировался на скорую руку! – подумал Сарматов. – Вроде и подготовленные ребята эти новички, а настоящего опыта ни у одного нет. И когда он у них еще появится…»

– Говори толком, что там? Где там? – тихо спросил Сарматов. – А ну, возьми себя в руки и не устраивай истерики.

– Там, в яме, за кустом… – пытаясь удержать дрожь, ответил боец.

Оставив его приходить в себя, Сарматов бросился к яме, раздвинул кусты. От увиденного у него сами собой сжались кулаки, а в груди закипела бессильная ярость.

В яме лежали те самые дозорные, которых он выслал вперед около часа назад.

Правда, на людей они уже мало были похожи: тела расчленены, вероятно, тяжелым ножом типа мачете, головы исчезли.

– Сволочи… Зверюги… – прошептал сквозь зубы Бурлак, застывший за спиной командира. – Мало им было убить, так они еще и…

– Вот тебе и ответ на вопрос, откуда они знают, что мы пройдем именно здесь, – Сарматов незаметно оглянулся по сторонам. – Да они, сволочи, просто следят за нами. И, видно, уже давно. Ладно, раз играем в прятки, так уж по полной программе. Я им сейчас такие прятки устрою… Силина ко мне!

– Я тут, командир, – подал голос Силин, который, оказывается, тоже стоял неподалеку.

– Значит, так, остаешься за старшего, – Сарматов открыл планшет. – Двигаться исключительно вот в этом направлении и на предельной скорости. Никакой разведки вперед больше не посылать, я и так на их этот трюк купился. Все понял?

– Я-то все понял, – пожал плечами Силин. – А ты куда собрался, командир?

– За меня не волнуйся. Мы с Аланом следом за вами пойдем. Посмотрим, что за пастух нас так хорошо пасет.

– Понял, – ответил Силин и скрылся в зарослях.

Через десять минут останки убитых опустили в наскоро вырытую могилу и забросали красной африканской землей. Постояв немного над невысоким холмиком, отряд продолжил движение. Когда стихли шаги бойцов и хруст ломающихся под напором их тесаков лиан, от толстого разлапистого дерева отделились две еле заметные тени и тут же скрылись в пышной растительности.

– Заметил что-нибудь? – еле слышно, практически беззвучно шевеля губами, спросил у Алана Сарматов.

– Нет, командир, – покачал тот головой.

– Пошли дальше.

Двигались они настолько неслышно, что даже птицы не переставали вольготно кричать на деревьях.

Внезапно Сарматов резко остановился и поднял руку. Алан замер, тщетно пытаясь рассмотреть в зеленом месиве листвы то, что так насторожило командира.

Сарматов медленно присел и показал Алану пальцем куда-то направо.

И тут Алан наконец заметил едва различимые человеческие силуэты.

Двое. На обоих были маскировочные халаты, а в руках снайперские винтовки. Рука Алана медленно потянулась к кобуре пистолета. Но Сарматов остановил его движением руки и вынул десантный нож. Алан кивнул.

Люди в маскхалатах между тем о чем-то тихо переговаривались. Один из них, тот, что поменьше ростом, скорее всего был командир, ибо говорил преимущественно он, а второй только согласно кивал. Оба чернокожие. Хотя, честно говоря, Сарматов не удивился бы, если бы они оказались белыми…

– Командира берем живьем, – еле слышно прошептал Сарматов и беззвучно растворился в чаще. Алан крался за ним следом, внимательно наблюдая за тем, чтобы не наступить на сухую веточку или чавкающую болотину.

Каждый метр давался Сарматову и Алану с невероятными усилиями. Но вот спины противников уже хорошо стали видны между деревьями.

Десять метров… Девять… Восемь… Шесть…

Сарматов уже начал приподниматься для броска, когда двое охотников за головами вдруг, не задерживаясь больше, резво двинулись в том же направлении, что и ушедший отряд. Майор услышал, как у него за спиной еле слышно чертыхнулся Алан.

Зато двигаться теперь было значительно легче. Люди в маскхалатах слишком сильно прислушивались к собственному шуму, чтобы различать еще какой-нибудь другой.

Все произошло почти мгновенно и совсем неслышно. Молнией метнувшись к противнику, Сарматов ловкой подсечкой сбил главного с ног, а второму с размаху вонзил нож прямо в горло, по самую рукоятку. Фонтаном хлынула кровь из перерезанной артерии. А Алан уже трудился над пленным. Ударив его в область сонной артерии, он деловито стал вязать его по рукам и ногам.

– Ну вот и всех делов, – улыбнулся Хаутов командиру, закончив работу.

– Если бы… – Сарматов огляделся по сторонам. – Ладно, пошли наших догонять.

Пленный постепенно пришел в себя и теперь смотрел на неизвестно откуда взявшихся русских с нескрываемой ненавистью.

– Ты мне тут глазками не сверкай!.. – грозно посоветовал ему Алан. – Вставай и ножками топай. Я тебя на загривке тащить не собираюсь, так и знай.

– Не кричи! – подхватив снайперскую винтовку, Сарматов стал на колени и начал обшаривать карманы убитого, стараясь не слишком испачкаться в крови.

– А чего? – Алан удивленно огляделся по сторонам. – Нет же никого.

– Ты в этом уверен? – Сарматов вздохнул и покачал головой: – Ох, Алан, горячая кровь! Слушай, слушай во все уши!

Пленный тщетно старался понять, о чем переговариваются двое русских.

– У него холодного оружия нет, если не считать вот этого, – Сарматов швырнул на траву перочинную безделушку. – У пленного, правда, есть кинжал, но совсем небольшой. Усекаешь?

– Пока нет, – непонимающе глянул на него Хаутов.

– Нашим ребятам головы, как бритвой, отчикали. Ты же сам видел, я при тебе рану осматривал, – Сарматов не сводил холодных глаз с пленного. – Эти двое не могли этого сделать – им просто нечем. Значит, был еще кто-то третий. Да и голов мы не нашли. Теперь понял?

– Теперь да, – мгновенно насторожившись, ответил Алан.

– Так что, по крайней мере, одному из них все-таки уйти удалось, – закончил Сарматов.

Через полчаса они с Аланом и пленным снайпером уже настигли свой небольшой отряд.

– Где переводчик?! – крикнул Бурлак. – Переводчика сюда живо! Тут одну макаку поймали, потолковать бы надо!

Переводчик долго о чем-то расспрашивал пленного, но тот только ухмылялся и сплевывал себе под ноги.

– Не хоцэт говорийт… – с сожалением констатировал молодой лейтенант-анголец. – Совсем говорийт не хоцэт.

– Головы он, сука, нашим парням резать хотел, а поговорить с нами он, видите ли, не хочет! – взорвался вдруг Силин, подскочил к пленному и, схватив его рукой за горло, оторвал от земли. – Слышь, друг, тебе лучше с нами поговорить, а то я тебе голову резать не стану. Я ее тебе просто оторву, черепушку твою пустую.

– Отставить! – крикнул Сарматов. – Ну что вы все стоите, оттащите его!

– Ты меня понял? – тихо спросил Силин, продолжая держать барахтающегося боевика в воздухе. – Скажи, что ты меня понял, и я тебя поставлю на землю.

И повстанец вдруг ответил по-русски полузадушенным голосом:

– Понял… Пусти…

От неожиданности все резко замолкли. Громыхала аккуратно поставил пленного на землю, одернув на нем куртку, и сказал:

– Вот и хорошо. Только ты смотри не обмани.

– Не обману… – покрутил тот сильно помятой шеей.

Сарматов достал планшет с картой:

– Покажи, где вы собирались пересекать границу.

– Не знаю точно… – пленный снова помотал намятой шеей и, наткнувшись на ледяной взгляд Силина, поморщился от страха. – Вот тут, тут переправа…

– Когда вы планируете переправиться? – Сарматов сделал пометку на карте.

Но пленный не ответил, вдруг как-то судорожно дернувшись, он повалился на землю. Никто не успел толком сообразить, что произошло.

– Эй, ты чего? – Бурлак перевернул пленного на спину. Изо рта у того текла кровь, а вместо глаза зияла огромная дыра.

– Вот и третий объявился… – прошипел сквозь зубы Сарматов, оглядываясь по сторонам. – Что-то нас сегодня, как туристов каких, подловили! А ведь профи называемся! – Он посмотрел на своих бойцов, которые, мгновенно сообразив, что к чему, повалились на землю. Раздались щелчки сразу нескольких передернутых затворов.

– Отставить, – громко скомандовал Сарматов. – Никому не стрелять! Я приказываю!

– Прочесать надо все вокруг! – тихо прошептал ему на ухо Шальнов. – Он тут, этот стрелок, где-то рядышком. Раз стрелял с глушителем, значит, в радиусе трехсот метров, не больше.

– Отставить. – Сарматов вдруг спокойно поднялся с земли и встал в полный рост. – Я так думаю, снайпер уже, поди, к своим подбегает. На то он и рассчитывал, что мы тут застрянем, пока «зеленку» прочесывать будем.

– А что ж делать? – спросил Бурлак.

– Единственное, что нам остается, – это добраться до их отряда раньше него, – Сарматов вздохнул и поднял с земли планшет с картой. Развернув ее, он стал внимательно всматриваться в план. – Значит, от убитого мы знаем, что переправа будет примерно вот тут… Внимание, слушай мою команду!

В одно мгновение все замолкли.

– Значит, так, – сказал Сарматов уже спокойнее, – судя по всему, нам осталось идти не больше пятнадцати километров. Поэтому двигаться мы будем на предельной скорости. Просьба не отставать, при появлении опасности – какой бы то ни было – себя ни в коем случае не обнаруживать. На месте мы должны быть еще до захода солнца. Повторяю: отставать никому не советую – ждать никто не будет. Не имеем права. Вопросы есть?

Никто не ответил.

– Следовательно, вопросов нет… – констатировал Сарматов. – Вот и отлично. Тогда вперед…

Позади себя Сарматов слышал громкое дыхание уставших от долгого марш-броска людей. Пот застилал лицо. Очень хотелось остановиться хотя бы на минуту. Всего только на одну минуточку, чтобы попить из фляги и перевести дыхание. Но Сарматов не мог этого сделать, просто не имел права. Он знал, что если сейчас остановиться, то никакими силами больше не заставить людей снова бежать.

– Давай сюда свою железяку, командир, – услышал Сарматов голос Силина.

– Отставить, Силин. У кого-нибудь другого возьми, если тебе со своим грузом бежать скучно, а я пока еще стою на ногах.

– Долго еще топать? – спросил тот.

– Чуть-чуть, – хрипя, ответил Сарматов.

…Наконец вдали между деревьями начал мигать солнечный свет.

– Что это? – спросил у Сарматова Алан.

– Это значит, что мы уже пришли, – Сарматов на ходу открыл планшет. – Вот видишь, это река. Здесь единственное место, где можно спокойно переправиться на тот берег. Река тут очень мелкая, узкая. В этом месте мы их и встретим.

Через пять минут отряд действительно вышел к реке.

– Значит, так… – сказал Сарматов, глядя на часы. – У нас есть часа два-три. Может, меньше. За это время нужно организовать засаду. По нашим данным, у черномазых по меньшей мере двадцать человек плюс отличный щит из пятидесяти заложников. Это их преимущество.

– Хорошо бы, конечно, всех живыми вытащить… – пробормотал Бурлак, играя желваками. – Эх, сюда бы еще несколько десятков бойцов. Окружили бы их по всем правилам – ни один бы выстрелить не посмел.

– А нас полтора десятка, – вздохнул Силин, скидывая на землю амуницию. – И до границы тут всего ничего… Вон два с половиной километра, они из чащи выйдут, а мы на открытом пространстве их ждать должны. У них все плюсы, у нас все минусы.

– Значит, нам нужно просто поменяться местами, – вдруг заявил Сарматов.

– Как это? – удивился Алан. – Мы что, тоже заложников брать будем?

– Нет, конечно, – улыбнулся командир. – Но мне тут одна неплохая мыслишка в голову пришла. Нужно будет ее попробовать.

Отряд движется очень медленно. Понуро бредет колонна изможденных людей, одетых в штатское. Охранники изредка подгоняют еле плетущихся женщин, но это не дает ровным счетом никакого результата. Буквально падающие от усталости мужчины несут на руках детей – тех, что поменьше.

Впереди и позади колонны идут два небольших отряда боевиков – человек по десять. Пленных особо никто не охраняет – мало кому захочется бежать в непроходимые джунгли, где одинокому беглецу уготована верная гибель.

Вдруг где-то впереди, со стороны реки, раздается дробь автоматных очередей.

– Увсе стоят! – прокричал на ломаном русском один из боевиков. – Сидэт все на зэмля! Быстро! – повторил он на таком же плохом английском.

Пленные покорно сели на землю. Боевики, оставив нескольких человек охраны, быстро удалились в чащу.

– Ну, теперь можно вызывать вертушки, – тихо шепнул Сарматов радисту. – И пусть будут здесь через час, не позже.

– Есть вызывать вертушки, – радист щелкнул тумблером и начал тихо бормотать в микрофон: – Улей, Улей, я Пчелка, я Пчелка. Можно пускать Шмеля. Как понял? Можно пускать Шмеля! Прием.

– Вас поняли. Шмель будет через час.

– Ну, все. Теперь вперед! – скомандовал Сарматов.

Из кустов на поляну выскочили три человека. Никто из боевиков Савимби даже не успел ничего толком сообразить: двое часовых сразу же упали на землю с перерезанными глотками, один получил ножом под лопатку, а еще двое нарвались на прицельные выстрелы.

Услышав выстрелы, несколько женщин из числа заложниц вскочили и в ужасе с визгом бросились в кусты. Но вовремя спохватившийся Силин перегородил им дорогу.

– Не вопите, ради бога! – пробасил он. – Все будет хорошо. Только ведите себя тихо. Сядьте обратно на землю. Никому не двигаться с места без команды.

– Наши! – облегченно вздохнул кто-то в толпе пленных.

– Ваши, ваши. Так что прошу слушаться, если хотите до дому спокойно добраться.

Алан с Бурлаком тем временем лихорадочно разматывали проволоку.

Раздается первый взрыв. А сразу за ним второй.

– Есть! – радостно закричал Сарматов. – Купились. Быстрей устанавливай ловушки, пока они не сообразили, что это всего лишь пять человек на реке шумят.

– Может, мы могли бы помочь чем-нибудь? – раздался неуверенный мужской голос из толпы заложников.

– Среди вас есть бывшие военные?

– Есть, – с земли поднялись несколько мужчин.

– Вот и отлично, – улыбнулся Сарматов. – Берите оружие убитых боевиков и уводите людей. Начните с самых слабых…

– Куда уводить? – спросил седой мужчина лет пятидесяти, вынимая из-за пояса одного из убитых пистолет. – Куда, скажите на милость, их уводить? Дороги мы не знаем. Кроме того, многим нужна медицинская помощь…

– Вон туда уводите! – показал рукой Сарматов в сторону, где клонилось к закату солнце. – Только быстрее, очень вас прошу! Медицинская помощь будет чуть позже!

Люди привычно сбились в нестройную колонну, которая, медленно пересекая открытое место, начала удаляться в сторону леса.

– Ох, поспешили бы они, – бурчал Бурлак, прикручивая к дереву последнюю «лимонку». – Ну, теперь начнется… Как ты думаешь, командир, неужели получится? Никогда бы не подумал, что черномазые на такой простой трюк купятся.

– Если честно, это-то мне меньше всего и нравится… – Сарматов занял позицию у большого разлапистого дерева. – Как-то слишком гладко все прошло. Нам нужно было хотя бы пару человек прикрытия с колонной отправить.

– Так еще не поздно, командир, – ответил Бурлак. – Можно их отправить вдогонку.

– Поздно!

В лесной тишине уже отчетливо слышались голоса и звуки шагов. Было ясно, что приближалась большая группа людей.

– Ну, вот и они, дождались. Всем приготовиться. – Сарматов аккуратно снял защитный колпачок с прицела снайперской винтовки. – Не стрелять до тех пор, пока не сработает первая мина.

Боевики приближались все ближе и ближе. Уже был слышен треск ломающихся веток.

– Бегут, придурки! – ухмыльнулся Силин. – Догадались, что подстава какая-то. Ну что ж, молодцы, что догадались. Да только поздно вы до этого додумались, ребятки!..

В кружеве листвы начинают проглядывать человеческие силуэты. Бегущие фигуры одна за другой проскальзывают в перекрестье прицела сарматовской винтовки. Он хорошо видит первого из бегущих. Тот слишком торопится, совершенно позабыв об осторожности и даже не утруждаясь смотреть под ноги. Высокий, атлетического сложения негр с разбегу налетает на поставленную ловушку, и тут же раздается взрыв. Со страшным воем летит наземь обезображенное тело африканца.

Вопли его тут же заглушают сухие автоматные очереди. Град пуль сыплется на боевиков со всех сторон. Бросаясь в кусты, укрываясь за поваленными стволами, они начинают лихорадочно отстреливаться.

Сарматов стрелял редко, но зато наверняка. Он увидел, как один крепыш, прячась за деревом, перезаряжал автомат Калашникова. «Хорош паренек, да не жилец», – подумал майор, и палец его медленно надавил на спусковой крючок. Раздался щелчок, больше похожий на треск сломавшейся ветки, и крепышу снесло полголовы. Второй, немолодой уже боевик, перебегал от дерева к дереву. Поймав его в прицел, Сарматов выдохнул и плавно нажал на спуск. Приклад мягко отдал в плечо, и бегущий, словно споткнувшись, уткнулся лицом в землю…

Вдруг возле самого виска Сарматова просвистела пуля! Она впилась в дерево, выбив из ствола белую щепу.

– Ну надо же, какая-то сволочь уже пристреляться успела! – пробурчал Сарматов себе под нос и быстро перекатился на другое место.

– Вертушки! Слышите, вертушки! – радостно прокричал рядом знакомый голос.

Сарматов вслушался в мерный гул идущих вдоль границы вертолетов. «Три вертушки», – отметил он про себя и посмотрел на часы.

– Командир, слышишь, отходить надо! – дернул Сарматова за ногу Силин. – Я так мыслю, что черномазых уже немного осталось, не сунутся они. А нам нужно гражданским помочь погрузиться, тем более что наши, которые у реки, должны с минуты на минуту этим героям в спину шарахнуть.

– Отставить! – приказал Сарматов, продолжая целиться в очередного, показавшегося из-за ствола дерева боевика. – Ты что, Саня, не понял, что ли? Это же не наши вертушки. Наши так быстро прилететь не могли. Наши будут минут через сорок, не раньше! Так что не высовываться!

– А как ты это гражданским объяснять собираешься? – тяжело задышав, спросил Силин. – Ведь они же сейчас к этим вертушкам кинутся, разве ты не понимаешь? Тут им всем и крышка!

Сарматов на мгновение замер, соображая, что Силин прав и через несколько минут может случиться непоправимое. Решение пришло внезапно. Майор вскочил на ноги и начал лихорадочно карабкаться на ближайшее высокое дерево. В ствол рядом тут же впилась прицельно пущенная пуля.

– Прикройте меня! – прокричал Сарматов и, цепляясь за ветки, стал взбираться все выше и выше.

Еще несколько пуль сбили листву в каком-нибудь сантиметре от его головы. Сарматов старательно полностью укрылся в листве кроны, и пули начали ложиться как попало. Было видно, что снайпер стрелял уже наобум.

Вдруг опушка джунглей, на которой засели боевики, буквально разорвалась на части от грохота, крика и воя. Взрывы гранат подняли в воздух над джунглями сотни, тысячи, десятки тысяч птиц. Из чащи донеслись вопли, мало похожие на человеческие.

– Сармат, я к заложникам! – снизу дал о себе знать Алан. – Наши этих козлов с той стороны приперли, теперь никуда им не деться!.. А я гражданских придержу, чтобы они, не дай бог, к вертолетам не ринулись!

– Давай, родной, давай… – согласился Сарматов, карабкаясь все выше и выше – на самую верхушку громадного тропического дерева. Под носом у него сорвалась с оглушительным треском какая-то птица, но все внимание майора было обращено к вертолетам. Их гул становился все ближе и ближе, хотя из-за листвы вертушек еще не было видно. Тем временем под Сарматовым уже начали трещать ветки. Казалось, еще немного, и какая-нибудь не выдержит его немалого веса и сломается. Но майор и не думал останавливаться.

Наконец он нашел достаточно удобное место. Это была развилка дерева, образовавшая нечто наподобие седла. Быстро устроившись в нем поудобнее, Сарматов достал из-за спины снайперскую винтовку. Небо затянуло дымкой, солнце скрылось за набежавшей тучей.

Вокруг, куда ни кинь глаз, простирался необъятный зеленый океан джунглей.

– Ну, где вы там? Ну покажитесь, красавчики, – пробормотал Сарматов, припав глазом к прицелу. – Эх, давно я на летающую дичь не охотился…

* * *

– Как оружье держишь, чертеныш?! Эдак тебе и плечо отобьет, и ружье не удержишь. Оно ж у тебя в болото улетит, как ты потом его достанешь? Само собой, и селезень уйдет. Ты ружье нежно держи, но крепко, как бабу. Хотя откуда тебе знать, как бабу держать надобно, – дед смутился и почесал сквозь старый картуз затылок.

Камыши тихо шелестели от прикосновений легкого ветерка и похрустывали под ногами. Осторожно раздвигая их, дед вел маленького Игоря за собой. Детские руки крепко сжимали старую тулку.

– Ты в ружье не цепляйся, оно от тебя не сбежит… Вона, вона полетели, смотри, – дед Платон толкнул мальца в бок. – Ты теперя не торопись. Не пали почем зря. У тебя на два выстрела только времени будет, пока они в камыш нырнут. Получше целься…

Утки летели низко над камышом.

– На курок плавно жми, не дергай, – шепнул на ухо мальчугану дед.

Пацаненок, волнуясь, целился медленно и, как поучал дед, плавно нажал на курок. Раздался выстрел, и утка, кувыркаясь, полетела вниз.

– Молодец, пацан! – возбужденно проклекотал дед, вглядываясь в чистое голубое небо, откуда камнем летела на землю подстреленная утка. За ней показались еще две. Было видно, что они торопились поскорее нырнуть в спасительные камыши. – Давай стреляй снова, а то уйдут.

Но пацан теперь уже не спешил. Поймав на бугорок мушки жирного селезня, он медленно провожал стволом его полет…

Громыхнул второй выстрел. Селезень, кувырнувшись в воздухе и оставив облачко перьев, начал падать, продолжая беспомощно хлопать крыльями, словно хотел ухватиться ими за воздух.

– Попал! – радостно крикнул дед Платон, потрясая в воздухе старой двустволкой.

Селезень камнем упал в воду, подняв фонтан брызг… Последний, третий, испуганно шарахнулся в сторону и через несколько секунд пропал из виду.

– Это ничего. Последнего бы тебе все равно не получилось подстрелить. Ни у кого еще не получалось… Ну молодец! – дед ласково потрепал внука за чуб. – Это ж надо, в таком малолетстве и с одной зарезки двух селезней взять…

Пацаненок вздохнул, счастливо глядя в небо.

* * *

– Науку твою помню, дедуля, – пробормотал Сарматов, плавно водя стволом винтовки из стороны в сторону, – вовек мне ее теперь не забыть.

Внезапно в просвете между листвой, прямо перед глазами майора, выплыло три больших грязно-зеленых вертолета…

– Ох, научил, дед, – прошептал Сарматов и поймал ближайший вертолет в перекрестье прицела. Подкрутив шкалу на дальность, он взял сначала в прицел фигуру пилота, но потом вдруг опустил винтовку и лихорадочно стал рыться в карманах.

– Есть, слава богу, – Сарматов вынул из кармана несколько патронов с зелеными головками.

Вертолеты, кажется, неслись прямо на майора.

* * *

Сарматов быстро набил магазин патронами с зелеными головками.

Внезапно все три машины, подставив ему брюхо, вышли на вираж, решив либо вмешаться в течение боя, либо подхватить заложников.

Сарматов решительно вскинул винтовку. Пятнистый бок среднего вертолета попал в перекрестье его прицела… Майор плавно нажал на спусковой крючок. Звонко хлопнул выстрел…

Вертолет вдруг завис в воздухе и, как пес, укушенный под хвост блохой, начал крутиться на одном месте. Все вокруг него окуталось серым удушливым дымом.

– Сейчас, сейчас я его сделаю. Не уйдет… – прошептал Сарматов, поудобнее устраиваясь в своем «седле».

Один из вертолетов чуть не врезался в подбитую машину. Натужно свистя лопастями, вертушка стала почти на дыбы и медленно поползла вверх, меся лопастями влажный тропический воздух, карабкаясь все выше и выше в знойное, затянутое дымкой небо. Майор вновь нажал на спуск…

Столб пламени взвился прямо к небу. Единственный уцелевший вертолет, натужно ревя двигателями, ушел, уже не таясь, в сторону границы и через несколько секунд скрылся в облаках.

– Ну, вот и все… – Сарматов вытер пот со лба, провожая удаляющийся вертолет взглядом… Третьего взять не удалось…

– Ур-ра-а! – донесся откуда-то снизу радостный крик. – Вертушки горят!

Быстро скатившись с дерева, Сарматов попал прямо в объятия Бурлака.

– Молодец, командир! – не переставая озираться по сторонам, высматривая место, откуда продолжал стрелять снайпер, радостно прокричал Бурлак. – Четко сработано.

– Ладно, собирай наших, – устало сказал Сарматов, – давай потихоньку к лесу отходить.

– Да чего там к лесу?! Еще немного – и мы их всех, как клопов, передавим.

– Мне что, два раза повторять? Это приказ, – рявкнул Сарматов.

– Есть… – ответил Бурлак. Недоуменно глядя на командира, он быстро исчез в кустах.

Постепенно стрельба стихла. Солдаты противника исчезли, растворившись в джунглях, словно их и не было. Сарматов побежал вслед за Бурлаком.

Весь отряд уже в сборе. На всякий случай бойцы продолжали держать на прицеле опушку.

– Потери? – первым делом спросил Сарматов.

– Нет потерь, командир, – тихо-тихо, как-то удивленно пробормотал молодой розовощекий боец. – Представляешь, никого.

– Кроме тех двоих… – Сарматов посмотрел на часы. – Молодцы, кто на том берегу шумнул. Эти… придурки черные сразу купились.

– И к нам на подмогу вовремя поспели, – добавил Бурлак, перезаряжая автомат. – Тисочки просто обалденные вышли. Еще бы немножко, и…

– Кончай разговоры, ребята. За мной, бегом марш! – резко скомандовал Сарматов. – Бурлак и Силин – замыкающие. Глядеть в оба!

Прислушиваясь к каждому шороху, Сарматов начал углубляться в лес. Бойцы послушно направились за ним.

* * *

Заложники, сгрудившись, смотрели на догорающий остов вертолета. На лицах у людей был написан неподдельный ужас.

– Это ведь не наши? – тихо спросил у Сарматова подбежавший к нему Алан. – Или у наших маскировка такая?

– Не маскировка, чужие это вертушки, – на ходу ответил Сармат. – Всем встать и за мной! – скомандовал он. – Меньше чем за десять минут нам нужно пройти целый километр по непролазной чаще.

– Но люди устали! – возмущенно воскликнул кто-то из заложников.

– Уставшие могут никуда не ходить, – спокойно ответил Сарматов, не сбавляя хода. – Только сразу предупреждаю, никто за вами второй раз не полетит. Поэтому советую лучше слушаться меня. Всем понятно? – И обратился к своим: – Бойцам отряда, за исключением тех, кто в дозоре и охранении, оказать помощь детям, женщинам и больным!

Больше желающих поспорить не нашлось. Люди мигом вскочили на ноги и бегом бросились за Сарматовым. Он остановился, окинул взглядом всех освобожденных. Детей, тех, что поменьше, несли на себе бойцы. Те, что постарше, кое-как шли сами, цепляясь за взрослых. Счастье еще, что среди бывших заложников не оказалось ни одного сердечника. «Ну ничего, скоро все закончится», – думал про себя Сарматов, наблюдая, как высоко в небе уже заходили на вираж четыре вооруженных вертолета правительственных войск.

Вертолеты один за другим приземлились на небольшой поляне. Оттуда выбежали военные в форме правительственных войск и довольно вежливо провели людей внутрь вертушек. Один за другим вертолеты начали взлетать.

А Сарматов все никак не мог успокоиться. Напряженно вглядываясь в зеленое, дышащее удушливыми испарениями месиво тропического леса, он облегченно вздыхал каждый раз, когда очередная машина исчезала за горизонтом.

– Все кончилось, командир, – хлопнул его по плечу Бурлак, когда последняя горстка людей покинула поляну, исчезнув в утробе вертолета. – Пошли, наша очередь.

– Да, теперь, кажется, все… – Сарматов опустил винтовку.

– В каком смысле? – непонимающе вскинулся Бурлак.

– Не знаю, Ваня, может быть, зря я волнуюсь. Но ведь кто-то же был третий…

Бойцы побежали к вертолету. Стали запрыгивать один за другим в его стальное чрево.

– Быстрей, быстрей! Не спать на ходу! – кричал Алан. – Чего возитесь?!

Выстрела не услышал никто, просто один из бойцов вдруг споткнулся и упал на спину впереди бегущего. Из его развороченного горла на пропитавшуюся потом форму товарища хлынула розовая пена.

Те из бойцов, кто еще не погрузился в вертушку, отступая полукругом к вертолету, стали лупить по «зеленке» из автоматов. Раненого товарища подхватили и быстро втащили в вертолет.

Сарматов забрался в машину последним. Еще секунда, и, натужно взвыв, вертолет взмыл в небо.

– Что с ним? – тихо спросил Сарматов у сгрудившихся возле раненого бойцов, протискиваясь внутрь образовавшегося круга. Молодой паренек – из новеньких – лежал на спине. Кровь больше не хлестала из его растерзанного горла, и лицо парня было неестественно бледно. Широко открытые глаза, не мигая, смотрели в какую-то никому не ведомую даль.

– Готов… – ответил Шальнов чужим, надломленным голосом. – Сразу насмерть.

– Вот и снова третий… – устало заметил Сарматов и прикрыл ладонью открытые глаза мертвеца.

Восточный Афганистан

1 июля 1988 года

– Это ведь ты был тогда третьим, правда? – поймав ускользающую нить сознания, спросил майор и тут же вновь погрузился в забытье.

– Да, Сармат, это был я, – признался американец, зная, впрочем, что майор уже его не слышит. Полковник удивленно обнаружил, что к его глазам подступили слезы. – Я тогда был на другой стороне…

Конечно, он, полковник ЦРУ, не бегал по джунглям со снайперской винтовкой, но ответственным за операцию повстанцев Савимби был именно он – Метлоу…

Взгляд американца остановился на растрепанных пачках с долларами. Взяв одну из них, он задумчиво взвесил ее на ладони, не отводя взгляда от Сарматова. Майор выглядел совсем плохо, даже не посвященному в тайны медицины человеку было понятно, что долго он не протянет. Вдруг Метлоу чему-то усмехнулся и спрятал пачку в карман. Остальные доллары он запихнул в рюкзак. Положив его под голову, полковник растянулся рядом с Сарматовым и погрузился в сон, похожий на долгое падение в черную, бездонную пропасть.

Проснулся Метлоу от ударов и злобных, гортанных криков. Полковник открыл глаза и увидел людей в халатах и чалмах, ощетинившихся стволами автоматов. Остатки сна мгновенно слетели с него. Он сел, стараясь не делать резких движений, чтобы незваные гости, не дай бог, не открыли огонь по нему. «Духи» продолжали что-то кричать, полковник видел, как сверкали в лютой ярости их глаза. Один из них потянул из-под него рюкзак, но, получив ногой в пах, переломился надвое и упал на землю. Злобные голоса слились в сплошной гул, на Метлоу посыпался град ударов, угрожающе защелкали затворы.

– Кто-нибудь говорит по-английски? – стараясь перекричать весь этот бедлам, громко спросил он.

– Ты хочешь что-то сказать, гяур? – ответил по-английски сидящий на коне человек в черном халате и зеленой чалме.

– Только то, что я Джордж Метлоу, полковник Центрального разведывательного управления Соединенных Штатов Америки.

Человек на коне изменился в лице. Он властно поднял руку, призывая моджахедов к повиновению, и вопросительно посмотрел на стоящего поодаль человека с очень смуглым, более темным, чем у остальных, лицом. Человек этот более был похож на индийца, чем на афганца. Он кивнул черному всаднику и впился глазами в американца.

Всадник спрыгнул с коня, цыкнул на не на шутку разошедшихся боевиков и также начал пристально всматриваться в лицо незнакомца.

– А ты можешь доказать, что ты из ЦРУ? – спросил черный и неожиданно стрельнул полковнику под ноги, так, что пуля ушла в землю. Потом он поднес воняющий гарью ствол к лицу американца. – По нашим сведениям, гяур, полковник Метлоу давно находится у Аллаха… Так что лучше тебе сказать правду! Признавайся, кто ты? Как твое имя, говори!

– Заткни в задницу свои сведения! – ответил полковник и достал из кармана рубашки цветную фотографию, ту копию, которую когда-то показывал Сарматову генерал Толмачев. На ней был изображен американец – бравый военный в форме «зеленых беретов».

Человек в черном халате некоторое время недоверчиво разглядывал фотографию, потом передал ее стоящему за спиной смуглому. Тот так же придирчиво стал рассматривать фотографию, то и дело переводя взгляд с нее на лицо американца. Наконец он повернулся к главарю и сказал резким, неприятным голосом:

– Убери свою дурацкую пушку, Хабиб, и помоги господину полковнику встать!

Повернувшись к американцу, смуглый, прижав руку к сердцу и расплывясь в слащавой, подобострастной улыбке, поклонился ему:

– Сэр, хотя ваш облик на фотографии слегка отличается от оригинала, Али-хан все же узнал вас! Мы с вами несколько раз встречались, сэр…

– Али-хан? – переспросил Метлоу. – Пакистанская разведка ИСИ… Значит, мы на территории Хекматиара?..

– Господин Хекматиар будет рад встрече с вами, господин полковник! – еще шире улыбнулся смуглый.

– Есть более важные дела… коллега… Но для начала отгоните подальше этих обезьян!

Али-хан что-то крикнул Хабибу, и тот, размахивая камчой, оттеснил соплеменников, прогоняя их за кусты.

Убедившись, что близко нет никого, кто бы мог слышать их разговор, Метлоу взял Али-хана под руку:

– У ИСИ доверительные отношения с ЦРУ, не так ли, Али-хан?

– Такова воля Аллаха, сэр! Али-хан, как и многие наши, учился в Штатах…

– Вот этому человеку, – полковник кивнул на лежащего под кустом практически бездыханного Сарматова, – срочно нужен хороший врач.

– Кто он, сэр? – полюбопытствовал Али-хан.

– Русский офицер… Он помог мне вырваться из лап КГБ.

– Он из КГБ?..

– Нет! Обычный пехотный майор. В России ему грозит военный трибунал за то, что он отказался сжечь афганский кишлак, как его?.. Таганлы, кажется.

– Неделю назад русские ликвидировали базу Хекматиара в этом кишлаке…

– Знаю!.. Там он меня и вырвал из их сатанинских объятий!..

– Вы много пережили, сэр! Сочувствую!.. – закачал головой Али-хан.

– Можно сказать, что я второй раз родился, Али-хан! – усмехнулся полковник и склонился над Сарматовым. – Русский, ты слышишь меня?.. Очнись, русский!..

Тот открывает глаза, в которых, не находя выхода, бушевала мутная казачья ярость…

– Все будет о'кей, русский! Все о'кей, слышишь?! – произнес по-английски Метлоу.

Губы Сарматова, запекшиеся кровью, скривились в презрительной усмешке, и он отвернул голову.

– Вы мне не ответили на мой вопрос о враче, Али-хан! – напомнил полковник.

– Врач у Али-хана есть, господин, но… – выразительно замолк пакистанец и отвел в сторону глаза.

Американец мгновенно понял, на что намекал собеседник. Он оглянулся по сторонам и, убедившись в том, что за ними никто не наблюдает, опустил в карман халата Али-хана пачку баксов.

– Это аванс. Десять тысяч долларов за первые хлопоты, Али-хан, – тихо сказал он. – И за то, что никто не будет задавать этому человеку никаких вопросов. Никто, понимаешь, Али-хан?..

– Али-хан понял, сэр! – склонился тот в уничижительном поклоне.

– В десять раз больше получит Али-хан от меня, когда русский выздоровеет…

– О, сэр! – вырвалось у того. – Врач сегодня же осмотрит его… Мы никогда не забываем тех, кто нам помогает. Это наш высший гуманный долг, верно ведь?.. На днях, если будет воля Всевышнего, я отправлю этого безымянного героя в Пешавар, а там он будет помещен в госпиталь Красного Креста.

– Полагаю, ЦРУ более бы устроила частная клиника. Вам ли объяснять, коллега, что у разведки свои законы!..

– О, Али-хан все понял, сэр!.. У моего родственника есть частная клиника…

– Родственник останется доволен, как и вы, дорогой Али-хан, если, конечно, он умеет держать язык за зубами…

– О, Али-хан проследит за этим, сэр! – вновь склонившись в поклоне, произнес пакистанец.

– В таком случае все о'кей! – кивнул полковник. – Я полагаю, глоток воды для американского коллеги у вас найдется?

Москва

3 июля 1988 года

За высокими хромированными окнами кабинета выдувал на лужах пузыри проливной летний дождь. Генерал-лейтенант Толмачев, оторвавшись от созерцания уходящего в размытую перспективу лесного массива и подступивших к нему городских кварталов, склонился над столом и вынул из ящика аккуратную папку. На титульном листе досье виднелись регистрационные номера, коды и четкий гриф сверху: «Совершенно секретно», а посередине крупными буквами было написано: «Личное дело Савелова Вадима Юрьевича». Толмачев открыл и начал вслух читать, пропуская и сокращая текст, с которым он был знаком давным-давно: «Год рождения: 1954. Место рождения: Дрезден, ГДР. Национальность: русский. Образование: высшее, факультет философии МГУ, Высшая школа КГБ СССР. Прохождение службы: Отдельная мотострелковая дивизия особого назначения (ОМСДОН) МВД, ГРУ, ПГУ. Отец – Савелов Юрий Аркадьевич, профессор МГУ, академик Академии наук СССР, Герой Cоциалистического Труда; мать – Савелова Калерия Ивановна, домохозяйка».

– Ну что ж, совсем неплохо для философа, совсем неплохо! – произнес вслух генерал, перелистывая страницы дела. – Замечаний руководства не имеет… К службе относится ревностно… Орден Красной Звезды, медаль «За боевые заслуги»… Языки: английский, немецкий, шведский… Немецкий! – задумчиво повторил генерал. – Шпрехен зи дойч… зи дойч, – забубнил он, нажимая кнопку сбоку стола. – Шпрехен зи дойч? – спросил он у появившегося в двери порученца.

– Я, я! – смутившись, ответил тот. – Ихь шпрехе дойч.

– Тьфу, черт! – вырвалось у генерала. – Хотел спросить: все готово?

– Так точно!

– Подарки?

– Фирма веников не вяжет, Сергей Иванович! – расплылся порученец в нахальной улыбке. – Финский сервелат, красная икра, американские сигареты, «Столичная» от Елисеева.

На столе зазвонил один из телефонов. Генерал кивнул адъютанту на дверь и снял трубку. От услышанного его густые седые брови взлетели вверх.

– Повторите! – попросил он. – Шифровальщик не мог напутать?.. Дед на месте?.. Немедленно ко мне его!

Положив трубку, генерал отошел к окну и с отсутствующим видом стал наблюдать за сбегающими по стеклу дождевыми струями.

– Да-а, шума будет! – сквозь зубы вырвалось у него. – Хотя, черт его знает… Может, так оно и лучше?! – раздумывал вслух генерал, барабаня в нетерпеливом ожидании пальцами по глухо откликающемуся стеклу.

…В кабинет старческой, шаркающей походкой вошел невысокий пожилой человек в заметно поношенном сером костюме. Его редкие, аккуратно зачесанные волосы уже были абсолютно седы. Вошедший старомодно поклонился Толмачеву и протянул ему кожаную папку. Пожав вялую руку старика, Сергей Иванович открыл ее. В ней он увидел всего один лист бумаги, на котором стоял гриф «Совершенно секретно», а дальше были напечатаны колонки цифр и их написанная от руки расшифровка.

– Шифровальщик ничего не напутал? – спросил генерал.

– Я проверил – какая-либо ошибка исключена!

Водрузив на нос очки, Толмачев прочел вслух:

– «Объект „X“ первого июля сего года обнаружен отрядом Хекматиара в районе блокпоста сорок один, провинция Кундуз. Второго июля „X“ имел продолжительную встречу с Хекматиаром. В тот же день за „X“ был прислан вертолет ВВС Пакистана, и он без сопровождения и охраны вылетел в Пешавар. Сегодня, третьего июля, „X“ зафиксирован нами у здания офиса ЦРУ в Пешаваре. Жду дальнейших указаний по данному объекту. Пешавар. Аджи», – генерал поднял глаза: – Подтверждение у резидента не запрашивали?

– Аджи подтвердил свою информацию, – кивнул старик и продолжил бесцветным голосом: – Не ошиблись мы – жирный гусь этот «X», глянь-ка, персональный вертолет за ним сразу прислали!..

– Надо было сразу, в ставке Хекматиара, его замочить, коль живым заполучить кишка тонка оказалась! – оборвал его Толмачев. – Доберись-ка теперь до него на пакистанской территории. Это только у писак в газетах все просто: «Длинная, мохнатая рука КГБ настигла врага».

– Я решил не рисковать агентом в ставке Хекматиара, учитывая, что он перспективная фигура на будущее, – подслеповато моргая, спокойно ответил старик. – Еще не известно, как там потом сложится, после ухода нашего ограниченного контингента…

– Ну а почему я ничего об этом агенте, об Аджи, до сих пор не знал, не ведал?!

– Он завербован очень давно, только законсервирован был. Держал я его на крайний случай. Так что же вам о нем помнить?

– Ты у него напрямую подтверждение запрашивал?

– А как же, вчера еще… Он все подтвердил, сообщил, что «X» был обнаружен отрядом Хекматиара. Тем самым, что в ту ночь разгромил наш блокпост. Часть людей с блокпоста удалось эвакуировать на вертолетах, но человек тридцать полегли там.

– В Никарагуа кофе на крови, как говорил один небезызвестный тебе товарищ, а в Афгане изюм их, что ли, на крови! – нахмурился Толмачев и нервно отошел к окну, за которым продолжал бесноваться шалый теплый ливень.

– Слышь, Сергей! – сказал ему в спину старик. – Насчет кофе… на крови… Агент этот сообщает, что вместе с «X» был какой-то наш пехотный майор. Я подумал, не Сарматов ли!..

– Майор? – резко развернулся тот. – Какой еще майор?!

– Агент сообщает: наш советский майор с множественными ранениями и контузией – словом, почти безнадежный. Запросил я штаб 40-й армии, а они отвечают, что офицер, командовавший блокпостом, кстати, тоже майор, жив-здоров, вывезен на вертушке. Откуда взялся еще один майор – ума не приложу!

– Может, какой-нибудь бежал из плена и вышел на блокпост?

– Оставшиеся в живых и командир блокпоста не подтверждают такую версию. Правда, командир вертолетной эскадрильи, эвакуировавшей блокпост, утверждает, что при взлете кто-то пытался привлечь его внимание…

– Любишь ты тянуть жилы, старый зануда! – пробурчал генерал.

Старик усмехнулся и продолжил все так же невозмутимо докладывать:

– Двое, говорит, их было, один тащил на себе другого, раненого…

– Ну-у!..

– Летун подумал, и правильно подумал, что, может быть, приманка, трюк «духов», и на всякий случай обстрелял эту парочку.

– Все?..

– Пока все. Разрешите откланяться, товарищ генерал?

– Погоди-ка! – остановил старика Толмачев и властно показал ему на кресло. – Да ты сядь, сядь, что ты все чинами считаешься! Ты сам-то что про все это думаешь, Артамон Матвеевич?

Устроившись в кресле поудобнее, тот ответил:

– Думаю, с чего это матерый волк «X» будет на себе волохать нашего Сарматова. И куда в таком случае делись, к примеру, такие асы, как старший лейтенант Хаутов и капитан Бурлаков?!

– Нашего Сарматова ему есть смысл волохать! – задумчиво произнес генерал. – А капитан и старлей… На войне чего не бывает – от них можно и избавиться…

– Перевербовка? – подумав, развел руками Артамон Матвеевич. – Нет! Не тот случай, Сергей.

– Неисповедимы пути господни! – усмехнулся Толмачев.

– Господни – исповедимы! А вот людские – что правда, то правда – непредсказуемы…

– Ты мне зубы не заговаривай. Лучше подскажи, по каким приметам распознать: не перевербован ли наш вечный герой Сарматов? Или скажешь, что нету причины допустить такое?

Артамон Матвеевич укоризненно посмотрел на Толмачева, произнес тихим голосом:

– Голова у тебя уже сивая, Серега, и ты при такой должности, а что к чему, распознавать так и не научился!

– О чем это ты?.. – непонимающе, слегка обиженно переспросил Толмачев.

– Перевербовывать – стало быть, перекупать, цену давать большую. Ну-ка, вспомни-ка Сарматова! Вспомнил? Ну и какую бы цену ты ему предложил вместо чести? Жизнь? А возьмет он ее, казачок, без чести? Ой, сомнительно мне!

Толмачев отвернулся к окну, стараясь не встречаться с Артамоном Матвеевичем взглядом, сказал:

– Ребусы твои на досуге обдумаю, но знаю одно: при моей должности верить на слово никому не имею права: ни Сарматову, ни тебе, ни даже самому себе. Только факты имеют для меня значение, только факты. Так что давай вернемся к нашему лишнему майору. Ты полагаешь, перевербовка Сарматова исключена? Почему?

– Теоретически, конечно, она не исключена, но… – Артамон Матвеевич замолк, бросив взгляд на дверь. – Скажи, что ли, своему шаркуну, пусть принесет чего-нибудь…

– Без него найдется! – сказал Толмачев и с готовностью достал из тумбочки бутылку коньяка, плитку шоколада и фужеры. – Так что за «но»? – спросил генерал, привычно разливая коньяк по фужерам.

– Но это, извини, все косвенные доказательства, – с удовольствием вдохнув запах коньяка, ответил Артамон Матвеевич. – Суди сам, в Пешавар «X» улетел один, без майора, агент подтверждает сей факт, а это может означать, что вышеназванный майор или умер, что в принципе совсем не исключено, или то, что ЦРУ этот майор не интересует.

– Туман, ничего не ясно! – покачал головой Толмачев и, прохаживаясь по кабинету, подошел снова к окну. Все его подчиненные давно знали: раз генерал топчется возле окна, значит, голова его занята серьезными думами. – С агентом в ставке Хекматиара связь надежная? – не поворачиваясь, спросил он Артамона Матвеевича.

– Я экипировал его новейшей аппаратурой для оперативного приема и передачи информации. Перехватить ее или расшифровать данные практически невозможно.

– Кто он?

– Его позывные Каракурт – Черный паук, стало быть, на тюркских наречиях.

– Я спрашиваю: кто он, а не какие у него позывные! – повысил голос Толмачев.

Артамон Матвеевич не торопился с ответом, но, поймав нетерпеливый, ждущий взгляд генерала, с неохотой произнес:

– Он офицер пакистанской разведки.

Брови Толмачева взлетели вверх:

– Он на нас работает за идею или за «капусту»?

– Времена, когда на нас за идею работали, давно в Лету канули! – усмехнулся Артамон Матвеевич. – К тому же за «капусту» надежней, а уж в нынешние времена тем более. Доллар, как говорится, он и в Африке доллар!

Помедлив, Толмачев оторвался от созерцания дождя, полосующего землю за окном, и, видно, приняв какое-то решение, вернулся к своему столу и уселся в кресло.

«Нет больше доступного рубахи-парня, либерального гэбэшного чиновника. Есть царь, бог и воинский начальник генерал-лейтенант Толмачев», – подумал Артамон Матвеевич.

– Значит, так, Артамон Матвеевич! – сказал Толмачев, понизив голос. – С майором надо срочно решать. Причем немедленно выяснить: кто он и что он! Если, конечно, он еще жив.

– Есть решать! – механически отозвался тот и, вытерев смятым платком внезапно выступивший на склеротических щеках пот, севшим голосом добавил: – Сергей, но, если тот майор – наш Сарматов, давай попытаемся отбить его или обменять на каких-нибудь важных «душков», а, Сергей, впервой, что ли?

– Я что, против? Давай решай, старый хрен, сам же учил меня приказ дважды не повторять! – стараясь не встречаться с глазами старика, с нарастающим раздражением бросил Толмачев.

Артамон Матвеевич встал, и сердито набычившись, недовольно посмотрел на начальство:

– Еще тогда, еще щенка мокрогубого я учил: за наших людей надо бороться, ни при каких обстоятельствах не сдавать их, на их слабые человечьи плечи груз посильный взваливать! Нацепили на тебя две звезды – и что? Память ими отшибли, что ли?! Не пойму я тебя что-то сегодня, Сергей!

– Давай лечи, лечи! – отмахнулся Толмачев. – Ишь, красными пятнами пошел, старый!

– Я тут в одной умной книге наткнулся на определение, что есть совесть! – сердито продолжил тот. – Представь, оказывается, это боязнь, нежелание совершить грех…

– Ну, это ты загнул! – перебил его Толмачев. – В нашей поганой службе стыковать совесть с грехом – все равно что жирафа с налимом скрещивать!

– Не скажи! – усмехнулся Артамон Матвеевич, наклоняясь ближе к Толмачеву. – Мои предки, как ты знаешь, четыре века занимались тем же, чем я у тебя… Менялись цари, псари, системы, политики, а они, так же как я, грешный, сидели, канцелярские крысы, в каморке под лестницей, тайные бумажки, кровью крапленые, перебирали, через те бумажки в тайники сокровенные душ людских проникали и, если находили в них не только грех, но что-то и божеское, тех людишек в агентурную разработку пускали, в раскрутку по-нынешнему. Пускали, но потом жалели их – жалели, ни при каких выгодах не сдавали. И тем свою душу и совесть тех людишек с грехом примиряли… Потомки-то тех людишек до сих пор на нас с тобой пашут и впредь пахать будут, каким бы боком горбачевская перестройка ни вышла. Заметь, Сергей, чужих жалели! А ты от своего хочешь отказаться!

Артамон Матвеевич замолк. Толмачев, потягивая свой коньяк, вопросительно поглядел на него и спросил наконец:

– Правда ли, Артамон Матвеевич, что один твой далекий прапредок из сына винницкого еврея-шинкаря шляхтича сделал, а потом из того шляхтича – гетмана всея Украины?

– Кое-какие бумажки на сей счет имеются, – уклончиво ответил тот и, вздохнув, обронил: – Ты здесь хозяин, а все же в сторону от разговора не уходи. Такие офицеры, как твой Сарматов, редкость по нашим дням!

– Сам знаю. Знаю… Ну что ты мне душу, Матвеевич, бередишь. Понимаешь ли ты, что в данной ситуации ошибиться никак нельзя – дело ведь государственной важности… Понимаешь!.. Государственной… И ни ты, ни я не имеем права…

– Грешно Сарматовым жертвовать, Сергей! Нельзя его один на один с Каракуртом оставлять, – как-то совсем по-домашнему перебил его старик. – Он как клинок златоустовский: согнуть можно, а сломать его не сломаешь. Твои паркетные шаркуны в чинах его давно обошли на всех поворотах, Золотые Звезды, добытые им кровью в делах смертных, все на других падают, а он молчит и пашет, молчит и пашет. Не верю я в то, что он скурвился!

– Согласен. Это нам и надо выяснить. Делай, что хочешь, но задача должна быть решена, – командным голосом произнес Толмачев и встал из-за стола, давая понять, что разговор окончен. – Интересы государства, дед!.. Представь себе, какой гвалт во всем мире поднимется, если наш майор двустволкой стал и к ЦРУ переметнулся. Ты хотя бы представляешь, что будет, если он раскроет или из него выбьют – это уже принципиального значения не имеет – наши забугорные операции, хотя бы те, что сам проводил? А если посыплется агентура?! Приказ должен быть выполнен, Артамон Матвеевич! Понял? – жестко повторил он. – А то: грешно! Грешно Родину предавать – вот что грешно. Так ты меня, по-моему, учил!

– Ты опять за свое, – поднимаясь с кресла, произнес старик и, помолчав, добавил: – Засиделся я на работе… Совсем старым стал… Рапорт об отставке у меня давно в столе лежит, лишь дату поставить осталось. Решай, какому охламону мне отдел сдавать.

– Как отдел сдавать?! – покрываясь красными пятнами, обескураженно пробормотал Толмачев. – Да ты что?! Вот-вот приказ на тебя спустят на генерала. Ты хоть понимаешь, чего мне это стоило… Еле пробили… Ведь возраст у тебя сам знаешь какой… А ты!.. Да и с Сарматовым надо до конца разобраться.

– Я и по молодости-то за генеральскими погонами не гонялся, а теперь уж… У нас, как говорится, штаны чистые, без лампасов, как и совесть чистая, товарищ генерал-лейтенант! А Сарматов – я думаю, что этот парень сам выплывет.

– Сдвинулся, старый! – грохнул кулаком по столу Толмачев. – Мемуары ему, видите ли, приспичило писать!

– Мемуары из-за моей деликатной службы писать не положено. А все ли у меня с головой в порядке, тебе судить. Но сдается мне, что суетиться еще рано. Надо набраться терпения и ждать. А ситуация с Сарматовым и этим майором сама разрулится. Напрягая Каракурта, мы только усугубим положение. Это мой тебе последний совет. А таким начальникам, которые начинают дергаться из-за боязни попадания очередной порции говна на родную Контору, им грош цена. Ведь одной порцией говна больше, одной меньше – что меняется?.. Нет, не по-нашему это, Сергей!..

– Значит, сдается вам, я ошибаюсь? – официальным тоном переспросил Толмачев. – А что вам еще сдается? Договаривайте уж!

– Еще… – старик помедлил несколько секунд, будто раздумывая над тем, стоит ли говорить Толмачеву все, что накипело у него в душе за последнее время. Но все же решился и сказал: – Еще думаю я, что поспешил ты с награждением Золотой Звездой Савелова.

– Артамон Матвеевич, я вижу, вы действительно устали, а может, и впрямь с мозгами поссорились, – язвительно заметил старику Толмачев и, поиграв желваками, бросил в спину уходящему полковнику: – Завтра с утра я доведу до вашего сведения, кому сдать подразделение!

Услышав последнее предложение, полковник повернулся к Толмачеву лицом и, презрительно усмехнувшись, вздохнул:

– Эх ты, сокол ясный! – жалостливо покачав головой, он по-стариковски неловко щелкнул каблуками и твердо добавил: – Честь имею!

Когда за стариком закрылась дверь, Толмачев наполнил фужер и, залпом опрокинув в рот обжигающий нутро коньяк, снова отошел к окну, за которым все еще бесновался проливной дождь. Из глубокой задумчивости его вывел появившийся в дверном проеме адъютант.

– Машина у подъезда, Сергей Иванович! – доложил он.

Генерал молча показал ему на дверь и взялся за трубку телефонного аппарата, на диске которого красовался Государственный герб СССР.

– Алло, Павел? – набрав номер, спросил он. – Да, я, Сергей!.. Дела у вас, небожителей, у нас делишки!.. Надо бы парой слов перекинуться… Приедешь ко мне?.. Не годится: ты на «членовозе» прикатишь, с мигалками, охраной. Давай у тебя на даче?.. Добро, буду в девятнадцать ноль-ноль!

* * *

Навстречу генеральской черной «Волге» бежали умытые дождем московские проспекты, улицы и переулки. Мелькали людские толпы на тротуарах, очереди у лотков и магазинов, лозунги и призывы на стенах давно не ремонтированных, обшарпанных домов. Генерал Толмачев перевел взгляд на молчаливого пожилого водителя и устало спросил:

– Как в отпуске отдохнул, Василий Трофимович?

– В Ахтарях на Азове, у стариков своих.

– И что в твоих Ахтарях люди про все, что в стране происходит, думают?

Водитель покосился на капитана-порученца и скупо обронил:

– Смеются.

– Над чем? – удивился Толмачев.

– А надо всем… Смеются, как дедовские виноградники бульдозерами корчуют, над собой смеются, над напастью этой – перестройкой, будь она неладна!

– Что, не рады они ей? – продолжил расспрос водителя Толмачев.

Водитель с усмешкой ответил:

– Как-то все через задницу, Сергей Иванович! Соседская девчонка, соплячка еще, на всю станичную улицу горланит: «Перестройка – мать родная, Горбачев – отец родной, на хрена родня такая, лучше быть мне сиротой!» Вот ведь до чего дошло: народ страх совсем потерял!

Капитан громко засмеялся. Генерал бросил на него хмурый взгляд, и тот умолк.

– Трофимыч, может, без страха-то лучше жить получится?

Водитель отрицательно покачал головой:

– Без страха браконьеры рыбу из Азова тащат, икру с рыбозавода тащат, из колхоза что ни попадя тащат. А верхушка районная и милиция совсем стыд потеряли: белым днем при всем честном народе не дома себе строят на ворованные деньги, а дворцы трехэтажные. Не умеет наш народ без страха-то, Сергей Иванович. Сталин, каким бы он ни был, а вот какую державу со страхом-то отгрохал!

– Вот как обыкновенный совок думает, товарищ генерал! – вставил капитан. – Ему кнут слаще пряника. Ну и страна!

– А ты что для нее сделал, чтобы вот так?.. – спросил Толмачев. – Твои однокашники в Афгане кровью умываются, а ты тут!.. Может, хочешь туда, к ним?!

– Я свое отпахал! – засмеялся капитан. – Рапорт на стол – и гуляй, Вася, в офицерах резерва!..

– Видал, Сергей Иванович! – кивнул на него водитель. – Как без страха-то!

– Со страхом ли, без страха – порвалась, видно, связь времен. Пришло время – и порвалась, – задумчиво обронил генерал и снял трубку зазуммерившего телефона: – Толмачев слушает. Чего у вас еще?!

От услышанного в трубке его лицо посерело, покрылось испариной. Положив трубку на рычаг, он отрешенно повторил:

– Порвалась связь времен…

– В семье что-то неладно, Сергей Иванович? – заглянул ему в лицо капитан.

– Только что за своим рабочим столом умер полковник Артамон Матвеевич Артамонов. Позаботься, капитан, чтобы похороны по высшему разряду, по-генеральскому!.. – помолчав, тихо ответил Толмачев.

– Есть по высшему разряду, – отчеканил капитан и невпопад добавил: – Я подумал еще, что-то он вчера вышел из вашего кабинета белее белого!

Толмачев ожег его тяжелым взглядом, и тот втянул голову в плечи.

– Вот ведь она, жизнь! Был человек и нету! – вздохнул водитель. – Святой человек был Артамон Матвеевич, и смертушку ему господь легкую дал, так сказать, на боевом посту.

Генерал согласно кивнул и отвернулся к окну.

Свернув с широкого проспекта в переулок, черная «Волга» прыгала на ухабах разбитого асфальта мимо обветшалых, десятки лет не ремонтировавшихся пятиэтажек. Клюнув носом, машина внезапно развернулась поперек проезжей полосы напротив захламленного сквера.

– Черт, одно к одному! – ругнулся водитель. – Колесо накрылось, товарищ генерал, сейчас запаску соображу! Уж извините, Сергей Иванович!..

Генерал кивнул в ответ и, открыв дверцу, вышел из машины. Его внимание привлекла сразу же просматривающаяся за чахлыми деревцами сквера очередь, тянущаяся змейкой от дверей магазина с надписью на фронтоне: «Вино – водка» – и скрывающаяся за углом. У самых дверей толклась толпа людей, стремящихся заполучить вожделенный спиртной напиток без очереди, но порядок регулировали два небрежно поигрывающих резиновыми дубинками бугая-милиционера. Несколько небритых, отечных мужиков в грязных строительных робах пытались пролезть к дверям без очереди. Однако группа стоящих в очереди молодых парней оттеснила наглецов от двери. В ответ те ответили заковыристым матом и кулаками, но номер не прошел: парни ответили тем же.

И тут брызнула первая кровь, раздался пронзительный женский визг… Уходящая за угол чинная очередь от этого крика сломалась и бросилась к дерущимся. В образовавшейся огромной толпе невозможно было понять, кто кого и за что бьет.

К Толмачеву, стоящему у «Волги», подошел адъютант и, понаблюдав за побоищем, разгоревшимся перед магазином, сказал:

– И это мой народ!.. Я должен им гордиться?.. Гордиться вот этими?.. Я должен подыхать за них, как майор Сарматов в Афгане?.. Нет уж, увольте, товарищ генерал, мимо денег!

– Я обдумаю этот вопрос, капитан! – ответил генерал голосом, в котором отчетливо слышались металлические нотки, и решительным шагом пошел к захлебывающейся мутной яростью толпе.

Бугаи-милиционеры, со спокойствием сфинксов наблюдавшие от дверей магазина за побоищем, увидев номера черной «Волги» и направляющегося от нее в их сторону представительного вида человека, спохватились и стали обрушивать направо и налево удары дубинок, что есть силы лупцуя людей по чему попало – по головам, спинам, лицам. Толпа моментально рассосалась, рассредоточилась. Люди стали расползаться по углам подсчитывать понесенные потери в виде выбитых зубов, разбитых, фонтанирующих кровью носов, выдранных волос и ссадин. Затем все снова заняли свои места в очереди, и она снова уползла гигантской змеей за угол магазина, растянувшись на многие десятки метров.

– Вот что значит власть! – заметил Толмачеву поменявший к этому времени колесо водитель. – А вы – без страха!.. Без страха на улицах средь бела дня друг дружку резать будут!

– Господи, до чего людей довели! – сквозь стиснутые зубы вырвалось у того. – Не кончится добром эта перестройка, Трофимыч! Помяни мое слово – не кончится!

– Ясное дело, ничего хорошего из этого не выйдет, – спокойно поддакнул Трофимыч. – Выпускают стадо из загона, оно куда бросается? Правильно, к реке… Кто-то напьется, кто-то на другой берег переплывет, а кто-то утонет, – рассудительно продолжил он.

Москва. Госпиталь имени Бурденко

3 июля 1988 года

«ЗИЛ», едко прозванный в народе «членовозом», и черная «Волга» к подъезду госпиталя подкатили почти одновременно.

– Рад встрече, Николай Степанович, рад! – поприветствовал генерал Толмачев вышедшего из «членовоза» пожилого человека с седыми волосами, постриженными ежиком, в очках, за золотой оправой которых прятались цепкие, не по возрасту молодые глаза. – Конечно, в Кремле при всем честном народе зачитать бы указ, ну уж служба наша не для огласки… – продолжил Толмачев.

– И так уважили, Сергей Иванович! – не скрывая своего расположения к генералу, пробасил тот. – И главное, не заставили Вадима ждать, волноваться.

– Блины хороши горячими! – улыбнулся Толмачев. – Вашим зятем совершен подвиг, сказавшийся на Женевских переговорах по Афганистану. Руководство страны учло этот факт и не стало затягивать…

– Не скромничайте, Сергей Иванович! – перебил его Николай Степанович. – Если бы не вмешательство вашего брата, ходил бы этот указ по этажам до второго пришествия. Кстати, я тут на приеме в английском посольстве имел удовольствие беседовать с Павлом Ивановичем. Который раз поразился я его дару предвидеть будущее, прозорливости его, так сказать… И мысли он излагает весьма дельные…

– Как говорит наша мать, Толмачевы – народ серьезный! – засмеялся в ответ генерал.

– Серьезный! – согласился Николай Степанович. – С вами лучше на «ты» и за руку… Кстати, познакомься – это моя дочь Рита и радость моя на старости лет, внук! – улыбаясь, показал он на стоящую у машины молодую женщину и вихрастого малыша.

Опустив глаза, Рита пожала руку Толмачева и произнесла:

– Мы уже встречались с вами, Сергей Иванович, помните, в Никарагуа?..

– Как не помнить! – ответил тот и подхватил на руки малыша. – Ну, как зовут тебя, молодой человек? – спросил он, подкинув малыша в воздух.

– Тошка! – ответил тот, заливаясь смехом.

– Тошка – это Антошка, выходит?

– Не Антошка, а Платошка! Платон Савелов меня зовут!

Что-то в лице ребенка привлекло внимание генерала, и он даже отстранил его на вытянутых руках, чтобы получше рассмотреть… Вглядевшись в него, он, не в силах скрыть изумления, перевел внимательный взгляд на его мать.

Встретив этот взгляд, Рита гордо вскинула голову и еле слышно, но твердо произнесла:

– Да!..

Под растерянным взглядом генерала она подошла к отцу и громко спросила:

– Папа, что за жуткие тайны, по какому случаю сбор у Вадима?

– Наберись терпения, дочка! – обнимая ее за плечи, улыбнулся тот. – Сюрприз!.. Сюрприз, родная!..

Рита вопросительно посмотрела на Толмачева, но тот поспешно отвел глаза, заинтересованно наблюдая за выходящим из дверей госпиталя порученцем.

– Облачился, – сообщил порученец на ухо генералу.

– Ни о чем не догадался?

– Не-е! Требует следователя из военной прокуратуры и матерится как сапожник.

– Ну что ж, послушаем, послушаем! – усмехнулся Толмачев и показал всем на дверь госпиталя, давая понять, что пора заходить внутрь.

В пронизанной лучами солнца одиночной палате капитан Савелов, одетый в новенький, с иголочки костюм, из которого нелепо торчали его забинтованные руки, удивленно повернул так же плотно окутанную бинтами голову к входящим: тестю, жене, сыну, Толмачеву и его порученцу.

– Сиди, сиди! – сказал Толмачев, входя в палату, хотя Савелов и не делал попытки встать.

Вперед вырвался Тошка и, подбежав к отцу, прижался к его колену.

– Папа, покажи, сколько дней будешь здесь? – спросил он и протянул вперед растопыренные ладошки.

Савелов старательно сжал их в два кулачка своими забинтованными руками и бросил взгляд исподлобья на Толмачева.

Развернув протянутый порученцем сверток, Толмачев произнес нарочито будничным голосом:

– Товарищ Савелов, приказом Председателя КГБ СССР за успешное выполнение задания государственной важности вам присваивается воинское звание подполковник. Присвоение через звание – большая теперь редкость, так что поздравляю, Вадим Юрьевич! – и протянул Савелову погоны.

Тот покрутил их в руках и тусклым голосом произнес:

– Служу Советскому Союзу! – после чего, криво усмехнувшись, продекламировал: – «С неба упали две крупных звезды – мне на погоны…»

– Так держать, зять! – громко и радостно выкрикнул за его спиной Николай Степанович. – К маршальскому жезлу – через две ступени! Ты что, не рад, что ли? – спросил он, заметив невеселое выражение лица Савелова.

– Рад! – равнодушно ответил тот.

Адъютант протянул Толмачеву красную папку, и тот, раскрыв ее и выдержав подобающую случаю паузу, торжественно зачитал:

– Указ Президиума Верховного Совета СССР. За героизм и мужество, проявленные при выполнении специального задания, подполковнику Савелову Вадиму Юрьевичу присвоить звание Герой Советского Союза с вручением ему ордена Ленина и медали «Золотая Звезда».

Положив на папку коробочки с орденом и Золотой Звездой, он передал ее изумленному, побледневшему Савелову. Тот, пошарив глазами по комнате, остановил взгляд на Рите, с интересом наблюдавшей за происходящим от окна. Она ободряюще кивнула мужу. Тем временем адъютант бесцеремонно проколол новенький пиджак и привинтил к нему Золотую Звезду.

Спохватившись, Савелов запоздало произнес севшим голосом:

– Служу Советскому Союзу!

– Поздравляю со званием Героя Советского Союза, подполковник Савелов! – громко сказал генерал и осторожно пожал его забинтованные руки. – К сожалению, особенности нашей службы не дают нам права на церемонию награждения в Георгиевском зале Кремля с фанфарами и юпитерами, но такова уж наша судьба…

На постель к Савелову подсел улыбающийся Николай Степанович, обняв зятя за плечи, воскликнул:

– Вадька, дорогой мой зятек, поздравляю! Поздравляю! Рад за тебя и Маргариту безмерно! Теперь я могу с гордостью говорить, что зять у меня – Герой Советского Союза!

Савелов снова встретился глазами с Ритой.

– Поздравляю, Вадим! – улыбаясь, сказала она, но улыбка ее была несколько натянута. – Теперь тщеславие твоего тестя удовлетворено на все сто!..

– Товарищи! – громко, как на свадьбе, выкрикнул капитан. – Без фанфар и юпитеров в Георгиевском зале обойтись можно, но чтобы по доброй русской традиции не обмыть ордена и погоны – без этого нельзя. Маргарита Николаевна, помогайте! Мы просто не можем обойтись без ваших умелых женских рук! – обратился он к Рите и стал выкладывать из пакетов, привезенных с собой, коньяк, шампанское, икру и прочие деликатесы.

Савелов перевел взгляд на Толмачева.

– Товарищ генерал, разрешите обратиться! – хрипло произнес он.

– Обращайся! – улыбаясь, снисходительно махнул рукой тот.

– Вопрос первый, товарищ генерал: почему выполнение задания государственной важности вы называете успешным, тогда как на самом деле операция провалена. Провалена не по вине группы, а потому, что она была плохо подготовлена. Но, так или иначе, люди погибли, и задание не выполнено. А вы говорите о каком-то успехе, присваиваете мне звание и даете ордена! Почему?

– Я, признаться, ждал этого вопроса! Разумеется, это не подлежит разглашению, но… – Толмачев обвел взглядом палату. – Здесь все свои, поэтому я отвечу на твой вопрос, Вадим. Да, полностью операция не выполнена, но основная ее часть – уничтожение самых непримиримых полевых душманских командиров – выполнена полностью группой под командованием капитана Савелова.

– Громыхнуло там, в афганских горах, Вадим, а аукнулось в Женеве, на переговорах по Афганистану! – вставил Николай Степанович. – Великое дело ты сделал: «духи» в Женеве спесь поубавили! Поубавили!

– Вопрос второй! – Савелов повернулся к Толмачеву. – Почему вы думаете, что «великое дело» сделал именно капитан Савелов, а не…

Не дав ему договорить, Толмачев перебил:

– Даже если оставить в стороне Женеву, сделанное капитаном Савеловым подтверждают лейтенант Шальнов и сам командир группы майор Сарматов…

Рита негромко вскрикнула и, забыв обо всем, подалась вперед. Прижав к себе Тошку, она спросила дрогнувшим голосом:

– Майор Сарматов жив? Он жив, ну, ответьте же!

В палате воцарилась звенящая тишина, которую нарушил детский голосок:

– Мама, мамуля, кто такой майор Сарматов?

Рита не ответила, только крепче прижала к себе сына, продолжая умоляюще смотреть на Толмачева.

Тот отвел взгляд и наткнулся на колючие глаза Савелова.

– Сарматов действительно жив? Он вышел к нашим? – хрипло спросил тот.

– Вы неправильно поняли! – после паузы ответил Толмачев. – Я имел в виду донесение майора Сарматова, где он подробно описывает начальную стадию операции и дает высокую оценку действиям капитана Савелова. А что касается судьбы Сарматова… Тут много еще неясностей, требующих уточнения…

Прижав к себе мальчугана, Рита отвернулась к окну, чтобы скрыть навернувшиеся на глаза слезы.

– У тебя есть еще вопросы, подполковник? – спросил Толмачев Савелова, отвернувшегося к стене палаты.

– Больше вопросов нет, товарищ генерал-лейтенант! – подавив спазмы, сжавшие горло, ответил тот.

– Товарищи! – попытался разрядить атмосферу Николай Степанович. – Мы уже решили, что обойтись без юпитеров и фанфар в Георгиевском зале можно, но не обмыть ордена и погоны по старинному русскому обычаю никак нельзя! Поэтому предлагаю начать!

– Прошу вас! – поддержал его порученец, успевший к этому времени умело сервировать стол.

Савелов попытался встать на ноги, чтобы подойти к столу, но ноги не слушались его, и тогда сообразительный капитан пододвинул стол к кровати. Перекинув через руку белоснежную салфетку, он, как заправский официант, налил в один бокал шампанское.

– Даме, разумеется, шампанского, а мужикам по такому случаю положена водка – один стакан на всех! – затараторил капитан и лихо свернул головку «Столичной».

– Подожди, капитан! – остановил его Савелов. – Направо по коридору кабинет завотделением, попроси у него «шила». Он мужик понятливый, всегда дает, когда очень надо…

– Что такое «шило»? – растерянно посмотрел капитан на Толмачева, надеясь, что тот даст объяснение.

– «Шило» – это спирт. Чистый, как слеза ребенка, спирт, капитан! – пояснил Савелов.

Толмачев кивнул порученцу, и тот, делано вытянувшись перед Савеловым, весело отчеканил:

– Есть доставить «шила», товарищ подполковник!

Когда он скрылся за дверью, Николай Степанович укоризненно сказал:

– Зачем ты, Вадим, неужели нельзя обойтись без этого… без твоего «шила»?!

– Нельзя! «Шило» – великая вещь! Можно, например, врезать пару кружек, а потом десантным тесаком из тела пулю выковыривать…

– Вадим, прекрати, пожалей папу! – укоризненно качая головой, обратилась к мужу Рита. Она уже успела успокоиться, лишь покрасневшие глаза выдавали ее.

– Еще можно, – не обращая на просьбу Риты ни малейшего внимания, продолжил Савелов, – над холмиком из камней выпить по глотку из фляги, остатки вылить на камни, чтобы те, кто под ними, могли там свой отходняк отпраздновать…

– Вадим! – воскликнула Рита, обвивая его шею руками, но Савелов оттолкнул ее руки и продолжил звенящим от безысходности, боли и ярости голосом:

– Великая вещь – «шило»! Со всего грязь смывает: с души, с орденов, погон, но, к сожалению, ненадолго…

– Вадим, такой праздник у тебя и у нас, а ты… – резко обронил Николай Степанович.

– Как оглоблей перепоясанный! – зло усмехнувшись, подсказал тот. – Так у нас говорил сорокалетний капитан Прохоров, у которого погоны капитанские были к плечам автогеном приварены, потому что он смел свое суждение иметь… Нет больше того капитана, дорогой тестюшка!..

С графином, наполненным спиртом, появился порученец и от порога, расплываясь в улыбке, отрапортовал:

– Ваше задание выполнено, товарищ подполковник!

– Не узнаю тебя, Вадим! Тебя вдруг будто подменили! – потемнел лицом Николай Степанович, продолжая наблюдать за тем, как его зять опускает «Золотую Звезду» и орден Ленина в наполненный спиртом стакан.

– Возможно! – усмехнулся Савелов. – Но ты пойми, что то место, откуда я попал на эту койку, чистилищем называется, папаша… Чистилищем!

– Интересно! – поджал губы тесть. – Оттого-то вы и приходите оттуда такими: спичку поднеси – вспыхнет!

– Оттого! – кивнул Савелов, передавая стакан генералу. – По старшинству, Сергей Иванович, не побрезгуйте?!

Взяв стакан, Толмачев встал и глухо произнес:

– Вадим, у нас в управлении сегодня умер один очень старый полковник, чем он занимался, вам знать не обязательно, неважно… Так вот, этот полковник всю свою службу отказывался от орденов, почестей, звезд и генеральских лампасов…

– Он был шизоид? – заинтересованно спросил Николай Степанович.

– Он был гений! – ответил Толмачев. – Он тяжести всей этой боялся… Тяжести почестей, звезд, орденов… Поздравляю, Вадим, что ты прошел чистилище достойно, не сломался!.. Желаю, чтобы и тяжесть погон, наград и почестей не сломала тебя!

– Постараюсь! Но нелегко это будет… – ответил Савелов и отвернулся к окну.

– Почему? – осведомился Николай Степанович.

– Потому… что наша действительность – сплошная помойка! – выдавил Савелов.

– Это у тебя пройдет! Просто ты много перенес, и состояние у тебя сейчас почитай что шоковое. Но время все лечит, залечит и эти раны, – тоном, которым разговаривают с непонятливыми детьми, говорил тесть. – А действительность создаем мы сами…

Савелов криво усмехнулся и перевел взгляд на Толмачева.

– Ну, чтобы елось и пилось, чтоб хотелось и моглось! – бесшабашно воскликнул тот и, выдохнув воздух, не поперхнувшись, отпил полстакана спирта и запил его водой.

– А ты, оказывается, спец, Сергей Иванович! – восхищенно заметил Николай Степанович.

– Между прочим, я свой первый орден, на корейской войне полученный, тоже спиртом обмывал, – ответил тот. – А спирт, надо сказать, у корейцев этих жуть какой крепкий! Мы его гвоздодером называли. По странному совпадению в Корее нашей разведротой командовал лихой один капитан по фамилии Сарматов. Не шучу – Алексей Платонович Сарматов.

Толмачев встретился взглядом с испуганными глазами Риты, которая инстинктивно еще крепче прижала к себе ребенка.

– Погиб тот капитан. Со связкой гранат под американский танк бросился, чтобы мы, желторотые «китайские добровольцы», живы остались, – тихо добавил генерал.

Савелов посмотрел на Толмачева, потом перевел взгляд на Риту, у которой опять подступили к глазам слезы, и, опрокинув в рот остатки спирта, опустил голову.

– Хотели праздника, а получили поминки! – окинув присутствующих осуждающим взором, буркнул Николай Степанович.

Его слова повисли в воздухе.

Пакистан

3 июля 1988 года

Тихо позвякивая удилами, мерно шагали друг за другом верблюды. Качался в такт их шагам над заснеженными вершинами близкого хребта перевернутый серп полумесяца. Таинственно мерцали на аспидно-черном южном небе крупные звезды. Неслись издалека плач и вой шакалов. Шуршала под натруженными мохнатыми ногами верблюдов бесконечная горная тропа, и старый погонщик, раскачиваясь у верблюжьего горба, пел такую же бесконечную, как дорога, жалостливую песню, кидая время от времени сонный взгляд на притороченные к лохматому верблюжьему боку носилки, к которым был привязан забинтованный с головы до пят человек. Иногда старику-погонщику казалось, что человек уже не дышит, но потом он замечал поблескивающие в прорезях бинтов, устремленные к звездному небу глаза и успокаивался.

– Мутталиб-ака, когда же Пешавар? – раздался голос погонщика верблюда, который шествовал позади.

– На повороте – карагач, – прервал пение старик. – От него до города ровно два перехода.

– Завтра я наконец-то увижу новорожденного сына! – радостно воскликнул вооруженный молодой парень, качающийся на соседнем верблюде.

– Если на то будет воля Аллаха! – вздохнул старик и снова завел свою бесконечную песню.

– Мутталиб-ака, а твой забинтованный человек, может, гяур, а? – снова прервал старика сосед.

– Зачем тебе знать, кто он? – ответил старик. – Человек, и все…

– Он всю дорогу молчит, может, он немой? – не унимался молодой.

– Это ты должен молчать! Тебе за это заплатили! – сердито прикрикнул старик. – Услышат твою болтовню люди Али-хана, аскер, отрежут твой глупый язык, вырвут твои бараньи глаза! И ты никогда не увидишь своего сына!..

– О Аллах, не дай случиться такому! – воскликнул в испуге молодой погонщик и замолк.

– Аллахумма! Ля сахля илля ма джа, альтаху сахлян. Уа-нта тадж, ауль-хузна иза ши, та сахлян, – пробормотал по-арабски старик и повторил для аскера, своего послушника, на фарси: – О Аллах! Нет легкого, кроме того, что ты сделал легким. А ты, если захочешь, и горе сделаешь легким.

От его монотонного бормотанья человек на носилках закрыл глаза и постепенно погрузился в дремоту…

…Сквозь морок видится Сарматову знакомая картина давно ушедшего детства.

Солнце стоит в самом зените. Высоко в небе заливается жаворонок, и от его звонкой песни густой полуденный зной кажется еще жарче. Только пропитанный летним хмелем ветерок изредка волнует серебристые пряди степного ковыля.

Внезапно в звенящую степную тишину врывается громкое конское ржание. Черной стрелой вылетает на бескрайнюю зеленую равнину конь. Он не просто бежит по земле, а словно парит над ней. Крепко вцепившись в удила, словно вросши в седло, верхом на коне несется пацаненок. И на много верст оглашает ровную, как стол, степь ликующий детский крик:

– Дава-а-ай! Че-о-ортушка-а-а!..

* * *

– Эй, проснись, – Мутталиб-ака аккуратно потряс за плечо перебинтованного с ног до головы человека. – Нужно тебе поесть что-нибудь, а то я не смогу довезти тебя до Пешавара живым. Тогда Али-хан убьет всю мою семью. Ты ведь не хочешь, чтобы это случилось, правда? Зачем тебе этого хотеть?

Сарматов не понял ни слова из того, что сказал старик, но запах жирной бараньей похлебки говорил сам за себя. Превозмогая боль, майор приподнялся на локте, и старик начал его кормить.

– Вот так, ешь, набирайся сил… – бормотал Мутталиб-ака, наблюдая, как его подопечный с жадностью поглощает горячий бульон, еле пережевывая куски мяса и глотая их почти целиком. – Да-а, где-то хорошо тебе досталось. Другой бы на твоем месте уже давно отпустил свою душу к Аллаху. А ты свою очень крепко держишь. Видно, не все ты еще сделал на этой земле, что тебе на роду написано.

– О чем ты там с ним разговариваешь? – спросил, посмеиваясь, у старика молодой парень. – Он, может, и не понимает ни слова из того, что ты ему говоришь.

– Может, и не понимает… – кивнул Мутталиб-ака. – Но, поверь мне, ты и сам понимаешь меня не больше, чем этот человек. Только он обычаи знает и не смеется над старшим. Так что не мешай мне беседовать с ним, Махмуд.

Махмуд пожал плечами и отошел от старика.

– Ужасные времена, ужасная война… – продолжал рассуждать старик. – Сколько сильных, здоровых мужчин погибло на этой войне. Сколько жен овдовело, сколько матерей потеряло сыновей, сколько детей осиротело… Почему Аллах вообще допускает, чтобы люди убивали друг друга? Разве нельзя, чтоб все жили в мире? Вот теперь мы побеждаем в этой войне, ну и что? Кто может поручиться, что, выгнав с нашей земли гяуров, наши командиры тут же не вцепятся друг другу в глотку, не сумев поделить между собой власть?

Сарматов ел и слушал старика. Он по-прежнему ничего не понимал, но говорил старик таким мягким и спокойным тоном, что Сарматов невольно проникся к нему доверием и уважением.

– Ну, как он? – услышал Мутталиб-ака голос за своей спиной. – Ему не лучше?

Голос этот заставил старика вскочить на ноги и согнуться в подобострастном полупоклоне.

– Нет, не лучше многоуважаемый Али-хан, – скороговоркой пробормотал старик, потупив взор. – Но ему пока и не хуже.

– Может, ты плохо ухаживаешь за этим человеком?! – грозно вскинул брови Али-хан. – Если с ним случится что-нибудь, я просто запорю тебя до смерти, так и знай! Я специально выехал из Пешавара вам навстречу, чтобы справиться о его здоровье. Если этот человек благополучно доберется до Пешавара, я заплачу тебе хорошие деньги, старик.

– Воля твоя, Али-хан… – еще ниже согнулся в поклоне старик. – Но поверь мне, мы и так должны благодарить Аллаха за то, что этот человек жив до сих пор. Разве ты сам не видишь, как тяжело он изранен, как много крови он пролил?..

– Что правда, то правда… – немного помолчав, согласился Али-хан. – Хоть с виду он и не кажется могучим, сил в нем, как я посмотрю, хватило бы на десятерых.

Когда Али-хан ушел, Мутталиб-ака облегченно вздохнул и присел на землю.

На поясе у старика висел старый обшарпанный штык-нож от «калаша». Сарматов пристально смотрел некоторое время на этот нож. Потом, увидев, что старик отвернулся, он попытался дотянуться до него дрожащей рукой. Но сил у Сарматова хватило только на то, чтобы протянуть руку, которая бессильно упала, едва дотронувшись до вожделенного ножа. Как раз в этот момент старик повернулся к раненому и, перехватив его взгляд, удивленно воскликнул:

– Нож?! Тебе уже понадобился нож?! Зачем?! Ты ведь настолько слаб, что даже не сможешь удержать его в руках!

Сарматов тихо застонал от боли и своего бессилия.

– Да, я понимаю, что на войне каждый, даже самый слабый, должен иметь оружие, – Мутталиб покачал головой. – Но ты! Твоя жизнь и так висит на конском волоске, ты не должен сейчас думать об оружии. Оружие очень тяжелое, чтобы этот волосок смог бы выдержать еще и его…

* * *

Между тем моджахеды начали постепенно устраиваться на ночлег. Солнце спряталось за горы, и в небе появился белесый полумесяц луны. То там, то здесь на разные лады зазвучали заунывные молитвы.

– Пора молиться… – тихо прошептал старик. – Ты не волнуйся, я помолюсь за тебя перед Аллахом. Ты, конечно, можешь верить в другого бога, но тут я ничего не могу поделать. Так что я вознесу молитву Аллаху, а уж он там на небе, я думаю, разберется, что к чему. И похлопочет перед твоим богом.

Как сквозь дымку, Сарматов видел старика, который, вынув из-за пазухи небольшой коврик, аккуратно расстелил его, потом снял старые потертые сапоги, быстро ополоснул руки и ноги и стал на колени…

* * *

…Словно часть перерубленного пополам большого медного таза, висел высоко в небе полумесяц. Все небо вокруг него было усыпано мелкой, как соль, звездной пылью.

Сарматов лежал на носилках, стараясь не шевелиться, и смотрел в это черное звездное небо, прислушиваясь к каждому звуку, к каждому шороху.

Где-то высоко в горах слышалось леденящее душу завывание одинокого, должно быть, матерого волка. «Наверное, он потерял счет времени и до сих пор ищет себе подругу, чтобы продолжить с ней свой волчий род», – подумал Сарматов.

От волчьего воя проснулись верблюды. Один из них шарахнулся в сторону и начал тихо урчать. За ним второй, третий… Через какую-то минуту уже все стадо находилось в диком возбуждении.

– Ну, что еще случилось?! – из палатки выбежал молодой погонщик, тот самый, который разговаривал со стариком утром. Он начал успокаивать верблюдов.

Животные постепенно угомонились и снова заснули.

– Шайтан бы взял этого проклятого волка! – злился парень. – Никак не даст нормально поспать!

Но и он через минуту возвратился в свою палатку.

– Ладно, хватит валяться, надо попробовать встать! – еле слышно прошептал себе под нос Сарматов.

Каждое движение губ, каждый глубокий вздох доставляли майору невыносимую боль. К тому же родной голос, его собственный голос казался Сарматову каким-то чужим, неестественным, стариковским.

Неподалеку на небольшой возвышенности горел костер. Вокруг этого костра сидели двое с автоматами и курили кальян. Даже в темноте было видно, что наркотическая «дурь» уже начала оказывать на них свое действие.

Нащупав в темноте какую-то палку, Сарматов, опираясь на нее, с огромным трудом поднялся на ноги. Сразу закружилась голова, застучала кровь в висках.

– Ничего, ничего, все нормально… – прохрипел он, сцепив зубы от боли. – Все хорошо, прелестная маркиза. Все хорошо, все хо-ро-шо…

Ноги его за те дни, пока он пролежал в повозке, занемели и не хотели слушаться. Но Сарматов заставлял себя делать шаг за шагом, при этом то и дело оглядывался по сторонам.

– Мне ведь совсем не больно. Мне абсолютно не больно, – сипел он, стиснув зубы. – Это же мне только кажется… Все хорошо, прелестная маркиза. Все хорошо, все хо-ро-шо…

И действительно, словно поддавшись его уговорам, боль начала постепенно отступать, только изредка кинжально впивалась в тело, застилая глаза темной пеленой.

Но Сарматов уже не обращал внимания на боль. Он, в общем-то, привык к ней за то время, пока занимался своей нелегкой работой. Поэтому майор продолжал идти, медленно передвигая ноги, настороженно озираясь по сторонам.

Часовые безучастно посмотрели на него мутными глазами и о чем-то продолжили говорить дальше, весело улыбаясь. «Дурь» уже достаточно затуманила их мозги. Сарматов улыбнулся им в ответ и прошел мимо. Охранники сразу же забыли о нем и тут же вернулись к своей «соске».

Лагерь спал. Только изредка какой-нибудь из переминающихся с ноги на ногу верблюдов звенел сбруей или кто-то приглушенно вскрикивал в палатке, должно быть, увидев дурной сон.

Неуклюже продвигаясь между чернеющих в ночи палаток, Сарматов случайно споткнулся о камень и полетел на землю, вскрикнув скорее от неожиданности, чем от боли.

Оставалось каких-нибудь пять секунд на то, чтобы откатиться в кусты. Как только он успел спрятаться за ветками, из палатки вышел человек и настороженно начал озираться по сторонам.

Сарматов узнал его – это был тот самый человек, который о чем-то говорил сегодня со старым погонщиком. И раньше Сарматов тоже его видел. Видел тогда, у блокпоста, перед тем как потерял сознание. Американец еще заплатил тогда этому человеку деньги.

Внезапно Сарматов вспомнил его имя – Али-хан.

* * *

Затаив дыхание, майор следил за этим человеком. Али-хан долго и внимательно вслушивался в ночную тишину. Потом медленно направился в сторону кустов. Остановившись буквально в нескольких метрах от Сарматова, он расстегнул штаны и стал мочиться.

Помочившись, Али-хан еще раз оглянулся по сторонам и медленным шагом направился обратно в палатку.

– Странно… – пробормотал Сарматов. – Что-то здесь не так…

Выбравшись из кустов и уже совсем не обращая внимания на боль, он осторожно подобрался к палатке.

Али-хан сидел на небольшой подушке, скрестив ноги по-турецки, и пересчитывал деньги, то и дело слюнявя толстые заскорузлые пальцы. Доллары мелькали в его пальцах-сардельках с бешеной скоростью, словно карты в руках у профессионального шулера. Али-хан так увлекся своим занятием, что не заметил, как к небольшой щели припал чей-то глаз.

Посчитав деньги, пакистанец аккуратно сложил их в стопку, перетянул ремешком и спрятал в широкий кожаный пояс с множеством кармашков для обойм, какие носили еще в англо-бурскую войну.

Спрятав доллары, Али-хан внимательно оглянулся по сторонам, что-то бормоча на фарси. Сарматов, опасаясь, как бы пакистанец не заметил его, отстранился от щели.

Тем временем над высокими, заснеженными пиками гор уже начинал брезжить рассвет.

Али-хан между тем достал какой-то небольшой блестящий предмет, напоминающий милицейскую рацию. Вынул из металлического коробка несколько проводков и присоединил их к этому предмету. Потом он извлек из ящика маленький черный зонтик.

– Связь?! – пораженно прошептал Сарматов. – Космическая связь?! С кем же это, интересно?

Вынув из-за пазухи бумажник, Али-хан извлек из него маленькую карточку, похожую на кредитку, аккуратно вставил ее в специальное гнездо и нажал на кнопку.

Раздался короткий писк. Пакистанец вздрогнул и снова оглянулся по сторонам. Потом он достал небольшие наушники и подключил их к аппарату.

– Агент… – тихо прошептал себе под нос Сарматов. – Черт меня побери, он же агент. Вот только чей?

Однако узнать это Сарматову не удалось – неподалеку раздались мужские голоса. Майор, стиснув зубы, откатился за небольшой валун и замер, стараясь не дышать.

Оказалось, что это были те самые часовые, которые курили кальян у костра. Теперь они, шатаясь, брели по тропинке и протяжно пели какую-то песню. Им, по всей видимости, было неимоверно весело, поскольку всю округу оглашал их утробный смех.

Один из охранников вдруг сел на валун, за которым прятался Сарматов. Прямо перед глазами майора оказался грязный, местами порванный халат и расстегнутая кобура, из которой торчала рукоятка пистолета…

* * *

– Ну, как ты себя чувствуешь сегодня? Надеюсь, что за ночь ты не умер, – старик Мутталиб-ака нагнулся над своим подопечным и легонько потряс его за плечо.

К его великому облегчению, перебинтованный человек не умер, а спал крепким сном.

– Ну спи, спи… – старик покивал, тяжело вздохнул и наконец поднялся с колен. – Мои двое сейчас тоже спят. Только ты проснешься, когда есть захочешь, а они никогда не проснутся…

Сарматов незаметно открыл глаза и проводил старого моджахеда взглядом. Чем-то он удивительно был похож на того старика Вахида, которого казнил Абдулло. Все старики чем-то похожи друг на друга, подумал Сарматов, будто бы время стирает черты индивидуальности с их лиц, оставляя лишь следы горестей и лишений.

А солнце уже показалось над горами. Из палаток один за другим стали вылезать босые люди. Каждый расстилал маленький расшитый коврик, становился на колени и начинал совершать свой утренний намаз.

Через час караван снялся со стоянки и опять медленно, как огромная сороконожка, пополз вверх по узкой горной дороге…

Москва. Госпиталь имени Бурденко

3 июля 1988 года

Большая, коек на двадцать, палата была набита безрукими, безногими, перетянутыми бинтами и лежащими под капельницами людьми. Все они что-то делали, дабы скоротать тоскливое больничное существование. Одни писали письма, другие резались в домино, третьи читали или травили друг другу анекдоты. Некоторые просто лежали и смотрели в потолок. В углу, рядом с кроватью полностью замотанного в бинты человека, стояла широкая детская коляска для близнецов, внутри которой мирно посапывали два малыша; рядом прикорнула на сдвинутых стульях молодая хрупкая женщина. Человек в бинтах пришел в себя и громко застонал. Женщина мгновенно вскочила со своего импровизированного ложа и склонилась над ним.

– Я здесь, Андрюша! – сказала она. – Что тебе, родной?..

– Пить!

Она намочила в стакане воды жгут бинта и, поднеся его к потрескавшимся от жара губам, виновато сказала:

– Военврач велел только губы мочить.

К ней, опираясь, на костыль, подошел молодой раненый в наброшенном поверх пижамы кителе с сержантскими погонами на плечах:

– Везла бы ты домой сосунков, сестренка, присмотрим мы за лейтенантом!

Закусив губу, та упрямо замотала головой и, схватив стоящую в углу швабру, начала протирать пол палаты.

Сержант отошел к раскрытому окну и стал вглядываться в городскую толчею, просматривающуюся сквозь прутья забора и листву деревьев, окружающих госпиталь.

– Закурить не найдется, земеля? – дотянулся до него костылем здоровенный раненый, лежащий на высокой кровати, с подвешенными на растяжках, забинтованными ногами.

– Ожил, земеля! – улыбнулся сержант, протягивая пачку «Явы». – А вчера из тебя лишь мат с юшкой…

– Блин, я до министра обороны дойду, суки! – глубоко затягиваясь сигаретой, проскрипел зубами тот. – Нас из Герата на «тюльпане»… Ящиков пятнадцать «груза двести» и нас, тяжелораненых, больше ста, всех вперемешку, и салабонов, и «полканов»… Вместо Ташкента в Мары, в Туркмении ссадили. «Тюльпан» на крыло – и назад в Афган, а нас навалом на песок у взлетной полосы… Жара – сорок в тени, ни кустика, до стекляшки аэропорта версты две…

– Вот суки! – вырвалось у сержанта.

– Военврач бегает между нами, что делать, не знает, у самого слезы на глазах… У него ни бинтов, ни йода, блин!.. Кричит: «Погодите, не умирайте – заберут вас скоро!» Ага-а, забрали, блин! Три «газона» с туркменскими ментами подъехали. Менты сытые, из глаз масло льется!.. Смотрят они на нас, как на зверей в зоопарке, смеются: «На все воля Аллаха – вас здесь никто не ждал!» Шесть часов мы на этой полосе загорали. За это время человек пятнадцать тяжелораненых «грузом двести» стали, а остальные поползли по бетонке к стекляшке, а за ними полосы кровавые и мухи их азиатские роем…

– Возьми пачку себе! – сказал сержант и взял прислоненную к спинке кровати, видавшую виды, в солдатских наклейках гитару. Прижав ее культей левой руки к себе, он здоровой правой перебирает струны и поет хриплым голосом, не замечая вошедших в палату Толмачева, Николая Степановича, капитана-порученца и двух военврачей в белых халатах поверх армейских рубашек.

Грохот боя и адская сушь —

У войны лик такой некрасивый!

Белый снег на хребте Гиндукуш —

Опоздавший подарок России!

Повезет – разойдемся со смертью,

Злую память утопим в вине,

Только вы нам не верьте, не верьте —

Мы останемся здесь, на афганской войне!

Раненый с подвешенными ногами толкнул поющего сержанта костылем, показывая ему на дверь. Однако тот, оглянувшись и увидев незваных гостей, только развернулся и еще сильнее прижал культей гитару. В его сузившихся глазах полыхнула злость, и он запел, чеканя слова:

Вам вовек не дождаться возврата

Наших грешных, погубленных душ —

Им блуждать и блуждать под Гератом,

За афганским хребтом Гиндукуш!

Генералам на грудь лягут Звезды,

Ну а нам – седина в двадцать лет!

Птица-юность сгорела под Хостом,

И виновных, конечно, в том нет!

– Уж слишком они себе позволяют! – вскинулся Николай Степанович и ястребом посмотрел на стушевавшегося военврача.

А сержант, прикрыв глаза, словно не было у него больше сил смотреть на тошные лица командиров, продолжил петь с надрывом:

Грохот боя и адская сушь —

У войны лик такой некрасивый!

Белый снег на хребте Гиндукуш —

Опоздавший подарок России!

Исподтишка погрозив раненым кулаком, военврач показал вошедшим на кровать, возле которой приткнулась детская коляска.

– Лейтенант Шальнов, товарищи! – сказал он и вздохнул: – Состояние тяжелое, сделана операция по пересадке кожи…

– У вас здесь госпиталь или детский сад? – перебил его Толмачев, показывая на коляску.

Со шваброй в руках вперед вышла измученная хрупкая женщина.

– Извините, пожалуйста! – покраснев, произнесла она. – У них здесь не хватает нянечек, так что я заодно на общественных началах!.. А их, – показывает она на посапывающих малышей, – деть некуда… Им всего по два месяца, – совсем смутившись, добавила она. – Один мальчик у нас и девочка… Тоже одна… Вот…

– А вы, собственно, кто? – спросил генерал.

– Я?.. Я Лена Шальнова, жена лейтенанта Шальнова.

– Понятно! – улыбнулся Толмачев и наклонился над кроватью: – Лейтенант? Слышь меня, лейтенант? Открой, сынок, глаза, если меня слышишь.

Шальнов открыл затянутые мутной пеленой боли глаза и, мгновенно ослепнув от яркого солнечного света, врывающегося в палату, снова закрыл их.

– Не трогайте его, товарищ генерал! – попросил врач. – Он сейчас один на один с костлявой…

– Мы вот хотели поговорить с лейтенантом! – обратился тот к Лене. – Да не вовремя, видно!.. Подарки вот хотели передать, – кивнул он нагруженному пакетами порученцу, и тот аккуратно поставил их рядом с кроватью. – И вот еще, – сказал Толмачев, вкладывая в откинутую к краю кровати забинтованную руку Шальнова орден Красной Звезды. – А это, дочка, нашьешь на его китель, – протянул он погоны с одним просветом и тремя звездами.

– Спасибо! – зардевшись, ответила она.

Наклонившись к ее лицу, Толмачев подмигнул и спросил:

– Сосунков окрестила?..

– Нет еще! – шепотом ответила она. – Ребята из их группы хотели после возвращения оттуда… – Она всхлипнула. – Они все хотели, чтобы крестным отцом был Игорь Сарматов. А о нем ничего не известно?

Толмачев нахмурился, покачал головой и, обведя взглядом палату, стремительно направился к выходу… Николай Степанович удивленно посмотрел ему вслед и, повернувшись к Лене, сказал:

– Я, собственно, тесть… э-э… капитана Савелова… У меня большие возможности, может, я могу что-нибудь сделать для вас с лейтенантом?

– Нет, нет, спасибо, у нас все есть! – торопливо ответила женщина.

– Эй ты, тыловая крыса, если у тебя большие возможности, не мог бы мне новую руку сделать?! – зло спросил лежащий у окна сержант и показал свою культю.

– Не забывайтесь, молодой человек! – вспыхнул тот и под насмешливые ухмылки раненых так же быстро покинул палату.

Ближнее Подмосковье

3 июля 1988 года

…Стремительно бегут навстречу черной «Волге» заросшие сурепкой подмосковные поля, задумчивые березовые рощи и неказистые деревеньки. Водитель Трофимыч бросил встревоженный взгляд на сидящего на соседнем сиденье, задыхающегося от жары и гнева Толмачева и участливо произнес:

– Эко вас перевернуло, Сергей Иванович!.. Мало раненых, безногих и безруких на своем веку видели, что ли?..

– Много, Трофимыч, ох, много! – закашлялся тот. – А теперь вот сам вроде бы как подбитый!..

– Сердце прихватило?

– Хуже! – обронил Толмачев и отвернулся к открытому окну машины.

Павел Иванович Толмачев встречал брата у ворот двухэтажной, обнесенной бетонным забором дачи в компании красавца-сеттера и угрюмого бладхаунда.

– Это, брат, ко мне! – бросил он начальнику охраны и под локоть повел генерала в стоящую на отшибе оранжерею.

Среди экзотических деревьев в кадках и не менее разнообразных дивного вида цветов был сервирован небольшой стол. Сергей Иванович взял с него графин с коричневой жидкостью и, понюхав ее, спросил:

– А у тебя «шила» не найдется, брат?

– Чего? – удивленно вскинул тот брови.

– Спирта. Чистого, как слеза ребенка, спирта, брат!

– Понесло! – усмехнулся Павел Иванович и снял трубку с примостившегося на столике телефона.

– Ага, понесло. С утра еще! – криво усмехнулся генерал. – В госпитале погоны и Звезду Савелову вручал. Тесть его был, Николай Степанович.

– Ну и что? Клюнул Николай Степанович?

– Еще как!..

– А Савелов, этот зять его?

– Поперхнулся было, но проглотил… Правда, он малый с мозгами, что к чему, просек сразу, но принял погоны и Звезду.

– Слава богу, что не дурак! – удовлетворенно заметил Павел Иванович. – Дело-то у тебя какое?

Генерал протянул ему три паспорта с готическими буквами на корочках.

– Ксивы, как ты просил, готовы! – сказал он. – Все подлинные! Можешь выбрать любой, но лучше возьми все три, мало ли что…

Павел Иванович раскрыл паспорта, некоторое время внимательно их разглядывал, удовлетворенно улыбаясь.

– Ни одна спецслужба не подкопается! – гордо заявил Сергей Иванович и продолжил: – По поводу забугорной собственности я ввел в курс моих людей, и они готовы приступить к ее выявлению – ждут приказа. Сначала займутся Европой, а потом всем остальным…

– На днях дам я тебе наводку, и отдавай приказ. Думаю, что, чем раньше мы легализуем своих людей за бугром и развернемся, тем быстрее будет отдача и для государства, как говорится, и для человека. Так что с богом!

– Еще… мои люди подобрали на твой выбор несколько замков и вилл. Теперь дело только за тобой. Может, посмотришь?

– На твое усмотрение. Ты ведь все в лучшем виде сделаешь, я знаю!

– Хорошо, тогда в Баварии… Не поверишь! – возбужденно сказал Толмачев-младший, протягивая ему цветную фотографию старинного замка с тяжелыми каменными стенами, уходящими в вышину, и грозными бойницами. – Эта крепость продается за одну дойчмарку, каково?! Но, разумеется, на определенных условиях…

– Разумно! – пожал плечами Павел Иванович. – В ремонт этих камней надо вложить несколько миллионов марок, а уж отремонтированный замок сохранится для истории их фатерланда! Ну что ж, коли свою историю растоптали, давай позаботимся о немецкой.

– Человек для этого у меня уже есть. И в экономике разбирается, и по-немецки от рождения говорит…

– Ладно, хватит дифирамбы петь! Кто он?

– Герой Советского Союза подполковник Савелов, – сказал Сергей Иванович, наблюдая за реакцией брата.

– Разумно! – кивнул Павел Иванович. – Державник. Из прекрасной семьи: отец – виднейший философ-марксист, ты его наверняка знаешь, с немецким языком и немецкой жизнью знаком от рождения, а на радиоразведке собаку съел. С какой стороны ни смотри – все «за»!

– Ты уже ознакомился с его делом? – поинтересовался Сергей Иванович. – Как оно к тебе попало?

– Позволь уж мне не отвечать на твой вопрос! – вертя в руках рюмку, промолвил Павел Иванович. – Но скажу, что мне не нравится… По моему мнению, есть в нем, этом Савелове, какая-то червоточина, но по делу его, по оперативной информации стукачей, я ее так и не нащупал…

– Тогда с этим к старому еврею Фрейду! – усмехнулся Сергей Иванович. – Копаться в их семейных простынях не стоит, тем более Николай Степанович сегодня мне уже звонил и предлагал дружить…

– Против кого?..

– Чует, старый лис, откуда ветер дует…

Сергей Иванович некоторое время разглядывал массивную фигуру брата, всматривался в его стальные непроницаемые глаза и неожиданно спросил:

– Брат, как ты думаешь, дьявол в аду – фигура положительная?

– Безусловно! – отрезал тот. – Скажи только, с чего это вдруг тебя такие вопросы волновать стали?

– Хочу разобраться, что в нас с тобой от бога, а что от него – лукавого.

– Зачем? – удивился Павел Иванович.

– Может, ты прав, брат! – подумав, кивнул Толмачев-младший. – В каждом из смертных столько всего намешано, что и старик Фрейд не разобрался бы…

В ответ на его слова Павел Иванович саркастически усмехнулся и неожиданно спросил:

– С шефом своим по поводу наших планов разговора не имел?

– Нет, а что?

– Да так просто. Какой-то он странный в последнее время…

После несколько затянувшейся паузы первым нарушил молчание Сергей Иванович:

– Кстати, в Пешаваре, в офисе ЦРУ, объявился полковник «X», но вначале он засветился у Хекматиара вместе с каким-то пехотным майором.

– С каким майором?

– Личность не установлена пока, к тому же есть сведения, что тот майор к этому времени уже мог скончаться от ран.

– Тогда к чему мне твоя информация?

– Так, брат, на всякий случай…

Пакистан

5 июля 1988 года

Солнце поднимается над заснеженными горными вершинами огромным огненным диском. Высоко в небе кружит ястреб, высматривая добычу. Несколько десятков мохнатых верблюдов нехотя шаркают по извилистой горной тропе, распугивая выбравшихся змей и ящериц, вылезших погреться на раскалившуюся тропку. Погонщики нехотя понукают верблюдов. Кто-то протяжно напевает тоскливую песню. Эта безыскусная колыбельная, жара и выкуренный гашиш действуют на моджахедов убаюкивающе. Почти все они, кроме дозорных, дремлют. А кое-кто и вообще спит, громко храпя.

Спал и старик Мутталиб-ака, уронив голову на впалую грудь. Он что-то бормотал во сне, то и дело вздрагивая и тяжело вздыхая.

Сарматов лежал на повозке и наблюдал за происходящим. Его верблюд шел в караване четвертым. Десять спереди и еще три сзади. Всего на верблюдах ехало двенадцать человек плюс один верблюд для поклажи. Тихо, стараясь не шуметь, Сарматов достал из-за пазухи пистолет и, вынув из него обойму, пересчитал патроны.

– Десять, – вздохнул он, вставив обойму обратно. – Плюс один в стволе. Даже если каждого с первого выстрела, все равно не хватит… Интересно, а что же все-таки за птица этот их начальник?..

И вдруг Сарматов вздрогнул оттого, что над самым ухом услышал ломаную английскую речь.

– Как ты себя чувствуешь, шурави?

С трудом повернув голову, Сарматов увидел, что рядом с ним на своем вороном жеребце едет сам Али-хан.

– А как может себя чувствовать человек в моей ситуации? – вопросом на вопрос ответил Сарматов. – Хуже некуда.

– Хуже как раз есть куда… – ухмыльнулся пакистанец. – Хуже, когда уже ничего не чувствуешь.

– Ты уверен, что это хуже? – Сарматов за пазухой сжал рукоятку пистолета.

– Не знаю. Пока не пробовал! – Али-хан вдруг засмеялся. – А когда попробую, вряд ли смогу кому-нибудь рассказать.

Смеялся Али-хан громко и заразительно. Только глаза его оставались холодными и колючими. И это не ускользнуло от внимания Сарматова.

– Куда меня везут? – слабым голосом спросил майор.

– Как, разве твой американский друг не сказал тебе, куда вы направляетесь?

– Когда мы виделись с ним в последний раз, нас сильно достали русские вертолеты, от которых мы и пытались отстреляться, – ответил Сарматов.

– Русские вертолеты… – Али-хан удивленно вскинул брови. – А сам-то ты кто? Может, ты таджик? Или афганец? Но, знаешь, что я скажу, не похож ты ни на того, ни на другого.

– Я русский, если ты об этом хотел спросить, – ответил Сарматов.

– Как раз не об этом, – снова засмеялся Али-хан. – Я хотел спросить тебя: как случилось, что ты, русский, оказался на другой стороне? Только не говори, что заблудился, все равно не поверю.

– Нет, не заблудился, – Сарматов тихо, чтобы не услышал Али-хан, снял пистолет с предохранителя. – Разве американец не рассказал тебе, как это произошло?

– Рассказал. Но я хотел бы услышать эту историю еще раз из твоих уст. Знаешь, у нас не очень-то любят людей, которые меняют хозяев.

– Ну, во-первых, у меня никогда не было хозяев. А во-вторых, я думал, что у вас на Востоке… – Сарматов попытался подобрать нужные слова. – Ну, что Восток…

– Дело тонкое? – ухмыльнулся Али-хан. – Да-да, нам этот фильм специально показывали во время учебы для того, чтоб мы представляли, что вы о нас думаете. Только тут вы как раз немного ошибаетесь. Даже на Востоке никто не хочет иметь дела с людьми вроде тебя. Кстати, группой, которая похитила американца, тоже командовал майор. Тебе не кажется это странным?

Сказав это, Али-хан медленно достал из ножен длинный, блестящий на солнце кинжал. Любуясь вязью, оплетающей отполированное лезвие, он тихо проговорил:

– Американец заплатил мне десять тысяч долларов за то, чтобы я довез тебя до госпиталя в целости и сохранности. И обещал еще дать, если ты останешься жив. Но мне кажется, ты стоишь дорого. Почему этот янки так заботится о тебе? Сомневаюсь, что он так дорожил бы твоей жизнью только из-за того, что ты помог ему бежать. Скажи, может, мне отвезти тебя в контрразведку, и мне заплатят больше?

Сарматов молчал, пристально глядя в глаза Али-хану.

– А может, я ошибаюсь, и ты ничего не стоишь? – продолжил тот. – Тогда мне легче убить тебя, как собаку, прямо здесь.

Где-то вдалеке, за горами, послышался шум вертолетных винтов.

– Да, сейчас ты в моих руках, – кивнул Али-хан. – И только поэтому ты еще жив. У меня пока есть время, чтобы решить…

– Что решить? – вдруг спросил Сарматов. – Кто больше заплатит?

– Что ты сказал? – вздрогнул Али-хан.

– Тс-с-с, не кричи… – Сарматов приложил палец к губам. – Еще хоть звук, и я вышибу тебе мозги.

И только тут Али-хан заметил, что из-за пазухи майора прямо ему в переносицу глядит пистолетное дуло.

– Я, конечно, могу не попасть, – продолжил Сарматов. – Но ты ведь не будешь рисковать, правда?..

– Только попробуй выстрелить… – лоб пакистанца покрылся испариной. – Тебя разорвут на куски.

– Конечно, разорвут, не сомневаюсь, – улыбнулся Сарматов. – Только ты этого уже не увидишь.

– Ну и что ты хочешь, чтоб я сделал? – тихо спросил Али-хан, стараясь незаметно расстегнуть кобуру.

– Ну, для начала… – Сарматов приподнялся на носилках. – Для начала постарайся достать свой пистолет как можно медленнее. Двумя пальцами, как в кино. Договорились?

Али-хан тихо зарычал от злости, но послушно достал пистолет.

– Вот, молодец… – майор отнял у Али-хана оружие и спрятал его за пазуху. – А теперь то же самое сделай со своим ножом. Очень уж он мне понравился.

Разоружив Али-хана, Сарматов быстро перебрался из носилок на спину верблюда.

– А теперь я попросил бы тебя пересесть ко мне. Я думаю, что на верблюде тебе будет удобнее, чем на коне.

– Что ты делаешь? Зачем? – Али-хан начал осторожно перебираться на спину верблюда, то и дело косясь на пистолет в руке Сарматова.

Тем временем издалека донесся нарастающий гул приближающегося вертолета.

– Хорошо, а теперь мы возле вон того кустика просто свернем с тропинки и зайдем с нашим верблюдиком вон за тот камень, – спокойно сказал Сарматов, уткнув дуло пистолета в затылок Али-хана. – Хорошо?

– Хорошо, – тихо ответил пакистанец. – А дальше?

– А дальше посмотрим.

Поравнявшись с большим высохшим кустом, Али-хан остановил своего верблюда. Остальные мирно продолжали следовать за вожаком. Когда они скрылись за поворотом, Сарматов облегченно вздохнул:

– Ну вот, около получаса я уже выиграл. Теперь нужно наращивать преимущество.

– И как ты собираешься это делать? – угрюмо бросил Али-хан.

Но ответить Сарматов не успел, потому что из-за скалистого выступа, за которым только что скрылся караван, раздались возбужденные голоса.

Сарматов резко ударил Али-хана по шее, и тот, обмякнув, повалился на землю.

– Ох, помоги, господи… – морщась от боли, майор сполз со спины верблюда и, схватив Али-хана за ноги, потащил за камни.

Как только он успел спрятать потерявшего сознание Али-хана и укрыться за камнями сам, на тропинке показались люди…

Москва

5 июля 1988 года

Сидя за своим столом, генерал Толмачев перелистывал бумаги в толстой папке. Внимательно вчитываясь в каждый листок, он то ухмылялся, то вдруг становился чрезвычайно серьезным. Рядом с ним на столе стоял в подстаканнике стакан крепкого чая и лежала начатая плитка шоколада.

– Да-а, майор, если бы ты из этой проклятой заварухи живым вернулся, быть бы тебе «полканом», не меньше. И Героя бы схлопотал. А теперь…

Вздохнув, Толмачев захлопнул папку и швырнул ее в нижний ящик стола. Отпив несколько глотков чая, он отломил было кусочек шоколада, но, подумав, бросил его обратно.

Перед ним на столе лежала еще одна папка, намного тоньше. Это было дело Савелова. Толмачев нехотя взял ее и начал в который раз просматривать. Теперь лицо его уже не выражало ничего, кроме скуки.

– Да… Это не Сармат…

Долистав папку до конца, генерал аккуратно отодвинул ее на край стола.

Часы на стене показывали половину восьмого вечера.

Сняв с вешалки плащ, Толмачев нажал на кнопку селектора и усталым голосом произнес:

– Машину к подъезду.

– Слушаюсь, товарищ генерал! – откликнулся вечно бодрый адъютант.

Накинув плащ, генерал уже открыл дверь, чтобы выйти, как вдруг тихую скрипучую тишину кабинета разорвал звонок телефона.

Толмачев вздрогнул от этого зуммера и застыл на пороге кабинета. Какая-то невидимая сила удерживала его, не подпуская к телефону.

Наконец генерал взял себя в руки, решительным шагом вернулся к столу и резко сорвал трубку:

– Толмачев слушает!

– Сергей Иванович, это вы? – спросил глухой женский голос.

– Да, это я. А кто беспокоит?

– Это из госпиталя, – ответили на том конце провода.

– Из госпиталя? – Толмачев удивленно вскинул кустистые брови. – Что-нибудь случилось? Или, может, требуется что-нибудь?

– Нет, ничего не требуется, – холодным голосом ответила женщина. – Но вы, когда у нас были, просили держать с вами связь напрямую…

– Ну, не тяните, – генерал нервно схватил со стола кусок шоколада и стал вертеть его в руках, не замечая, что шоколад начинает таять. – Что-нибудь серьезное?

– Товарищ генерал, двадцать минут назад в душевой комнате пытался покончить с собой капитан Савелов.

– Подполковник… – машинально поправил генерал, еще не до конца осознав смысл услышанного. – Что сделал?..

– Перерезал вены бритвой… – пояснила женщина. – Его обнаружил дежурный врач. Очень большая потеря крови, но есть надежда…

– Как? Как это надежда?! Постойте, тут какая-то ошибка! – генерал вскочил со стула. – Этого не может быть. Я же с ним только вчера…

– В тумбочке нашли записку, – спокойно, будто описывая нечто совершенно обыденное, продолжала женщина. – Вам прочесть?..

– Читайте, – генерала охватила безумная нервная дрожь.

– «Не хочу больше занимать его место», – тихо начала читать женщина.

– Это все?

– Да, все.

– …Родственников оповестили? – упавшим голосом спросил генерал после длинной паузы.

– Так точно.

– Дурак! – вырвалось у генерала.

Помолчав еще немного, он положил трубку и только после заметил, что пальцы у него испачканы растаявшим шоколадом…

– Дерьмо! – со злостью пробормотал он, вытирая руки носовым платком. – Вся жизнь – дерьмо!..

* * *

Руки дрожали и не хотели слушаться. Мушка пистолета гуляла так, что почти невозможно было поймать на прицел белую чалму одного из моджахедов. Сарматов на мгновение закрыл глаза, стараясь собраться, выровнять дыхание.

Вертолет гудел уже совсем рядом.

Моджахеды еще ни о чем не подозревали. Глазели по сторонам, громко переговариваясь о чем-то на фарси.

Потом один из них нехотя слез с верблюда и направился за камни, расстегивая на ходу штаны.

– Ну, иди, иди, дорогой… – прошептал майор, доставая из-за пазухи отобранный у Али-хана кинжал.

Все произошло почти мгновенно: «дух» повалился на землю, даже не успев вскрикнуть. Зажав ему рот ладонью, Сарматов выдернул кинжал из залитой кровью шеи, и моджахед, два раза дернув ногой, затих навсегда.

Майор аккуратно вытер нож о его потрепанный халат и снял с плеча убитого автомат Калашникова:

– Вот теперь повоюем! Теперь…

Но майор осекся на полуслове, потому что, подняв глаза, он наткнулся на взгляд старика, того самого, что кормил его вчера, рассказывая о каких-то своих бедах.

Мутталиб смотрел на раненого даже не с испугом, а с каким-то удивлением. А рука его тем временем машинально тянулась к притороченному к седлу карабину.

– Не надо, дед… – прошептал Сарматов, завороженно наблюдая за рукой старика.

Выстрел, повторенный тысячу раз горным эхом, поднял в небо сотни птиц. Старик вздрогнул, будто пугаясь чего-то в последний раз в жизни, и, успев бросить удивленный взгляд на неугомонного раненого человека, так похожего на его сына, медленно осел на землю. Губы его что-то шептали: быть может, молитву, а может, он просто хотел спросить этого чужого человека, которому он не сделал ничего дурного, зачем он отнял у него жизнь?

А дальше начался ад. Стреляли со всех сторон. Пули крошили камень и, звонко отскакивая от алмазно-твердых скал, высекали искры. Сарматову только изредка удавалось высунуться и пустить очередь в ответ.

– Шурави, сдавай! – кричали моджахеды, коверкая русские слова. – Быстра сдавай!

– Ага, сейчас! – высунувшись на мгновение, Сарматов выпустил короткую кинжальную очередь, которая вышибла мозги из головы одного из нападавших. – За всех получите! За Сашку Громыхалу получите!.. А это за Аланчика! За всех угощу!

Ярость переполняла майора, удваивала, утраивала, удесятеряла его силы. Сарматов встал в полный рост и повел прицельный огонь, даже не пригибаясь, когда стреляли по нему.

И пули странным образом обходили этого человека, словно боялись его. Моджахеды испуганно переговаривались между собой, видимо, посчитав странного человека шайтаном.

Тут автомат, выплюнув последние патроны, затих в руках майора. Сарматов отбросил его в сторону и выхватил пистолеты.

– Давай выходи, померяемся, чья кишка тоньше!

Из-за валуна высунулся совсем молодой «дух», глядя на майора переполненными ужасом глазами, он выпустил по нему очередь. Одна из пуль все же обожгла плечо Сарматова, но майор даже не заметил этого. Он стрелял с двух рук, и «дух» полетел на землю. Пуля попала ему в живот, и парень корчился на земле в страшных муках.

– Давайте, давайте, где же вы?! – кричал Сарматов.

Он даже не заметил, что пистолеты уже не стреляли, а лишь щелкали, как игрушечные. Майор видел только, что из-за камней один за другим начали вылезать душманы.

– Сдавай, шурави… – громко прокричал кто-то. – Патроны йок.

– Ну, давай подходи, кто смелый… – уже выбиваясь из сил, прохрипел Сарматов и бухнулся на колени. Пистолеты выпали из его дрожащих от напряжения рук. – Давайте подходите, занимайте очередь… – Сарматов медленно вынул из-за голенища тот самый узорчатый нож. – Ну, кто первый кишки наружу будет выпускать?..

Сначала раздался один робкий смешок. Потом второй, потом третий, четвертый… Через минуту хохотали уже все моджахеды. Они покатывались со смеху, тыча пальцами в Сарматова.

– Шурави аскер! – кричали они. – Урус аскер!

– Ну, что же вы?! – продолжал хрипеть Сарматов. – Давайте берите меня! Что же вы, сволочи?!

* * *

И вдруг земля вокруг Сарматова словно ожила. Взлетает в воздух, гудит, полыхает пламенем, поглощая душманов одного за другим. Начинается огненная буря. И только один маленький островок в самом центре этого урагана остается спокойным – там, где стоит на коленях оглушенный, истекающий кровью русский майор.

Сарматов не верит своим глазам. А потом его глаза застилает кровавый туман, и он, потеряв сознание, валится на землю.

Последнее, что он видит, так это месящие маслянистый полуденный воздух лопасти краснозвездного советского вертолета, который, выпустив свой смертоносный заряд, скрывается за вершинами охристых гор и, описав круг, возвращается обратно…

* * *

…А в бездонно-голубом небе величаво плывут облака, похожие на сказочные белопарусные фрегаты. И кажется Сарматову, будто с древнего оплывшего кургана строго смотрит на него странная скифская баба и над старым, поросшим травой степным шляхом пластается в неукротимом беге темно-гнедой аргамак с пацаненком на спине, вцепившимся в белую развевающуюся гриву. Пестрым ковром стелется, летит под копыта степное буйное разнотравье, свистит настоянный на емшан-зелье хмельной весенний ветер, высекая слезы из глаз мальчишки.

– Быстре-е-е, Че-ортушка-а-а!.. Еще-о-о шибче-е! А-а-а! – в ошалелом восторге кричит мальчуган.

Пущенной из тугого лука стрелой летит над степью белохвостый, белогривый аргамак, сечет копытами мокрые от утренней росы ковыльные космы…

– Чьи вы?.. Чьи вы? Чьи вы? – тревожно вопрошает из поднебесья чибис.

Без ответа остается его вопрос.

А Чертушка птицей выносится на древний курган, и открывается пацаненку излучина Дона-батюшки, вековечной реки казацкой радости и печали.

– Чертушка! – задыхаясь от несказанного счастья, кричит мальчонка и направляет коня к речной крутояри.

И несется над Доном Чертушка, и сливаются в одно-единое бешеный степной аргамак и прильнувший к его гриве маленький всадник.

Торопливо уводит свой выводок с их пути пестрая перепелка. Хлопая крыльями, с шумом взлетает цветастая дрофа и, приземлившись в траву, в панике мчится прочь. А торчащий столбиком суслик, растерявшись при виде летящего на него вихря, едва успевает юркнуть в свою нору.

И тотчас ее накрывает копыто Чертушки… Конь с размаху опрокидывается через голову, но тут же вскакивает и, дрожа крупной дрожью, виновато косит фиолетовым глазом в сторону отлетевшего вперед мальчугана. На смятой постели из духмяных трав лежит тот без единой кровиночки в лице. Склонив к нему лебединую шею, гордый аргамак тычется в лицо мальчишки мягкими бархатными губами, слизывая шершавым языком соленые слезы с его щек…

Content

Александр Звягинцев
Прокурор идет ва-банк. Кофе на крови. Любовник войны

Прокурор идет ва-банк

Неожиданная встреча

Друзья объединяются

Начало курортной жизни

Знакомства в «райском» саду

Два свидания

В ресторане

Сбор дани

Неудача

Заботы, заботы

Снова в ресторане

«Царские» забавы

Морская прогулка

В прокуратуре Союза

События разворачиваются

Действуют обе стороны

Первый арест

Игра «Зарница»

Что случилось с белой «Волгой»?

У бичей

Неудачная попытка

Показания получены

Провокация

На самом верху

Операция продолжается

В день похорон

Учитывая существующие реалии…

Кофе на крови

Москва 4 мая 1988 года

Восточный Афганистан 7 мая 1988 года

Средний Дон Май 1959 года

Восточный Афганистан 7 мая 1988 года

Восточный Афганистан 8 мая 1988 года

Восточный Афганистан 9 мая 1988 года

Вологда 27 апреля 1982 года

Северный Урал, станция Харп 29 апреля 1982 года

Восточный Афганистан 11 мая 1988 года

Восточный Афганистан 12 мая 1988 года

Восточный Афганистан 13 мая 1988 года

Восточный Афганистан 15 мая 1988 года

Владивосток 12 июня 1985 года

Никарагуа. Матагальпа 20 июня 1985 года

Никарагуа. Северо-восточная граница 17 июля 1985 года

Восточный Афганистан 27 мая 1988 года

Никарагуа 25 августа 1985 года

Никарагуа. Провинция Манагуа 10 сентября 1985 года

Восточный Афганистан 5 июня 1988 года

Любовник войны

Москва. Аэродром «Жуковский» 10 июня 1988 года

Восточный Афганистан 12 июня 1988 года

Подмосковье. Завидово 12 июня 1988 года

Восточный Афганистан 25 июня 1988 года

Восточный Афганистан 26 июня 1988 года

Ливан. Бейрут 6 октября 1986 года

Восточный Афганистан 27 июня 1988 года

Вологда Весна 1982 года

Восточный Афганистан 29 июня 1988 года

Восточный Афганистан 30 июня 1988 года

Восточный Афганистан 1 июля 1988 года

Средний Дон 14 сентября 1985 года

Москва 14 сентября 1985 года

Ангола 15 сентября 1985 года

Восточный Афганистан 1 июля 1988 года

Москва 3 июля 1988 года

Москва. Госпиталь имени Бурденко 3 июля 1988 года

Пакистан 3 июля 1988 года

Москва. Госпиталь имени Бурденко 3 июля 1988 года

Ближнее Подмосковье 3 июля 1988 года

Пакистан 5 июля 1988 года

Москва 5 июля 1988 года