Джей Джей Бола

В свободном падении

Тем, кто стал свободным и кто еще стремится

JJ Bola

THE SELFLESS ACT OF BREATHING

The Selfless Act of Breathing © by JJ Bola, 2021 By agreement with Pontas Literary & Film Agency

Дизайн обложки © Gustavo Faraon, Editora Dublinense

Перевод с английского Юлии Четвериковой

© Четверикова Ю., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. Издательство «Эксмо», 2023

Часть I

Memento Mori

Глава 1

Лондон, Аэропорт Хитроу, Терминал 2; 9.00

Я уволился и взял все свои сбережения – 9 021 доллар, а когда они закончатся, я покончу с собой. Вылет через час. Он вышел с большим запасом времени, чем нужно, но все оно куда-то растряслось: на неуверенность, страх, тревогу. Мимо снуют люди. Он стоит, высматривая на табло номер стойки регистрации. Мимо проходит светловолосая мать с ребенком на руках. За ними высокий мужчина: глаза прикрыты, в ушах наушники, волосы заплетены в дреды. При нем гитара, рюкзак, на ногах шаровары – вид такой, будто пускается в приключение на поиски себя. Мимо строем проплывают два пилота и квартет стюардесс, излучая сияние, будто путь для них освещен, а позади за ручку идут влюбленные в одинаковых вареных джинсах.

Он спешит в очередь. 9.15. Добирается до стойки и протягивает свой паспорт оттенка бургунди девушке за ней. Этот паспорт – его надежда, благословение, молитва – может спасти жизнь, изменить жизнь… даже отнять жизнь. Этот паспорт между красным и синим, сушей и морем, надеждой и отчаянием. Паспорт… Без него не останется места, которое я смогу назвать своим д…

– Доброе утро, сэр, – говорит девушка, сверкнув дежурной улыбкой. Он что-то бормочет, нетерпеливо постукивая пальцами по стойке.

– Куда летите, сэр?

– В Сан-Франциско.

Она стучит по клавиатуре без единой эмоции. Подзывает коллегу, которая за это время уже зарегистрировала троих. Они вдвоем усердно выискивают что-то на экране.

– Что происходит? – спрашивает он с неприкрытым возмущением.

– Прошу прощения, сэр, – говорит вторая девушка, ее яркий макияж – контурированный нос, помада оттенка бургунди – отвлекает. – Мы не видим вашу бронь.

– Не может быть! Я сам бронировал место, мое имя точно там. Майкл Кабонго. Мне нельзя пропустить самолет. Проверьте еще раз! – почти визжит он, размахивая руками и тыча в компьютер, привлекая к себе их внимание. Девушки смотрят на него, как бы не заметив истерики, затем друг на друга.

– Примите мои извинения, сэр, вы подошли не к той стойке регистрации. Вам нужно…

Стук сердца заглушает ее слова. Он смотрит в указанном ею направлении. Выхватывает паспорт. 9.20. Легкие сжимаются, дыхание становится чаще – Майкл бежит сквозь толпу. Ему жарко, несмотря на прохладу осеннего утра. Кожа под курткой кипит; шарф сдавливает горло. У него выступает пот. Он в конце длинной s-образной очереди. 9.22. Стоит, перекатываясь с пяток на носки с нетерпением ребенка, которому надо в туалет. Что-то бубнит под нос, из-за чего окружающие подозрительно косятся на него. Человек в начале очереди говорит громко, не по делу, пытается вести беседу, быть приятным, тратит время впустую.

– Поторапливайся, старикан! – кричит Майкл. Люди вокруг стоят с осуждающим видом, но притворяются, что не замечают его. Я не могу пропустить полет!

– Есть кто-то в очереди на самолет номер АО1К23 в международный аэропорт Сан-Франциско? – разносится по воздуху мужской голос.

Майкл бросается вперед, а следом и женщина в паре людей за ним; на лице у нее такое же, как у него, облегчение. Их пропускают вперед. Мужчина с русыми волосами за стойкой регистрации берет у него паспорт и вносит данные в компьютер.

– У вас есть багаж?

Он ставит рюкзак на весы.

– Путешествуете налегке? – спрашивает мужчина с улыбкой, на которую Майкл не отвечает.

– Вы успешно зарегистрированы, сэр. Но поторопитесь. Скоро начинается посадка. Пожалуйста, поспешите пройти досмотр охраны.

Майкл снова бежит. У охраны видит рой людей, словно столпившихся у входа на футбольный стадион. Он подпрыгивает, пытаясь найти, как пробраться вперед. Видит, как служащая аэропорта пропускает людей – по двое зараз.

– Прошу, – умоляет он, – у меня вылет в десять. Мне срочно нужно пройти!

Она проверяет его посадочный талон и сразу пропускает. 9.35. Посадка заканчивается за пятнадцать минут до взлета. Осталось всего десять минут. Ноги напрягаются, трясутся, руки сводит судорогой. Паспорт с талоном падают на пол, он возится, пытаясь их подобрать. Быстро стягивает куртку, шарф, ремень, рюкзак, вытряхивает все из карманов и кидает в контейнер.

9.39. Майкл проходит рамку металлоискателя, тот пищит. К нему подходит охранник, смотрит на его ноги, велит снять обувь и пройти снова. Он возвращается и пытается распутать обвязанные вокруг лодыжки шнурки, перекрутившиеся и обвившие ногу, как лоза дерево. Он справляется с ними и спешит к металлоискателям. Охранник машет, чтобы он проходил. Он собирает свои пожитки и снова бежит и бежит, как всегда. Выход 13. 9.43.

9.44 Майкл проносится по зоне дьюти-фри, топая так, что следы могут остаться. 9.45. Впереди он уже видит выход 13. 9.46. Он прибегает к выходу. Никого. Он падает на колени, запыхавшись. Ну и хрень! Может, всего этого не должно было случиться.

В перерывах между его ругательствами из-за стойки появляется девушка, словно ангел-хранитель, и усмиряет его причитания.

– Ваш посадочный талон, сэр.

Майкл протягивает его и хватается за грудь.

– Вы как раз вовремя, сэр. Отдышитесь и проходите.

– Спасибо, – отвечает он, переполняясь благодарностью.

Майкл входит в самолет, где его встречают улыбчивые лица стюардов и стюардесс. Он улыбается им в ответ. Это должно было случиться. Он проходит мимо пассажиров бизнес-класса, которые даже взгляда на него не поднимают, в экономкласс на свое место у окна. Садится рядом с мужчиной, чье брюхо не дает застегнуть ремень безопасности, и женщиной, которая уже клюет носом от принятого снотворного. Он обмякает в кресле, спокойствие растекается по телу, вдали над горизонтом висит солнце. Так начинается конец.

Глава 2

Академия Грейс Харт, Лондон; 10.45

– Спокойно, спокойно. – Класс затихает, раздается еще пара возбужденных голосов.

– Осталось пятнадцать минут. Если не закончили, обеденную перемену проведете со мной, будете разбирать мою коллекцию марок. – Одиннадцатиклассники застонали.

Лучи осеннего солнца падали сквозь окна, а я наблюдал, как студенты пишут, склонив головы над тетрадками. Все, кроме одного – Дуэйна. Чего и стоило ожидать. В классе он в лучшем случае просто смотрел в окно. Иногда, если повезет, мог ответить на вопрос. А в худшем случае о нем гудела вся школа и порой даже полиция. Дуэйн сидел на задней парте, в углу, боком к парте, откинув голову на стену, бороздя взглядом мир за окном.

– Пора собираться. – Они зашуршали сумками, складывая в них учебники. Раздался пикающий звонок. Особо шустрые попытались проскочить через дверь, но я закричал: – Звонок не для вас, он для учителя! – чтобы остановить их. И прибавил: – Свободны. – Школьники высыпали из кабинета, радостные и счастливые. Дуэйн плелся позади последним.

– До встречи, Дуэйн. – Он кивнул, не мне, но хотя бы кивнул. Я вытащил телефон из кармана куртки, перекинутой через спинку стула, и написал Сандре.

Эй, рабочая женушка, где ты?

Я занята, на футбольном поле. Даже не поела сегодня… – ответила Сандра.

Это ты так приглашаешь меня пообедать?

Мой рабочий муженек уже знал бы ответ на этот вопрос.

– Сэндвич с тунцом? Серьезно? Это все, что ты принес мне? – спросила она, когда мы встретились на площадке у школы.

– С тунцом и сладкой кукурузой, вообще-то, – ответил я в шуме резвящейся детворы. И прибавил: – С майонезом.

Она выхватила сэндвич у меня из рук.

– Ничего…с какими-то специями?

– Вспомни, где мы. Какие тут специи?

– Эмм, по идее ты должен готовить и приносить мне еду. – Она выставила ладонь, как будто спрашивая, почему это я не сделал этого сегодня, да и вообще когда-либо. – Ну, как трудолюбивый рабочий муж, – добавила она.

– Пусть твой парень этим занимается…

– Да неужели? – фыркнула она.

– К тому же, думаю, ты все неправильно поняла. – Я растянул губы в тонкой улыбке. – Что-то не выходит у нас ничего с рабочим браком. Надо бы с тобой развестись. Отсудить половину денег…

– Ничегошеньки тебе не достанется, я на мели, деточкааааа…

– Добрый день, сэр. – Наш разговор прервал чей-то бодрый голос. Он приближался к нам сзади. Я знал, кому он принадлежит. Мы оба знали. И оба цепенели от него.

– Спорим, она велит нам отодвинуться друг от друга? – шепнула Сандра.

– Добрый день, миссис Сандермейер, – ответили мы хором; мой бас и ее тенор прозвучали в гармонии. Миссис Сандермейер была завучем. Она деловито носилась по школе в деловом костюме, деловито забравшись по грязной карьерной лестнице и зубами вырвав себе это положение. В дни без дресс-кода она всегда приходила в футболке «Who Run the World? Girls!» [1] и при любой возможности напоминала всем, что ее муж «сидит дома и смотрит за детьми».

– Ну, и как вам вид? – спросила миссис Сандермейер, хотя уже знала ответ. Она всегда задавала только те вопросы, на которые знала ответ.

– Нравится, – ответила Сандра и, не зная, что еще сказать, покивала, чтобы заполнить пустоту. Я тоже кивнул.

– Прекрасно, – взвизгнула миссис Сандермейер; она всегда визжала, выражая удовлетворение. Затем наклонилась ближе и сказала: – Вы не будете против разойтись по разным сторонам площадки, чтобы дети вас видели? Спасибо.

– Конечно, – ответила Сандра и, удаляясь на другую сторону площадки, бросила на меня взгляд, явно означающий: «Ну, что я говорила?» Прозвенел звонок.

* * *

– Нам надо сосредоточиться на наших целях; мы работаем, чтобы менять жизни этих молодых ребят. Чтобы они обрели жизненные навыки, с которыми смогут взять под контроль свое будущее… – вещала миссис Сандермейер с подиума на планерке после уроков. Ее голос растворялся в окружающем шуме, а я вертел головой по сторонам и смотрел, как все энергично кивают и что-то записывают.

– У нашей школы есть потенциал стать лучшей в боро, даже в целом городе. Мы на пути становления выдающимся учебным заведением; ваши преданность и упорство помогут нам достичь этого. – Она была прямо как министр – смесь учителя, священника и политика. Но меня совсем не убеждала, я сидел, гадая, вдруг другие находят в ее словах то, чего не слышу я; чего не слышал уже тысячу раз до этого. И все равно я надеялся, что поступаю правильно, делаю большое дело, хотя оно казалось таким все меньше и меньше. Рядом сидел мистер Барнс в рубашке с расстегнутым воротом и ослабленном галстуке, наклонившись вперед, будто его тянуло туда непреодолимой силой. Мистер Барнс. Я всегда называл его мистером Барнсом и никогда по имени. Есть четкая граница между коллегой и приятелем, и никто не знает, когда, где и как она стирается. Я предпочитал держать ее в ясном, видимом состоянии, так что, если граница вдруг начинала выцветать и размываться, тут же проводил ее заново: мистер Барнс. На мое обращение он неизменно отвечал: «Это я, а еще моя родина». То же самое он повторял ученикам. Тем не менее я ему симпатизировал, ну, вроде того. Восхищался его прямотой, умением оставаться собой, даже несмотря на то, как поразительно тупо это может быть.

После собрания я вернулся в класс, уставился на проплывающие низко в небе тучи. Из треснутого неба пролился легкий дождь, оставляя дорожки на оконном стекле. Лондон, должно быть, единственный в мире город, где все времена года можно застать за день. Очень удручающе. Ветер дул на ветви то справа, то слева, размахивая ими из стороны в сторону, словно в приветствии невидимому богу. Я включил классическую музыку под это настроение и стал дальше проставлять оценки. Вдруг на мои плечи легли чьи-то руки, и я опешил, но тут с меня спало напряжение, о котором я и не знал.

– А, это ты.

– Уже полседьмого, а ты все здесь. Не видел, как я вошла? – спросила Сандра.

– Нет.

– Ты как будто был в своем собственном мире. Что слушаешь? – Она сняла с меня наушники и надела себе. Ее лицо тут же сморщилось, изобразив замешательство.

– Фредерик Шопен.

– Ты такой чудак. А нельзя слушать нормальную музыку, как нормальные люди?

– Шопен, Прелюдия в ми-бемоль, опус 28. Номер 20 – это нормальная музыка…это круто.

– М-да. Ты еще долго здесь?

– Нет, готов идти в любой момент.

В школе было тихо, мирно и спокойно. Она как будто задремала и теперь видела мирные сны о будущем, лежа на боку, сложив ладони под щеку и поджав к себе колени. В вестибюле на ресепшене стояли завсегдатаи пабов: учителя, кто с религиозным рвением пил в местном заведении лишь для того, чтобы целый день потом жаловаться на похмелье. По крайней мере, это давало им хоть какой-то повод для разговора в неловкой обстановке рабочей кухни, за ожиданием протяжного гудка микроволновки.

Кэмерон, физрук, который постоянно носил шорты – даже на собеседование в них пришел, – первым заметил нас, когда мы вошли в корпус подготовишек. Я взглянул на Сандру – она едва сдерживала немой крик. Мы подошли к нему с диким желанием съежиться и исчезнуть.

– Куда это вы двое направляетесь? – спросил Кэмерон с намеком. Вечно он намекал на что-то неприличное.

– Домой, – ответил я. Кэмерон многозначительно поднял брови. – Я иду к себе домой, – добавил я, отметая двусмысленность.

– Ладно, увидимся.

– Он так раздражает, – сказала мне на ухо Сандра, когда мы отошли.

Закатное солнце принесло пронизывающий до костей ветер. Фонарные столбы тянулись вверх, словно огромные поникшие цветы; их тусклые лампы едва освещали дорогу перед нами. В совместном молчании мы шли через небольшой парк с пожухлой травой, краснокирпичными арками и железными скамейками, где бездомные, одиночки и просто гуляющие собирались и опрокидывали содержимое пивных банок в недра своих тел. Мы шли вдоль аллеи, мимо призрачных фигур в капюшонах и многоэтажных кварталов, в ловушках которых гибли тысячи мечт; мимо тюремных решеток окон; мимо паба и курильщиков, смотрящих с вызовом, осмелишься ли зайти; мимо забегаловки, у забегаловки, через дорогу от забегаловки; мимо хипстерского кафе с блюдами из авокадо и пряной тыквы; мимо фанатика с Библией на углу, жаждущего спасти души прохожих; мимо автобусной остановки, где уставшие тела сидели в ожидании, когда их боги заберут их домой, и где стоял мужчина, который каждый день между 15.30 и 19.30 кричал: «Удачи вам! Удачи вам!» – всем и в то же время никому; мимо светофоров на перекрестках, где машины почти всегда проезжали на красный; к глотке станции метро, которая тихо шептала колыбельную или песню, зовя нас домой.

– Вот и вечер пятницы. Что будешь делать? Тусить в городе? – спросила Сандра. Посмотрела на меня: глаза ее округлились, а зрачки расширились, словно навстречу яркому свету.

– Я иду домой, – ответил я, понимая, что ей хотелось услышать совсем не это.

– Ясно. Тогда хороших выходных, – произнесла она с досадой, уходя в себя.

Воздух наполнился густым напряжением, словно дымом от лесного пожара. Я обнял ее и ушел.

Глава 3

Жилой комплекс Пекривер, Лондон; 8.15

Я глубоко вдохнул и открыл дверь. Было темно и тихо, только лунный свет проникал сквозь окно в коридоре. Я прошел в свою комнату и рухнул на кровать, подобно мешку кирпичей с большой высоты. Плечи напряглись, словно их стиснули два огромных зажима. Я лежал, смотря в потолок и плавая где-то меж грез и сновидений, меж колыбельных и песен, между настоящим и будущим.

– Я так устал, – простонал я. Закрыл глаза и увидел в темноте искры света, рассыпанные по комнате, созвездие светлячков; мерцание Пояса Ориона и Кассиопеи. Меня позвали: крик вибрацией пронзил тело и отозвался эхом в комнате.

– Да, мами, – прорычал я. Она постучала и вошла.

– Tu dors? [2] – прошептала она. Я молчал, только кивнул в ответ и притворился, что засыпаю. На секунду она застыла, затем вышла из комнаты. Я медленно поднялся и сел за стол в углу. Свет не включил, пусть луна освещает мне путь. Я чувствовал свинцовую тяжесть, словно тонул в пахучем застойном бассейне. На столе, ворвавшись во всепоглощающую тьму, загорелся экран телефона.

Чем ты сегодня занят? Мы идем пить. Подтягивайся.

Эй, так что ты там делаешь?

Ладно. Ну и молчи. Оставь в непрочитанных…

У тебя все ок? Ты не пишешь.

Бро, мне нужна твоя помощь.

Сообщения хлынули потоком. После каждого меня затягивало все больше и больше, я тонул. Взял телефон и выключил, затем потянулся к упаковке сидра, который купил по дороге домой. Всего одну. Потом еще одну. Я сидел в уютной темноте, она сжимала меня, как властная любовница.

Приехал я поздно, но хотя бы приехал. У входа меня живо поприветствовали какие-то новые люди, будто я случайный прохожий. Я сел на стул в заднем ряду, за скамейками. Пастор Батист стоял у алтаря и смотрел вверх, будто между ним и небом не было потолка. Музыканты играли: напоминающий Фила Коллинза [3] барабанщик в отдельной будке; пианист, качающий головой из стороны в сторону, как Стиви Уандер[4]; электрогитарист с расплывчатыми рифами Джими Хендрикса[5]; акустический гитарист, бьющий по струнам с чувством, как Рей ЛаМонтейн[6]. Они аккомпанировали юному хору сестры Делорис, как я ее называл, потому что реальное ее имя всегда от меня ускользало. Ее исполнение «Oh Happy Day» [7] как минимум напрягало, а как максимум вполне могло быть репетицией к третьей части фильма «Действуй, сестра» [8]. Я увидел мами в первом ряду, со сложенными в молитве руками. Она хлопала в такт музыке. Пастор Батист медленно поднял микрофон. Он говорил мягко и протяжно, но с уверенными басовыми нотками в голосе.

– Сегодня мы будем читать «Послание к Римлянам», глава десятая, строфы девять и десять. Начнем чтение во имя Отца, Сына и Святого духа. «Ибо если устами твоими будешь исповедовать Иисуса Господом и сердцем твоим веровать, что Бог воскресил Его из мертвых, то спасешься, потому что сердцем веруют к праведности, а устами исповедуют ко спасению».

Пастор Батист закончил чтение и закрыл Библию. Паства ждала. Все в помещении замерли, затаились, а я наблюдал за ними, как чужак.

– Семья, позвольте рассказать о случае, когда Господь спас меня… Те из вас, с кем мы знакомы хорошо, знают, что я был тот еще хулиган. Заблудшая душа на службе своего эго, алчности и примитивным потребностям. Мой путь к вере был не без препятствий, семья, но промысла Божьего без них не бывает.

– Аминь, – послышался чей-то голос, остальные тут же подхватили.

– Но те, кто служит Господу в этом мире, да будут награждены изобилием в мире ином. Так было обещано.

– Аминь! – воскликнула паства.

Пастор Батист продолжил:

– Был прохладный осенний вечер, возможно, даже ночь. Помню только, что давно стемнело, и ветер завывал, подобно дикому зверю. Я сидел посреди холодной аллеи, прислонившись к фонарному столбу, в агонии и отчаянии. Секс, алкоголь, наркотики, долги, драки – что угодно, все это было в моей жизни. И тогда я услышал голос, очень четкий и ясный. Он прорезал окружающий шум, как алмаз прорезает стекло. Не могу сказать, что поведал этот голос, но я услышал его и внял ему. Понял, что не могу дальше идти по такому пути, иначе умру.

Семья, как часто бывает так, что мы видим верный путь, но не следуем ему. И так продолжается до тех пор, пока мы не достигнем дна, от которого сможем оттолкнуться. Но помните, что Господь всегда помнит о вас, свет его следует за вами, где бы вы ни были, куда бы вы ни пошли.

Воздух взорвался неистовыми аплодисментами и улюлюканьем; яркое солнце пробивалось сквозь витражные окна, цветные лучи падали на прихожан.

Я ждал на улице, пока толпа медленно перетекала в боковую комнату, чтобы поболтать, а точнее, посплетничать за чашечкой чая с печеньем. Притворился, будто сижу в телефоне, чтобы избежать лишних взглядов и ненужных бесед, правда листание ленты соцсетей не сильно спасало, пришлось все-таки поднять глаза; нервы напрягаются, когда видишь, что значок заряда стал красным, и ты понимаешь, что заговорить с кем-то все же придется.

Мами не знала, что я приду. Хотел удивить ее, хотел, чтобы она подумала, будто я пришел по доброй воле. Она была прихожанкой этой церкви уже несколько лет, походив по разным и наконец остепенившись. Найти хорошую церковь все равно что найти спортивную команду, за которую будешь болеть: надо верить, что игрокам все это нравится не меньше, чем тебе. Мами этого не говорила, но мне казалось, что эта причина весит ничуть не меньше, чем все, что она назвала – хор, музыка, проповедь, – и те, что назвал бы я, – еда. Я был рад тому, что она нашла в конце концов место, где вполне неплохо устроилась неофициальным приходским советником. Она готова была помочь любому: по телефону и лично. Поэтому люди тянулись к ней.

Мами стояла у входа с группой, которая уже собралась расходиться. Я подошел к ней посреди разговора и похлопал по плечу. Она повернулась и ахнула. Я удивился: неужели так давно не был в церкви? Интересно. Даже забыл, сколько раз она спрашивала, приду ли я на службу. Я всегда ухитрялся отказаться, не отказывая напрямую. А она потом целую неделю со мной не разговаривала и смотрела так, будто я ей не единственный сын и меня всегда можно заменить тем, кто не будет ее разочаровывать. Может быть, так она показывала, что ей не все равно.

Она радостно вскрикнула, от неожиданности кто-то из прихожан обернулся.

– Это мой сын.

Некоторые женщины посмотрели на меня с любопытством, несколько мужчин одобрительно кивнули. Мами взяла меня за руку и повела через всю залу к пастору Батисту, стоявшему в окружении людей, которые присосались к нему, пили его, словно лошади на водопое.

– Пастор, познакомьтесь с моим сыном.

– Здравствуйте, мы, кажется, виделись, – сказал я, вспомнив, как Мами в прошлый раз точно так же потащила меня с ним знакомиться.

– Да благослови тебя бог, брат мой. Очень рад познакомиться.

– Вы интересно рассказываете.

– О, это не я говорю, это Он, – он поднял голову вверх, – говорит через меня.

Я тоже поднял голову, не совсем понимая, что должен был там увидеть.

Попрощался с Мами; мы обняли друг друга и разошлись. Я обернулся: пастор шел с ней, нежно сжимая ее ладони своими. Я ушел, зная, что по крайней мере сэкономил себе немного времени. Зная, что меня не будут спрашивать, хожу ли я в церковь, молюсь ли, переживаю ли, что отправлюсь в ад, хочу ли спасти свою душу, то есть обо всем, что меня никак не заботит. На главной улице я достал телефон.

– Эй, привет. Я закончил, могу зайти?

Глава 4

Международный аэропорт Сан-Франциско, Калифорния; 13.15

Ярко-голубая вода плещется у зданий, похожих на вытянувшиеся пальцы. Солнце отражается от поверхности, рассыпаясь золотыми искорками. На маленьком сером мосту крошечные автомобили подгоняют друг друга, а вдалеке виднеются неприкаянные ярко-красные башни другого моста. Многие встретили здесь свою судьбу, Мост, но моя ждет в другом месте; судьба та же, но путь иной. Самолет снижается к посадочной полосе и мягко опускается на землю, подобно осеннему листочку.

– Добро пожаловать в международный аэропорт Сан-Франциско, – произносит голос. На сердце у Майкла становится легче: он знает, зачем приехал. Он надевает длинный черный пуховик и взваливает на спину рюкзак. Идет к выходу, где его накрывает волной голосов с акцентом, словно кто-то включил одновременно все знакомые ему телепрограммы. Кажется, будто я оказался в чужой жизни, но в то же время она моя. Он шагает вперед, его обдает жарким воздухом; на лбу выступает пот.

– Такси! – кричит Майкл, подзывая машину. Кидает рюкзак на заднее сиденье и сам разваливается рядом.

– Куда тебе, друг? – спрашивает таксист, смотря на него в зеркало заднего вида. У него сильный, почти утрированный калифорнийский акцент, словно он выучился ему до того, как приехать сюда.

– Секунду, мне надо проверить адрес, – отвечает Майкл, лицо водителя расслабляется.

– Откуда ты? – спрашивает таксист.

Майкл роется в рюкзаке в поисках блокнота.

– Из Лондона.

Я не откуда-то там.

– Из Лондона! – повторяет таксист.

Майкл находит блокнот, вырывает страницу с адресом и протягивает на переднее сиденье.

– Да.

– «Как поживаете, сэр?» – смеется таксист. – Вы пили чай с королевой? – спрашивает он, Майкл смеется в ответ, через силу.

Я наслышан об этом явлении, об этой очарованности Британией, об американцах, которые спрашивают британских туристов, пили ли они чай с королевой. Интересно, где проходило бы такое чаепитие. В Букингемском дворце, где я не был с нашей семейной поездки и который считал скорее музеем, нежели чьим-то домом. Или в кафе? Возможно, в Кенсингтоне, в местечке с двенадцатью видами сыра на витрине. Точно не в сетевом заведении; осознавая статус, я бы освободил ее от необходимости отвечать: «Королева», – на вопрос, что написать на стаканчике, и слышать окрик: «Королева!» – на все кафе, когда заказ будет готов. Представляю, как она произносит:

– Ах, какая неловкость.

А я отвечаю:

– Вы королева, как вы можете смущаться?

Мы гогочем, потягивая пряное что-то с чем-то там. Или в кафешку попроще, без французского пафоса и людей, которые приходят с ноутбуками и в наушниках, чтобы «писать». Или в столовую где-нибудь в Финсбери Парк, со строителями в светоотражающих жилетах с разложенными перед ними газетами, оставленными на полу касками и в темных ботинках с металлическими носками. Когда бы мы зашли, они сказали бы: «Доброго денечка, вашество». И совершенно проигнорировали бы меня.

– Нет, я не пил чай с королевой, – отвечает Майкл. Таксист смеется.

Они проезжают город; дом за домом, выстроенные в аккуратные линии, ряд за рядом, словно детали лего. Снаружи удивительно ясно; возможно, здесь светит какое-то другое солнце. Все такое кристально четкое, очищенное. Майкл слушает непрерывную болтовню таксиста, лишь изредка говоря «ага» или «правда?», чтобы поддержать беседу.

– Вот и приехали. – Таксист тормозит у бордюра и ставит счетчик на паузу. – Выходит сорок долларов.

Майкл вытаскивает из кармана банкноты, похожие на деньги из «Монополии», и отдает.

Таксист желает ему всего хорошего и говорит:

– Только не теряй здесь голову… или теряй! – и сам же над этим смеется.

Я на месте.

Майкл отправляет сообщение, стоя в демонстративном ожидании у дверей двух магазинов.

– Привет! – раздается за его спиной. Он оборачивается и видит женщину. Выглядит она точно как и звучит: энергичная, активная, любящая жизнь, как будто есть ради чего ее жить, только он не в курсе.

Она протягивает руку и представляется, но Майкл даже не пытается запомнить имя. Зачем вообще запоминать чьи-то имена? В другой руке у нее большой одноразовый стакан из сетевого кафе (с французским пафосом) и звонкая связка ключей. Он пожимает ей руку.

– Идемте за мной.

Она ведет, он идет следом, его шаг равен трем ее. Они входят в многоквартирный дом. В ее рыже-русой шевелюре мелькают светлые пряди, на ней рваные джинсы с потертостями. Они говорят о погоде, что он и не представлял, насколько здесь тепло. Женщина рассказывает о засухе в Калифорнии, о том, что дождь совсем не помешает. Он говорит, что в Лондоне дождь идет постоянно, и она предлагает махнуться погодой на день, а Майкл предлагает на целую неделю, в итоге оба соглашаются, что это невыполнимо; в основном потому, что жители обоих городов быстро начнут жаловаться на погоду.

– Вот мы и пришли.

Они входят в квартиру. Просторная студия, очень богемная – картины существ с гипертрофированными конечностями – и креативная – подсолнухи стоят в вазах из переработанного стекла.

– А это ваши ключи. – Доверившись его рефлексам, она подкидывает их, и он тут же их ловит. – Располагайтесь, чувствуйте себя как дома. Я буду время от времени заглядывать за кое-какими вещами, но всегда по предварительному звонку, чтобы и вам было удобно.

Майкл выходит из квартиры в футболке. Солнце слепит глаза, мешая четко видеть вокруг. Его тепло отдается электрическим покалыванием в коже. Дыхание спокойное и размеренное. Вот что значит быть живым – быть где-то еще, не там, где я уже был; быть в моменте, здесь и сейчас.

Он выходит на проезжую часть, глядя направо, переходит улицу, но тут ему сигналит машина – дважды, громко, едва не наехав на него. Майкл недовольно взмахивает руками, как бы говоря: «Ты чуть не убил меня, придурок!» – но понимает, что смотрел не в ту сторону. Даже такое простое действие, как перейти дорогу, потеряло свой автоматизм, но так всегда: что-то теряешь, что-то находишь. Другая сторона улицы слишком далеко, чтобы перейти; он вспоминает, что дома такие трехполосные дороги встречаются только на шоссе. Дома. Это слово эхом отзывается в нем: дома, дома, дома.

Майкл заходит в магазин, где его встречают дежурные улыбки сотрудников.

– Добрый день, сэр. Добро пожаловать в «Таргет» [9], – пропевает одна задорным высоким голосом. Он наклоняет голову и видит миниатюрную, едва ли полтора метра ростом, девушку с темными волосами медного оттенка. Как будто он видел ее раньше или хотел увидеть: в клипе или журнале, одетую по высокой моде, а не в чиносы цвета хаки и тускло-красную футболку, как сейчас. Он воображает, что она работает где-то в другом месте, живет другой жизнью.

– Привет, – отвечает Майкл бездыханно. Девушка улыбается, а он проходит в отдел электроники с огромными телевизорами, на экранах которых счастливые люди демонстрируют один за другим товары магазина; затем идет к секции одежды с камуфляжными брюками, джинсами клеш и футболками всех форм и размеров – от маленьких до непомерно больших.

Он вымотан; ноги горят, словно он ходил по раскаленному песку. В пояснице стреляет. Он хочет присесть. Оглядывается. Вокруг лишь пол. Майкл берет коробку печенья с шоколадом, зеленый чай, бананы и еще кое-что.

– Как ваше настроение, сэр? – бодро спрашивает девушка-кассир.

– Спасибо, неплохо, – отвечает Майкл и ставит продукты на ленту. У нее оливковая кожа, высокие скулы; черты округлого лица смягчаются и расслабляются. Сканер пищит.

– Это все ваши покупки? – спрашивает она, наклонившись и заглядывая ему в рот.

– Я же не хочу лишиться всех денег зараз, – нервно смеется он.

– Все в порядке, – отвечает девушка, уже не просто смотря, а пялясь. – Чай неплох, но я больше по кофе. – Это было произнесено так, будто он должен принять это во внимание.

– Кто-то любит чай, кому-то нравится кофе, – отвечает Майкл. Она вежливо улыбается.

– С вас девятнадцать долларов. – Он тянется за двадцаткой в карман и протягивает ей. Она дает сдачу: хрустящий доллар, который тут же отправляется в кошелек.

– Приятного дня, – говорит она.

Он улыбается в ответ. Складывает продукты в сумку и направляется к выходу. Два охранника, все в черном – отполированные ботинки, носки, боевые чиносы с наружными карманами – следят за ним сурово, с подозрением. Майкл вспоминает, как ходил в супермаркет с Сандрой после работы: белая клетчатая рубашка, красный галстук в горошек, брюки со стрелками, броги – охранник, бродивший за ними по рядам, был пусть и забавным, но сбивающим с толку явлением. Он усмехнулся, охранник понял, что его раскрыли, и тут же отправился в другом направлении. Майкл все еще помнит ответ Сандры: «Ты себя накручиваешь». Помнит саму Сандру. Он вспомнил о ней впервые с отъезда. Порой легче забыть, чем излечиться. Воспоминание ложится в голове тяжким бременем, и он отбрасывает его, задергивая шторы вне своего сознания.

Майкл идет медленно, нервно и через несколько шагов выходит из магазина. Оглядывается на охранников. Они все еще смотрят, пялятся; кажется, некоторые вещи не зависят от страны.

$8806

Глава 5

Эмбаркадеро, Сан-Франциско, Калифорния; 12.50

Сан-Франциско – город вещей: зданий и памятников, совершенно отличных друг от друга. Вещей: больших зеленых деревьев, стоящих вперемежку с фонарными столбами. Вещей: холмов и равнин, и холмов, и равнин. Вещей: ярких, красочных картин на полу и на стенах, на каких-то недостижимых поверхностях. Вещей: поэзии и музыки, еды и напитков, радости и скорби. Вещей: стремительного потока людей, миллиона рассказанных историй.

13.00. Майкл идет в окружении людей, как будто неуверенных в смысле своих действий. Белые рубашки, скучные галстуки, серые брюки, черные ботинки – как под копирку, каждый встречный ничем не отличается от предыдущего. Он вдруг чувствует, понимает, что жизни всех этих людей столь же сложны, как его собственная. Впереди высокое здание, нечто между ракетой и пирамидой с острым навершием, стоящее в ряду других домов. Есть в нем что-то особенное – какая-то тайна, словно здание – это он сам.

Майкл вырывается из толпы клерков, спешащих с обеда, и поворачивает налево. Поднимает голову и видит дорогу, которая уходит вверх и вверх, выравнивается ненадолго, а потом снова вверх и вверх, выше и выше, словно ее создатель предусмотрел небольшие передышки. Майкл видит в этом вызов: теперь он обязан добраться до верха. Шаг за шагом он начинает восхождение.

У неба, кажется, перепады настроения: яркая синева местами прячется за тучами, солнечный свет заигрывает с дождем. Все ведет к небу, наверх: припаркованные машины, деревья, фонарные столбы. Он идет, приближаясь к высшей точке, мимо чарующих ароматов кафе, мимо сине-зеленого здания на углу, ряда невысоких деревцев напротив большого дерева по другую сторону улицы, мимо большой фуры и стоящих рядом рабочих. Он смотрит за движением их губ, пытаясь угадать, что те произносят и смеют ли они говорить те же вещи, что и у себя дома, у домов с перилами и боковыми пожарными лестницами. Мимо со свистом проносится мотоцикл, оставляя вибрацию в воздухе. В асфальте, посреди улицы, Майкл замечает круглый люк и воображает, как из него выскакивают черепашки-ниндзя и мчатся кому-то на помощь. «Мы не жалкие букашки, cуперниндзя Черепашки!» – играет в голове песня из мультика. Он проходит мимо пары – мужчина и женщина в возрасте, оба в брюках хаки, с поношенными кожаными сумками, делают снимки на свои громоздкие щелкающие камеры. «Туристы», – усмехается Майкл, но вспоминает, что сам он тоже… вроде туриста. На асфальте, рядом с безупречно белым ботинком мужчины, истертая позолоченная гравировка «Джек Керуак», а сверху надпись – заключенные в кольцо строки из его стихотворения. Он поднимает взгляд, рядом с зелено-голубым пейзажем на стене красуется черно-желтая вывеска «Книги Сити-Лайтс». Майкл входит в магазин.

«Книжный магазин – это сад вашего разума, где цветы не рвут, а выращивают: если любишь что-то, не выдергивай из земли, чтобы забрать себе, а полей, обеспечь достаточно света, отступи и смотри, как это растет».

Майкл читает надпись, проходя мимо прилавка, где продавцы встречают его улыбками. Он улыбается в ответ и оглядывает цветущие на полках растения. Вдыхает запах: старость, но не как близость к смерти, а как прожитая жизнь, опыт, как что-то, оставившее след в бытии, углубившееся в памяти этого мира. Он подходит к задней двери, мимо зеркала в толстой деревянной раме на стене. Впервые за долгое время Майкл видит себя: глаза, уши, нос, рот. Видит свое лицо: половина от матери, половина от неизвестности. Папа. Затем он поднимается по узкой, песчаного оттенка лестнице между белых стен и замечает на одной ступени черную надпись «Комната поэзии», это его расслабляет.

В саду «комната поэзии» есть фонтан, откуда льется настоящая чистая вода; она всегда только дарует, принимая необходимые формы, питая все вокруг энергией и жизнью. Майкл думает, каково было бы жить в другой эпохе: Гинзберг («Я сам себя не выношу» [10]) разрывал миры словами и строил новые миры из них же. Он воображает комнаты и залы, заполненные людьми, готовыми слушать и, что важнее, внимать.

По комнате развешаны фотографии суровых лиц, смотрящих, как античные боги. На листах белой бумаги написаны маленькие идиомы, словно заповеди на каменных скрижалях: «Садись и читай», «Развивайся», «Читай здесь по 14 часов в день».

14.30. Он спускается в заставленный книгами подвал. Каждое помещение открывает новый мир, новое измерение. Здесь есть места для отдыха. В саду это крыльцо. Стопы Майкла пульсируют, как будто вот-вот вылезут из ботинок, он садится на ближайший стул. Среди самых разнообразных книг – от истории коренных американцев до Второй мировой войны – он замечает на нижней полке трактат о буддизме: блестящий, ярко-красный, будто только его и дожидается. Майкл открывает том наобум.

Дышите. Все в вас. Все идет к вам. Вы все знаете, вы всегда все знали. Вы не тело, не разум, вы ничто и все, вечное и текущее, далекое и близкое. Отпустите себя, забудьте о привязанностях и владениях, обо всем, что вас удерживает, и освободитесь.

17.00. Прошли часы. Время стало безвременным, словно его и вовсе не существовало; словно время – это что-то эзотерическое, колдовское, картина Пола Льюина, на которой предок является во сне с гостинцами.

Майкл покидает магазин с двумя новыми книгами. Слева вдоль проводов подвешены несколько книг, будто это стая летящих птиц. За ними на стене над рестораном виднеется мурал: меланхоличный и торжественный пианист, глубоко погруженный в свое одиночество. Сан-Франциско – город вещей.

Он поднимается по холму. Становится тихо. Здесь мало людей, так мало, что можно обмениваться приветствиями, улыбками, махать рукой. Идет дальше, подъем становится круче, гораздо круче, настолько круче, что припаркованные по диагонали машины, кажется, вот-вот поддадутся гравитации и скатятся вниз. Майкл бросает взгляд на мужчину, который с трудом старается припарковаться. Поднимается по бетонным ступеням. Входит в обвитые зеленью железные ворота, из-за которых струится тусклый свет фонаря, превращая место в волшебное. Майкл поднимается на платформу. Встает и оглядывается на пройденный путь.

Небо озарено заходящим солнцем, покрыто мазками сверкающего золота, огненного рыжего и бургунди. Майкл видит высокое здание-ракету, чье навершие целует небеса, вода вдали повторяет песню заката, а мост делит пейзаж по горизонтали. Улицы уходят вниз, все ниже и ниже, пока не исчезают из виду. Интересно, каково было бы скатиться на чем-нибудь с самого верха. Майкл закрывает глаза. Чувствует прилив эйфории, адреналина, свободы. Бриз обдает лицо, а он кричит. Свобода. Свобода. Я свободен.

Майкл в квартире, один, сидит на диване и смотрит в окно, в густую темноту ночи, разве что луна нарушает ее слабым сиянием. Он ест китайскую еду навынос, которую купил по дороге домой, и слушает хриплые стоны отчаяния какого-то мужчины с бородой на повторе, пока пение не прекращается; музыка затихает, планета совершает оборот, и солнце снова встает. Мне так спокойно, как никогда не бывало раньше. Это принятие всего вокруг, это чувство гармонии.

$8586

Глава 6

Колиндейл, север Лондона; 18.15

Я постучал в дверь. На улице было тихо, голые деревья отбрасывали хищные вытянутые тени. Время от времени по дороге с одиноким свистом проезжали машины. Я посмотрел налево, направо – ни единого огонька, ни единого движения.

– Йоооооооооооооо! – сказал Джалиль из-за двери. Он открыл ее и распахнул руки.

– Йоооооооооооооо! – ответил я с тем же энтузиазмом; долгота «о» в приветствии отражала степень нашей радости от встречи. Мы обнялись чуть дольше, чем обычно. Джалиль только что вернулся из длительного путешествия в Афганистан к семье. Его поездки часто заканчивались волонтерской деятельностью в местных детдомах, школах, кризисных центрах, центрах гуманитарной помощи или походами в неизведанные места, без связи с внешним миром, чтобы найти себя.

– Входи, парень. Входи, – настаивал он, пока я снимал обувь. Он жил в двухэтажке, с садом и гаражом. Единственный ребенок в семье. Мать умерла, когда он еще и в школу не пошел, а отец выждал, пока Джалиль закончит университет и сможет сам себя обеспечивать, и вернулся в родную деревню, чтобы заново жениться, открыть маленькую школу и основать новую семью, а сын пусть остается сам по себе. Длинный струящийся халат покрывал его без малого двухметровую фигуру с персиково-оливковой кожей, а снизу торчали ступни 46-го размера.

– Я вернулся на прошлой неделе, – ответил Джалиль, пока мы шли на кухню.

– Как съездил?

– Ты ведь знаешь, каково это. – Он посмотрел на меня с довольством и безмятежностью. – Сразу начинаешь смотреть на вещи шире, – добавил он. Его голос модулировал от мажорной тональности до минорной.

– Так как поживаешь? – спросил он задорно, чайник кипел. Он налил нам обоим зеленого чая. Джалиль был из тех, кому в самом деле было интересно узнать, как у человека дела. Кто хотел услышать, как ты на самом деле живешь, все плохое и хорошее, ужасное и прекрасное. Отвечать от этого было не легче, мне-то уж точно. А что я должен был сказать? Хорошо? Восхитительно? Хотя жизнь разваливалась на части.

– Все хорошо, – ответил я, не понимая, кого из нас хочу в этом убедить.

Он посмотрел любопытным, выискивающим взглядом. Я отвернулся.

– Работа и все остальное, – добавил я. Хотелось рассказать ему о растущем чувстве изоляции, отчаяния, безнадежности. Я бремя для мира, для всех вокруг. Из уголков моего существа разрасталась поглощающая меня серость. Не знаю, было это фантазией или реальностью, но я чувствовал ее.

Мы с Джалилем вошли в гостиную – где он спал, ел и читал, – прозванную им «Пещера Платона, не Бэтмена». Так он жмет остатки своей оксфордской степени по философии, политологии и экономике, как атлет перед зеркалом в спортзале. Иногда она была «Пещера пророка, конечно же, мир ему на небесах», но это зависело от наличия на нем халата. Он плюхнулся на широкий диван-кровать, даже ноутбук подпрыгнул, а я рухнул в кресло-мешок на полу. Комната напоминала музей винтажных предметов: видик, кассеты, игровые консоли с картриджами, магнитофон в углу, полки с классикой в оригинальных переплетах, пара «джордансов» и различные предметы искусства.

– А где ты это взял? – спросил я, указывая чашкой на картину с планетой, парящей на фоне созвездий и комет, мимо которой несся космический корабль.

– Это моя.

– Я знаю, спрашиваю, где ты ее взял.

– Да нет, это моя, в смысле, я написал.

– Что? – Я встал и подошел, чтобы рассмотреть.

– Так много деталей. Когда ты успел?

– Какое-то время назад. Ходил на живопись.

– Да ладно! Ого. Ты это скрывал.

В ответ он лишь пожал плечами и открыл ноутбук. Пальцы рассредоточились по клавиатуре, звучно стукнули по ней; рассредоточились, стукнули; повторили в ритме, будто ставили точку в конце каждого длинного предложения.

– Бро, я старею.

Я усмехнулся внезапному экзистенциальному откровению.

– Ты о чем?

– Мне пришлось зарегистрироваться на этом сайте знакомств. Смотри. – Он мельком показал мне экран, но я не успел толком разглядеть.

– Это сайт для одиноких мусульман в поиске спутника жизни.

– Спутника жизни? Хочешь себе домохозяюшку в хиджабе?

– Ха-ха, вроде того. Пора остепениться. Мне уже почти тридцать.

– Ты уверен, что это единственная причина?

– Ну, это и еще то, что Баба достает. Говорит, если я не найду кого-то поскорее, сам сведет меня с девушкой из деревни.

– Может, это и неплохо. А вдруг она ничего?

– Он показывал фотки… – Я пытался понять выражение его лица. Он ждал комментариев.

– Красота в глазах смотрящего.

– Я на этой фотографии ни на кого смотреть не хочу, – ответил он и тяжело усмехнулся, как будто не хватило воздуха.

– Ты-то видел там деревенских красоток?

– И не мог остановиться, бро.

– Не сомневаюсь.

– Нет, в смысле, они все красивые, это другой тип красоты. Глаза приспосабливаются, смотришь с другого ракурса. Там не евроцентричные идеалы красоты… деколонизированные, да?

– Так почему ты ни с одной не познакомился?

– Это не так работает, – усмехнулся моей наивности Джалиль. – Я не могу просто подойти и сказать: «Привет, детка, как поживаешь?» Есть обычаи и культура. Надо сначала поговорить с бабой, потом баба идет говорить с бабой девушки. Представь своего отца в роли свахи.

– Ну, надо же что-то сделать. Иначе отец выберет за тебя.

– Но ведь так сложно кого-то узнать. Все эти свидания просто ужасны. Вы начинаете встречаться, и обоим приходится делать милые вещи и ходить в места, куда никто из вас не хочет. Повезет – у вас что-то завяжется, но потом она просто перестанет отвечать.

– Или ты перестанешь отвечать. Звучит так, будто ты боишься отношений… Проблемы с привязанностью.

– Так, не включай Фрейда. Меня достаточно обнимали в детстве. Единственное, чего я боюсь, – это привязанность не к тому человеку. – Джалиль прервался, будто заглянув в ужасающее будущее. – Вот зачем мне профиль на этом сайте, – продолжил он. – Он отсеет все ненужное. Но я все равно не знаю, что сказать о себе. Написать, что я вожу мотоцикл?

– Женишься как пить дать.

– Правда? – Он начал быстро набирать на клавиатуре.

– Нет! – ответил я, махая руками. – Женщин интересует в мужчинах нечто большее, чем просто наличие мотоцикла.

– Конечно, все дело в его размере, да?

– Нет. Прекрати. Слушай, давай я заполню описание за тебя?

– Что? – взвизгнул он в панике.

– Это же разумно, подумай. Мы лучшие друзья. Я знаю тебя лучше всех, иногда даже лучше тебя самого. А?

– Ты ведь не отстанешь от меня, да?

– Ни за что.

– Ладно, давай. – Он кинул ноутбук, тот пролетел по воздуху и плюхнулся рядом со мной в кресло-мешок. Я открыл его и театрально растопырил пальцы. Поднял взгляд: Джалиль наблюдал за мной с нервным любопытством и предвкушением. Закончив, я закрыл ноутбук и кинул ему. Он с нетерпением поймал его в воздухе.

– «Меня зовут Джалиль, я почти тридцатилетний путешественник, любитель приключений и обожатель жизни. Увлекаюсь политикой, философией, люблю познавать разные культуры, языки (могу заказать еду на пяти языках и знаю, как на каждом из них посмеяться) и людей. Еще я рисую и много гуляю. Так что здесь я ищу спутницу для долгой прогулки по жизни». А неплохо, бро, очень хорошо… Стоп, это не все. «Если все это тебе не интересно, у меня есть очень крутой байк. С большим мотором». Ха! И что же случилось с «женщин интересует в мужчинах нечто больше»?

– Просто стараюсь увеличить твои шансы. Работать почти не с чем. – Джалиль состроил жутко мемную физиономию. Часы бьют полночь.

– Мне пора, завтра с утра на работу, – сказал я, клюя носом.

Когда прозвенел будильник, я уже понял, что опаздываю. Помчался в ванну. Почистил зубы, быстро принял душ. Вышел, захлопнув дверь, будто жизнь свою спасал; рубашка развевалась за мной на ветру, рюкзак прыгал на спине. Кларк Кент для бедных местного разлива; Супермен, только без суперсил… Суперучитель мог бы стать супергероем? Спасать всех, кроме себя. Боже, ненавижу свою работу.

8.00. Написал Сандре. Ответа ждать не стал. Рванул вниз по эскалатору, едва касаясь ногами ступеней. Кто-то преградил мне путь по левой стороне – определенно турист; бесячий турист в 8 утра; бесячий турист в 8 утра, которому в час пик тут делать нечего. Я обогнул его. Следующий поезд через четыре минуты. «Ааааа», – раздраженно простонал я, окружающие замерли и молча уставились на меня, притворяясь, что не видят и не слышат. Пришел поезд, я поторопился зайти и оказался окружен запахами изо рта, пятнами пота на одежде и слишком близкими контактами.

– ТИХО! – Я вошел в кабинет, и класс немедленно успокоился. Сидевшие на партах школьники вернулись на места, другие медленно опустили руки, все еще держа скомканные для броска бумажки. Помощница учителя, чье имя я даже не потрудился запомнить, вздохнула с облегчением.

– Благодарю, мисс. Беру их на себя. – Она улыбнулась. – Энергичные восьмиклашки, – шепнул я ей, когда она шла на выход.

– Вы сами знаете, что при помощниках учителей лучше не хулиганить. Вы же не глупые. Да и в конце концов я все равно узнаю, верно? Марлон? Руби? Джасвиндер?

– Да ладно, сэр, честных людей на живца не поймаешь. Что есть, то есть.

– Я все узнаю, верно… Джасвиндер? – повторил я, не сводя с него глаз.

– Извините, сэр, – поверженно промямлил он.

– А теперь открываем учебники, оставшуюся часть урока будем читать в тишине. – Все в один голос застонали.

– Я сказал, в тишине!

Покойся с миром, Майкл Кабонго.

Время смерти: 11.35.

Причина смерти: неизвестна, не исключено вмешательство неотесанных орущих детей и стресса.

Надпись на могильном камне: «Здесь покоится человек, который умер, как жил: усталым».

Ха-ха! В голос просто. А ты где?

Ты, значит, считаешь мою смерть смешной? Какое бездушие. А ты где?

И почему я удивлена? Другого от тебя и ожидать не стоило. Так ты где??!!!

В своей могиле.

Так, эта шутка про смерть умерла. Где ты?

В классе.

Так ты добрался.

Да, но опоздал. Ты не получила сообщение?

Нет.

Хм, неловко.

Ты идешь на перерыв? Приходи в учительскую.

Зачем?

Я здесь.

…

Ладно.

Я очень устал. Будет чудом, если со стула встану, какая там учительская. И я сегодня дежурю.

Хочешь, подменю?

Правда?

Нет.

М-да, ух ты.

А вот и звонок! Удачи!

В коридорах зазвучали веселые крики и возгласы школьников.

10.50. День только начался, а я уже ждал, когда он закончится. Подъехал на стуле к двери.

– Эм, одиннадцатый класс, вы должны построиться у кабинета тихо, – постарался я перекричать их. Они медленно выстроились в ряд.

– Сэр, вы сидите? – спросил отличник Алекс.

– Я… Я ногу повредил.

Он посмотрел на меня, как бы говоря: «Ага, конечно», – и так отчетливо, что я почти видел осуждение в его глазах. Все зашли в класс.

Это разве жизнь?

Урок наконец закончился. Одиннадцатиклассники собрались и ушли обедать. Дверь осталась открытой. Я что-то проворчал себе под нос. Подъехал на стуле закрыть ее. Тут возникла Сандра и, увидев меня, засмеялась. Так хотелось захлопнуть дверь у нее перед носом, но я решил впустить ее.

– Ты не ответил на мое сообщение.

Она положила сэндвич мне на стол.

– Ты принесла мне поесть?

– Ну, после твоего тона этим утром и последнего сообщения от тебя я решила, что будет не лишним немного тебя порадовать.

– Оу, спасибо, рабочая женушка. Тунец с кукурузой… мой любимый.

– С майонезом. Да, твой любимый. Как себя чувствуешь?

– Ноги как будто пронзила тысяча иголок. Я не вставал со стула с первой перемены. И отказываюсь делать это до конца дня.

Сандра засмеялась очередному приступу моей «драматичной нелепости», которую я совсем не считал – и не считаю – ни драматичной, ни нелепой. Я заметил, каким красивым становится ее лицо во время смеха: скулы приподнимаются, подбородок расслабляется, на щеках проступают ямочки, глаза прикрыты, а в уголках собираются морщинки.

– Стой! Ты разве не должен дежурить?

– Оххх… – простонал я, сдержав нецензурные выражения. Всегда объясняю детям, что брань – показатель скудности лексикона, однако порой это идеальная инкапсуляция чувства, потому что когда ты на работе и хочешь поскорее уйти, единственные подходящие слова – это «да пошло оно все на хер». Вот как я ощущал себя в тот момент. Постарался откатить себя обратно к столу, все еще не покидая стула, а Сандра шла позади, хихикая.

– Пятнадцать минут уже прошли. Я если не приду, никто и не заметит, да?

В ответ Сандра пожала плечами. Я откатил стул обратно к столу.

Глава 7

Академия Грейс Харт, Лондон, 14.45

Одиннадцатиклассники спокойно читали. Я сопротивлялся желанию смотреть на время каждые две минуты. Пялился на стрелки настенных часов, которые не двигались уже 15 минут, или это мне казалось, что прошло 15 минут; упрямый, несговорчивый мул. Желудок пронзила голодная боль, внутри заурчало, голова начала пульсировать, словно боксер-любитель вымещал на ней злость после расставания с девушкой. Я ощутил дрожь в ногах и спросил сам себя, сколько еще мне терпеть это безумие.

Дуэйн за задней партой качался на стуле и смотрел за окно. Одна рука лежала на школьных брюках, спущенных так, чтобы видны были спортивные шорты. Мы встретились взглядами. Он так привык, что на него даже мельком не смотрят, не говоря уже о пристальном взгляде, что постарался скрыть удивление. Я кивнул в направлении его руки, он вытащил ее. Интересно, откуда берутся все эти нелепые тренды и почему школьники так за них цепляются? Тут я вспомнил, как мы, будучи подростками, носили спортивки, закатав одну штанину, и валяли дурака с видом, будто меняем мир.

– У тебя все хорошо? – прошептал я. Дуэйн легонько кивнул, смотря уже не на меня, а в пол.

– Сколько ты прочел? – спросил я, зная, что он не прочел ни строчки. На парте обложкой вниз лежала книга. Я взял ее. «Одинокие лондонцы» [11]. – Интересная книга, – сказал я и открыл.

– Да все равно, это не моя, – ответил он, когда я положил книгу обратно.

– Тебе не должно быть все равно. Ты должен знать о поколении «Виндраш» [12], о том, как наши предки оказались в этой стране.

Дуэйн пожал плечами.

– Останься после урока на пару слов, – сказал я. Он не двинулся и только сильнее замкнулся в себе.

Пока я возвращался за свой стол, прозвенел звонок. Ученики быстро собрались и ждали, пока их отпустят, а потом высыпали из кабинета в коридор.

– Подойди, – сказал я Дуэйну, который так и не сдвинулся с места. Он с усилием поднялся и подошел ко мне, шаркая ногами в «эйрмаксах» последней модели, на вид дорогих и ручной работы.

– Все хорошо?

Он кивнул.

– Ты хотя бы в конце почитал?

Он замотал головой.

– Почему? Не понравилось?

Пожал плечами.

– Послушай, Дуэйн, ты в одиннадцатом классе. Близятся выпускные экзамены. Знаю, учебный год только начался, но тебе надо взяться за ум. Я не хочу, чтобы ты провалился.

Он пожал плечами.

– Ты не можешь все время молчать, – добавил я от досады.

– Я могу идти? – спросил он коротко, отрывисто, стаккато. С меня хватит, я кивнул. Он выскочил, открыв дверь нараспашку, так что она заболталась на петлях. Я фыркнул и открыл почту.

От: Админ

Тема: Обеденное дежурство

Пожалуйста, предоставьте объяснение, почему вы так и не появились на сегодняшнем дежурстве. Если вы не сможете предоставить уважительную причину, за этим последует вычет из зарплаты.

Всего хорошего,

Админ

Я сверлил письмо взглядом с нарастающей яростью. Загорелся экран телефона: сообщение от Сандры.

Все еще мертв?

Кажется, я воскрес.

Прошу, только без религиозных шутеек.

Да ладно, я бы такого не сделал… в сообщении.

Однажды я тебя брошу, а ты, глупыш, так и не догадаешься почему.

Удивлен, что ты все еще этого не сделала. Наверное, смелости не хватает. #трусишка.

Сделаю вид, что ты этого не писал (на этот раз). Как себя чувствуешь?

Устал, будто уже четверг, а еще только понедельник.

Ну, тогда соберись с силами, потому что у нас рабочее собрание.

ЧТО?! Нет!

Не сегодня. Завтра. Второй раз за день попался. Очень непохоже на тебя. Я бы много заплатила, чтобы увидеть сейчас твою реакцию. Ты, сынок, совсем форму потерял.

Я тебе не сынок! Так собрания не будет? Омг. Однажды я брошу тебя и…

и я тут буду ни при чем!

Я усмехнулся и вернулся к компьютеру, продолжил смотреть почту. Клик. Удалить.

Вошел в пространство какофонии и стал искать куда сесть. Несмотря на все попытки игнорировать его, я все равно оказался рядом с мистером Барнсом, который, помахав, выставил для меня соседний стул.

– Эй, спасибо. Не заметил вас сразу.

– Надеюсь, вы в отличном настроении, – ответил он, когда я кивнул, решив поддакивать ему. – Я тут подумал… – Как раз в этот момент вошла миссис Сандермейер, и все затихли. Она направилась к центру кабинета, цокая по деревянному полу каблуками.

– Всем доброе утро, – произнесла она четким, уверенным голосом, уже зная ответную фразу.

– Доброе утро, – ответили все хором. Я молчал, затерявшись в хоре.

– С начала учебного года прошло чуть больше месяца, но мы уже хорошо идем. Главное, не терять мотивации, подталкивать отличников к еще большим достижениям, воодушевлять отстающих на усердную работу и пресекать любое непослушание и проблемы с дисциплиной еще в зародыше.

Она вещала так, будто выступает на сцене, а вокруг многотысячная публика. Я восхищался ее энтузиазмом и пылкостью, но и ненавидел их, потому что уставал; потому что сразу начинал гадать, отчего во мне нет такого энтузиазма и пылкости. Мистер Барнс записывал. Я взглянул на него и отвернулся. После пары заявлений от учителей, которые явно пытались казаться важнее, чем были, прозвенел звонок, и все разошлись по классам.

У меня было свободное утро, и я бродил по коридорам, наблюдая, как легковозбудимые детишки спешат на уроки. Словно школа, в которой я тонул, топила и их. На лестнице возникла внушительная фигура мистера Блэка. Она росла по мере его приближения, я поднял голову, напрягая шею, и поздоровался. Он был по меньшей мере два метра ростом и почти столько же в ширину. На нем была безукоризненно белая рубашка с короткими, обтягивающими бицепсы рукавами и неизменный красный галстук с темно-серыми брюками. У него, наверное, целый шкаф был завален идентичными нарядами на каждый день.

– Доброе утро, сэр, – протрубил мистер Блэк, так что стены завибрировали. С такими как он всегда чувствуешь себя безопасно, несмотря на ситуацию. Пусть хоть здание рушится, даже кирпичи будут в страхе огибать его фигуру. Мы обсудили финал Национальной баскетбольной лиги, прошедший летом: выиграли бы «Уорриорз», если Ирвинг и Лав не получили бы повреждения; чего ждать в следующем сезоне; школьную баскетбольную команду и городской чемпионат среди школ Лондона, в котором он твердо намеревался выиграть. Во всем этом я едва разбирался, но вполне прилично поддержал разговор. На пару секунд нас даже можно было принять за приятелей, болтающих в баре после работы. Всегда поражался тому, какой он верный муж и благородный человек: из тех, кто всем вокруг желает того же, что есть у него, – мира в душе, счастья. Во многом он напоминал мне отца, каким я его себе представлял, этого незнакомца. О, как же внезапно, бывает, нападает одиночество, разбуженное воспоминанием!

Мистер Блэк вернул меня в реальность, похлопав по плечу своей великанской ладонью.

– Что ж, пора за работу, – сказал он и ушел.

Я вернулся к себе в класс, сел за стол, стал отвечать на письма под звуки классической музыки – Вивальди, «Времена года», – когда услышал приглушенные голоса за стенкой. Новая учительница, миссис Кэпч… Кэп, не помню точно, но я всегда звал ее сокращенно миссис Кей, а она лишь улыбалась, прощая мне такую фамильярность. Она преподавала что-то гуманитарное, но я не запомнил что.

Голоса гремели, отдаваясь эхом, словно гавканье двух собак, словно бульканье кипящей воды. Миссис Кей что-то закричала, я вскочил со стула и рванул к кабинету. Открыл дверь и увидел, что она стоит как вкопанная, а руки у нее трясутся от страха. Школьники возбужденно скандировали: «Бей! Бей! Бей!» Они стояли восьмиугольником, окружив два катающихся по полу тела, улюлюкая и вздыхая в ответ на каждый удар, пинок и удушение. Я ловко проскочил мимо стульев, крикнув группе: «РАЗОЙДИСЬ!»

– Дуэйн, Алекс! – воскликнул я в шоке, увидев, как Дуэйн душит Алекса: обхватив длинными, похожими на осьминожьи щупальца руками шею и голову и обвив ногами торс. Алекс начал хватать воздух ртом. Я в один прыжок оказался рядом с ними на полу, попытался разжать руки Дуэйна, но не вышло. Он сцепил их в замок понадежнее велосипедного в криминальном квартале. Тут Алекс под действием какой-то незримой силы перевернулся на живот, поднялся на колени, встал с Дуэйном на спине и рухнул назад, придавив его. Голова Дуэйна ударилась об пол со звуком барабана, он разжал руки, схватился за затылок и откатился в сторону. Алекс встал над ним, но не успел ничего сделать – я оказался между мальчиками. Надо мной нависла огромная тень, будто туча, перекрывшая тусклый свет из окон. Мистер Блэк. Он поднял Дуэйна с пола одной рукой, как тряпичную куклу.

– Значит, так, юноша. За мной! – проревел он и вышел с топотом, таща за собой Дуэйна. Я встал и, сделав авторитетный вид, приказал Алексу следовать за мной.

– А остальные, – проревел я, – немедленно по местам и заткнулись! И чтоб ни слова из этого кабинета! – Они тут же тихо зашуршали, возвращаясь за парты. Я сам себе удивился, но это сработало.

– Миссис Кей, в случае чего я в соседнем кабинете. – Она посмотрела на меня отсутствующим взглядом, словно увидела бывшего, призрак родителя, несбывшуюся мечту – или что там может преследовать человека.

Я придержал Алексу дверь в свой кабинет и внимательно на него посмотрел. Взгляд в пол, плечи опущены, спина ссутулена, руки безвольно висят по бокам. Он сел на задний ряд у окна и посмотрел на улицу.

– Алекс… Алекс-отличник. – Он не ответил, не вздрогнул, даже не вздохнул. Я уселся за компьютер и стал яростно печатать, ударяя по клавиатуре с такой скоростью, что пальцы заболели.

– Такого поведения я от тебя не ожидал.

Мы сидели в давящем молчании, пока не прозвенел звонок. Алекс тут же сам себя отпустил: встал и направился к выходу, волоча по полу рюкзак.

День подходил к концу. Я сидел у себя за столом с чувством, будто из меня выкачали все, что было: энергию, страсть, запал, – все расплескалось по полу, как будто я получил ранение и потерял много крови, а сил прикрыть рану у меня не хватало. Была только середина недели, а я и представить не мог, как дотянуть до конца. Часто мы живем ради них: пятниц, выходных, когда можно расслабиться и быть кем хочется, а не кем заставляют быть. Но что делать, если ты едва можешь представить себе завтрашний день, не говоря уже о конце недели? А потом приходит эта тяжесть, эта легкая тяжесть – не было ее, и вдруг как нагрянет. Мое дыхание участилось, грудь сдавило – чем больше я думал о своем положении тогда, на том стуле, в том кабинете, тем сильнее. За окном лил дождь, и я каким-то образом даже уловил перемену в текстуре воздуха – он стал гуще, темнее, тусклее. Я вдохнул. И понял, что выпал из реальности: теперь я смотрел на дальнюю стену кабинета. Пришел мистер Барнс.

– Здравствуйте, сэр, – сказал он, просунув голову в дверь, как бы спрашивая разрешения войти.

– Все хорошо? Заходите, – ответил я вяло, неохотно разрешая ему зайти.

– Как ваш день? – поинтересовался он из лучших побуждений. Я хотел признаться, что плохо, очень плохо; что я устал; что еще до начала занятий мне пришлось остановить драку; что на последнем уроке я выставил из класса столько учеников, что мог бы с таким же успехом учить самого себя; что мне хотелось всего-навсего свернуться в клубок и уснуть, надолго.

– Неплохо, – ответил я. – А ваш?

– Тяжеловато. – Он глубоко вздохнул и сел на парту передо мной. – Может, сегодня просто день такой.

Я кивнул, пребывая в молчании.

– Я подумал, может, после работы… Того? Не хотите присоединиться? – предложил он, улыбаясь. Он поднял брови, на лбу проступили морщины.

– Боюсь, не могу… У меня последний урок, и потом еще много работы. – Не важно, сколько раз я отказывался, он все равно приглашал меня. Отчасти я восхищался этим, отчасти это меня бесило.

– Без проблем, дружище. – Его голос звучал подавленно, даже раздавленно, но не без толики надежды. – Как-нибудь потом, может.

– А вы на велосипеде домой? – спросил я, стараясь сгладить отказ.

– Да, – ответил он.

– Будьте осторожны. Там дождь пошел.

Глава 8

Сан-Франциско, Калифорния; 21.39

Майкл сидит, уставившись в бокал. Уже четвертая порция выпивки. Алкоголь греет кости и расслабляет. Но недостаточно, чтобы с кем-нибудь заговорить. Бармен протягивает счет – 50$ – и смотрит на него с подозрением. В баре звучит оглушительная бухающая музыка, тела сталкиваются в танцах с песнями, а он сидит посреди, в эпицентре этой бури, как клеточное ядро, и тонет. Народ все входит и проносится мимо него, будто он невидимка. Подумывает уйти, но выбраться из бара будет сложнее, чем посидеть и подождать. Он и сидит тихонько, бездвижно, не понимая, зачем вообще пришел. Какими видят нас другие или не видят; какими мы хотим, чтобы нас увидели, но в итоге не видят. Мы боремся, чтобы нас увидели, чтобы мир знал, что мы есть, но про нас забывают, нас вновь не видят; разница в том, что мы выбираем, видят нас или нет, мы сами можем видеть друг друга. Но, не будь нас, мир не рухнет. Мир никогда не рухнет. Он продолжит существовать и без меня.

Мысли Майкла ускользают. Он берет телефон, просматривает сделанные снимки – селфи с одним, другим, третьим. Никогда не видел несчастного туриста. Если в путешествии столько радости, зачем вообще сидеть дома? Он учится расслабляться наедине с собой, быть тем, кем не мог раньше.

– Эй, крутые фотки. – Он отрывается от телефона и видит пару песчано-зеленых глаз, упругие золотистые локоны и широкую улыбку. От ее красоты захватывает дух, отвисает челюсть, а горло переполняется желанием.

– Вы, должно быть, не местный… – Она мило смеется. – Я Сара. – Девушка смотрит на стул рядом с ним и садится без приглашения. – Что привело вас в наш Залив? – спрашивает она, жестикулируя.

– Эм, – он потрясен, сконфужен, неподготовлен. – Я тут в поездке.

– По работе или отдыхаете? – заигрывая, интересуется она. Он молчит.

– М-да, что бы это ни было, вам, судя по всему, не особо нравится.

Майкл смотрит на нее, не находя слов, точнее, сдерживая их, чтобы не выдать себя. Разговор продолжается, она замечает его акцент, что его слова изгибаются не так, как ее, и кажутся тяжелее. Она осторожно кладет руку ему на плечо и делает все те вещички, какие принято делать во время свиданий: проявляет внимание, слушает, открывается и создает комфорт; в этом комфорте безопасно.

– Кажется, у нас свидание?.. – спрашивает он.

– Правда? – отвечает она, нервно посмеиваясь, как подросток, чей личный дневник прочитали во всеуслышание. – Это ты так приглашаешь? – спрашивает девушка. Теперь она смеется. Берет со стойки салфетку и записывает свой номер. Майкл следит за этим пытливым настороженным взглядом. Она целует его в щеку и пропадает в темноте зала, полного танцующих тел и басов. Он складывает салфетку в карман.

Домой Майкл едет на электричке: Монтгомери, Эмбаркадеро. Он смотрит на соседнее место, рядом сидит мужчина, очень похожий на него: уставший, замученный, не желающий быть здесь. Майкл хорошо знает, каково это. Он смотрит на мужчину – в его глазах стоят те же невидимые слезы. Не выдержав смотреть друг на друга, словно в зеркало, они вскоре отворачиваются. Уэст-Окленд, 19-я Стрит Окленд, МакАртур.

Он встает и идет на автобус до дома. На остановке уже стоят несколько людей, сквозь музыку в наушниках он слышит стоны разочарования и сглаженные ругательства – узнали, что автобус больше не ходит. Майкл проходит мимо остановки, словно и не собирался ехать на автобусе. Поворачивает направо, еще раз направо и оказывается на жутковатой тихой, тускло освещенной улице; тени от фонарей простираются, как чьи-то руки, а машины спереди напоминают лица.

24.00. Он выключает музыку в наушниках и пристально вглядывается в то возникающие, то пропадающие предметы вокруг. Сзади слышатся чьи-то шаги, сердцебиение учащается. Они становятся ближе, Майкл уже не понимает, шаги это или удары его сердца, но что-то неумолимо стучит. Над ним нависает тень. Он замедляется, сжимает кулаки, готовясь прогнать страх. Или ты, или я. Сбоку возникает молодой человек, такой же высокий, темнокожий, как и сам Майкл, с опущенной головой, в бандане, свободной футболке, брюках-чинос и баскетбольных кроссовках.

– Как дела, бро? – здоровается парень.

«И почему я так испугался?» – спрашивает себя Майкл, поприветствовав парня в ответ. Это же я проходил мимо. Сердцебиение замедляется и успокаивается. Он притормаживает, парень идет вперед. Майкл останавливается перед витриной. Его внимание привлекает постер: улыбающийся Малкольм Икс, а рядом постеры с Маркусом Гарви, Хэрриет Тубман и другие, пока не известные ему исторические личности в минуты славы. Они напоминают скорее картины, чем постеры – словно ожившее искусство. Он опирается ладонями на стекло, так хочется войти! Дверь заперта. Внутри ряды и ряды книг: «Вклад долины Нила в цивилизацию», «До работорговли», «Варварская цивилизация», другие эзотерические книги и полотна с древними божествами на стенах. Он отступает, смотрит на вывеску над магазином и уходит, оставляя за спиной историю, что у него в крови.

Прогуливаясь под ясным небом по 40-й улице, Майкл тянется в карман джинсов, тех же, что были на нем вчера. Салфетка еще там. Хорошенько подумав, он достает телефон и набирает номер. Звонит. Он уже собирался положить трубку, как на том конце линии отвечают.

– Алло?

– Привет. Сара? – спрашивает он, волнуясь.

– Да.

– Мы вчера в баре познакомились. Вы дали мне свой…

– Я поняла. Я тебя помню. К тому же среди моих знакомых нет никого с таким милым британским акцентом.

Он смеется, добавляя больше басовых ноток в голос.

– Я подумал, мы можем как-нибудь встретиться?

– Да, с удовольствием, – ответила она с воодушевлением, к которому он не привык. – Есть идеи, чем займемся?

– Ну, мы можем перекусить и сходить на какой-нибудь концерт.

– Звучит отлично.

– В Эл Эй?

– Что? – она срывается на визг. – Эл Эй – это…?

– Да, Город ангелов.

– Лос-Анджелес.

– Да.

– Но у меня занятия… и работа.

– Так пропустишь пару дней по болезни. В чем проблема?

– Пробки на трассах ужасные, и поездка будет дико долгой, к тому же это влетит в копеечку…

– Какая поездка? В самолетах пробок нет. И не переживай, я об этом позабочусь.

Она кашлянула.

– Кажется, ты прав. Что-то мне нехорошо, – снова кашлянула. – Кажется, я и впрямь заболеваю, – говорит она.

– Прекрасно! Позвоню чуть позже, когда вернусь домой, и мы все решим. – Он кладет трубку, разбегается и подпрыгивает, взмахнув ногами, как Майкл Джордан после победного броска. Прохожие смотрят с любопытством, кто-то даже угукает и одобрительно кричит: «Давай, парень!»

– Поверить не могу, что мы в Лос-Анджелесе.

– М-м-м, разве не я должен такое говорить? Я тут впервые, а ты живешь в Калифорнии.

– Знаю, просто поверить не могу, что мы здесь прямо сейчас, – смеется она, прищурив глаза; уголки рта приподнимаются, губы обнажают ряд ровных зубов. – Я бы сейчас сидела у себя за столом, отвечала на письма и звонки: «Доброе утро, Брайт Иншуранс, чем могу помочь?» – и отбивалась бы от подкатов своего босса.

– Так проходят твои будни?

– Да, если сил хватит.

– Так… ты не ненавидишь свою работу?

– Ни капельки.

– Понимаю.

Наступает время обеда, они прерываются, чтобы поесть. Жарко; играет бодрая поп-музыка, а на большом настенном экране играют «Лейкерс».

– Кстати, спасибо, что полетела со мной.

– Разве это не я должна благодарить за приглашение? Ты оплатил билеты на самолет и снял нам квартирку, правда крохотную и немного странненькую…

– Пусть странненькую, но необычную, единственную в своем роде.

– Там душ на кухне.

– Все равно: единственная в своем роде. Ты можешь спасти природу, вскипятив в чайнике воду из душа…

– Фу! Нет, нет, нет. Надо было мне заняться бронью. Я знаю город лучше тебя.

– Так, а что произошло с девушкой, которая не могла поверить, что мы в Лос-Анджелесе?

– А что случилось с парнем, который говорил, что ему нравится не говорить, а слушать?

– Туше.

– Мне нужно было сбежать, в последнее время столько всего навалилось. Да, по большому счету мы друг другу никто… поправка… мы и по малому счету друг другу никто, – улыбается она, – но я тебе доверяю. Почему-то с тобой я чувствую себя в безопасности. И это здорово. – Она улыбается глазами.

К столику подходит официант, высокий стройный парень, загорелый, с темной шевелюрой и густыми усами.

– Все ли вам нравится? – спрашивает он с ядреным мексиканским акцентом. Оба кивают.

– К тому же, – продолжает Сара, – хорошо, что мы познакомились за несколько дней до поездки, и я успела посмотреть всех твоих друзей на «Фейсбуке»[13], фотографии и историю статусов. Они оказались неожиданно философскими: ты совсем не похож на того, что вечно вопрошает, «почему мы здесь» и «какой во всем этом смысл». Это круто.

Срочно удаляю все свои соцсети.

– Да, но до такой крутизны им далеко. – Майкл отрывается от телефона и показывает ей экран.

– «Туси веселей в городке Эл Эй». Правда? Ты серьезно?

– Ну да, как Чикаго… городок Чи.

– Да его никто так не зовет. – Она тянется к телефону. – Отдай. Надо удалить это, пока ты себя не опозорил.

Он убирает от нее телефон и кладет на стол экраном вниз, грозя указательным пальцем.

Майкл просит счет, а когда его приносят, кладет сорок долларов. Они немного спорят, стоит ли оставить чаевые, он проигрывает и добавляет пять долларов сверху, а она – еще пять, говоря:

– Создаю тебе репутацию. Спасибо за обед.

Сара нежно проводит рукой по его руке, так что даже пушок на коже вздымается. Она кладет руку поверх его. От прикосновения девушки по телу Майкла проходит ток, будто возвращая к жизни.

Они в машине, взятой напрокат, едут по району Лос-Анджелеса, который оба почти не знают, точнее, не знают совсем.

– Да ты, я смотрю, просто мистер Формула 1! – шутит она про низкую скорость, они смеются. Она кладет руку ему на кисть, скользит ладонью вверх, к плечу, к голове и нежно гладит по волосам. Майклу сложно сосредоточиться на дороге.

Венис-Бич, Голливуд, Аллея славы, Беверли-Хилз – за день они посмотрели все, разве что не сходили на игру «Лейкерс» в Стейплс-центре. На заднем сиденье машины покупки, на переднем – желание, но Майкл чем-то недоволен. Мне хочется увидеть Лос-Анджелес, похожий на меня, который ходит, как я, и говорит, как я, будь я из этого города.

Поздно. Луна робко выглядывает из-за медленно плывущих облаков. Они попадают в пробку на мосту – позади крадется городской пейзаж. Музыку по радио прерывает сводка о дорожном движении.

– Пробки! – восклицает Сара, резко откинувшись на сиденье и выключив радио. – Ну, говорят же: нельзя просто взять и не попасть в пробку в Лос-Анджелесе.

– Кто так говорит? – спрашивает Майкл.

– В смысле кто так говорит?

– Ну, кто? Ты сказала «они». Кто «они»?

– Они – это не какие-то реальные люди, просто так говорят.

– Если «они» не реальные люди, значит, так никто не говорит.

– Блять, Майкл! Никто же не сидит специально, придумывая умные фразы для человечества!.. Я не так представляла себе поездку, – добавляет Сара. Она издает недовольный стон и сердито бьет по сиденью. Впереди виднеется конец пробки, Майкл прибавляет скорости на выезде. – Ты хоть знаешь, куда мы едем?

– Найти нашу квартиру, должно быть, не очень сложно. Двигаться лучше, чем стоять в пробке… говорят.

Сара натягивает ухмылку в ответ на самодовольное выражение Майкла. Они едут по длинной, тускло освещенной трассе, деревья нависают над дорогой, как призраки.

– Не могу дождаться, когда приедем, и я примерю все, что купила. А потом, может быть, даже сниму. – Сара смотрит на Майкла и улыбается. Взгляд девушки падает на тату в виде бабочки на ее запястье.

– А ты покажешь мне свою татуировку?

– Нет.

– Как грубо! Вообще-то это была твоя идея. Я тебе свою показала.

Они останавливаются на светофоре. Тихо гудит двигатель.

– У тебя бабочка. В ней нет никакого смысла.

– Для меня есть.

– О’кей, и какой же?

– Когда я была маленькой…

В машину что-то врезалось, их тряхнуло вперед. Майкл крепко схватился за руль, чтобы не удариться. Сару бросило вперед, она держится за шею, ей больно. Машина с визгом тормозит.

– Что это было? – Сердце Майкла заходится в страхе. Раздается удар. Отчетливый звук металла по стеклу.

Глава 9

Лос-Анджелес, Калифорния; 0.23

– Вылазьте на хрен из машины, – раздается с другой стороны приглушенный голос. Лицо человека скрыто банданой и толстовкой с капюшоном. Он открывает дверь и вытаскивает Майкла. А из другой двери – Сару. Их заставляют сесть на асфальт. Двигатель работает. Перед ними двое мужчин, даже парней, возможно, вчерашние школьники. Майкл задумывается о них и вспоминает Дуэйна. У одного на поясе мелькает что-то металлическое, но разглядеть, что именно, не выходит.

– Отдавай все, что есть, ссыкун. Живее.

Майкл видит ужас в лице Сары. Ее глаза как озера, полные слез. Он колеблется.

– Ты че, глухой? – рычит на него один из парней. Майкл вздыхает и неохотно выкладывает все из карманов: кошелек, телефон, наличку – стодолларовыми банкнотами. Твою мать. Другой парень берет вещи и считает деньги. Они кивают друг другу. Миссия выполнена. Второй бежит к машине и спешно уезжает, а напарник запрыгивает в машину Майкла.

– И это все? – кричит Майкл. Парень замирает, смотрит на него, затем на Сару, снова на него. Даже Сара в шоке от этого крика, но Майкл не обращает на это внимания.

– Ты че сказал?

– Ты слышал, недомерок. Я сказал: и это все?

– Ты че несешь?

– Да, что ты несешь? Заткнись, – говорит Сара, уже не плача. Она толкает Майкла в руку, словно стараясь вбить в него немного разума. Парень с блестящим металлическим предметом на поясе выходит из машины. Теперь ясно, что это. Парень подходит к Майклу и со всей силы бьет его ногой в лицо, сшибая на землю.

– Ты псих? – произносит парень.

Майкл садится и проверяет, нет ли крови. Театрально вздыхает, будто удар его не особо потревожил, не больше, чем когда лезут без очереди или наступают на ногу.

– Послушай, я хочу помочь, – говорит Майкл, будто давая пацану совет. – Когда вы попытаетесь воспользоваться кредитками, их уже заблокируют. Наличные быстро уйдут на счета и ваши кошмарные стрижки. Кстати, вы же это фейдом называете? [14] Не успеете оглянуться, и вы снова окажетесь на улице. В темноте, ночью, снова будете грабить машины. По-моему, глупая трата времени. Ты способен на большее.

– Ты пытался мотивационную речь толкнуть? В этом районе? – Он смеется. – Заруби себе, что тебе повезло остаться в живых. Я мог бы тебя и прибить, – говорит он и тянется к поясу.

– Ну валяй, – рычит в ответ Майкл. Он встает и разводит руки в стороны, становясь более удобной мишенью. – Давай же! Мне похер. Закончи мое жалкое существование, – прыскает он раздраженно. Он заронил в душе парня страх, будто сам пошел на него с оружием. – Нельзя убить того, кто и так внутри умер, – шепчет Майкл. – Смотри… – тянется к носку, – вот пятьсот долларов, забирай и верни мой кошелек. С картами ты все равно ничего не сделаешь, они вам бесполезны. А мне очень нужен этот кошелек.

Парень открывает кошелек, но ничего ценного не находит.

– Ты точно псих. Тут ничего, кроме какой-то мелочи.

Издали приближается какой-то шум. Парень швыряет в Майкла кошелек и выхватывает банкноты. Он бежит к машине, забирается внутрь, заводит и уезжает, скрипя шинами, оставляя своих жертв в темной холодной ночи. Сара смотрит на Майкла в ступоре.

Майкл ложится и глядит в потолок. Вокруг темно. Они добрались домой лишь несколько часов спустя, но бессонница пробрала его до мозга костей, забралась под кожу и не дает спать. Сара спит на диване в гостиной, в их арендованной квартире. Она и слова ему не сказала и едва взглянула на него. Когда они вернулись, она легла и сразу уснула. Майкл немного понаблюдал за ней, думая, что у нее на уме, а затем ушел в спальню. Здесь спокойно. Издали доносится эхо поездов; интересно, приезжают они или отъезжают. Сон не приходит. Майкл погружается в мысли.

Неужели нет выхода? Из собственного сознания? Из этой тюрьмы, этого ада, этого чистилища – этой свалки из ничего? Где ничто не живет, ничто не дышит. Если подумать, единственный способ выбраться из сознания – это выбраться из тела. А я ни телом, ни разумом больше не боюсь уничтожения. Не боюсь смерти. Я сам иду, даже бегу к ней. Пусть все мое существо канет в небытие, распадется и покинет этот мир. Как пыль, сдуваемая ветром, как буря, торнадо, ураган. Слушайте меня. Я хочу смерти, но говорю так, будто не желаю умирать, а жажду жить, и смерть – единственный известный мне способ.

Скрип деревянного пола привлекает внимание Майкла. Взгляд застыл, открыты глаза или закрыты – вокруг все та же темнота. Движение происходит тихо и мерно, как в библиотеке или храме, это Сара. Матрас немного промялся под ее весом.

Она не колеблется, ложится рядом. Майкл чувствует прикосновение ее кожи. Его слегка трясет. Некоторое время они оба молчат.

– Ты спишь? – спрашивает она шепотом. Майкл мотает головой. Она поворачивает голову, пытается отыскать его лицо в темноте.

– Что с тобой, Майкл? Что это было, на дороге?

Майкл устало вздыхает.

– Ты ведь совершенно не обязан.

– Обязан что?

– Геройствовать.

– Я и не геройствовал.

– А что это тогда было? Из-за тебя нас могли убить.

– Меня могли убить.

– Но зачем тебе это, Майкл? Зачем? Это же не игра.

– Потому что я хочу.

– Ты хочешь…

– Да, я хочу умереть. Мне плевать на свою жизнь и на этот мир.

– Ой, Майкл… – произнесла она разбито.

– Будет лучше, если меня не станет.

Она придвинулась и обняла его крепко-крепко. Словно могла вдохнуть в него частичку своей жизненной энергии. Майкл не шевельнулся.

– Я рассказываю тебе это только потому, что плохо тебя знаю. А после вообще знать не буду, – говорит он.

– Но мы можем…

– Нет, не в этом дело.

– А в чем тогда?

– Не знаю. Я просто пытаюсь жить, прочувствовать последние моменты своей жизни, пока не… – Он прерывается и делает очередной тяжелый вздох.

Сара наклоняется и целует его. Губы нежно касаются его щеки. Она гладит его, исследуя пальцами мягкую кожу. Он прерывает ее.

– Я не могу. У меня уже какое-то время не получается… с этим. Понимаешь, я всегда старался держаться в стороне от людей, на расстоянии вытянутой руки, никому не открывался, не доверял. Не потому, что боюсь собственных чувств, боли или уязвимости, а потому, что глубоко в душе я всегда хотел умереть и просто хотел оградить знакомых от страдания из-за моей смерти.

Сара молчит, но ему ясно, что она плачет. Они лежат без сна, обнимая друг друга, за окном начинает светать. Это было ошибкой. Нельзя подпускать людей так близко. Никто больше не должен узнать. Это лишь множит боль, а я слишком часто страдаю за других, как за себя. Не важно, насколько сильно мне хочется близости, прикосновений и объятий, в этом мире я буду жить так же, как и уйду – в одиночестве.

Завтра они полетят обратно, в молчании, словно скорбя. И будут задавать друг другу самые глупые вопросы: ты все собрал, такси подъехало, ты голодная, можно мне у окна сесть? Они вернутся к привычной жизни, к своей относительной безвестности. В аэропорту, выйдя из самолета, они обнимутся на прощание и разойдутся незнакомцами.

$6 621

Глава 10

Академия Грейс Харт, Лондон; 10.23

Вы любили когда-нибудь всем своим существом, даже осознавая неизбежный конец этой любви?

Кристель появилась, как речная волна, как последний шанс, как несущая жизнь: она вдохнула в меня энергию. Точно помню момент, когда увидел ее и понял, что хочу смотреть на нее до конца своих дней или пока не ослепну, смотря что случится раньше. Она всегда держалась приподнято, словно предмет на витрине. Выставочный экспонат или священная гробница. Все началось, как часто бывает, с переписки: я пытался быть остроумным, она отвечала тем же, и сообщений не приходилось ждать долго. Затем мы перешли к звонкам. Я заметил, что она говорит с акцентом, в котором сочетаются разные частички мира, который она называла своим домом. Мне хотелось знать ее маршрут, приехала ли она уже, можем ли мы встретиться. Мы болтали часами, зачастую пока наш разговор не превращался в мерное дыхание в трубку.

Впервые мы встретились у реки. Я приехал на полчаса раньше – успокоить нервы. Получилось, но только пока не появилась она. Тогда нервы натянулись и лопнули, словно по венам пустили фейерверк. Мы затерялись в толпе, но были одни в своем новом, только что открытом мирке. Зашли в книжный магазин и создали себе убежище, куда оба могли спрятаться. Она любила книги не так, как я – они возвращали ее в мир, а мне помогали от него скрыться. Как горели ее глаза, как искрились в уголках, когда она рассказывала про свою любимую книгу «Маленький принц»! Я не читал, но уже любил ее, потому что если эта книга подарила Кристель ее внутренний свет, то она достойна того, чтобы мне нравиться. Я хотел быть для нее такой книгой, хотел заставить ее светиться.

Мы сели ужинать друг напротив друга. Я не отрывался от космоса ее глаз, она была подобна распускающемуся цветку. Мы говорили обо всем: об искусстве, культуре, музыке, культурных традициях, о будущем и нашем месте в нем. Буйное эхо смеющихся гостей отошло на второй план, а мы остались покачиваться на волнах нашего спокойствия. Мы гуляли вдоль реки, по освещенной тусклыми фонарями набережной, под романсы уличного музыканта. Дважды соприкоснулись руками: сначала случайно – и вспыхнула искорка, затем намеренно – и наши пальцы сплелись. Время остановилось, все вокруг замедлилось, а мы двигались со скоростью света. Я сказал, что хочу поцеловать ее. Она спросила, почему я так долго думал. Мы соприкоснулись губами, приятно, и устремились в другое измерение. Тела невесомы, мы парим в космосе.

С ней жизнь была полна надежд. Мы часами лежали в объятиях друг друга, в тишине, пустив друг друга в свои маленькие миры. Помню, как впервые увидел ее слезы. Не от грусти, скорби или подавленности. А потому, что я произнес то, что она так мечтала услышать. Мы сидели в свете полной луны, она обвила меня руками, и я понял: все. Это она. Она сняла вес с моих плеч, и они разжались, как пружинки. Ее касание избавило мое тело от этого веса, от этой тяжести. Это она. Я точно знал. Ее руки, кожа, дыхание во время сна и слегка приподнятое левое веко, будто она смотрит на меня, ее «где ты пропадал?», «я просто соскучилась, вот и все», ее страхи и самые безумные мечты, которые я нес, как крест или же крылья. Это и есть любовь – нести бремя, но быть невесомым, быть связанным узами и в то же время быть свободным.

Друзья потихоньку начали догадываться о нас, о причинах моей скрытности и занятости; о том, почему мое время больше мне не принадлежало, а я был этому только рад. Я изощрялся упоминать ее в не относившихся к ней разговорах. Превратился в презираемых мной же людей: романтиков, воркующих голубков, безумцев, помешанных. Если любовь – это поле, то романтика – дождь, помогающий цветам расти.

Я думал, когда же смогу представить ее Мами. Она была бы первой, кого я с ней познакомил бы. И единственной. Мами говорила: приведи домой девушку из твоей страны, чтобы вы смогли вернуться туда вместе. Но как сказать своей матери, что у меня нет страны? Что я человек без границ и толком не помню ни откуда я пришел, ни куда иду. Я дорога, путь, путешествие – без места и без дома. Мое место нигде и везде. Но Кристель все изменила. Ноги устают, душа изматывается. С ней я отдыхал. Когда они познакомились, мама это почувствовала. Она увидела во мне перемену, которая ей понравилась. Все сложилось: наш путь, наше путешествие; но долго оно не продлилось.

Сущностная черта несчастья в том, что ты не замечаешь его приближения. Несчастье подбирается к тебе тенью в густом мраке, во всепоглощающей ночи, как смерть. Нас развело то же самое, что и свело: вера – моя в нее, ее в бога. Да, я восхищался ею до поклонения. Стоял на коленях, сложив ладони и прикрыв глаза, молился богу с ее лицом, чтобы она осталась со мной навсегда. Казалось, молитвы мои были услышаны, но день, когда она ушла, налетел подобно летнему шторму. Мы ужинали. Как всегда, в воздухе витало что-то таинственное, волшебство ее присутствия. А в конце она самым будничным тоном – будто говорила о погоде или спросила время – сказала, что уходит от меня. Это было стремительное падение, слом, которого я не предвидел.

Я молил и стенал; гордость с достоинством не помешали мне пасть на колени. Но хороша ли молитва, которую не слышат? Она ведь думала о расставании до того, как сказала мне, что уходит. Может, думала о нем, когда мы целовались, держались за руки или спали друг с другом. В конце концов, уходят все, даже мы сами. Она заронила семена непостоянства в поле бесконечности. При расставании кажется, что ты больше не сможешь никого полюбить, что ты не достоин любви.

Тем вечером я вернулся домой и лег, не включая света, в темноте. Я утопал в ней, я рыдал. Думал о смерти. О том, каково просто перестать существовать, умереть без смерти. Без скорби, без поминок, без похоронной процессии и погребения. Это действие должно пройти в душевной тишине. Раствориться в эфире, будучи стертым из вечной памяти земли, чтобы все места, где я когда-либо был, заполнились пустотой, вакуумом. Я хотел, желал, жаждал этого – этой пустоты, словно той упущенной любви. И это, казалось бы, прошедшее чувство вновь вернулось. На самом деле оно всегда было со мной, но дремало в ожидании. Я понял, что не впервые чувствую его. Оно росло во мне с самого детства, незаметное, как пыль в комнате, влага в особняке, тысяча паучков, ползущих по коже. Я умер той ночью, как умирал многими ночами до и после этого. Душа моя склонна к одиночеству. Не все ищут любви: кому-то нужен покой, кому-то мир. Я постепенно отдалился от близких мне людей и вернулся в прежний покой. Покой, которого так жаждал.

Грезы мои развеялись, взгляд сфокусировался на учениках с опущенными головами, усердно пишущими в своих тетрадях. Интересно, сколько я витал в облаках; каждый раз кажется длиннее предыдущего. Несколько ребят подняли головы, но, встретив мой отсутствующий взгляд, вернулись к своим работам, в частности, так сделал Джасвиндер. Он и полминуты не мог усидеть спокойно. Ему нравилось всех веселить; нельзя не заметить, как тужится его маленький мозг в попытках выдать очередную шутку. Я завидовал его умению меняться и подстраиваться. Хулиган и заучка – потрясающий пример дуализма. Он, конечно же, не знал об этом, просто застрял между давлением со стороны сверстников и ожиданиями родителей. В школе носил джинсы пониже, но натягивал их обратно задолго до прихода домой. Однажды я видел Джасвиндера с его мамой в местном продуктовом. Это была миниатюрная женщина, которую он уже перерос, а потому выглядел старше своих лет. Он увидел меня и попытался тут же скрыть удивление. На нем, как и на матери, было традиционное одеяние. Не знаю, уходили они или только пришли, но по Джасвиндеру стало понятно, что я увидел ту сторону его жизни, которую он еще не был готов показать миру. Словно его тайну, секретную личность раскрыли, и ему еще не ясно, хорошо это или плохо. Я улыбнулся им и вернулся к покупкам. С того момента он был осторожен и не показывался в таком виде. Парень оторвался от контрольной, я удивленно поймал его взгляд. Он тут же вернулся к тесту.

Прозвенел звонок, я отпустил учеников. Внутри будто что-то упало, хотя был уже конец месяца. Зарплата пришла чуть меньше обычного из-за моего бунта против дежурства в столовой: сначала причиной была усталость, потом она перешла в апатию, или, как сказала Сандра, обвиняя меня в лени, «в неэффективном распределении энергетических ресурсов». Я просто вспомнил, как все поменялось. Только начав работать учителем, я был очень амбициозен, всегда готов к новому. Сидел на первой парте на учительском собрании с блокнотом для записей, развесив уши, как лопух на солнце. Постепенно энтузиазм стал сходить на нет, я начал опаздывать – сначала ненамного, потом все больше и больше, перестал отвечать на несрочные письма, дежурить, приходить на собрания. Когда выполняешь все, чего от тебя ожидают, этого никто не ценит и не признает, а стоит расслабиться, тут же возникают последствия: люди любят тебя, только когда ты выполняешь их просьбы, когда же делаешь то, что нужно тебе самому, они исчезают, как тени в ночи.

Учительское собрание – удалить.

Бар вечером – удалить.

Футбол после работы – удалить.

Менеджмент проектов – думаю, это читать обязательно.

Ставим новые цели развития – удалить.

Отстранение ученика от занятий: ДХБ – я почти удалил и это, но присмотрелся и открыл.

Этим письмом извещаем вас о том, что ученик 11 С класса Дуэйн Харви Браун отстранен от учебы на пять дней. Пожалуйста, направьте все задания ученику для…

Я резко выдохнул, плечи упали. Я не был удивлен. Разочарован, но не удивлен. Разочарован в себе за то, что ожидал чего-то от Дуэйна, что старался для него больше, чем он сам. Но ведь в этом вся жизнь! Сколько же людей бросили его, потому что он не оправдал их ожиданий. А все мы как бы сумма тех людей, кто нас не бросил, верно? Я был твердо настроен спасти его от участи пропащего мальчишки.

Глава 11

Жилой комплекс Пекривер, Лондон; 7.23

Меня разбудил громкий церковный хор и народное пение. Мами включила музыку на полную, будто надеясь, что звук пройдет сквозь стены к заблудшим душам и дарует им спасение. Звонко гремела посуда. Обычное дело. Мами суетилась по дому, топая громче и хаотичнее обычного, звеня, грохоча, хлопая дверями и дверцами шкафчиков, прибираясь, шурша и шаркая, торопясь, будто время было на исходе. Спи я подольше, она бы достала пылесос, жужжала бы им все громче и громче, приближаясь к моей комнате, словно тут извергся вулкан пыли, и она непременно должна ликвидировать последствия. Она выключила пылесос и постучала.

– Lamuka! Lamuka! Lelo mukolo ya yenga [15].

– Знаю я, какой день, – прорычал я в ответ.

Воскресенье ничем не отличалось от любого другого дня, для меня точно, но даже с ростом в 185 см и весом в 95 кг (в хорошие времена) я не смел сказать этого моей полутораметровой матери.

– Olali? [16]

– Нет, я не сплю.

– Kasi, bima te [17].

– Иду.

Я вылез из постели, взял себя в руки и отправился на кухню, где Мами по телефону убеждала кого-то, что она слушает и что все будет хорошо. Я залил хлопья молоком и сел на диван в гостиной перед телевизором. Она пошла за мной, не вешая трубки, но прервалась и спросила, собираюсь ли я в церковь.

– Нет, сегодня не пойду. У меня очень много дел… – В ответ она фыркнула. – По работе, – добавил я, оправдываясь.

– Mais, comment cahque fois c’est «Много дел, много дел», hein! – Она разразилась визгливой тирадой. – Il faut que tu viens! Pastor Baptiste te cherche tout le temps, qu’est-ce que je vais dire? [18]

– Мне все равно, что пастор Батист хочет поговорить со мной.

– Alors! [19] – завопила она, прикрыв телефон ладонью.

– Я занят. Не пойду! – ответил я, стараясь выдать тот же напор. Хотелось кричать и рявкать, как на учеников, сеять страх в крови. Но я не мог и едва ли достойно возразил.

– Знаешь, порой ты просто упертый мальчишка! – сказала Мами и дала мне подзатыльник, достаточно крепкий, чтобы я понял: она все еще вправе их давать. Даже молоко с хлопьями пролилось из ложки, которую я аккуратно подносил ко рту.

Мами вернулась к прежним делам и к телефонному разговору, стала суетиться вокруг, будто я невидимка. Сердце заколотилось так, будто его, как грушу, дубасили двумя гигантскими кулаками. Я вышел из гостиной и потопал в свою комнату свинцовыми шагами. Открыл и захлопнул за собой дверь, без перебора, просто чтобы она это услышала.

Через пару минут церковная музыка и прочая какофония утихли, я услышал скрип и хлопок входной двери. Лег на кровать, уставился в потолок, думая, как обстоят дела с мамами у моих друзей. Но большинство из них уже не живут с мамами. Копить деньги на собственное жилье так глупо, особенно в таком дорогом городе. Может быть, через несколько лет я смогу позволить себе первый взнос за какую-нибудь каморку и съедусь с тем, кто тоже не прочь спать стоя. Но так было не всегда: не было тяжести и давления. Пока отец не ушел, все было по-другому, но то было давным-давно, хотя его присутствие все еще чувствуется в доме: в фоторамках и беседах. На самом деле он не уходил, но думать так легче, чем признать его смерть, потому что смерть проводит перед нами черту, заставляет осознать конец. Что рано или поздно все закончится. Когда я говорю, что он ушел, мне легче думать, будто он все еще где-то в этом мире – живет, как человек, плохой или хороший. Он, в конце концов, был довольно популярен. По словам других, потому что Мами о нем почти не говорит. Другие же говорят: «Отец у тебя был высокий и большой, как медведь, но учтивый и с приятным голосом», «Твой отец столько раз меня выручал, что я ему по гроб жизни обязан», «Каждый раз, как смотрю на тебя, вижу его». Они явно смотрят на ту сторону лица, которую я никогда не видел. Постоянно забываю, что в моей внешности есть половина чьей-то чужой. Что для окружающих я даже на самостоятельного человека не тяну.

Может, и мне стоит уйти, но я боюсь оставлять Мами одну. И, в конце концов, без разницы – ушел ты или умер, результат один. Все уходят. И какое же в итоге нам нужно спасение? Что есть религия, как не вера в существование кого-то, кто никогда нас не покинет? Что есть спасение и от кого мы силимся спастись, как не от нас самих? От наших бесов, наших страхов? Которыми мы и являемся. Эти монстры внутри, наши монстры, безликие силуэты, таящиеся в ночи. Мы смотрим в зеркало и бежим от ужаса увиденного, но монстры не отстают от нас ни на шаг, ведь они укоренились глубоко внутри.

Наступил вечер. Я вышел на улицу. Было холодно. Порывистый ветер обдувал лицо, по щеке скатилась одинокая слезинка. Казалось, я заплачу прямо там, на улице перед прохожими, снующими туда-сюда в своем блеклом и беззаботном мире. Я не знаю, откуда налетает эта грусть, словно ветер.

Я прошел по улице с торговыми рядами – все было закрыто, кроме пабов и баров по соседству, – а затем к каналу по тайной тропке у моста. Ветер здесь был еще порывистее, но мне это странным образом нравилось. Порой, когда уже ничего не осталось, ставшая знакомой боль утешает. В конце концов, именно привычные вещи, будь то радость или грусть, помогают нам держаться. Напоминают, что ты все еще можешь что-то чувствовать.

Вода в канале была серой и мутной, как медленно подыхающее существо. В ней отражались тусклые огни домов. Я все больше погружался в мысли о смерти и умирании. Не о физической смерти, скорее о небытии – об отсутствии тела, имени, личности; о существовании в некоем незримом, забытом пространстве. Чем станет тело на дне канала? Тело в подыхающей воде. Просто телом или чем-то еще ничтожнее.

В детстве нам часто запрещали ходить туда. Помню, как учителя, родители и другие ребята рассказывали о всплывавших конечностях, похищениях, грабежах, но, когда я вырос, это место стало моим пристанищем, убежищем, где я искал покоя и встречал других в поиске того же. Я огляделся и увидел траурные тени, крадущиеся по углам – бездомного со своими дружками, – но не испугался, я куда сильнее боялся выпивох, шатающихся по улицам, потому что наши миры были куда теснее связаны, чем кажется. Вечный и непреходящий, оба этих мира подвешены в непостоянстве, навеки застрявшие в настоящем.

Я вернулся на главную улицу и увидел вдали тени на мосту: группу людей в спортивных костюмах с накинутыми на голову капюшонами, над ними струился дым. Я пошел в их сторону, потому что до дома мог добраться только через мост. Сердце заколотилось. Это страх? Подходя ближе, я разглядел некоторые из лиц: какие-то читались, другие были в тени, третьи все еще скрыты. Я приближался очень осторожно. В голове пронеслись всевозможные «А что, если?». Что, если они вынут нож? Не дадут мне пройти? Начнут бить? Ограбят? Я знал этот угол на мосту. Хорошо знал. И понимал, что тут можно делать поздно ночью. Это не сборище общины на проповедь и не тусовка старых друзей. Они торговали наркотой. На этом мосту всегда торговали наркотой, уже много лет, с самого моего детства. Сменялись лишь сами продавцы. Каждые два-три года их состав менялся, и я задавался вопросом, что сталось с предыдущими: смерть или тюрьма. После школы я даже с ними общался, одевался так же – капюшон, джинсы с низкой посадкой, – мог подойти поболтать, но теперь мне все это чуждо, и я для них чужак в своих чиносах, брогах и тренче. Для них я живу в совершенно другом мире, хотя никуда не переезжал.

– Че ты там говоришь? – услышал я, стараясь пройти через них. Опусти голову. Не останавливайся. Не отвечай. Не смотри им в глаза. Я не должен пугаться. Это ведь мой район. Я посмотрел вправо и встретился взглядом с одним из них. Я знал этого человека, точнее думал, что знал, он не раз подавленно смотрел на меня со своей парты, а теперь у него были красные мутноватые глаза, изо рта валил пар. Дуэйн. Я уставился на него, не сказав ни слова, затем опустил голову и продолжил идти.

Обменявшись громкими приветственными «йооо», мы сели попить свежезаваренного чаю с мятой, привезенного Джалилем из очередной поездки. Сам он сидел за ноутбуком и яростно печатал, как школьник, решивший написать сочинение в последний момент перед уроками. Я наблюдал за ним с кресла-мешка. И это затягивало. Удивительно было смотреть, с какой самоотдачей он пропадает в собственном мире, забывая обо всем вокруг.

Мы смотрели ролик про философа с французским именем, который рассуждал о любви, рисках свиданий в наше время и том, почему мы обречены связать жизнь не с тем человеком. Джалилю нравилось смотреть такие видео. Узнав что-то новое, он тут же применял это на практике, иногда даже записывал свои действия и результат, разве что диаграмм не строил.

– Я уже смотрел это. Офигеть, правда? – спросил он. Он с возбуждением смотрел за моей реакцией, но мне было все равно на видео, просто очень нравилось быть здесь, поэтому я старался изобразить такой же живой интерес. На самом деле меня не интересовала ни любовь, ни поиск спутницы жизни, да и вообще мало что волновало – так уж сложилось. Но ему все это было важно, а он был важен для меня, так что я имитировал интерес.

– Как дела с сайтом знакомств? – Вопрос он встретил с усмешкой. – Нашел кого-нибудь? – добавил я, понимая, что за этой усмешкой точно кроется какая-то история.

– Во-первых, это не сайт знакомств, а…

– Что?

– Сервис для тех, кто хочет вступить в брак.

– То есть сайт знакомств?

– Я не…

– Все в порядке. Можно не стесняться говорить о сайтах знакомств, сейчас все на них сидят.

– Да ладно? – произнес он визгливо, но с облегчением и воодушевленностью. – В смысле я знаю, но это странно.

– Почему?

– Ничего страшного, если другие ими пользуются… Просто никогда не думал, что сам стану этим «другим». Не смейся, ты же понимаешь, о чем я, – продолжил Джалиль.

– Ну, не совсем.

– Просто никогда не думал, что мне понадобится сайт знакомств.

– Что ж, ты это сказал, и звучит не так уж плохо.

– Наверное, они всегда ассоциировались у меня с какими-то отчаявшимися гиками в очках, живущими в каком-то клоповнике или подвале, которые пишут незнакомой девушке с картинки, что она – любовь всей их жизни.

– Так… это же ты?

Он взглянул на меня с легким раздражением, а я рассмеялся, уверяя его, что шучу.

– Ты в детстве пересмотрел мелодрам девяностых годов, – прибавил я.

– Неправда.

– Да ты же на зубок знаешь как минимум пять.

– Это да. Но они хороши. – Мы снова засмеялись, обстановка разрядилась.

– Хотя мы всегда пользовались сайтами знакомств.

– О чем ты? – спросил он с любопытством.

– Те старые чат-румы были по сути сайтами знакомств… А помнишь «Эм-Эс-Эн» [20]? Один большой сайт знакомств.

– Тот мессенджер? Да неправда.

– Разве? То есть ты заходил туда ради высокоинтеллектуальной беседы и глобальных новостей?

Джалиль потупил глаза в сторону, вспоминая далекое прошлое.

– Вот именно! – вторгся я в его ностальгию. – Мы были озабоченными подростками, которые просят девчонок включить вебку.

– Когда все было так просто.

– Так кто же эта девушка?

Он расплылся в широченной улыбке.

– Ее зовут Амина. Очень красивая. Показать фотку?

Он потянулся к ноутбуку, но я остановил.

– Не надо, просто расскажи о ней, – сказал я.

Для него красота всегда была чем-то материальным, как картинка, которую надо показать и увидеть.

– Ну, ее семья из Пакистана, она скромная, ищет долгих отношений с перспективой семьи. – Он рассказывал: лицо его светилось, будто под кожей сидели светлячки, или будто он маленький мечтающий ребенок, у которого спросили, кем он хочет стать, когда вырастет; тогда казалось, что все возможно.

– Мы общаемся уже две недели, она такая классная. У нее очень сексуальный голос, когда мы говорили по телефону, у меня даже вста…

– Стоп! Без подробностей!

– Что? – засмеялся он.

– Слишком много подробностей, – ответил я, и он вновь засмеялся, я тоже засмеялся и смотрел, как он светится радостью.

Часть II

Абсурд

Глава 12

Окленд, Калифорния; 10.04

Майкл идет вдоль 64-й улицы. Безмятежное воскресное утро. Он один, и лишь прохладный ветерок следует за ним. На земле под ногами хрустят осенние листья. Темно-коричневые ботинки сливаются с облетевшей листвой деревьев, тянущихся макушками ввысь. Дома аккуратно расставлены и выкрашены в разные оттенки: от серого к голубому, в красный, белый и так далее. Ему тут не место, в своем теле тоже. Майкл проходит дома, каждый из которых отзывается воспоминанием. Навстречу по улице идет пожилая женщина, а перед ней на поводке топает собачка какой-то милой породы с темной шерстью. Он собирается улыбнуться и поздороваться.

Слева от Майкла не похожий на другие дом: покосившийся, ветхий; деревянная обшивка выцвела, краска облезла, как обожженная кожа. Буйная ярко-зеленая поросль вылезла на тротуар и захватила стены дома. Она покрыла весь гараж и начала поглощать машину, контрастно выделяясь на покрытом ржавчиной голубом. На втором этаже два окна: одно заколочено, другое треснуто, стеклянные лампы, овитые черной ковкой, а рядом лестница к заколоченной двери. Этот дом устал, устал от жизни. Он выглядит так, как я себя чувствую.

Майкл садится на ступени. Пожилая женщина приближается, собачка бодро машет хвостом впереди. К его удивлению, вид чужака не трогает женщину. Они здороваются. Радостный питомец подходит к Майклу.

– Вы ей нравитесь, – говорит женщина. – Ей немногие по душе.

– Я просто шел мимо и увидел этот дом, – указывает на здание Майкл. – Вы не в курсе, что с ним случилось?

– Ох, – отвечает она, – здесь был ужасный пожар, – пауза, – года два назад. – Дальше она рассказала, что владелица здания хотела реставрировать его, но так и не сделала этого. Майкл стоит, молча внимая истории. Женщина с собакой заканчивает рассказ и уходит. Он идет дальше по улице, думает о здании, которое раньше было чьим-то домом. О воспоминаниях, все еще витающих, живущих в каждой комнате, о смехе и плаче, о запахах: горячей еды и парфюма, а потом гари, гари, еще гари. Может, дома совсем как люди. И нам тоже очень нужен уход, а еще нечто живое внутри нас, чтобы сами мы были живыми. Хотя какая разница, ведь мы в итоге все возвращаемся к природе, к смерти, подчиненные воле земли. И может, может, в самые откровенные моменты бытия все мы – просто дома, которые горят, а любовь – это спасающая нас вода. Может, любовь – это когда кто-то видит всю разруху после пожара, всю красоту в нас (наши воспоминания и истории), ремонтирует нас и превращает в дом для жизни.

Майкл доходит до конца улицы и сворачивает налево. Перед ним возникает церковь с большим крестом над входом. На лужайке перед ней тоже стоят кресты – десятки, дюжины, – покрытые белоснежной краской, с именами и датами. У него за спиной раздается чей-то голос, объемный, с прокуренной сипотцой и вибрато:

– Кресты поставлены за каждого застреленного в городе в этом году.

Майкл оборачивается и видит мужчину, высокого и широкоплечего, в кожаной куртке, темных очках, тонкие пряди блестящих черных волос падают на его загорелое, подернутое щетиной лицо.

– Их поставили работники церкви, они много делают на общее благо. Осознают значимость памяти. Некоторые в честь детей, некоторые в честь взрослых… – Мужчина указывает. – Этот вот моей дочери… – Голос его уходит в смиренность.

– Соболезную вам, – говорит Майкл после секундного шока. Мужчина кивает ему.

– Такая утрата человеческой жизни. Зайдите обязательно, – говорит мужчина, указывая на церковный портал с огромными распахнутыми дверьми.

Майкл колеблется, слова вылетают прерывисто, как звуки сломанного двигателя.

– Я не самый благочестивый прихожанин…

– Не переживайте об этом, – прерывает его мужчина, – я тоже. – Его лицо освещается заразительной улыбкой, которая обуревает их обоих.

Майкл проходит в церковь следом за мужчиной. В конце ряда со скамьями висит наполированный до блеска Черный Иисус, весь черный и сияющий в лучах пробивающегося сквозь витражные окна света. Майкл идет за мужчиной, к левой скамье, мимо радушных лиц. На стенах как будто портреты святых, но при ближайшем рассмотрении становится понятно, что это мировые лидеры: Мартин Лютер Кинг, Сесар Чавес [21], Мать Тереза, просто изображены как святые – с нимбами над головами. Майкл воображает рай, где они обитают, справедливый рай, где вечно царит мир. Он видит на стене плашку с надписью «memento mori» на стене, когда они садятся.

Преподобный обращается к пастве. Акцент его звучит так, будто он побывал на разных материках и в разных океанах, будто у него далеко не один дом. Голос его звучит очень уверенно, словно произносит не свои, а чьи-то чужие слова. Майкл вслушивается, но не в слова, а в вибрации воздуха – ласкающую ухо гармонию, медитацию, молитву, так не похожую на то, что он слышал раньше.

Он впервые оказался в церкви после похода в церковь Мами и ни за что не вернется туда, пусть хоть второе пришествие случится. Да он и не сможет вернуться. Нет такого варианта. Все мосты сожжены. Однако здесь Майкл ощущает себя иначе; здесь он может отдохнуть, пусть даже ненадолго.

Преподобный объявляет время молитвы, и все синхронно закрывают глаза, склоняют головы и берутся за руки. Сидящая рядом женщина мягко берет его руку и крепко сжимает. Другую руку берет мужчина, с которым он вошел; у него теплая мягкая ладонь – совсем не скажешь по его наружности. Сейчас Майклу нравится держаться за руки с незнакомцами, хотя раньше он бы на это ни за что не пошел. Прихожане выкрикивают молитвы что есть мочи. Господь, молюсь за больную раком мать; молюсь за бездомных и голодающих; молюсь за тех, кто бежит от военных конфликтов в мире, и тех, кто не может бежать: в Сирии, Конго, Сомали, Западном Папуа, Судане. Майкл закрывает глаза и про себя произносит:

Человек внутри меня живет во всеми забытом городе, он блуждает в поисках компании; другой жизни, другой души, прикосновений, объятий. Город бесконечен, у него нет границ, не ясно, где он кончается, где начинается. Каждый день этот человек встает и идет. Он идет, пока подошвы стоп его не почернеют и не будут гореть, как тлеющий уголь, пока конечности не обессилят и он больше не сможет идти. Тогда он падает на месте и отдыхает – у него нет дома. На следующий день он просыпается и снова идет, и идет, и идет. Но каждый день проходит чуточку меньше предыдущего, устает чуточку больше. Человек знает, чувствует, что придет время, и он уже не сможет идти, и его единственное желание – это лечь и уснуть навсегда. Он чувствует, как желание это растет, а тело поддается ему, словно он пытается вскатить камень на гору, только гора – это улицы, а камень – это его тело. Этот человек хочет уснуть, навсегда, он знает, что больше не может идти. Этот человек я. Человек без молитвы, без надежды, без дома.

Майкл открывает глаза: молитвы уносятся в воздух, а паства поглощает его, как океанская волна, готовая совершить омовение; святая волна, набегающая на него. Преподобный произносит последнюю молитву, и все в унисон вторят: «Аминь». Прихожане переключают внимание и тут же начинают болтать, тепло, радушно, а Майкл под шумок ускользает, пробираясь по залу вдоль боковой скамьи. На выходе он снова видит табличку «memento mori» – «помни, что ты смертен».

Пройдя несколько миль, Майкл возвращается домой. Ноги болят. Он садится за стол с чашкой согревающего чая в руках и смотрит за окно на яркие огни города на фоне темнокожего неба. Мать. Он не может думать ни о ком, кроме Мами. О ее словах, ее силе, как она просто держалась и продолжала жить. Что-то внутри – борьба в душе – подталкивает его написать ей. Майкл с ней еще не связывался и не стал бы. Он ведь так и хотел – исчезнуть постепенно. Но чувству внутри невозможно противиться. Он берет ручку, листок и пишет.

Мами,

Пусть ты прочтешь это, отдохнув и ни о чем не тревожась. Пусть солнце никогда не заходит за горизонт, птицы не прекращают петь, цветы пусть цветут вечно, а все прекрасные вещи в мире приумножатся. Ты помнишь? Когда я был маленьким, мы писали друг другу, как бы далеко или близко ни находились. Я писал тебе стихи:

Как птица, облаку в небе подобно

Как листья прекрасных дерев

С тобой я летаю свободно

Но буквы закончились. Слов не осталось. Я запер их в себе. Позволил забрать их ярости, гневу. Я познал горе слишком рано, слишком юным. На что может надеяться ребенок, увидевший жестокую рожу мира? Нас разделили границы. Я не спрашивал: «Где мамочка?» – я спрашивал: «Мамочка умерла?» Пресные выражения лиц вырастивших меня незнакомцев были красноречивее молчания. Помнишь ли? Когда мы вновь увиделись, я уже был слишком большой, чтобы носить меня на руках, подсаживая на один бок, как ты делала раньше. Тогда я обнял тебя и пообещал, что никогда не покину. Что нас ничто не разделит: ни границы, ни войны, ничего. Но обещания, как легенды – сказочки для детей. И я не могу больше сдержать своего обещания, ведь мне ничего не пообещали взамен.

С любовью,

Майкл.

$6 512

Глава 13

Академия Грейс Харт, Лондон; 17.30

Понедельник: дождь яростно лился из громовых туч. Серый мрак парил в небе, как перевернутая бродящая в нем тень. Я стоял у школьной проходной и смотрел сквозь высокие окна, дожидаясь лучшего момента, чтобы уйти. Я смирился с тем, что промокну, и вышел, держа портфель над головой. Всего через несколько спешных шагов на цыпочках я был весь в воде, так что перешел на побежденный шаг. Послышался смех, не мелкого бесенка, а чей-то знакомый, смех друга, который смеется не то над тобой, не то вместе с тобой. Я обернулся – Сандра давилась со смеху, а сама была совершенно сухая под огромным зонтиком. И она имела на то право: вся такая уютная, как свежий хлеб из печи, а я выглядел так, будто принял душ, не снимая одежды. Она приподняла зонт, чтобы я мог под него встать. Мы направились к станции.

– Как прошел день? – спросила она радостно, все еще посмеиваясь. Я не ответил. Понимал, что она ждет ответа. Пока мы шли, у нее то и дело опускалась рука, и зонт бил меня по голове.

– Так, придется кое-что поменять. Давай я буду держать зонт. – Я забрал зонт и нес его достаточно высоко, чтобы не задеть никого из нас. – Видишь? Куда лучше. – Она улыбнулась. Мы пошли дальше, она обняла меня рукой за бок, прямо над тазовой косточкой, продолжая улыбаться; мы шагали нога в ногу. Было странно, но хорошо. Я обратил внимание на ее парфюм: цветочный или ягодный букет. Он чуть поднял настроение.

– Как прошел твой день? – спросил я.

– О, хорошо. Но нужно проставить еще столько оценок. Эти детишки сведут меня с ума. И клянусь, миссис Сандермейер взяла меня под прицел. Знаешь, как она иногда заходит выборочно в класс посреди урока и стоит у дальней стены, наблюдая, как ты преподаешь? Она ко мне так два раза приходила! За два дня!

– Со мной она такого не делала. Ты права, что-то она в тебе нашла. – Сандра раздраженно посмотрела на меня, а я лишь посмеялся.

Мы дошли до главной улицы, где нас встретил мужик, громким голосом кричавший всем прохожим: «Удачи вам! Удачи вам! Удачи вам!» Мы подошли к входу на станцию, я опустил зонт и вернул его Сандре. На ее лице возникла самодовольная улыбка победителя. Мимо проехала машина, обрызгав меня водой из огромной лужи, и теперь вся моя одежда была насквозь пропитана грязной дождевой водой. Сандра снова рассмеялась – какой мелодичный у нее голос, – а я стоял, промокая еще сильнее.

– Ха-ха, с удачей у тебя не очень. Посмотри только. Я люблю тебя, – произнесла она, все еще смеясь.

– Что? – спросил я.

– Что? – переспросила она, еще хихикая, пока доставала из сумки бумажные салфетки, чтобы протереть мне лоб.

– Вряд ли это сильно поможет.

– Можешь забрать всю упаковку. До дома хватит.

Я прыснул, и мы обнялись на прощание. Она разжала руки чуть позже обычного, я тоже, потому что привык к ее теплу в этот холодный осенний вечер. Мне на секунду захотелось, чтобы она никогда меня не отпускала.

Вторник. Сегодня дождя не было, только тучи. Все еще пасмурно, но люди обрадовались небольшой передышке от дождей, как солнцу. Я решил зайти в класс к мистеру Барнсу, навестить его. Не помню, когда в последний раз был у него и бывал ли вообще, но мне показалось, что, если я буду ходить к нему, он перестанет ходить ко мне, а я передам эту добрую традицию в руки пока еще не подозревающей ничего жертвы.

Я открыл дверь, слегка засомневавшись, не надо ли было постучать. Вошел. Мистер Барнс копошился у себя под столом, убирал что-то. Услышав мое «Сэр?», он от неожиданности подпрыгнул и ударился макушкой о край стола. Вышел ко мне, держась за голову обеими руками, яростно растирая место ушиба пальцами. Лицо у него раскраснелось, дал бедняге отойти от второй по неприятности боли во всем мире. Первая – это, конечно же, удариться мизинцем ноги о мебель.

– Вы в порядке, сэр?

Мистер Барнс активно закивал.

– Может, мне позже зайти? – спросил я.

– Нет, нет, нет, – возразил он. – Входите сейчас. – Он бросил сумку под стол.

– Ну как оно, старина? Чему обязан удовольствием? – Мистер Барнс снова стал самим собой, на секунду я задумался, зачем вообще пришел. Но что-то было не так: он стал рассеяннее и куда раздражительнее, чем утренний мистер Барнс или тот, прилежно ведущий записи на планерках человек.

– Решил заскочить по пути с работы. Нам с вами надо как-нибудь сходить пропустить по кружке. – Его лицо расплылось в довольной улыбке.

Что я наделал?

– Ну что ж, ладно. Увидимся.

Среда. Последний урок. Мои десятиклассники заняты делом. Они отвечают на вопросы по главам книги, которую мы читаем. На устном чтении руки поднимают всегда одни и те же ребята, пока дело не доходит до глав с матерной лексикой – тогда все руки подняты. Я отнимаю у них повод для веселья и сам читаю эти фрагменты, пропускаю ругательства и пристально смотрю на них, прежде чем вернуться к чтению с выражением.

Боковым зрением я уловил, как в класс незаметно вошла миссис Сандермейер и отправилась к дальней стене. Она встала там, как статуя, желая остаться незаметной, но в то же время у всех на виду. Я напрягся. В горле пересохло, как в лесу при пожаре. Через пару минут она вышла так же незаметно, как и вошла. Прозвенел звонок – лучшее из облегчений.

Четверг. Обед. Мы сели с мистером МакКормаком в конференц-зале, где почти не было слышно криков играющих на площадке детей, потому что это оказалось единственное время для беседы, удобное нам обоим. Он работал недавно. Я мало что о нем знал, в основном он держался особняком. Я восхищался его постоянством: каждый день – какая-нибудь клетчатая рубашка с коротким рукавом (даже зимой), темные брюки и сальная неухоженная борода, которая закрывала его рот и двигалась, когда он говорил.

– Извиняюсь за спешку, но мы же и так все знаем… – произнес он с шотландским акцентом, еще более приметным, чем его борода. – Мы побеседуем, определим цели, обсудим твои планы. – Я сидел и кивал, не сводя глаз с его двигающегося под бородой рта.

Он спросил, какие цели я поставил на год, чего я хотел от жизни. Я дал расплывчатый ответ, который маскировал всю глубину моей апатии – что от моей работы мне ничего не надо. Как и от жизни.

После нескольких шуток на рабочие темы – в основном моих, чтобы он не заподозрил неладное – МакКормак спросил, счастлив ли я. Звук этого слова оглушил меня, как два колокола, столкнувшихся внутри моего пустого черепа.

– Счастлив ли? – переспросил я.

– Да, счастлив ли. На работе?

У меня перехватило дыхание, словно трахея сузилась до диаметра соломинки. Счастлив.

Не знаю точно, что он имел в виду и почему спросил. И что мне было ответить? Я куда счастливее за пределами школы, но провожу здесь большую часть времени. Я вынужден быть тут. Хотя уже привык и вполне этим доволен, поэтому и возвращаюсь. Возможно, мы, как призраки, обитаем только в знакомых местах. А может, мы сами обитаемы? Жизнь – лишь призрачное обитание. Счастлив? Я несчастлив. Не знаю, что это значит. Я смотрел ему в глаза: он ждал определенного ответа.

– Да, – ответил я односложно, подавленно, кратко.

Его тонкие улыбающиеся губы исчезли в бороде, он встал. Прозвенел звонок.

Пятница. В конце долгого дня – точнее, долгой недели – топанья в коридорах, детских криков, хлопанья дверьми, дремы на собраниях, я закрыл кабинет и пошел в спортивный зал. Прокрался туда незаметно, как мне казалось, но мистер Блэк сразу заметил меня, даже не посмотрев. Умел он, даже погрузившись во что-то очень далекое, осознавать все, что происходит вокруг него. По пятницам после уроков он тренировал баскетбольную команду. Я смотрел, как он басит команды, а дети тут же их выполняют. Вокруг него всегда витала аура статности, которая требовала к себе уважения.

– На базу! – рявкнул он. Ребята тут же взяли мячи и побежали в конец площадки. Он давал команды, а дети слушались их и выполняли, как профессионалы, что просто поразило меня. Бывало, я заходил к ним и видел, как они читают на полу или делают домашку вместо тренировки. Это поражало еще больше, зная, с каким трудом они выполняют те же задания на уроке. Я наблюдал в восхищении: такое послушание было редкостью, особенно в этой школе. На моих глазах самые грозные и агрессивные ученики строились по линейке, как пехотинцы перед генералом, даже Кирон! Он как раз посмотрел на меня, будто я произнес это вслух. Мы встретились взглядами, обозначив, что увидели друг друга. Кирон жил в школе по своим собственным установкам, то и дело попадал в передряги, шатался по коридорам во время уроков, матерился, срывал занятия, влезал в драки, но здесь, в зале, он вел себя спокойно, словно стал другим человеком, и эта трансформация отразилась в его школьной жизни. Пусть в школе мы не пересекались, но мы заметили друг друга здесь, и этого было достаточно. Он близко общался с Дуэйном. Раньше они ходили на баскетбольные тренировки вместе, но со временем это превратилось в войну на истощение, и Дуэйн ее проиграл.

Я немного понаблюдал за игрой. А когда уходил, мистер Блэк посмотрел на меня и подмигнул, дав понять, что меня заметили. Всего на секунду, но я почувствовал себя важным и безумно благодарным за это. За то, что меня заметили. На выходе я не сдержал улыбки.

Глава 14

Жилой комплекс Пекривер, Лондон; 20.17

Я шел по тускло освещенным улицам, заставленным машинами и оккупированным деревьями. Дом. Так странно, что со временем он все меньше казался мне настоящим домом, но другого дома я и не знал.

Я посмотрел на это высокое здание – скучная серая многоэтажка, пронзающая небо. Спорящая с яркими огнями города, его роскошью и монументами на фоне вдали; настолько вдали, что казалось, это уже другой мир. Мы жили и пережили здесь многое: отсутствие электричества, в комнате только свечи, нет отопления, ходили по дому в куртках, пол без ковра, то и дело цепляешь ногами занозы с деревянного пола. Мы пережили здесь многое: барыг, которые курили и нюхали на лестнице; полицейские захваты в четыре утра, лающих собак и погони; разбитые окна и ледяной воздух с улицы, грабежи и кражи. Ходить после определенного часа по улице было небезопасно, если только ты не знаешь чувака, который знает чувака, который знает чувака. Неудавшийся самоубийца прыгнул с четвертого этажа, но только ноги переломал. Мы смотрели, как он распластался, колени выгнулись в другую сторону, как у птицы, а он лишь хотел улететь, улететь подальше от этого мира. И пожары пылали до неба, проклиная его своей страстью.

Пережили мы и хлеб, и сахар, и молоко, разделенное, взятое взаймы; ели и пили с чужаками, пока те не становились семьей; дети каждый день ходили в школу вместе, пока тоже не становились друг другу семьей. Разговоры внизу у лифта, обмен историями жизни за 15 секунд поездки или дольше, если лифт застревал. Пережили мы и праздники, когда музыка гремит так, что вечеринка перекидывается к тебе в гостиную, а с ней приходит и еда; на Рождество никто не оставался в одиночестве; на Хэллоуин было столько сладостей, что мы доедали их еще несколько дней. Мы все знали это место и только его могли называть домом.

Я подошел к двери в здание и проник внутрь, пока кто-то выходил. «Как дела?» – спросили мы друг друга одновременно. Я не знал его имени, но вспомнил, что он живет несколькими этажами выше нас. На ступенях первого этажа сидели какие-то парни в спортивных костюмах с поднятыми капюшонами, в клубах дыма, будто горные вершины в тумане. В воздухе витал запах травы. Я посмотрел на каждого, а они на меня – никто не отвел глаз. Каждый из нас бунтовал, каждый сражался и злился на все вокруг; на все, включая себя самих.

Обедать решил у себя за столом, с началом недели пришла только новая тяжесть. С игровой площадки доносились крики и вопли детей. Я заглушил их, надев наушники и включив альбом «In the heart of the Moon» Али Фарка Туре и Тумани Диабате [22]. Я закрыл глаза и представил, что нахожусь в номере отеля, где они записали альбом, меня обволакивает парящая в воздухе эзотерическая магия, которую рождают звуки коры. Я открыл глаза, а передо мной уже очутился весь одиннадцатый класс, зарывшийся в учебники. Так время движется в последние дни – вспышками, моментами, которые сменяются, стоит лишь моргнуть.

Алекс-отличник сидел в левом углу первого ряда, ближайшего к моему столу, и время от времени поглядывал вперед, ища внимания, но не получая ни капли. А в правом углу заднего ряда, дальше всего от моего стола, сидел, развалившись на стуле, Дуэйн и пялился в пространство, избегая внимания. Срок его отстранения от занятий окончился, и все встретили его как героя. Школьники уважали, что он не подчиняется никому, кроме мистера Блэка, и никто и не ждал, что он будет испытывать его терпение. Словно мистер Блэк де-факто был главным учителем в школе, ее авторитарным правителем. У всех учителей была памятка, как вести себя с Дуэйном и куда его нужно направлять. Так вокруг него образовалась аура тревоги, будто это не ребенок, а бомба, которая может рвануть в любой момент.

Мой взгляд остановился на нем, и я тут же вспомнил его в капюшоне, тогда на мосту. Он посмотрел на меня, и мне стало интересно, вспомнил ли он, узнал ли меня в том прохожем. Ничто в его виде – подавленном и отстраненном – не дало мне ответ, и я вернулся к привычному: класс, учитель, ученик. После звонка я отпустил всех, но сказал Дуэйну остаться на «пару минут». Он уже привык. Со стула не встал, так и остался полулежать на нем, школьные брюки были так спущены, что из-под них торчали серые боксеры. Он не ответил ни на один из моих вопросов: «Как у тебя дела?», «Все в порядке?», «Ты понял свои ошибки?». Просто сидел, уставившись в пространство перед собой, пока я не произнес слово «баскетбол», на что он дернул головой и выпрямил плечи, как насторожившийся волк или караульный.

– Вам нравится баскетбол?

– Я полон сюрпризов, – ответил я, кивнув, скорее чтобы убедить себя. Он издал смешок, улыбка чуть было не показалась на его лице, но успела пропасть. На самом деле я уже несколько лет не держал мяча, даже больше, почти двадцать лет – с тех пор, как игроки баскетбольного клуба «Лондон Тауэрс» пришли ко мне в школу и выбрали меня, выделявшегося из всех благодаря предпубертатному скачку роста, бросать мяч. Попытку я провалил. Футболка в подарок немного смягчила мой позор. Я носил ее не снимая до конца года. Интересно, где она сейчас. Интересно, где все мои старые вещи.

– Кто любимый игрок? – спросил Дуэйн, который теперь сел прямо и смотрел на меня ожившими глазами.

– Леброн Джеймс.

– Король Джеймс?

– Да.

– Вы знаете Леброна Джеймса?

– Ну, не в том смысле… то есть больше не знаю. Мы разругались. – Я сказал это так уверенно, будто и не врал вовсе. Дуэйн посмотрел на меня в замешательстве, не понимая, всерьез я или нет.

– Да, когда-то я обошел его в игре один на один, и с тех пор мы не общались.

Дуэйн не засмеялся, только вскинул брови на секунду. Где-то в другой вселенной это могло быть правдой. Может, там я был бы суперзвездой баскетбола, а Леброн Джеймс – школьным учителем, ЛУМ: Лучшим Учителем в Мире.

– А кто твой любимый игрок? – спросил его я.

– У меня нет.

– Нет? – ответил я удивленно. Он пожал плечами.

– А как же я? – Он фыркнул от одной мысли. – Знаешь что, – продолжил я, – почему бы нам не поиграть один на один? Если победа за тобой, домашку можешь не делать.

– Я и так ее не делаю. – Он причмокнул и посмотрел в сторону. – За дурака меня держите?

– Ладно, резонно. Если выиграешь, подарю тебе то, что больше всего тебе нравится… новую пару Nike Air Max. Но если выиграю я… – Он посмотрел на меня, снова сел прямо, весь внимание. – Если выиграю я, тебе придется ходить на тренировки по баскетболу к мистеру Блэку до начала зимы!

– Арррр, – простонал он, затем приложил руку к подбородку, чуть прикрыв рот, и уселся в позе мыслителя. Я смотрел, как шестеренки в его мозгу приходили в движение.

– Если выиграю, получу кроссы. Проиграю – буду бегать кроссы на тренировках…

– Да. ВСЮ ОСЕНЬ. И пропускать нельзя.

– Ладно, но только если сходите на первую со мной.

– Да, заметано. – Он встал, мы пожали руки, смотря друг на друга с вызовом, но и с симпатией.

– Когда играем? – спросил он уже в дверях.

– На следующей неделе. Дам тебе время подготовиться, – сказал я, ухмыльнувшись. Он кивнул и вышел, задев дверной косяк.

Мы с Джалилем стали реже видеться, но при каждой встрече я замечал в нем небольшие перемены, заметные лишь при близком рассмотрении. Я будто наблюдал за цветком в темной комнате, который тянется к единственному лучику света, проникшему внутрь. Но для него Амина была не просто лучиком, она была рассветом. Джалиль пригласил нас к себе на ужин; мне, конечно же, сказали, что придут и другие его друзья, и мы все – как самые близкие его люди – сможем познакомиться с Аминой. Но на самом деле замысел был куда глубже: Джалиль решил посмотреть, как она будет вести себя в его ближайшем окружении, и заодно выяснить, что мы о ней думаем.

Я подошел к входной двери и собрался с мыслями. После долгого рабочего дня и так выматываешься, а вечер светского общения вдобавок может вообще ввести в кому. Меня такое общение иссушало – и физически, и морально, порой с ужасающими последствиями. Помню, как не говорил ни с кем целыми днями, потому что мозгу нужно было перезарядиться. Я всегда был таким: запирался в комнате, просыпался посреди ночи, лишь бы услышать тишину.

Я уже поднял руку, чтобы постучать, но дверь открылась, и меня встретили счастливой улыбкой и радостным мелодичным «Привет!». Я сразу понял, что это Амина, но не хотел строить догадок. На ней был головной платок, туника с цветочным принтом и длинными рукавами, джинсы – нарядно, но не чересчур.

– Заходи. Я услышала шуршание за дверью и решила открыть… Надеюсь, ты не слишком испугался, – сказала она очень уверенно, ведя меня в дом, который я и так отлично знал.

– Нет, ничуть, – ответил я с галантной улыбкой. Снял обувь и протянул ей бутылку чего-то безалкогольного, купленного вместе с пахлавой в «Вуди Гриль». Из гостиной доносился шум разговора, перемежающийся взрывами смеха.

Она взяла гостинцы и не успела договорить: «Я так много о тебе слышала…», как ее прервало «Йооооооооооооооо!» шедшего ко мне Джалиля. Мы тепло обнялись, похлопав друг друга по спине.

– Это Майкл, – сказал он Амине. Та улыбнулась в ответ.

– А это Амина, – Джалиль кивнул мне и самодовольно поднял брови. Я кивнул, как бы одобряя его выбор.

– Я так и понял. Рад наконец-то познакомиться.

– Я тоже очень рада, – ответила Амина, смотря на нас с Джалилем снизу вверх.

– Придется тебе все о нем рассказать, – сказала она, обняв Джалиля одной рукой, а другую положив ему на живот; уверен, заметив движение ее кисти, он тут же напряг мышцы пресса, чтобы впечатлить девушку. Эта мысль меня рассмешила.

– Что ж тут говорить? Он классный парень, – ответил я, и это прозвучало пресно, даже как будто отрепетированно. Никакой явной реакции не последовало ни от Джалиля, ни от Амины. Я продолжил: «Рисует, играет на пианино, много читает, он очень умный и добросердечный… а еще у него есть крутой байк с большим мотором». – Мы с Джалилем обменялись заговорщическими ухмылками.

– Боже, не вспоминай при нем об этом байке. Я пытаюсь заставить его держаться от него подальше.

Мы вошли в гостиную. Гостей оказалось меньше, чем показалось сначала, и мне стало гораздо уютнее. Может, чей-то гулкий смех создал впечатление, что в комнате полно людей, которые сидят и ждут, кто же войдет следующим. По крайней мере, это вполне в духе Джалиля, но, может быть, на скромность компании повлияла Амина. Мы сели ужинать, и меня представили еще трем гостям. Я оказался напротив Джалиля и Амины, не скрывавших свою влюбленность. Вдруг Джалиль вскочил, убрав руку с талии любимой, и выбежал из комнаты.

Глава 15

Даллас, Техас; 22.09

Самолет приземляется. Майкл пытается найти выход из аэропорта, слишком безлюдно для воскресного вечера. Он смотрит на информационную доску, а прямо под ней стоит блондинка с голубыми глазами и смотрит на него. В ее холодном взгляде что-то есть – ярость, огонь, но не страсть; не то, что греет, а что обжигает. Он отворачивается и уходит за багажом, она усиленно и с подозрением следит за каждым его шагом. Майкл ждет снаружи у парковочного кармана, под большим указателем. Он то и дело проверяет, нет ли сообщений от Родерика, который обещал быть в аэропорту к 22.00, чтобы забрать его – или даже раньше, на всякий пожарный, – но все еще не приехал.

Он начинает паниковать, думая, что может ждать не в том месте, а если телефон сядет, то он застрянет здесь надолго.

Я уже прилетел. Где ты? Я жду на парковке.

Он отправляет сообщение, но уведомление о получении не приходит. Мимо проезжает несколько машин – каждая ненадолго возрождает надежду на то, что это Родерик. Майкл снимает свой тяжелый туристический рюкзак и садится. Уже 22.45. Он думает, кому бы еще позвонить, но усталость, голод и отсутствие сна – в самолете рядом сидел грузный мужчина, который занял больше одного места и храпел весь полет – привели его в полную растерянность.

Рядом с ним, подняв светлую пыль, останавливается красный автомобиль цвета бургунди с серыми колпачками и стертыми шинами. Он поднимает взгляд и видит, что это Родерик; его фигура возвышается на водительском сиденье. Он выходит, обходит машину и направляется к Майклу. Нельзя не заметить, как он с каждым шагом заполняет собой пространство вокруг. Когда мне говорили, что в Техасе все в два раза больше, я и представить не мог, что это и к людям относится. Родерик выглядит, как на фотографиях в своих соцсетях: стрижка фейд, легкая щетина на четко очерченных скулах и подбородке, дреды на макушке и кривоватая полуоткрытая улыбка.

– Эй, парень. – Родерик подходит к нему с робким и неловким смешком, как будто извиняясь за опоздание, которое он не признает до конца. Они здороваются, жмут руки и обнимаются. В жизни Родерик оказался таким же, как и в интернете – дружелюбным, открытым и расслабленным, словно отражением всех своих фотографий. Они общались в Сети несколько лет, а потом случайно обнаружили по отметкам на старых фотографиях, что они какие-то дальние родственники: троюродные братья или вроде того, – но история за этим слишком долгая и запутанная. Они оба посмеялись над тем, что в африканской семье у тебя каждый год обнаруживается новый родич: брат, дядя, тетя, иногда даже родитель. Родерик, диджей по профессии, казался звездой вечеринок, и Майклу стало интересно, каково это – так жить. Он позвонил ему сказать, что хочет приехать, и Родерик охотно согласился принять родственника.

Преодолев пробку, они выезжают на трассу. Родерик все время болтает. Майкл улавливает, как он тянет гласные – медленнее и более расслабленно, чем калифорнийцы. Его манера забавляет. Они подъезжают к дому в жилом районе с приглушенным уличным освещением. Паркуются и заходят в дом. В скупо обставленной гостиной играет музыка и собралась компания парней, одетых в чуть ли не униформу: банданы, белые майки, баскетбольные шорты, носки и шлепанцы или «джордансы». Они играют в НБА на приставке перед широкоугольным телевизором. Родерик представляет его всем как «моего братишку из Йуу-Кей».

– Ты из Англии? Ништяк. На чем вы там вообще ездите?

– Наверное, на «Убер. Лошадях» гоняют.

Комната взрывается хохотом. Майкл не отстает и притворно смеется. Этих детских шуточек стоило ожидать, особенно в кругу студентов.

И все равно ему весело. Садясь, он замечает в углу комнаты парикмахерское кресло с полным набором триммеров. Барбершоп прямо на дому. Умно. За полчаса, что они сидят тут, множество людей успели сделать стрижку. Блуу, барбер – стрижка безупречна, фейд идеален, просто лучшая реклама его услуг – широко улыбается, разговаривая по телефону во время работы.

– Эй, чувак, какие у вас там в Англии девчонки?

Это странный вопрос, непонятно, что ответить. Хотя что бы он ни сказал, Блуу ответит: «Ништяк», – а Майкл притворится, что понимает, что это значит.

Блуу не отстает:

– Бро, я должен спросить: где телки лучше – в Лондоне или Далласе?

– Не знаю, чувак. Я в таких делах не спец, – отвечает Майкл скрытно, не распространяясь.

– Вот это пробро-о-о-ос! – возникает и очень вовремя вмешивается в разговор Родерик.

Они снова в машине, катаются по городу. Майкл не понимает, где они; нет ни знакомых знаков, ни улиц, но эта неизвестность странным образом успокаивает. Магазины закрыты, свет в окнах домов погашен, все говорит о том, что город спит, город пребывает в покое. Родерик – прилежный и внимательный водитель, чего не ожидаешь от такого экстраверта. Майкл вымотался, но свежий прохладный воздух из окна не дает провалиться в сон.

– Слушаешь трэп? – спрашивает Родерик. Майкл кивает и небрежно пожимает плечами, как будто и правда слушает. Родерик прибавляет звук радио, пока басы начинают орать и громыхать настолько, что Майкла начинает подкидывать на сиденье. Он узнает музыку, но одну песню от другой вряд ли отличит. Он узнал о многих из них от учеников, потому что хотел стать ближе к ним и продлить собственную молодость. В памяти всплывают эпизоды из школы и с детской площадки, вторгаясь в его грезы радостными возгласами и криками, уличными потасовками, хлопаньем дверей и гулкими коридорами. Он тут же их отгоняет.

Машина замедляется в живописном слабоосвещенном квартале с домами, перед которыми раскинулись зеленые лужайки. Парни выходят из авто и направляются к дому, гудящему приглушенными басами и восторженными голосами людей. Высокий угловатый молодой человек ждет их в дверях.

– Ответный визит, – объявляет Родерик, когда они подходят к дому. Он дает парню в дверях «пять», и тот пускает их внутрь, с подозрением глядя на Майкла.

Майкл ведет себя как ни в чем не бывало, будто уже сто раз был тут и все знает; он кивает парню в знакомой всем темнокожей манере, парень кивает в ответ. Комнату заполняет легкий кружевной дым, взвивающийся к потолку, как зимний туман. Запах травянистый, глаза у Майкла краснеют и начинают подергиваться, когда он вдыхает выдохнутый уже кем-то дым. Они проходят по дому к источнику музыки, от которой вибрируют стены.

Все в комнате курят. Майкл уже столько раз отказывался попробовать, что люди начали гадать, не под прикрытием ли он. Наконец он берет косячок, дым из его рта клубится в воздухе, как кучевое облако. Родерик снова куда-то делся. Майкл стоит в углу, потягивая пиво из бутылки и слушая бестолковые разговоры о сексе, колледже, деньгах, наркотиках. Мне здесь не место. Мне нигде не место.

У Миранды успокаивающий голос, из тех, что убаюкивают. Когда они остались вдвоем в углу комнаты, она стала говорить с Майклом о какой-то ерунде, а он просто слушал, не потому, что его это заботило, а потому, что его тянуло к ней; а ее – к нему. Чистая физиология, как у подростка с бушующими гормонами. В любой другой момент он был бы не рад этому ощущению, но сейчас единственный вопрос, кружащийся у него в голове, – это «Почему бы и нет?». Каждый раз начиная смеяться, она гладит его по руке и произносит: «Ты забавный», – и убирает волосы за уши. Они делят один косяк на двоих. У нее блестящая улыбка, жемчужно-белые зубы, а глаза словно маяк, указующий ему путь к берегу.

– А ты надолго в городе? Мы бы могли еще пообщаться, – говорит Миранда, проводя пальчиками по его руке. Майкл улыбается в ответ. Губы трясутся. Разум трепещет от желания поцеловать ее, но он сдерживается. Сближаться нельзя.

– Йо, ты где была? Давай сюда, – прерывает фантазии Майкла низкий голос. Он открывает глаза и сжимает губы.

– Это мой парень Джамаль, – неохотно представляет его Миранда. Джамаль оглядывает Майкла с головы до ног и говорит: «Че как?» – как бы не замечая его. Парень хватает Миранду за руку, впиваясь ногтями ей в кожу.

– Давай смотаемся, – шепчет он ей на ухо, тихо, но очень слышно.

– Нет, я еще не допила, – отвечает она. Джамаль берет ее стакан и залпом проглатывает содержимое.

– Теперь допила, – произносит он, глубже вонзая в нее ногти, а потом тащит за собой к выходу. Миранда оборачивается на Майкла, пока ее уводят.

Через пару секунд, кажущихся часами, возвращается Родерик; он делает Майклу знак, что им пора. Теперь они в машине, едут куда-то еще, Майкл не знает, куда, но ему уже и не важно. Уже поздно, он устал и хочет спать. Родерик крепко и уверенно держит руль. Они паркуются где-то, он выходит, пробубнив что-то невнятное. Через пятнадцать минут возвращается.

– Ай, да ты до смерти устал, – смеется Родерик. – Закину тебя домой, лады?

– Давай, – отвечает Майкл, чья грусть уже превратилась в тотальное отчаяние.

Он входит в опустевший дом и даже не включает свет. Лунный свет сочится через щель в занавесках на двери в сад. Майкл ложится на диван, где всего пару часов назад курили и играли в видеоигры. Но его это не волнует, усталость берет свое.

Его будит вспышка света, но Майкл не открывает глаз, он притворяется спящим; веки изнутри светятся оранжевым. Раздаются шаркающие, прихрамывающие шаги. Кто-то тычет его и шепчет его имя, но голос басистый и отдается эхом по комнате. Родерик. Майкл резко садится.

– Йо, пошли за едой, – говорит Родерик. Уже 11 утра.

– Давай, – отвечает Майкл, словно у него есть выбор. Он смотрит на кресло парикмахера – пустое. В доме никого нет, но следы вчерашних гостей все еще остались. Не сменив вчерашнюю одежду, он надевает кроссовки и выходит.

Снова в машине, то и дело останавливаются ненадолго. Все их поездки полны остановок. Здесь все ужасно далеко друг от друга, даже разные стороны улиц словно границы разных городов. Они тормозят на красный.

– Так мы выпьем где-нибудь чаю за завтраком или что? – спрашивает Майкл.

– Чаю? – переспрашивает Родерик и взрывается громовым смехом. – Этот парень хочет чай, – говорит он себе под нос. – Найдем тебе реальной еды.

Они в очередной раз пускаются в дорогу, пока не приезжают в очередной ресторанчик фастфуда.

$5 981

Глава 16

Даллас, Техас; 12.15

Они выходят из машины, и Майкла прибивает палящим солнцем.

– Сейчас еще самый прохладный сезон, – говорит Родерик, посмеиваясь. Сложно представить, какой ад творится здесь летом. Они возвращаются в дом, полный парней из вчерашней компании: Блуу, стригущий кого-то в наполовину функционирующем парикмахерском углу гостиной, и другие тоже, чьи имена он еще не зафиксировал в памяти, да и не особо хочет.

– Э-эй, Лондон! – приветствует Блуу Майкла новым прозвищем, с которым ему остается лишь смириться. Могло быть и хуже, это уже прогресс по сравнению с «черножопым» или «новичком», как его обзывали в школьные годы. Майкл прикидывается радостным и находит куда сесть. Парни распаковывают еду из «Айдабургера». Теперь ясно, почему ему сказали не есть, пока они не вернутся домой. Он словно присоединился к давнему ритуалу, принял участие в том, о величии чего еще даже не догадывался. Он разворачивает свой бургер, такой большой, что приходится взять его обеими руками. Остальная еда общая. Не успев откусить, Майкл замечает, что все уставились на него.

– Лондон пусть ест первым. Узнаем его мнение, – произносит Блуу, все этого и ждут. Давление растет: он словно проехал тысячи километров, чтобы принять участие в гастрономическом обряде малочисленной этнической группы, о которой в мире мало кто знает, и это его единственный шанс быть принятым ею. Он жадно откусывает от бургера. На вкус как резина, песок, нефть и другие несъедобные вещи.

– Как тебе? – спрашивает Родерик.

– Вкуснятина, дружище, – отвечает Майкл.

– Дружище, – смеется Блуу. Теперь он в конце каждой фразы прибавляет «дружище». – Теперь надо дать тебе попробовать даласских телок, пока ты здесь… дружище, – добавляет Блуу, уже хохоча.

– Завтра вечером вечеринка в честь конца семестра; ты должен заглянуть, – говорит Родерик.

Дискотека в честь окончания учебы. Они едут по центру Далласа, Майкл впервые видит город таким оживленным, хотя тот все равно покрыт пеленой какой-то мрачной тайны. Родерик и Блуу сидят впереди. Майкл – сзади. Они передают по кругу косяк, и весь салон медленно заполняется дымом.

Майкл теряется в собственных мыслях.

– Ребят, можно спросить кое-что? Как думаете, что случится с вами после смерти?

– Что? – удивленно голосит Блуу.

– Ты уже под кайфом? Мы только курить начали, – смеется Родерик.

– Не, не. Я не под кайфом. Просто спросил. Как думаете, что дальше? Есть там рай и ад? Или ничего? Или вы перерождаетесь птицей?

– Не знаю, чувак, – задумчиво говорит Блуу. – Мамаша говаривала, что там есть рай.

– «Говаривала»?

– Да. Она водила нас в церковь по воскресеньям. Пока не умерла. Потом я перестал ходить. – Блуу замолкает, затягивается взятым у Майкла косяком и выдыхает мягкое облачко дыма. – Я знаю только то, что сейчас я жив и мне нужны деньги.

Блуу смеется, протягивая руку, а Родерик дает ему пять, говоря:

– Как я тебя понимаю. В моей культуре когда ты умираешь, то становишься предком и воссоединяешься со своими предками в потустороннем мире. Там ты существуешь в гармонии с ними. – Он смотрит на Майкла. – Понимаешь, о чем я?

Майкл активно кивает, будто понимает, о чем он. Он не понимает, но страшно заинтересован.

– Вам бывает любопытно, каково это? Умереть? – спрашивает Майкл.

– Что? С чего бы? Нельзя же просто умереть и восстать, – отмахивается Блуу.

– А кто сказал про «восстать»? – отвечает Майкл, сделав затяжку.

– Ты обкурился, чувак. Тебе киска не помешает. – Все они взрываются хохотом. Мысли Майкла перетекают в грезы о Миранде. Ее коже, губах, теле. Возбуждение накатывает сильнее, чем прежде: хочется просто трахаться, чувствовать, как вожделение обуревает все тело. Прошлым вечером они с Мирандой общались в саду, пока остальные рубились в игры и курили. Она увидела, как он рассматривает звезды, и решила составить компанию. Майкл знает, что нельзя сближаться с ней – он помнит данную себе клятву. Что никто не должен нести его бремя, кроме него самого. Таково его желание. Но желание за пределами желания как такового. Это нежелание чего-либо привело меня к моему истинному желанию – умереть.

Они едут дальше, минуют несколько перекрестков. Сквозь окна мелькают вспышки красно-синих огней.

– Сука! – восклицает Блуу.

– Спокойно, чувак! – восклицает Родерик.

– Копы, бро. Сука, – паникует Блуу, вспышки красно-синего света не прекращаются. Гулко воет сирена.

Сердце Майкла заходится в панике. Горло перехватило, словно что-то пытается выкарабкаться через него наружу. Он закашливается, то ли от дыма, то ли страха. Родерик тянется к бардачку и распыляет по салону освежитель воздуха, опускает стекла, чтобы старый воздух выветрился. Все в машине замирают.

У Майкла трясутся руки. Он охлопывает себя в поисках телефона. Начинает дышать, высунув язык, как собака. Родерик находит свободное место и паркуется у тротуара. Из темноты возникает и приближается фигура мужчины, который вблизи оказывается полицейским. Бледный, гладко выбритый, фуражка надвинута на брови, глаз не видно.

– Вечер добрый, – говорит он, светя фонариком в машину, сначала на Родерика, который, в отличие от Блуу, спокоен и неподвижен, а потом на Майкла на заднем сиденье. В лунном свете отблескивает пистолет в кожаной кобуре на поясе полицейского. Он держится за рукоять, скользя указательным пальцем к курку.

– Добрый вечер, сэр, – отвечает Блуу, заикаясь, потея. Нервничая до очевидного.

– Права и техпаспорт.

Родерик медленно тянется к своим водительским правам. Полицейский забирает их и отходит к своей машине. По рации слышны трескучие голоса. Воздух сгустился от напряжения, словно его на всех не хватает. У Майкла задергалась нога, как при ломке, как у брошенной под дождем собаки. В ожидании машина наполнилась мертвенной тишиной; хотя мертвенный не то слово – это тишина геноцида.

– Куда вы все вечером направляетесь? – спрашивает полицейский, возвращая Родерику права.

– Едем на студенческую вечеринку в центре, – отвечает Родерик, заикаясь, в голосе звучат нотки досады.

– О, я понял, что вы студенты. Уже остановил сегодня нескольких. Выглядите старше, но я понял, что студенты.

Они натужно смеются на его нелепое умозаключение. Полицейский замолкает и оглядывает машину еще разок.

– Ну, хорошего вам вечера, слышите? И не вляпайтесь ни во что.

– Да, сэр.

Полицейский возвращается к своей машине, топая по гудронной дороге. Садится в автомобиль, медленно отъезжает. Город вокруг наполняется звуками, словно он ожил.

– Сука!!!! – вдруг выдает Блуу, тяжело дыша. Его безмятежная манера поведения разлетелась вдребезги.

– Спокойно, – отвечает Родерик, успокаивая всех одним лишь словом.

Они паркуются и выходят из машины. Мимо проходят нарядные студенты; они приехали туда же. Майкл оглядывается. Все вокруг вызывает какое-то тревожное ощущение. Одинокое печальное дерево клонится над парковкой. Раздается громкое эхо, с дерева срывается стая птиц и возвращается на него же. Птиц ли? Может, летучих мышей: быстрых и черных, с заостренными крыльями, свисающих вниз головой. Никогда не видел стаю летучих мышей, но почему бы ей не возникнуть здесь сейчас? Этот город напоминает Готэм, если бы он существовал в реальности. Майкл смотрит в ночное небо и воображает на нем Бэтсигнал. Но с какого перепугу кому-то спасать нас? Спасать меня? Я уже за гранью спасения. Родерик зовет Майкла. Он догоняет их.

Парни заходят в клуб. Все так молоды и красивы, с чистой кожей и свежими укладками, даже парни, особенно парни. Майкл старается не открывать рот, иначе выдаст в себе аутсайдера, чужака, который решил затесаться в тусовку. Ведет себя тихо, держится Родерика с Блуу, которые проходят в глубь помещения, здороваясь со всеми вокруг, как знаменитости. Темно. Он едва различает лица вблизи, не говоря уже о людях поодаль. Хочет найти Миранду. Его тянет к ней. Внутренний жар сильнее жара снаружи. Отрицать свои порывы все равно что отрицать в себе человека.

Он ходит из комнаты в комнату, ища ее тут и там. Краем глаза видит Блуу в центре большой группы – он танцует, размахивая бутылкой. Майкл отделяется от всех и проходит к бару. В голове эхом отдаются слова Блуу про «даласских телок», так что, помня о своем путешествии, он решает немного все-таки пожить. У бара в ряд выстроились девушки, ближайшие две к нему разговаривают о парне, который предал одну из них. Майкл наваливается на стойку, улыбается и наконец привлекает их внимание.

– Могу вас угостить? – спрашивает Майкл. Одна игнорирует, вторая демонстрирует свой полный бокал и отворачивается. Едва наклонившись к ним, чтобы продолжить разговор, он чувствует удар ладонью в грудь.

– Вали-ка, парень, – произносит чей-то густой бас, пока рука тянет Майкла в сторону. Он поднимает голову и видит высокого баскетболиста/спортсмена, чьи плечи оказываются на уровне его глаз.

– Послушай, я не хотел… – В попытке похлопать парня по плечу Майкл случайно выбивает напиток у него из руки.

– Да че ты такое творишь? – Парень смотрит на него сверху вниз.

– Я… Я… Я не хотел… – заикается Майкл, сердце начинает неистово стучать. – Я возмещу. – Майкл подзывает бармена. – То, что пил этот парень.

– Хенни.

– Ты пил не Хенни, – говорит одна из девушек.

– Хеннеси, – говорит Майкл, – э-э, бутылку.

Бармен идет за напитком. Девушка оборачивается и в шоке смотрит на него, рослый парень также.

– А знаете что… – говорит Майкл, расплывшись в улыбке и хлопнув по стойке кредиткой, которую подхватывает бармен, – дайте две, даже три. Пусть каждому в баре достанется по бокалу. Чтоб его, живем один раз, да? У меня есть повод…

Майкла тут же окружает толпа девчонок и парней, они вертятся вокруг него, как вокруг новоиспеченной знаменитости. Внимание отравляет Майкла, как алкоголь.

– ТОСТ… – кричит он, поднимая бокал. – За новые начинания. – Он пьет под ликование толпы. – И неизбежный конец, – шепчет он себе под нос.

Майкл поворачивается к бару и заказывает еще выпивки. Кто-то нежно кладет ему на плечи руки, снимая напряжение. Он разворачивается – Миранда, легкая, воздушная, хмельная. Порхая, словно облачко, она кладет голову ему на плечо и обнимает.

– Я искала тебя. Я соскучилась, – говорит она.

Она обнимает его – и пульс его ускоряется, сбиваясь с ритма, а ноги начинают дрожать…

– Никуда не пойдешь, пока не потанцуем, – говорит девушка.

Миранда вытаскивает его на танцпол, поворачивается и прижимается к нему, чувствуя его крепость, вошедшую в ритм с ее нежностью. Они движутся бок о бок, бедро к бедру. Майкл наклоняет к ней голову и дышит ей в шею, вбирая запах кожи с нотами жасмина, цветов, луга. Ее кудряшки облачно-мягкие.

– А как же твой парень Джамаль? – спрашивает Майкл, вжимаясь в нее всем телом.

– А что Джамаль? – переспрашивает она.

Они танцуют, прижавшись телами, и все вокруг исчезает, оставляя их наедине.

Миранда ищуще скользит рукой вниз от груди к его животу и паху.

– Давай уйдем отсюда, – предлагает она и ведет его за руку сквозь толпу. Они выходят на свежий воздух. Гуляют по тускло освещенным улицам – прекрасные декорации для темной романтики. Миранда целует его, вжимая в стену. Майкл отвечает на поцелуй, блуждая руками по ее телу. Она расстегивает его ремень, затем джинсы.

– Я не могу, – говорит Майкл, раздражаясь, и отступает.

– Что?

– Не могу этого сделать. Не могу. Прости.

– Почему? Что значит не можешь?

– Просто не могу, не могу.

Майкл высвобождается и уходит прочь.

– Ты что, совсем придурок? – слышит он ее крики и проклятья, пока они не глохнут вдали. Он идет все быстрее, набирая темп, пока не переходит на бег – подальше от нее, от себя, от всего на свете.

$3 711

Глава 17

Колиндейл, север Лондона; 19.15

Я прошел в кухню за Джалилем. Амина не заметила его срыва. Я и не думал, что заметит: учить чужие повадки все равно что учить новый язык. Она еще не выучила его в совершенстве. Я тоже не выучил, но достаточно долго практиковался и уже понимал некоторые слова. Я открыл дверь в кухню и увидел, как Джалиль мечется туда-сюда, заламывая пальцы.

– Ты в порядке? – спросил я, как будто и так не понимал, что не в порядке. На самом деле я хотел попросить: «Скажи мне, что не так», – но Джалилю не нравится, когда за него что-то додумывают, особенно если это выдает его за слабого или неадекватного. Он рычал сквозь зубы и ходил туда-сюда. Я подошел к нему, положил руки ему на плечи, заставив хоть ненадолго успокоиться, и держал его, пока не посмотрит мне в глаза.

– Это из-за Амины? – Он помотал головой. – Тогда из-за кого?

– Он приезжает, – ответил Джалиль, у него в глазах горела плохо сдерживаемая паника.

– Кто?

– Баба.

– Ох, – ответил я растерянно. Я не думал, что о таком стоит переживать, но всегда завидовал, потому что никогда не смогу сказать, что папа едет домой. Странный повод для зависти.

– Это плохо?

– Да… То есть нет. Не плохо, но слишком рано. Он приезжает. И не сказал, почему. Я не готов.

– Когда? И к чему не готов?

– Будет здесь на следующей неделе. А я не готов к нему. К тому, что он может сказать и сделать.

– Например? Он просто будет рад увидеться с тобой.

– Он будет повторять то же, что и по телефону: про брак, стабильную работу, все остальное…

– Но у тебя есть Амина, будет легче.

– Я о ней еще не рассказывал.

– Почему?

– А что мне говорить? «Эй, пап, я встречаюсь с девушкой. Она милашка. У нас еще не дошло до серьезного. Ты, кстати, возможно, знаешь ее отца, он держит ресторан на Эджвер-роуд».

– Тогда почему ты позвал нас на этот ужин?

– Это она. Хотела познакомиться с моими друзьями. Думаю, у нее появились подозрения из-за моей скрытности и того, что я никуда не выкладываю наши фотки. И она сказала, что вряд ли согласится прийти в гости, если мы будем только вдвоем… видимо, слишком велик соблазн.

– Но она тебе нравится?

– Да! Конечно, я же не слепой.

– Слушай, мне кажется, ты драматизируешь. Просто волнуешься. Все будет хорошо.

Я притянул и обнял его. Меня обдало теплом его тела. Аромат эфирных масел, которыми он закупается у станции Брикстон, окутал меня знакомым чувством комфорта. Я вдохнул его и прижал друга сильнее, не желая отпускать.

– Я уж думала, куда вы пропали, – сказала Амина, входя к нам. Мы тут же отстранились.

– Просто говорили, – ответил я, улыбаясь за нас обоих. Мы вернулись к гостям, которые уже пробовали десерт: разные сорта пахлавы с чаем.

Наблюдение за развивающимися отношениями Амины и Джалиля заставило меня подумать о собственных.

– Проблема Запада в том, что они придумали себе образ «не таких, как они» и отвергают тебя за то, что ты и есть не такой; они смотрят на тебя с предрассудками из-за того, что сами же себе и выдумали.

– Они реально верят, что изобрели цивилизацию, и ставят себя в центр каждого…

– Нет. Не думаю, что они обязательно верят в это, но привилегии – вещь выгодная, и они просто держатся выгоды.

– Это верно, их не смущает, что африканцы и мусульмане научили их математике и прочим наукам, что наши цивилизации были центрами культуры и просвещения в Средневековье и доколониальное время, а сами они приезжали в Центральную Азию и Африку, чтобы учиться.

– Но их смущает, что ты ходишь с покрытой головой.

– Или с бородой, или с рюкзаком.

– Если только ты не в Шордиче [23], в узких джинсах и «нью-бэлансах».

– Эй, что за грубость… Я ношу узкие джинсы и «нью-бэлансы».

– В школьные годы они считались немодными. Поверь, у меня были такие, меня из-за них дразнили. Этот логотип «Эн-Бэ» был уродским.

– Тогда все лого, кроме «найковской» галочки, были уродскими.

– Обноски.

– Для меня они и сейчас уродские.

– Я сейчас предпочитаю не носить бренды… и экономить.

– Очень по-хипстерски.

– По-хипстерски? Наши тети и дяди «экономили», когда мы только приехали в эту страну. Просто тогда это называлось иначе.

– Да, это называлось «нищета». И нас за это высмеивали.

– А теперь это в моде.

– Но ведь в том и смысл, нет? Все циклично: все уходит и приходит.

– Тогда позвольте предположить, – вмешался Джалиль, – без каких-либо утверждений. Вам не кажется, что мы просмотрели одну крайне значительную деталь: что возможно… отторжение «не таких» существовало всегда, просто у них не было средств, чтобы на это влиять.

Стол погрузился в молчание.

– Расизм и предрассудки основаны на страхе. А корень всего страха в осознании чужого превосходства. Они боятся, потому что восхищаются. Не забывайте, что империи возводятся и рушатся, и только Его империя вечна – слава Аллаху. Так что, пока не пала и эта империя, предлагаю тост… – Все подняли чашки с чаем. – За то, что в легких у нас воздух, кровь течет по венам, а в сердцах бьется любовь. – Он закончил, высоко держа чашку и смотря на Амину, а я смотрел на него.

* * *

Не знаю, почему я решил пойти в церковь сегодня, но что-то заставило меня, вытащило и повело, что-то сильнее усталости и сонливости. Мне не досталось радостных приветствий – их хранят для новичков, да и непостоянность моих посещений создала образ упрямой незаинтересованности в церкви. Я приехал, как раз когда пастор Батист читал последнюю часть проповеди.

Заметил Мами в первом ряду, со сложенными руками, клонящуюся вперед, будто каждое слово пастора Батиста притягивало ее к нему все сильнее. Я выключил в голове его голос, убрал весь посторонний шум и просто смотрел, как он вскидывает на сцене руки, ходит туда-сюда взволнованно, но вместе с тем спокойно и собранно. Судя по реакции прихожан, он был больше артистом, нежели пастором.

Я подошел к Мами после проповеди. Она не особо удивилась моему появлению и просто чмокнула в щеку, как будто мы случайно столкнулись в магазине или на остановке. Ей больше не нужны были спонтанные визиты, этого было недостаточно, она хотела добиться постоянства.

– Пастор, вы ведь знакомы с моим сыном Майклом?

Пастор Батист охотно, несмотря ни на что, поприветствовал меня с улыбкой счастья на лице. Я не улыбнулся. Он крепко пожал мне руку и посмотрел в глаза дольше обычного. Потом отошел, даже не став рассказывать, что дождь – это благословение или молитва и прочий символизм. Я подозвал Мами, чтобы уходить, но она попросила ее подождать: надо было с кем-то поговорить. Она вернулась в церковь, в глубь слабо освещенных нефов. Я видел, как мама говорит с пастором. С ним она казалась другой, прыгала, как фанатка на концерте или влюбленная школьница. Пастор Батист положил ей на плечи обе руки и пристально посмотрел в глаза. Я не слышал, о чем они говорили. Он обнял ее, поцеловал в щеку, и они разошлись. Кажется, их связь была за гранью физического. Я ощутил прилив жара, словно стал свидетелем того, что не должно происходить.

– Я хотела пригласить его к нам на ужин, – сказала Мами, когда мы вышли из церкви в сторону дома.

– Зачем это? – возмутился я, сам удивившись. Мами посмотрела на меня так, как умеют только строгие родители, а я в своем возрасте так и не научился сопротивляться такому взгляду. Я поправился и спросил вежливо.

– Потому что он наш пастор, и я хочу отблагодарить его за работу вкусным ужином. – Я уловил слово «наш» в ее фразе, она произнесла его намеренно. Мами была расчетливой и упрямой – возможно, это единственное, в чем мы похожи. – Думаю, вам будет полезно познакомиться и поговорить. Узнать друг друга. – Тайное становится явным, когда срывают маску. Поговорить. Само это слово уже заряжено патронами и целится в тебя из любой точки.

– У него нет планов, что ли? Семьи? Жены, детей, с кем он должен ужинать в первую очередь?

– Нет. Он предан своей работе, своему предназначению.

Я не смог ничего возразить. Так что промолчал и погрузился в себя. Я знал, что Мами рассказала про ужин не потому, что искала моего одобрения, а чтобы сообщить: я обязан присутствовать.

Однажды вечером на следующей неделе я пришел домой, а ужин был уже готов. Приборы аккуратно разложены: Мами взяла нож и вилки для ужина из трех блюд, а еще голубые керамические тарелки с белыми очертаниями неизвестных холмов и долин. Она не пользовалась ими с… Не помню, с какого времени – в последние годы у нас редко бывали гости. Зато помню ужины с отцом: как мы держались за руки и молились, а я, сидя между ними, смотрел на башню их любви. Отец – о ком я думал все больше и больше с годами, который стал незаживающей раной.

– Извините за опоздание, пастор Батист, – сказал я, поздоровавшись с мамой и заняв свое место. – Надо было проставить много оценок, а потом меня задержали на паре встреч.

На самом деле эти встречи были посиделками с Сандрой у меня в кабинете, мы баловались с шоколадным драже: надо лечь на стол с сомкнутыми губами, положить на них драже, затем подуть и удерживать потоком воздуха как можно дольше, после чего поймать и съесть. Мой рекорд – 8 секунд.

– О, вам не за что извиняться, – ответил пастор с напускной благостностью. – Вы занимаетесь правильным делом. Из чего это блюдо? Оно великолепно! – воскликнул он восторженно, обляпав нагрудную салфетку. Я осуждающе посмотрел на него. Затем на Мами, которая сдерживала порыв сказать ему, чтобы вытерся. Будь это я, точно сказала бы.

– Понду [24].

– Пон-ду, – попробовал он повторить. Мне ужасно не понравилось, как он это произнес. Я впервые уловил его смешанный островной акцент. Это блюдо – особенное. Любимое блюдо папы. Мами готовила его, только когда я приезжал из университета погостить. Оно было редким и радостным. А теперь, с тех пор как я живу здесь, она его практически не готовит. Кто знал, что я так надолго останусь в этой квартире. Эта отсталость от жизни подавляла: ни пары, ни дома, ни детей. Куда катится моя жизнь?

– Так откуда вы, пастор? – спросил я с любопытством и сожалением, потому что хотел знать, но не хотел, чтобы он говорил.

– Ну… – фыркнул он и вытер рот нагрудной салфеткой. – Можно сказать, я отовсюду, – сказал пастор, сам впечатленный своим замечанием.

– Майкл, хватит лезть к человеку. Пастор не на допрос пришел.

– Все в порядке, – вмешался он, нервно посмеиваясь. – Родился я здесь, но мои родители с Карибов, с Ямайки. Если будет угодно. Большую часть детства я провел там с бабушкой и дедушкой, а будучи подростком, вернулся сюда. Вот откуда у меня привычка растягивать гласные, которую вы, наверное, заметили. Мама так и не смогла полностью ее искоренить, сколько ни повторяла: «Говори нормально». – Он хохотнул, чтобы разрядить обстановку. Я посмотрел на пастора Батиста в ожидании, что он продолжит рассказывать историю своей жизни.

– И… – произнес я нетерпеливо.

– Ну, когда я приехал сюда в подростковые годы, дела у нас шли туго. Но мне повезло поступить в университет и получить высшее образование. Кем я только не работал: уборщиком, работником торгового зала в супермаркете, охранником, учителем. И мне нравилось. Но надо было двигаться дальше, у меня, скажем так, были кое-какие неоконченные дела. А потом я нашел свое призвание…

– То есть?..

– То, чем я занимаюсь сейчас.

– Так, Майкл, может, теперь ты позволишь пастору спокойно доесть свое блюдо? – сказала Мами. В интонации был вопрос, но во взгляде явная угроза.

– Если Майкл захочет узнать побольше, он может прийти ко мне в церковь в любое время, – сказал пастор Батист. Он доел и вытер рот салфеткой, которую до этого заткнул за воротник, Мами убрала пустые тарелки и принесла чай.

– Мы хотели кое о чем с тобой поговорить. Этот ужин не просто так, – начала Мами после недолгого молчания и прихлюпывания (в основном от пастора). – Мы хотели сказать тебе… – продолжила она, ее тон стал просящим.

– Мы с пастором Батистом… мы… – Мами запиналась. – Мы собираемся пожениться. И решили сказать тебе об этом и просить благословения.

Они потянулись друг к другу через стол и взялись за руки, будто репетировали эту сцену. Я был в шоке. Лицо осталось недвижимым, замерло, как будто его высекли из алебастра. Я молчал.

– Он же просто сумасшедший! – воскликнул я, негодуя.

– Мистер Барнс? – переспросила Сандра.

– Да, мистер Барнс.

– Мистер Барнс, который мычит себе под нос «Полет валькирий» в общей кухне, пока ждет сигнала микроволновки? Который ездит на складном велике, в шлеме и светоотражающей жилетке? Тот самый, который угощает всех чаем, а по выходным ездит в разные местечки Англии и потом выкладывает в интернет фотки, где он показывает «класс»?

– Да. Ты на удивление много о нем знаешь, но да, он самый.

– Ладно, так почему?

– Во-первых, ты меня продинамила. Уверен, ты знала, что так будет, но потом разберемся. Я думал, что первым туда доберусь, но тут возник он, как снег на голову, – стоял и ждал нас. Мы не особо понимали, что делать, потому что думали, ты будешь нашим гидом, ведь собраться всем вместе было твоей гениальной идеей. Мы перекусили, а потом увидели паб, где показывали футбол. Решили зайти. Я подумал, что вариант неплохой – нам хотя бы общаться не придется. А я футбол не смотрел с того самого момента… да не важно, тебе это ни о чем не скажет.

– Почему не скажет?

– Ты разве смотришь футбол?

– Нет.

– Видишь.

– Но это не значит, что я не пойму, о чем речь.

– Короче. Вернемся к истории. Сидим мы смотрим футбол. Я даже не понимаю, кто играет, но болею за тех же, за кого все остальные в пабе, потому что я умный. Мы в этой толпе, кричалки, там, и все такое. А мистер Барнс бурно реагирует на каждую неудачу и упущенную возможность ДРУГОЙ КОМАНДЫ. Я смотрю на него, мол, ты что творишь, а ему и дела нет. Я-то думал, он ни за кого болеть не будет, потому что до этого сказал: «Если бы они показывали игру команды Барнса, вот это был бы настоящий футбол». Или как-то так. Что вообще за Барнс?

– Откуда мне знать?

– В этот момент фанаты другой команды начинают на нас недовольно и агрессивно смотреть. Я, конечно, пытаюсь их игнорировать, пью свое пиво, но кожей чувствую, как они смотрят на нас. Тут другая команда открывает счет: 1–0. Мистер Барнс бьет кулаком по столу и кричит: «Так им!» – в пабе гробовая тишина. Счет остается 1:0, и с каждой минутой напряжение нарастает, аж дышать сложно становится. Я кашлянул; думаю, из-за общей нервозности это привлекло к нам еще больше внимания. Стоп, ты почему смеешься?

– Потому что представляю, что будет дальше. И это так типично для тебя – взять и усугубить положение.

– Я еще ничего не сделал! Мистер Барнс говорит, что хочет пить, и предлагает заказать еще. Я соглашаюсь. Он встает и идет к бару, но по дороге влепляется в какого-то лысого бугая в татухах, который треугольником нес в руках три кружки пива. Пиво выливается ему на джинсы и обувь, но кружки не падают. Бугай говорит: «Смотри, куда идешь». Мистер Барнс отвечает: «Пошел ты!» Но это еще не все: объясни мне, почему его северный акцент вдруг меняется на говор кокни из Восточного Лондона? Бугай ставит кружки, подходит к мистеру Барнсу, а тот же маленький, и получается, что он смотрит прямо ему в грудь. Тот мужик говорит: «Приятель, у тебя проблемы какие-то?» А мистер Барнс отвечает: «Я тебе не приятель. Еще раз меня так назовешь, я тебе со лба все татухи посшибаю».

Сандра посмотрела на меня с отвисшей чуть ли не до пола челюстью.

– Слушай дальше, потом он…

Вдруг в дверь постучали, мы с Сандрой аж подпрыгнули. В дверной щели показалась голова мистера Барнса. Он вел себя как обычно: скромно, неуклюже, замкнуто; едва выдавил из себя приветствие, боясь, что на него не ответят.

– Я не нашел вас в вашем кабинете… хотел заглянуть поздороваться, – робко произнес мистер Барнс.

– Мы чуть позже увидимся, – ответил я.

Мистер Барнс кивнул, убрал голову из щели и ушел.

– Ты видела безумный огонек в его глазах?

– Ха-ха, да, он тот еще крепкий орешек. Договаривай, чем все закончилось, – сказала Сандра, посмеиваясь.

– Да смысла нет, честно говоря, – насупился я.

– Ага, вот и выдумывай истории, чтобы твоя скучная жизнь выглядела веселее, чем есть.

Глава 18

Академия Грейс Харт, Лондон; 16.15

Сквозь двойные двери до меня доносились топот ног и звук бьющегося об пол мяча. Я переоделся так быстро, как только смог, но все равно опоздал. Возможно, Дуэйн уже был на месте. Раньше я выигрывал у него один на один. Спустя неделю занятий в зале, бега и тренировок в парке он легко мог сделать меня, так что я стал пускать в ход свой рост и вес; все-таки я метр восемьдесят пять, а он метр семьдесят девять. Я обходил его и бросал мяч над его головой, используя, как и любой нормальный человек, силу взрослого развитого мужчины. Мы шли ноздря в ноздрю, но на последнем броске я выбил 11:10. Я сказал, что поддавался, чтобы он не выглядел слабаком, но на самом деле в этой игре мне было куда тяжелее, чем когда меня нарекли «избранным», хотя я не провел ни одного профессионального матча.

Мистер Блэк проревел: «На базу! – и начал обратный отсчет: – Пять, четыре, три… – ученики рванули к линии, – два, один». Дуэйн был на другом конце поля. Он сосредоточенно смотрел вперед, но отвлекся, заметив мой взгляд. Я кивнул ему. Не помню, когда я последний раз до этого видел его с улыбкой, если видел вообще. «Вперед!» – завопил Блэк, ребята рассредоточились, а я растерянно последовал за ними.

Тренировка выдалась тяжелой. Ноги-руки пульсировали, я сидел и пил, стараясь вдохнуть как можно больше, чтобы не упасть в обморок. Я достиг своей цели не опозориться. И даже зашел чуточку дальше.

– Сэр! Сэр! Не знал, что вы слэм-данки [25] делаете! Это было ОФИГЕННО, – кричали мне потом ребята.

Я смеялся, стараясь выглядеть круто, молчи, молчи.

– Ну бросьте, это же просто данк. А вот вы были в ударе.

В последние минуты игры я быстро прорвался к кольцу, мы были один на один. Я бежал что есть мочи и с мячом в руке взметнулся в прыжке всем телом, закрыв глаза. Даже и понять не успел, как забил, немного повиснув на кольце, эффекта ради.

– Потрясно, потрясно, – говорили ребята, давая мне «пять» и поздравляя.

Я заметил, как Дуэйн говорит с мистером Блэком, и решил подойти к ним.

– Хорошо, что вы пришли, – сказал мистер Блэк, возвышаясь над нами с Дуэйном. – У него большой потенциал. Я бы хотел, чтобы он занимался с нами и вошел в команду. В финале чемпионата нас ждет важная игра, и нам потребуется вся помощь, какую сможем найти.

Сидевший на полу Дуэйн бросил на меня многозначительный взгляд.

– Думаю, он готов, – ответил я, похлопав парня по плечу, а он закивал. Казалось, передо мной совершенно другой мальчишка, а не тот, который вечно сидит на задней парте и считает ворон, сунув руку в штаны.

Перемена, на которую я так надеялся, только начала проявляться.

– Tu as rien dit, – сказала Мами, когда я обошел ее и встал по центру кухни. – Ты ничего не ответил, – повторила она.

– И что?

– Tu ne vas pas parler?

– Что я должен ответить, если мне нечего сказать?

– Rien du tout?

– Именно. Ничего. Совершенно.

Я домыл тарелку, взял нож и вилку. Я осознавал, какой навожу шум – стук металла о металл в раковине, хлопание дверцами шкафчиков, – но мне было наплевать. Я злился, пылал, кровь ядовито кипела в венах, но злиться было нельзя: она моя мать, так что пришлось направить гнев на все вокруг и, что самое ужасное, на себя самого – позволить этой ярости гореть внутри.

Мами приготовила лосо, сосо и понду. Я достал тарелку. Она уже давно не готовит понду, но знает, как сильно я люблю это блюдо, и в этот раз приготовила его в знак примирения. Я выбежал из кухни в гостиную, сел с едой и включил телевизор на большую громкость, чтобы свести к нулю шансы на разговор.

«Новости Си-эн-эн на сегодня: БЕЗОРУЖНЫЙ ЧЕРНЫЙ МУЖЧИНА БЫЛ ЗАСТРЕЛЕН ПОЛИЦИЕЙ в обычной пробке. Несчастный случай произошел между…»

Я сидел, смотрел новости и ел, скрипя зубами от ярости. В комнату вошла Мами.

– Можешь убавить? Я хочу поговорить с тобой, – сказала она. Я не обратил на нее внимания и продолжил есть. Она взяла пульт и убавила звук. Мы молча смотрели кадры с безжизненно лежащим на земле телом молодого темнокожего парня.

– Пожалуйста, ответь мне, почему ты ничего не сказал?

– О чем?

– О нас с… – заколебалась она, – …с пастором. Уже неделя прошла. И ты так ничего и не сказал.

– Мне нечего сказать о вас с этим человеком.

– Мы решили быть вместе. Я думала, ты будешь счастлив.

– «Счастлив»? – Я вскочил, словно тело пронзило током. – Счастлив за кого?

– За меня…

– Как я могу быть за тебя счастлив? – Я прошел мимо маленького журнального столика к шкафчику, у которого она стояла.

– А как же он?! – Я схватил фотографию отца в рамке и сунул ей в руки. Она бережно сжимала ее в ладонях, с щеки ее скатилась слеза и упала на стекло фоторамки, словно капля дождя из тучи с тысячей воспоминаний.

Мами посмотрела на меня покрасневшими глазами, не то злыми, не то печальными, губы дрожали. И влепила пощечину, сильно. Так сильно, что она зазвенела эхом у меня в ушах. Но я не вздрогнул, как в детстве, когда был мальчишкой и плакал. Теперь я мужчина. Поэтому ответил ей яростным взглядом. Снова сел, прикованный событиями новостей, в которых показывали свидетелей стрельбы. Я буквально чувствовал боль, отражавшуюся в их лицах, когда они говорили.

– Так вот о чем ты хочешь мне напомнить… – сказала она. – Забыла ли я?

– Возможно, забыла. Это был твой муж, мой отец.

– Но прошло двадцать лет… двадцать лет! И не было ни единого дня, когда бы я не вспоминала о твоем отце. Не было ни единого дня, когда бы я не жалела, что не остановила его, что дала ему вернуться туда.

– Тогда зачем выходить замуж за этого человека? Зачем?

– Майкл, я любила твоего отца. Но твоя мать старая. Я старая и продолжаю стареть. Мне нужен кто-то, кто обо мне позаботится.

– Я о тебе позабочусь.

– У тебя своя жизнь.

– Он ничего не совершил. Это был мой папа. У него не было оружия. Он был ни в чем не виноват. Полиция убила его. Они убили его. – Я смотрел, как молодая девушка плачет в эфире новостей. Она могла бы быть моей ученицей. Интересно, каково это, если бы я пошел завтра в школу и увидел ее в классе, и стал бы задавать бессмысленные вопросы: «Ты выполнила домашнее задание?» или «Можешь сесть прямо и не отвлекаться?». Так бесчеловечно, жестоко и черство.

– Майкл, я хочу, чтобы ты жил своей жизнью, имел свою семью.

– Я не могу принять твои отношения с этим мужчиной.

– Он не «этот мужчина», он пастор.

– Я ему не доверяю. И не хочу, чтобы он был в твоей жизни.

– Но этого хочу я. Мы все решили. И объявили об этом в церкви, все уже знают.

– Значит, тебе придется выбрать между ним и мной. Если выйдешь за него, лишишься сына, а я лишусь матери.

– Так продолжаться уже не может. Слишком много семей разваливаются просто из-за… – Я взял пульт, выключил телевизор и выбежал из комнаты.

Я покинул дом так быстро, что забыл взять куртку. Ветер хлестал меня по шее, как задира со двора. Я поднял и натянул капюшон. Ветер пронзал кости, и захотелось вернуться домой, но если гордость делает кожу грубее, то у меня уже было достаточно слоев защиты даже от снежной бури. Но внутри я был мягким, на грани печали. Улицы полнились неясными жалобами истощенного рыжего света фонарей. Я решил прогуляться вдоль канала, по дороге, где я иногда бегаю и которая сейчас была намного темнее обычного.

Я поверить не мог, что Мами хочет замуж, тем более что из всех она выбрала этого пастора. Я ему не доверял. Но как она это сделала? А что же папа? Как она могла просто забыть его и жить дальше?

В куртке завибрировал телефон. Три пропущенных от мамы и несколько сообщений.

Чем занимаешься? Бро, срочно позвони, – Джалиль.

Эй, ты как, в порядке? – Сандра.

У Сандры была любопытная способность писать сообщения, как будто прямо связанные с событиями в моей жизни. Она всегда, сама того не зная, спрашивала, в порядке ли я, именно в тот момент, когда я в этом нуждался.

В порядке, а ты? – ответил я.

Да, проблемы с парнем. Поболтаем? – ответила она быстро.

Я оставил сообщение Джалиля на другой раз и выключил телефон. Холод стал невыносим. Я решил повернуть и пойти домой. Впереди был мост, я, как и прежде, увидел группу таящихся на нем призрачных фигур. Увидел Дуэйна. Нос торчал из отороченного мехом капюшона пуховика, руки в карманах спущенных спортивных штанов. Я почувствовал себя преданным. Захотелось подбежать к ним, вырвать его и увести подальше, будто это мой ребенок. Но мы с ним не говорили об этом. Я подумал, что он мог меня не заметить, и решил оставить все как есть.

Мы шли по Эджвар-роуд – я, Джалиль и его отец – мимо отеля «Хилтон», аптеки и множества ресторанов, на верандах которых сидели молодые люди, в основном среднеазиатской внешности, и пускали в воздух кольца кальянного дыма. Прямо перед этим я зашел к другу после работы, познакомился с его отцом, обращаясь к нему «сэр». Я замялся, и он сказал: «Прошу, зови меня Баба. Ты мне как сын, я много о тебе слышал». Он поцеловал меня в щеку и обнял, его тепло обволокло и наполнило, пусть и немного, давнюю пустоту внутри меня. Иногда радость приходит, как ты этого не ожидаешь. У него был сильный акцент, а я сидел и внимал историям, которые Джалиль слышал уже, наверное, тысячу раз. Однако Баба стал непоседливым и проголодался, так что мы отправились искать, где бы перекусить, и оказались в этом районе.

– Он всегда так делает? – спросил я Джалиля. Он посмотрел на меня, сжав губы, и кивнул. Он точно знал, о чем я спрашиваю. Баба опережал нас на несколько шагов, пока мы высматривали подходящее заведение.

– Он идет впереди всех, даже если не знает дороги. – Я прыснул со смеху, потому что Джалиль был точно таким же: в компании он каким-то образом всегда выбивался вперед и вел за собой остальных.

– Где поедим? – спросил я.

– Не знаю. Давай просто найдем, где людей поменьше, так он с меньшей вероятностью устроит сцену.

– Разумно. А какой из этих ресторанчиков принадлежит семье Амины, не знаешь?

– Нет. Знаю только, что где-то на этой улице, она отказалась говорить, какой именно.

– О боже мой, прикинь, мы случайно придем именно туда, – сказал я, смеясь вероятности такого. Джалиль взглянул на меня строгим, шокированным и недовольным взглядом.

– Не смешно, бро. А что, если такое и правда случится?

– Да не волнуйся, вероятность почти нулевая.

Дойдя до конца Эджвар-роуд и заглянув во много ресторанов, мы нашли голое, скупо обставленное место: «аутентичность» создавалась несколькими предметами арабского искусства и мягко звучащей мелодией ситары.

– Это точно место для туристов, – сказал Джалиль для самоубеждения, – к тому же тут не чувствуется участия Амины – краски слишком тусклые.

Я бросил на Джалиля мимолетный взгляд и подумал, как участие Амины отразилось на нем, особенно по части интерьера – цветы, фото в рамке, ароматические свечи, – но и в одежде: на нем был огненно-рыжий свитер поверх голубой футболки, которая выделяла глаза; чиносы цвета хаки; коричневые ботинки.

Мы заказали столько, что можно было накормить весь ресторан, что уж говорить о нас троих.

Баба заглатывал еду, держа наан руками и нападая на него, как хищник, пока Джалиль изо всех сил изображал благопристойность и пользовался ножом с вилкой.

Я начал также с ножа и вилки, но передумал и последовал примеру Бабы, став есть голыми руками.

– Сын… – Когда Баба обращался к Джалилю, я представлял, будто он зовет и меня. Это слово звучало для меня, как фанфары, в начале каждой его фразы.

Джалиль отвечал «Да, Баба» на каждое рассуждение о том родственнике, о другом, о происходящем там и тут, тон его становился все более пресным и тихим, пока не стал глухим шепотом.

– Ну и чего ты тянешь? – спросил Баба, прекратив есть, он посмотрел на Джалиля и сложил руки замком.

– Тяну с чем? – спросил Джалиль, откровенно не понимая отца.

– Со свадьбой! Да ладно, не притворяйся, – усмехнулся Баба. Джалиль застонал. Я продолжал наблюдать.

– Уже пора. Твое время на исходе. Ты должен жениться до конца года. Завести семью.

– Баба, сейчас не лучшее время…

– Никаких «но». Я в твоем возрасте уже был женат на твоей маме. Ты уже подрастал!

– Но если у тебя так было, это не значит, что так должно быть у меня.

– Я сказал, никаких «но».

Джалиль смолк и опустил голову.

– Я говорю. Что ты должен жениться… потому что хочу отдать тебе дом, все, что должно стать твоим. Тебе, сын. Ты единственное, ради чего я приезжаю сюда. Я не хочу здесь быть. Это не мой дом.

Глава 19

Центр Чикаго, Иллинойс; 18.39

– О, это, брат, моя тема! – радостно восклицает Банга, делая громче афро-трэп с такими басами, что двери машины начинают вибрировать, а брелок-кубики на зеркале заднего вида – раскачиваться из стороны в сторону. Майкл забрался в машину и на вопрос Банги «Куда едем?» сказал просто ехать. Банга понимает, что Майкл турист, но не сейчас, а по жизни – что он в постоянном поиске чего-то.

– Так, парень. Городок Чи, мой город. Я тут все тебе покажу. – Банга говорит с акцентом, намешанным из двух горячих мест – африканских стран в его крови и парижских пригородов, где он вырос.

Он болтает без умолку. С Майклом удобно выговариваться: он внимательно слушает и не пропускает даже самые скучные детали – от женщины, на которой тот едва не женился ради грин-карты, до последнего завтрака. Сейчас они в центре Чикаго, Банга назвал уже все достопримечательности, которые они проехали: Единый центр, скульптура Майкла Джордана, Музей афроамериканской истории Дю Сабля, музей современного искусства и так далее.

Чикаго – город, от которого есть отдача. Это друг, звонящий просто спросить, как дела. Это незнакомец, у которого есть время послушать о твоих проблемах, пока вы едете в метро. Это добрая улыбка прохожего, это «давайте сделаем» в ответ на задумку, это объятия, это все тепло, которое испытываешь, несмотря на холод от озера, из-за которого слеза на щеке может обледенеть, но времена года сменяются, и с солнцем приходит победа.

– Как поживаешь, брат? Ты какой-то нервный. И слишком тихий. Не люблю таких тихонь. Рассказывай, я буду слушать, – говорит Банга.

Майкл смотрит на Бангу в зеркало заднего вида, тот смотрит в ответ на него, широко улыбаясь, и отворачивается. Нервно. Это тянется слишком долго. Эта дорога к смерти медленная и напряженная, и куда болезненнее самой смерти. Мы живем, будто свободны, потому что не ведаем, в какой день встретимся с ней. Но я заключил пакт, решил, что не буду ждать этого дня, пусть день сам меня ждет. Каждый день до тех пор, как агония, как одержимость разума.

Нервно. Легче убить другого, нежели себя. Самый сильный природный инстинкт – выживания, не дать себе умереть. Чтобы преодолеть его, требуется большая сила, а не слабость.

– Надо бы перекусить, – говорит Банга, вмешиваясь в мысли Майкла, уставившегося в окно.

Уже поздно. Они тормозят у кафешки карибского фастфуда, берут козлятину карри и пару лепешек. Едят в машине. Счетчик намотал уже сотни долларов, но Майклу все равно: «не останавливай», – вот что Майкл ответил Банге, когда тот спросил про счетчик.

Сердце покалывает от ностальгических воспоминаний, как от мыслей о бывшей и всем плохом и хорошем, что было с ней. Он вспоминает карибские кафешки Далстона и Тоттенхэм-хай-роуд. Есть что-то привлекательное в том, что сотрудники за стойкой никогда не улыбаются гостям или говорят: «Не, этого нет», – но ты все равно приходишь, потому что тебе так нравится. Можно сказать, что это любовь, но любовь особая и знакомая далеко не многим – любовь для нас.

Чувствует уязвимость и одиночество. Быть рядом со знакомыми – это слишком, быть с чужими людьми – недостаточно. Банга высаживает пассажира в Саут-Сайде, заехав на парковку у дома на 82-й улице, где Майкл временно остановился. Снова идет снег, смешанный с дождем; лужи образуют озера в выбоинах на дороге. Улицы пустуют. Хозяйственный магазин через дорогу, парикмахерская, невзрачное кафе напротив школы боевых искусств в том же здании – все закрыто.

Майкл достает кошелек из кармана и не глядя дает Банге несколько банкнот. Тот с неохотой забирает. Он смотрит на Майкла так, словно может сделать для него куда больше.

– Йо, слушай, я заеду за тобой завтра в девять вечера. После смены. Жди меня здесь, ладно?

– Добро.

Прощаясь, они жмут руки и хлопают друг друга по спине.

В угрюмый вид квартиры вмешивается яркий луч фонаря на улице. Майклу неспокойно. Он сидит без сна на диване в гостиной и смотрит в пустоту за окном, дышит, дышит, дышит.

Автобус идет слишком долго, и Майкл не успевает на нужный поезд. Приходится идти пешком. Он идет мимо больших частных домов и многоэтажек, краска везде облезла, окна выбиты, и свет проникает в их сломанный мир; мимо парикмахерской и продуктового на углу, где, как правило, по ночам ходит сторож с оружием – Майкл узнал это, когда шел домой после двух часов ночи и заметил на поясе охранника пистолет, как знак почета; мимо портретов местных кумиров на стенах – кого-то он знал, других нет, лицами они походили на него; затем мимо церкви, кафешки с карибской едой, где он перекусывает жареным бананом, к мосту на станцию Коттедж-Гроув.

Справа от станции автозаправка со значком, что там можно снять наличку.

Он идет к банкомату, смотрит баланс на счете – 3 211 долларов. Майкл впервые осознает, как быстро кончаются деньги, а неизбежный конец становится все ближе. Он бубнит ругательства и бьет кулаком по клавиатуре банкомата. Устав, он выдыхает, и частичка жизни как бы покидает его. Майкл снимает двести долларов.

К нему подходит мужчина. У него скорбный вид: высокий, темный, небритый, мешковато одет – тот же Майкл чужими глазами.

– Йо, брат, – говорит мужчина неожиданно высоким голосом. – Ты откуда? – замолкает на секунду. – Из Африки?

Майкл смотрит на мужчину, не понимая, как следует ответить; искалеченные нашим прошлым, две ветви одного дерева, с листьями, сорванными за две тысячи сезонов жестоких ветров, с семенами, рассеянными по бесплодной земле. Отвечает «Да», изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал нормально. Мужчина протягивает ладонь, они жмут руки и обнимаются, будто воссоединившиеся братья.

– Я сразу понял. Что-то в тебе отличается, – говорит мужчина.

Отличается. Интересно, чем таким Майкл отличается, потому что отличие, увиденное другим, он видел как схожесть. Потом они говорили о жизни, делясь эпизодами с самого рождения: о семье, о доме, о стране и ее отсутствии, и о том, как «в школе вообще не учат истории, чувак».

На шее у мужчины тату: пирамида, крест, Африка. На голове бандана, поверх которой – кепка, и на секунду он превращается в человека, смотрящего на себя, видящего чужими глазами лицо, которое он уже начал забывать. Он чувствует то же, что и этот мужчина – что внутри него также идет битва за жизнь, за хотя бы малое желание жить.

Банга паркуется, скрипя шинами своего желто-зеленого такси, будто это спорткар. Он широко улыбается.

– Поклясться готов, ты любишь книжки и всякую умную хрень, – смеется Банга в дороге, – так что решил, что мы можем сходить на этот открытый микрофон.

– Правда? – отвечает Майкл с непритворным удивлением, не понимая, почему недооценивал вовлеченность Банги в культурную и творческую жизнь.

– Конечно! Там будут поэты, писатели и люди, которые просто выходят и читают, и делятся историями. Это проходит в кафе-баре, так что там можно поесть… за мой счет. – Банга отворачивается от дороги, к Майклу, и улыбается.

Они входят в кафе-бар, мимо, собственно, бара, в помещение кафе, заткнутое подальше назад. Заказывают еду и напитки, ищут где сесть. Здесь тихо и тепло, несмотря на проникающий с улицы сквозняк. Кафе заполняют люди, начинается открытый микрофон с ведущим – брутальным мужиком по имени Пит, а Банга без умолку рассказывает о своих пассажирах за день. Майкл кивает и слушает с поддельным вниманием. Ведущий прокладывает зрителю дорожку к каждому поэту, чтобы тот провел публику по своему миру; каждое стихотворение – это история; каждая история – это вселенная.

Он представляет следующего поэта, тот встает из зала и подходит к микрофону, нависая над ним своей массой. Шапка плотно облегает голову, борода красиво небрежна. Человек миров, путешествий по ним с помощью слов. Банга все еще говорит, но потом начинает слушать. Публика видит поэта, способного заставить зал умолкнуть.

– Стихотворение, которое я прочту, написано в один из самых тяжелых периодов моей жизни, когда каждый день завяз в горькой рутине, а я был заперт в кромешной тьме и не хотел просыпаться, чтобы войти в новый день. – Зрители поеживаются, снова затихают, погружаясь в молчание, когда рты закрыты, а сердца распахнуты.

Большинство дней я провожу, пытаясь понять, что значат дни. Я застрял.

Застрял между волнением и равнодушием, между привязанностью и апатией; ноги спотыкаются, пытаясь идти по этой узкой дорожке. Я оглядываюсь и вижу вокруг улыбки и смех, траву, которая где-то там зеленее, раскрытые глаза, сияющие улыбки, полные тепла сердца, слышу громкую музыку и нервное возбуждение недавних влюбленных от нечаянного прикосновения. Смотрю на себя – я стремительно двигаюсь в никуда.

Может, это просто фасад. Пустая маска, прикрывающая факт, что всем нам внутри больно оттого, что никакой гордостью не высушить море слез, годы страдания, и все мы ждем, когда разойдутся тучи, а страх осядет, как пыль. И знаете что? Иногда я просто устаю. Иногда едва могу выносить тяжесть собственного сердца, не говоря уже о весе мира на моих плечах. Иногда мне нужно личное пространство: без интернета и телефона, а иногда я просто хочу сбежать. Но в другие дни я слышу голос в глубине своего разума, каждый слог словно капелька света, он говорит: «Отчего же ты хочешь бежать, когда у тебя есть крылья? Лети». Так что это посвящается всем, у кого есть крылья, но кто все еще бежит ногами; не бегите, пожалуйста. Летите.

Лети, как поэтово перо по странице, лети, словно тебе двенадцать, и ты только что загадал самое заветное желание, и задул свечу с пламенем размером в солнце, и комната погрузилась во вселенскую темноту. Лети, как полночь, как лунный свет, как велосипедист с холма, в наушниках и не держа руль. Лети, как бегун в парке, против заката, ни о чем не жалея, словно все ошибки прошлого смыты. Лети, словно тебя заметил тот, в кого ты тайно влюблен, увидел, как ты летишь, и подошел к тебе с розами и конфетами пригласить на свидание, за свой счет. Лети, словно ты не переставал верить в любовь. Лети, словно ты не один такой. Было время, когда все в твоем воображении было реально. Твой разум – самый мощный инструмент из всех возможных; второй после сердца, которым ты чувствуешь, а они состоят из одного и того же, так что… лети.

Лети, будто ты не волнуешься о днях, месяцах и годах, на которые постареешь, потому что каждый день ты такой молодой, каким уже не будешь, и потому что мы живем вечно: в каждом сне, каждой мечте, – мы храним кусочек себя, только чтоб поделиться с другими.

Итак, это все для тех, у кого есть крылья, но кто все еще бежит. Не бегите – летите.

$3011

Майкл выходит и быстро идет к туалету, пока толпа аплодирует поэту. Он бежит к раковине, открывает холодную воду и плескает на щеки. Смотрит в зеркало, на уставившееся в ответ лицо – лицо, которое он забывает – лицо, которое должно быть забыто. Глаза наполняются слезами, слезы текут, из ручейка становясь рекой. Мне страшно. Я чувствую эту близость, чувствую дамоклов меч над головой, готовый вот-вот упасть, в любой момент, и мне страшно. Но чего я боюсь? Выхода нет.

Все решено, я сам решил. И я решение не изменю. Но что это за чувство? Я стал легче, легкость, свобода. Так лучше всего, потому что, в отличие от всего остального в жизни, я сам сделал этот выбор.

Дверь открывается, кто-то входит. Майкл брызгает в лицо водой, чтобы скрыть слезы. Возвращается на место рядом с Бангой, который ничего не спрашивает и даже, наверное, не заметил его краткого отсутствия. Майкл оглядывает помещение в поисках поэта, но тот ушел. Поэт ушел, но слова остаются.

– Мне стало легче, чувак. Тяжесть спала, – говорит Майкл Банге, когда они возвращаются на такси в Саут-Сайд. Улицы тихи и пронизаны мирностью его внутреннего состояния, которая струится, как лунный свет с чистого ночного неба.

– О чем ты? – отвечает Банга, широко улыбаясь.

– Не знаю. Просто так чувствую. Знакомое чувство?

– Да, чувак, – смеется и кивает Банга, откинувшись на спинку, держа руль правой рукой, смотря то на дорогу, то на Майкла. – Да, понимаю.

Они уже близко к дому, едут мимо толстого вооруженного охранника.

Подъезжают к месту, где они обычно замедляются и сворачивают на парковку, но Банга не сбавляет скорость и едет дальше.

– Давай развлечемся, – говорит Банга прежде, чем услышит возражение. – Хочу свозить тебя кое-куда развеяться. Еще ведь рано. – Час ночи. Уже не рано, но Майкл следует плану Банги.

– Круто. Куда едем?

– В крутое место. Бар. Выпьем по чуть-чуть, и по домам, – отвечает Банга.

Майкл молчит, ведь поэтические чтения, где он воспрянул душой, прошли отлично, так почему бы не продолжить в таком духе до самой ночи?

Они едут все дальше на юг города и оказываются наконец в пригороде. В таинственном шорохе листьев все кажется подозрительным. Они один за другим проезжают белые дома на три спальни с белыми же заборами, лужайками и садами. Банга снижает скорость и въезжает в промышленную зону. Немного поодаль припаркованы фуры, повсюду стоят склады, большие баки и пустые коробки. Банга паркуется, они выходят из машины.

Диковатое место для бара. Но в Америке все может случиться. Ярко светит полная луна.

Они подходят к складу мимо столбиков-разграничителей и прямо к едва заметной двери, скорее похожей на временную железную ширму. Перед ней стоят два вышибалы, выглядящие так, будто провели лучшие годы жизни в темной камере.

Банга подходит к одному из них, другой не обращает на гостей внимания – он разговаривает с кем-то через гарнитуру. Охранник охлопывает Бангу сверху донизу, спереди назад и машет, чтобы тот проходил. Майкл следующий. Он идет за Бангой. Сердце колотится в дурном предчувствии. Внутри Банга подходит к девушке на ресепшене, что-то говорит и незаметно дает ей деньги.

Они проходят по узкому коридору к следующей двери, из-за которой доносится громкая ухающая музыка. Банга открывает дверь, они заходят. Майкл смотрит на бар: десятки девушек в бикини всех цветов кожи танцуют и крутятся; красивые, подтянутые, чувственные; таких обычно видишь в музыкальных клипах, ну, и других видео. Бармен, тоже девушка, подает напитки. Они берут выпить и идут дальше. Майкл следует за Бангой, они находят местечко, где можно стоять незаметно, но достаточно близко к центру, чтобы смотреть на проходящих мимо официанток в бикини. Майкл смотрит на центральную сцену: пилон от пола до потолка сияет, словно сделан из волшебного металла. Стрип-клуб! Мать твою, это же стрип-клуб!

Глава 20

Саут-Сайд, Чикаго, Иллинойс; 1.15

Майкл старается выглядеть так, будто он вполне в своей тарелке, хотя это не так. От дискомфорта как будто жучки бегают по всему телу. Лондонские стрип-клубы всегда казались ему логовами немолодых бизнесменов-извращенцев среднего пошиба, отчаянно стремящихся сбежать от своей скучной работы, скучных жен и скучной жизни. А здесь все выглядят и ведут себя прямо как он – молодо, свежо, уверенно. Зал постепенно заполняется. Мужчинами, которые машут банкнотами; девушками, пришедшими за компанию с друзьями; даже парочками. Банга приносит еще выпивки. Смотрит на Майкла с уже знакомой улыбкой и говорит:

– Я знал, что, если скажу, куда мы едем, ты не согласился бы.

В углу стоит банкомат. Банга хочет им воспользоваться. К Майклу подходит девушка и предлагает танец. Она поворачивается и прижимается к нему спиной. Он чувствует, как ее гибкое тело касается его собственного, скованного. Пугается и отступает. Банга видит это и хихикает, прикрывая рот стаканом с выпивкой. Он шепчет девушке на ухо, она кивает в ответ, и он что-то ей передает. Майкл тоже идет к банкомату снять деньги, кладет их в карман.

Он изучает географию тел вокруг, похоть искрит у него в глазах, но в то же время он погружен глубоко в себя.

Главную сцену, вокруг которой все теперь танцуют, освещают прожекторы. Ведущий – дай бог полтора метра ростом, возрастной мужчина в солнцезащитных очках и великоватом для него костюме, в котором тело кажется длинным, а ноги короткими – заводит публику. На сцене появляются девушки и начинают танцевать на пилоне, демонстрируя акробатику олимпийского уровня. Девушка в оранжевом бикини вращается на верхушке пилона, вытянувшись, как супергерой в полете. Затем стремительно падает, и толпа ахает, когда она замирает в паре сантиметров от пола. Майкл с благоговением взирает на их тела, они сродни искусству.

Банга придвигается ближе к сцене, улюлюкает и ухукает. Вытаскивает пачку денег и рассыпает купюры на сцене перед девушками. Все вокруг делают то же самое. Майкл осознает, что дело не только в танце, но и в демонстрации состоятельности. Так что и он присоединяется к бросанию денег на сцену. Девушки заканчивают выступление на главной сцене, однако ночь продолжается. Банга говорит: «Идем за мной», – и уводит их.

– Куда мы идем? – тревожно спрашивает Майкл.

– Не волнуйся. Идем на закрытую вечеринку, – отвечает Банга, еще более взбудораженный, чем раньше. Они проходят через двери, которых Майкл раньше не заметил, как через секретный портал в другой мир. Оказываются в комнате, где ухающая музыка и дым окутывают их словно густой туман. В комнате царит красноватый, оттенка бургунди полумрак, который накрывает их, как небо. Помимо них в комнате в неколебимом спокойствии стоят несколько мужчин – высоких, мрачных, по виду явно купающихся в деньгах.

– Йо, это мой приятель Майкл, – представляет он нового друга одному из парней – тот кивает в ответ и жмет ему руку только им известным способом, показывая, что он тоже часть их сообщества.

Они садятся на большой кожаный диван перед столиком с шампанским и бокалами на льду. Банга открывает бутылку, и его тут же окружают девушки. Он наполняет бокалы. На диване напротив Майкла сидит девушка. Она смотрит сквозь него, сквозь стены комнаты, куда-то в собственную вселенную, а очнувшись, встречается с ним глазами. Взгляд у нее жестокий, в лице огонь и ярость, которые обращают все на пути в пепел. Какая, должно быть, в ней бушует буря, несется по пустыне, по заброшенному городу ее души, без надежды на покой.

Она встает и потягивается, волосы пружинят из стороны в сторону. Ее шелковая накидка ниспадает с плеч, едва покрывая соски. Лишь избранные поймут, что творит с ее кожей свет: ее кожа – оттенок звездного пейзажа, Черный в своей сущности, и Чернота эта – манифест самой сущности. Ее глаза, как столкновенье двух туманностей, а губы могут поглотить созвездия.

Майкл смотрит, как она встает и начинает танцевать с другой девушкой. Она притягивает ее: ближе, ближе, так близко, пока они не соприкасаются бедро с бедром, пупок с пупком, грудь с грудью. Она целует девушку, но легонько в губы, так, чтобы соприкоснуться, но не более, так, чтобы между ними просочился лишь лучик света. Она смотрит на Майкла – лицо ее молит о войне, о путешествии между жизнью и смертью.

Майкл оглядывается – Банга ушел. Снаружи он спокоен, но внутри сердце заходится в панике. К нему, улыбаясь, подходит другая девушка и протягивает к нему руку.

– Не хочешь потанцевать? – спрашивает танцовщица в блондинистом парике.

Нет, думает он серьезно. Но все равно встает и следует за ней. Она встает перед ним, медленно поворачивается и начинает втирать в него свое безупречное тело. Майкла окружают одна, две, три, он теряет счет. Она берет его за руку и говорит: «Если тебе нравится, иди за мной». Ослабев от возбуждения, устав от одиночества, он подчиняется. Она ведет его и еще нескольких девушек в темную комнату. Музыка звучит глухо, но кровать, где он теперь сидит, трясет от басовых вибраций. Девушки сексуально танцуют перед ним. Это же из подростковых фантазий, историй, которые раньше я сверкая пятками побежал бы рассказывать братве, но теперь все не так: я запутан, отстранен и одинок. Не хочу здесь быть. Но и уходить не хочу.

Она тоже здесь, со своим воинственным лицом. Смотрит на него, как будто сквозь него.

– Так чего ты желаешь? – спрашивает девушка в блондинистом парике, упираясь в него бюстом так, что он чувствует это сквозь футболку. Майкл склоняется к ней и шепчет. Девушка смотрит на него и ухмыляется, кивает и выставляет ладонь. Он тянется в карман и не глядя дает ей несколько банкнот. Женщина в блондинистом парике делает всем знак выйти и уходит сама, оставив в комнате лишь одну. Ее.

$2 611

– Ты просто пялиться собираешься? – спрашивает она, стоя перед Майклом. Голос у нее точно такой, каким он себе его представлял – как революция, как мир для воюющей нации.

– Не знаю, с чего надо начать.

Он подзывает ее сесть рядом, что она и делает. Недолго они молчат, и слышно только стук их сердец, бьющихся в ритм с басами музыки.

– Как тебя зовут?

– Саванна Джейд.

– А реальное имя?

– О, – смеется она, – его ты не узнаешь.

– Зачем ты здесь?

Она смеется в ответ:

– У тебя все нормально?

– Серьезно, зачем ты здесь? Зачем ты этим занимаешься? – продолжает Майкл.

– Могу спросить тебя то же самое, – отвечает она, и ему нечего на это сказать.

– Ради денег, я здесь зарабатываю на жизнь. Это работа, как и у тебя тоже есть работа… очевидно.

– Но ты ведь достойна большего.

– Эй, а ты откуда? – спрашивает она, что его мозг переводит как: С кем ты, по-твоему, разговариваешь? Ты меня не знаешь. Она отлынивает от него и застегивает накидку.

– Из Лондона, – отвечает Майкл.

– Оу, – произносит она с новой глубиной понимания. – Так вот почему ты задаешь эти тупые вопросы? – смеется она.

– А ты откуда? – спрашивает он. Она сомневается, стоит ли отвечать.

– Из Нью-Йорка, – признается наконец девушка. – Ты что, из тех забитых нигеров-фетишистов?

– Нет, нет…

– Хорошо, потому что мне за это дико недоплачивают.

– Нет. Прости, я не хотел тебя напугать…

– Меня напугать? – смеется она. – Нигер сказал «напугать».

– Я просто хочу пообщаться… – признается он. Она замолкает и уже не смеется.

– Можем прилечь? – продолжает Майкл. Он первым подходит к кровати и ложится. Вскоре и она, издав глубокий вздох, ложится с ним. Пространство между ними, как непреодолимый каньон.

– У тебя все хорошо?

– Нет, – отвечает Майкл. Она смотрит на него. Он смотрит в потолок. Он помнит данное себе обещание. Что не может и не будет ни с кем сближаться, но она, она другая. Он пустыня, она – океан, им суждено было встретиться где-то на земле.

– Тебе когда-нибудь хотелось умереть так, чтобы не чувствовать, как умираешь? – спрашивает он. – То есть как бы не умереть, а просто перестать существовать, исчезнуть, стать невидимкой, стереть все следы своего существования, даже в воспоминаниях и сердцах других людей, полностью.

– Тебе бы в кресло к психотерапевту, а не в стрип-клуб. Мне платят не за то, чтобы я с таким возилась… – Она садится, как будто собираясь уйти, но не идет.

– Жить так тяжело. Я знаю, что всем тяжело жить, но могу понять только, что тяжело для меня и как я ощущаю себя в своем разуме, своем теле, и я не хочу этих ощущений. Больше не хочу.

Она ложится, глубоко дыша, протягивает руку и касается его руки кончиками пальцев – электрический разряд. Они почти инстинктивно сплетают кисти. Девушка тянет его. Он перекатывается к ней, она пододвигается – и между ними уже нет дистанции. Она прижалась к нему, он обнял ее, голова девушки лежит у него на руке, а Майкл перебирает пальцами ее волосы.

Двое дышат в унисон, грудь его вздымается и опускается вместе с ее. Они разговаривают. О смерти, пришельцах, реальностях с множеством измерений, мультивселенной и путешествиях во времени. Она спрашивает:

– Ты знал, что, если двигаться быстрее скорости света, время перестает существовать?

Майкл отвечает:

– Значит, вот что это за чувство?

Они беседуют о сексе и любви, о доме и местах, где хотят побывать, о любимых книгах: его – о долгом путешествии, а ее – о героях и героинях; его – о человеке, которого он едва знает, ее – о девушке, которая обратила поражение своей кожи в победу. О том, что такое «Быть черным» и как это проявляется; о том, что их души прошли сквозь пространство и время и оказались здесь только в силу стечения бесконечного числа случайностей, что где-то много лет назад их предки боролись за их будущую жизнь, пусть сами они еще не жили, а лишь существовали в проекции. Они разговаривают о том, что происходит здесь и сейчас, и об отсутствии, отсутствии всего вообще. Майкл молча прижимает ее к себе, еще ближе, чувствует тепло ее тела. Интересно, как близко Икар взлетел к солнцу, прежде чем оно обожгло его крылья, и казалось ли это падение все еще полетом.

Майкл просыпается. Тянется к другой половине кровати. Пусто. Садится и медленно осознает, что уснул. Куда она делась? Он лихорадочно ощупывает карманы в поисках телефона с кошельком. Пропали. Вот блять! Он выскакивает из кровати и откидывает покрывало. Шарит руками по простыне и под подушками, скидывает их на пол, обыскивает изголовье, под матрасом, под кроватью, но ничего нет. Меня обокрали. Надо было это предвидеть. Сдавшись, Майкл садится на кровать и смотрит на прикроватный столик. Включает лампу. Там лежат его телефон и кошелек, а еще записка: «Будешь в Нью-Йорке – 332–483–1182». Он с облегчением выдыхает и прижимает свои вещи с запиской к груди, широко улыбается. Открывает кошелек и осматривает отделения. Деньги пропали. Он причмокнул, но усмехнулся и развеселился от этой ситуации. Майкл вспоминает, где он и что с ним никого нет. Страшно хочется уйти. Где Банга?

Незаметно покинув комнату, Майкл проходит через клуб и оказывается в пустынной промышленной зоне. Банга стоит на парковке, прислонившись к машине, и курит последнюю сигарету.

– Ты где был? – Майкл бежит к Банге, а тот, опешив, швыряет сигарету в снег.

– Йо, чувак, – смеется Банга. – А ты где был?

– Искал тебя. Ты сидел рядом, а потом взял и пропал.

– Надо было кое-что уладить. Я знал, что с тобой все будет в порядке. Хотел, чтобы ты развлекся и отдохнул. Так что решил просто подождать здесь.

– А если бы что-то случилось?

– А разве случилось? Блять, чувак, расслабься. Ты же тут. Поехали, – говорит Банга, дрожа на холоде. Они садятся в такси, старый дребезжащий обогреватель дует на них холодным воздухом, а потом включает подогрев.

– Ну как, понравилось? – спрашивает Банга, осклабившись. Майкл пожимает плечами. – Я тут постоянно бываю. Видел девчонок? Очень даже. А ты снял кого? – не отстает он. Майкл молчит. – Снял же, ну? Снял же, а? Ха-ха, мой парень! – Банга выставляет ладонь, чтобы дать пять или как-то еще высказать одобрение, но, не увидев ответного жеста, кладет руку на плечо Майкла, как старший брат. – Я же хотел, чтобы ты развлекся, чувак. Ты просто выглядел так, будто тебе очень нужно расслабиться.

Майкл зло фыркает.

Они едут по зеленому пригороду Чикаго, назад в Саут-Сайд. В лунном свете снег будто сияет. Банга включает по радио блюз, покачивает головой и подпевает. Майкл думает о безымянной девушке, «Нью-Йорке» и лезет в карман проверить, на месте ли записка с номером ее телефона.

$1,811

Глава 21

Колиндейл, север Лондона; 17.46

Баба пересматривал видеозаписи со старыми воспоминаниями и слушал любимые песни детства на айпаде – качая головой, растянув губы в беззубой улыбке до ушей, как вдруг его странно перетряхнуло. Джалиль ничего не заметил. Он сидел за компьютером, в наушниках, так уставившись в монитор, что почти касался его своими длинными ресницами. Бабу снова перетряхнуло, на этот раз он упал на пол. Он выронил айпад и схватился за грудь. Я окликнул Джалиля. Он медленно неуверенно повернулся. Взглянул на меня, а потом вниз на отца.

– Баба? – прошептал он. Баба изо всех сил попытался подтянуться обратно на стул, но рухнул на пол. Дыхание стало тяжелым и прерывистым. Выглядел он так, будто с него сошли все краски.

– Должно быть, инфаркт, – сказал я. Схватил телефон и сразу же набрал 999 [26]. – Усади его в удобную позу и дай воды.

Джалиль положил Бабе под голову подушки.

– Здравствуйте, вы позвонили в Экстренную службу. Какая помощь вам требуется?

Джалиль вернулся со стаканом воды и дал отцу пить маленькими глотками.

– «Скорая».

Я видел, как лицо Джалиля мрачнело от тревоги. Бремя визита отца сменилось на участие и страх его потерять. Он никогда не думал о жизни без своего папы, как и я без своего. Его отец, особенно в последние годы, был ориентиром, как карта, но всегда достижимым, реальным, а мой отец – идеей, воспоминанием. Мы ждали приезда «Скорой помощи». Баба сел, стараясь не концентрироваться на боли. «Скорая» приехала быстрее, чем мы думали. Они поместили Бабу в заднюю часть машины, положили, как был, в кафтане, обернули теплым одеялом, надели кислородную маску и рукав для измерения давления.

– Боюсь, с нами может поехать только один из вас.

– Ничего. Возьму такси и найду вас в больнице, – сказал я. Я обнял Джалиля и помахал Бабе, пусть он и не увидел.

Это расслабленное воскресенье приняло оборот, которого никто из нас и представить не мог. Я приехал в больницу Северного Миддлсекса и с туманной осенней прохлады очутился у стойки регистрации. Ища отделение кардиологии, я смотрел по сторонам и видел усталые лица. Нашел палату Бабы. Джалиль стоял снаружи. Он заметил меня, прежде чем я успел что-либо сказать, мы обнялись и стояли так дольше, чем в любой другой ситуации.

– Как он?

– В порядке. Он внутри, его осматривают.

Я выдохнул с облегчением – с силой ветра, которой хватило бы на отплытие корабля.

– Спасибо, что приехал, бро.

– Что ты, конечно. Я поддержу тебя. Вас обоих.

Джалиль одобрительно кивнул и уставился в пространство за мной.

– Тебе же завтра на работу? – спросил он, вернувшись ко мне. Мне действительно надо было на работу, но я об этом не думал. К тому же было бы бессердечно уйти и бросить друга без поддержки.

– Не волнуйся за меня.

– Амина тоже собиралась приехать сегодня, но я ее переубедил. Лучше пусть приедет завтра. Сказал ей провести вечер с отцом и дорожить им так, как я не дорожил своим.

Его слова отозвались в моем сердце, как удар гонга – громкой воспаленной вибрацией. Провести вечер с отцом. Иногда я завидую не тем вещам. Я положил руку ему на плечо и произнес что-то, чтобы подбодрить его, а возможно, и себя. Дверь в комнату открылась, появилась врач.

– Добрый вечер, я доктор Патель, – представилась она, смотря то на меня, то на Джалиля. В голосе слышалось умеренное сочувствие. – Ваш отец в стабильном состоянии. Он в хороших руках, мы о нем позаботимся. У нас есть некоторый повод для беспокойства, и он требует дальнейшего обследования. Не стоит пугаться, мы просто хотим убедиться, что ничего не упустили.

– Спасибо, доктор. Можно войти к нему?

– Да, вам можно.

Джалиль подошел к двери и подозвал меня жестом. Я неуверенно шел за ним. Баба безжизненно лежал на койке с приподнятым изголовьем, глаза его были закрыты – обманчивое подобие сна.

– Баба… – прошептал Джалиль, подойдя к отцу. Он встал на колени рядом с кроватью. Баба дышал глубоко и с трудом.

Джалиль обхватил голову руками. Две слезы упали на пол. Баба потянулся к нему и коснулся; они любовно держали друг друга за руки. Баба отнял аппарат дыхания от лица.

– Баба… – начал в панике Джалиль.

– Все хорошо… не волнуйся, – произнес Баба слабым голосом. Он сжал ладонь Джалиля чуть крепче. Джалиль кивнул.

– Сын…

– Да, Баба…

– Ты должен… исполнить мое желание.

– Да, Баба.

– Мое последнее желание… чтобы ты…

– Да, Баба.

– Обещай.

– Да, Баба.

– Пора.

Вдруг Бабе стало трудно дышать, он начал кашлять и захлебываться. Медсестра тут же прибежала.

– Все нормально, ему просто нужно отдохнуть, – сказала она, надевая на Бабу кислородную маску. – Вам, кажется, тоже следует отдохнуть, – добавила она, похлопав Джалиля по спине. Джалиль встал и медленно пошел к двери. Мы вместе вышли.

– Приходите завтра. Мы позвоним в случае чего.

– Спасибо, – любезно отозвался Джалиль. – Это уж слишком. Понятия не имею, что мне делать. – Он выглядел очень бледным.

– Мы справимся. Все будет хорошо, – сказал я, крепко обняв друга.

Я проснулся с оглушительной головной болью. Тело ныло, как будто на него с трехсотметровой высоты сбросили стопку кирпичей. Двигаться не хотелось, но боль перешла в мигрень: невыносимую, в недомогание души. Я поднялся, чтобы поесть и найти аспирин.

В доме было тихо и холодно. Я взял больничный, и не важно, какой по счету за последнее время. Взяв еду, стакан воды и пачку парацетамола, я пришел из кухни в гостиную и обнаружил на диване пастора Батиста с газетой в руках. Он посмотрел на меня удивленно и ошарашенно. Смял газету и встал поздороваться. Сказал «Привет», включив дежурное обаяние и веселость. Я сдержанно ответил и, как и намеревался, сел и принялся за завтрак. Я осмотрел пастора с головы до ног, сканируя каждую частичку его сущности. Ее ничто не выдавало. Мысль, что они с мамой при любом удобном случае прячутся по углам, как подростки, лишь бы только побыть вместе, вызывала отторжение.

– Пожалуйста, не поймите мой визит превратно, Майкл, – сказал пастор Батист после долгой паузы. – Я не ночевал здесь, – заикался он, – просто решил зайти по пути в церковь.

– Честно, пастор, меня это не волнует. – Мой взгляд на него был, как два сжатых кулака.

– Знаешь, Майкл, эта твоя суровая броня ведь не толще кожи.

– А?

– Да, уверен. Я чувствую сумятицу, которая тревожит тебя изнутри. Ты не обязан говорить со мной об этом, но я всегда готов тебя выслушать.

– Неужели? – ответил я с таким цинизмом, какой только смог выдать.

– Разумеется!

Я усмехнулся.

– А если не хочешь говорить со мной, Господь всегда услышит тебя. Он слышит все. – Пастор Батист улыбнулся и замолчал. Мами вышла из спальни и застыла на полпути, усугубив и без того готовое взорваться напряжение.

– Майкл, что ты тут делаешь? – спросила она.

– Я тут живу, – ответил я.

– Что ж… – радостно завел пастор, пытаясь разрядить обстановку, – мне пора. – Он встал, взял свой портфель и сунул сложенную газету за пазуху. – Хорошего дня, Майкл.

Я взглянул на него, растянув в подобие улыбки поджатые губы, и вернулся к своим хлопьям с молоком. Он подошел попрощаться с Мами. Я не отрывал от них взгляда, готовый наброситься, если мне что-то не понравится. Он раскинул руки, затем положил ей на плечи, неловко переходя с намерения поцеловать в губы на поцелуй в щеку, а в итоге не сделав ни того, ни другого. В общем, все закончилось нелепым полуобъятием.

Он вышел, стуча каблуками кожаных лоферов по ламинату.

– Сними свой капюшон, чувак, – сказал я Дуэйну, когда он вошел в класс с другими ребятами. «Чувак» вылетело случайно, приправленное горькой насмешкой и разочарованием. Другие тоже их чувствовали. Обычно ребята вели себя весело и активно, с той же отдачей, что и я, к тому же успевали работать на уроке. Но бывали случаи, когда они улавливали мое плохое настроение и обращались со мной, как с тикающей бомбой, надеясь, что я не взорвусь – хотя бы не рядом с ними. Класс молча уткнулся в тетради, по бумаге зашуршали карандаши. Я смотрел, как Дуэйн бездельничает на задней парте, сунув руки в штаны. Вспомнил его на мосту: в капюшоне, машет телефоном, показывая в камеру средний палец.

– Вынь руки из штанов, – бросил я, испугав его так, что он тут же их вынул. – Ты сегодня учиться собираешься? – Я подошел и хлопнул по столу учебником, который Дуэйн оставил на предыдущем уроке. Я затылком чуял, как все остальные в классе оставили свои занятия и уставились на нас. Дуэйн небрежно пожал плечами.

– Вон из класса! – прорычал я в бешенстве, так что голос отозвался эхом. Дуэйн встал и прошел мимо меня к двери. – Остальные, пишем дальше. – Ученики тут же опустили головы и продолжили писать.

Я догнал Дуэйна в коридоре.

– Вернись сюда, – велел я сильным уверенным тоном. – Ты собираешься объяснить мне, что происходит? – Он решил не отвечать, хотя право на молчание я ему не давал. Я сверлил его взглядом, пытаясь заставить говорить. – Я жду.

– Я ничего не сделал.

– Ты разве не видишь, что в этом-то и проблема? – сказал я, почти рыча, но сдерживая брань, которая так и рвалась с языка. Он пожал плечами, я вернулся в класс. Ученики гипнотизировали дверь, как будто она могла стать прозрачной. Когда я вошел, они мигом вернулись к учебе. Я взял трубку рабочего телефона, набрал номер и, сев в кресло, уставился на дальнюю стену кабинета. Через несколько секунд подошел мистер Блэк. Его фигура не вмещалась в дверной проем, и нужно было нагнуться, чтобы пройти, но я сэкономил ему силы и вышел сам.

– Сэр, – произнес он, возвышаясь надо мной с Дуэйном, как будто мы оба его дети.

– Дуэйн, сэр, кажется, думает, что можно запросто приходить на мои уроки и ничего не делать. – Я говорил, а мистер Блэк переводил взгляд с меня на Дуэйна и обратно. – Но я не понимаю, почему он себе такое позволяет. Он ведь ходит на баскетбол, и там ему даже в голову не приходит бездельничать. Я знаю это, потому что наблюдал за ним последние недели.

Мы пристально посмотрели на Дуэйна. Он опустил голову, если бы в тот миг в земле возникла дыра, он бы спрятал туда голову. Он оробел, стал голым, уязвимым. Тенью мальчугана на мосту и за задней партой, того, который прижимает других детей к стенке в школьных коридорах.

– Тебе есть что на это сказать, Дуэйн? – спросил мистер Блэк. Дуэйн не пошевелил ни одним мускулом: не пожал плечами и даже не нахмурился.

– Хорошо. Тогда он пойдет со мной и, может быть, подумает о своем поведении.

Глава 22

Академия Грейс Харт, Лондон; 18.59

Все хорошо? – Сандра. Я поднял телефон со стола, чтобы ответить. Было уже семь вечера, пятница, конец долгой и полной разочарований недели.

Нет. Жизнь разваливается, и, несмотря на все мои усилия, лучше не становится.

Я уже почти нажал отправить, но удалил сообщение. Начал снова.

Тебе хотелось когда-нибудь бросить все? Навсегда. Все оставить: работу, дом, имя, прошлое, себя самого и пропасть, оставшись для мира никем? Снова сообщение, которое я в итоге удалил.

Да, – ответил я в итоге.

В последнее время ты какой-то сам не свой.

Не знаю, что она имела в виду, но в голове у меня что-то сдвинулось. Правда. Я был сам не свой. Я что-то почувствовал. Что-то внутри, чему я так и не придумал имени. Это чувство, как будто ты в открытом океане в шторм, вода медленно прибывает, а у тебя маленькое ведерко, которым ты выливаешь все обратно в океан, но в дне судна от тебя скрылась дыра, делающая все усилия тщетными. А в самые плохие времена ты не в судне, ты – само судно, обреченное на крушение.

Ты еще в школе? – пишет она.

Да. А ты?

Да. Подумала, что ты здесь, и тоже осталась.

Я уже шел на выход из кабинета, как вошла Сандра. Она тепло улыбнулась, лицо от улыбки как будто приподнялось, как и мое настроение.

– Что планируешь на вечер? – спросила она.

– Ничего, – ответил я.

– В паб не идешь?

Я почти засмеялся – дернул уголком губ, ей этого хватило.

– Может, пойдем поедим? И поболтаем? – предложила она. Мне не очень-то хотелось, но отказывать я тоже не хотел, как и просидеть вечер в одиночестве. Я промолчал. – Будем только мы с тобой, – добавила она.

Сандра подступила ближе, раскрыла мой плащ, осторожно положила ладонь между грудью и животом и начала водить ею, как будто ища мое блудное сердце. Затем взглянула на меня, а я вниз на нее.

Она потянулась, встав на носочки, и нежно коснулась моих губ. Это был поцелуй вроде как или, возможно, послание, даже письмо.

– Мне надо идти, – сказал я. Она опустилась на подошвы стоп и кивнула, смотря в землю.

Я вылетел из здания, даже не обратив внимания на завсегдатаев паба, которые собрались, чтобы пойти туда вместе; парней, вернувшихся с мини-футбола на площадке; ресепшеонистку и завхоза, которые всегда флиртовали на ресепшене и, очевидно, спали друг с другом, но яро отрицали такие слухи. Был дождь, но я плевать хотел на него и на все остальное. Я шел к станции, а вода капала у меня со лба и обливала лицо. Сжатые кулаки, а ударить нечего – на кончиках пальцев скапливалась пожирающая меня ярость. В молодости я бил по стенам и даже влезал в драки, но теперь мне не на что направить свою ярость, не на что и не на кого, кроме себя.

Вернусь домой – разозлюсь еще сильнее. Не хочу случайно наткнуться на Мами или пастора Батиста. Если придется опять терпеть его напускное обаяние, я точно взорвусь.

Я решил не возвращаться домой, а сесть на метро и прогуляться вдоль канала. Солнце уже зашло, было темно, с воды дуло холодом и мраком. Вокруг бродили наркоманы и бомжи, стояли роскошные четырехэтажные особняки и катера, но в сущности здесь ничего не было. Ничего, кроме мерцающей пустоты и переливчатого вакуума. Все было живо, но все умирало.

Я смотрел в притягательную темноту канала несколько часов. Голос его звал меня войти в него и остаться. Я сделал круг и вернулся на главную улицу, где были сотни людей: шумные, радостные, прикрывающие свое двуличие эликсиром краткосрочных воспоминаний и потом постыдного в будущем секса. На себя и на них я смотрел с одинаковым презрением, думая, почему я не могу быть больше похожим на них, почему я застрял в этом теле, как в тюремной камере, на пожизненный срок, и смогу ли когда-то сбежать. Я спрятался за припаркованным на тротуаре фургоном и слегка высунулся, чтобы видеть, но не быть увиденным. Это что, мистер Барнс? Я увидел человека с похожим сочетанием странноватой фигуры, сутулости и выгнутых наружу ног. Он смотрел на мост. Я пошел следом на безопасном расстоянии. Он подошел к мосту и направился к одному из парней в толпе – все в капюшонах и трениках. Что он делает? Я знал, что он делает: то же самое, что и другие по ночам, ради чего эти парни стоят и ждут там. Схема всегда та же, просто лица меняются. Я видел такое не раз и не раз в этом участвовал. Просто ни разу еще не встречал здесь тех, с кем работаю, здесь – в совершенно другом мире, в черном мире с черной экономикой, где самое дорогое, что могут отнять у человека, – это жизнь.

Парень в пуховике и капюшоне кивнул, подавая знак остальным.

Дуэйн! Вот же он, выступил из группы. Рот чем-то замотан, балаклава спущена, на голове два капюшона: один от спортивного костюма, другой от куртки. Я видел только глаза, но знал их слишком хорошо: знакомое уныние, знакомый страх. Они провели мистера Барнса вниз к каналу. Барнс. Не ходи, идиот! Он либо пошел за ними в полном неведении и слепой наивности, либо точно понимая, что делает, потому что делает это не впервые. Я знаю их дела, знаю, где они прячут наркотики. Как они проделывают в стене дыру, делают закладку, а потом закрывают кирпичами, чтобы было незаметно. Один всегда стоит на стреме, а сами они дежурят достаточно далеко, так что даже если их поймают, они будут не при делах.

Я пошел за ними, обернув шарф вокруг головы как капюшон. Я наблюдал и ждал. Они спустились под мост, к каналу, где голоса отдаются эхом от сводов тоннеля. Высокий парень в капюшоне, с которым говорил мистер Барнс, делся куда-то и скоро появился с чем-то в руках, а Дуэйн и еще двое стояли и ждали его. Мистер Барнс достал из кармана наличку и отдал высокому парню. Тот посмотрел на деньги, пересчитал и отдал мистеру Барнсу наркотики.

– Что это за хрень? Это все? Да пошли вы, – издали послышался приглушенный голос мистера Барнса, который рассматривал мешок под ближайшим фонарем. – Вы должны мне.

Высокий парень ответил что-то, что я не расслышал, и толкнул мистера Барнса. Просто уходи. Уматывай отсюда. Я взывал, молил бога, любого бога, который мог услышать. Мистер Барнс толкнул высокого парня, сильно, обеими руками, так что тот упал. В воздухе мелькнул чей-то кулак и треснул мистера Барнса по голове, отправив его в нокдаун. Я не мог понять, кто есть кто, и был ли это высокий парень, Дуэйн или кто-то еще, но они накинулись на него и стали избивать; лавина ударов обрушилась на сжавшегося в комок мужчину. Высокий парень убежал, а остальные обшарили карманы мистера Барнса, забрали телефон, кошелек, ключи и остаток налички, затем скрылись в ночи быстро, как спортсмены в соревновании за стипендию. Я достал телефон и набрал 999. Кнопку звонка нажал не сразу. Я слышал, что мистер Барнс стонет и корчится от боли. Нажал вызов, но сбросил еще до первого гудка. Сунул телефон обратно в карман, потуже обмотал голову шарфом и ушел. Я вышел на освещенную улицу с облегчением, что вернулся в цивилизацию.

– Вы слышали? Где-то там? – спросил я первого же прохожего. Женщину, идущую на ужин с супругом. – Думаю, на кого-то напали. – Я пошел прочь, не оборачиваясь.

Я добрался до дома, сильно запыхавшись. Гробовая тишина. Свет нигде не горел. Я прошел прямо к себе в комнату, снял куртку, шарф и скинул все, что тяготило меня, на пол. Я был жив.

Может, вот оно – лишь ад, лишь огонь и ярость? Единственное доступное нам тепло, единственное, что нам суждено почувствовать в этом мире. Город не любит нас. Он хватает нас акульими клыками, срывает мясо с костей и выплевывает обратно. Этот город не любит нас. Он порабощает, приговаривая к наказанию, о котором мы не знаем. А камеры – это наши улицы, кварталы, высотки, переулки, тоннели метро, каналы, болота, ранние утра и ночные смены, заводы, донья колодцев, – вот пожизненное заключение, к которому нас приговорили, которое мы унаследовали. Этот город не любит нас.

Мы строим город, а он нас ломает. Мы выжигаем его имя на языках и произносим его с торжеством. Где бы ни оказались; мы говорим: «Вот я откуда», но этот город нас не любит. Мы отдаемся ему. Мы живем для него. А он лишь поворачивается к тебе после всего, что ты для него сделал, и говорит: «Ну, и что?» И отпинывает тебя подальше или машет на прощание каждый раз, как ты порываешься уехать. Ты не можешь уехать. Этот город стал тобой, стал всем, что ты знал в этой жизни. И тюрьма станет домом, если больше ты ничего в жизни не видел. Этот город нас не любит. Здесь нам ни песни, ни плача, ни молитвы. Ни бога, который услышит наши стенанья. Мы не знаем рая и не страшимся ада. Этот город нас не любит; этот город, эта страна, этот мир.

Часть III

La Belle Dame sans Merci [27]

Глава 23

Гарлем, Нью-Йорк; 19.15

Майкл выходит из метро на 135-й улице. Мимо тихо проезжают машины, а деревья, обдуваемые беспощадным ветром, клонятся то ли в почтении, то ли в покаянии. Идя по бульвару Фредерика Дугласа, он кожей чувствует историю окружающих улиц. Вскоре Он встречает Ее и начинает ощущать следы ее присутствия: ее запах, подобный цветочному полю, ее касание, как исцеляющий жест шамана над страждущей душой, ее голос, словно трубы, под которые падает крепость его сердца, и ее лицо, как сложение оружия и провозглашение нежданного мира.

Здесь он в гармонии, ближе к ней. Он идет по улицам и смешивается с толпой. Здесь он в гармонии, потому что они не знают его в лицо; здесь он незнакомец, ничей сын, ничей друг. Здесь он невесом. Ветер несет его, как семена одуванчиков. Его ловят, чтобы погадать. Он метеор, не замеченный в небесах над этим ярким сияющим городом.

Чем ближе встреча с ней, как встреча солнца и луны в затмение, тем больше его накрывает волной эмоций, будто акт омовения, купание в самой святой из рек.

Он разворачивается и идет обратно, мимо магазинов шумных мужчин, торгующих на улице книгами, DVD-дисками и другими вещами. Он видит Ее у Шомбург-центра, на другой стороне улицы, как картина, висит гарлемская поликлиника. Она смотрит куда-то в пространство: прорицательница, провидица, странница по мистическим мирам. Если бы только он мог остановиться и смотреть, смотреть, смотреть на нее. Она замечает его и пытается скрыть свое удивление. Он понимает, насколько она теперь другая, другая, но не незнакомка.

– Не думал, что ты придешь, – говорит Майкл.

– Я тоже, – отвечает она.

Он не знает, как с ней поздороваться. Она видит эту неуверенность и бормочет что-то на выдохе. Протягивает ладонь, будто у них деловая встреча. Они жмут руки, и он трепещет от одного ее касания.

– Ты… – Волосы больше не падают ей на плечи, кудри забраны в тугие пучки на голове. Он осматривает ее с макушки до пят, хочет запомнить: серьги-кольца, объемный шарф, черная джинсовка с разрезами, юбка в тон, колготки в сетку и «мартенсы» со шнуровкой.

– Изменилась? – смеется она. – Не этого ты ожидал от девчонки из стрип-клуба, да?

– Я хотел сказать, что ты очень красива, – произносит он. Она не отвечает. – Я думал пригласить тебя куда-нибудь, но совсем не знаю Нью-Йорк…

– Вряд ли найдется место, где я не была. Да и Нью-Йорк просто проглотит тебя. Давай просто… прогуляемся. Ты вроде говорил, что любишь гулять?

Они гуляют – мимо желтого светофора посреди дороги, мимо бежевых многоэтажек с высаженными у входа деревьями, мимо похожих зданий с черными железными лестницами, мимо продуктовых, маникюрных салонов, экспресс-займов, китайского ресторанчика, косметических магазинов, прачечной, мимо мужика на углу, торгующего всем подряд, мимо попрошайки на другом углу, мимо книжного, церкви, фитнес-клуба, мимо девочки тоже на углу, которая стояла и ждала, ждала, ждала, мимо мечети, где вдали, на фоне багряно-черного неба, проступает светящийся силуэт города.

– Это Бульвар Малькольма Икс. Ты ведь знаешь, кто это? – игриво интересуется она. Он не удостаивает ее вопрос ответом, только делано возмущается, на что она смеется и говорит: – Просто уточнила.

– Я знаю историю черного народа, но не очень хорошо, – отвечает Майкл. – Да и кто вообще хорошо ее знает? Никто. Черные веками живут по всему миру, с незапамятных времен, а белые почти ничего про нас не знают. И ведут себя так, будто мы пришельцы, которые приземлились вчера, и скоро они нас изучат.

– Так, теперь я просто должна спросить: ты живешь в Лондоне, но где твой дом, в смысле, Дом? – спрашивает она. Оба смеются.

– В Конго, – отвечает он. – Мы говорим на лингала. – Он улыбается, а она молчит, как бы приглашая продолжать, будто знает, что он не любит рассказывать о себе.

– Я родился в Конго, но вскоре мы переехали в Лондон.

– «Мы»?

– С матерью и… отцом. Мы бежали от войны.

– Ох. Где они сейчас? – спрашивает она с любопытством.

– Мама в Лондоне… – Майкл колеблется; во рту суше, чем на пепелище. – А папа умер.

– Соболезную.

– Это случилось давно. Я был маленьким. Едва помню это. Вот он был, и вот его не стало. Знаю только, что ему зачем-то надо было… в Конго. Что-то происходило, но я до сих пор не знаю, что. Но тоскую по нему или, может быть, по тому, кем он мог для меня стать.

Часто вспоминаю, что я ребенок войны, мое тело помнит войну, сознание помнит войну. Я истерзан воспоминаниями.

– Как встретишься с матерью…

– Да?

– Держись за нее.

– Что ты имеешь в виду?

– Какие бы у вас ни были отношения, родителей начинаешь ценить слишком поздно, когда их уже нет.

– Мы не очень хорошо расстались.

– Никогда не поздно это исправить.

Но уже слишком поздно.

– А как у тебя с родителями?

– Отца я никогда не знала. И мать узнать не получилось.

Они идут, и легкий ветер обдувает их, словно дух предков.

– Я сирота. Нет родителей.

Майкл не знает, долго ли они гуляют вместе, но кажется, будто без нее он за всю жизнь и шагу не сделал.

– Я хочу кое-что показать… – говорит она.

Майкл представляет, как они вместе занимаются вполне обыденными делами: ходят в кофейни, гуляют по Центральному парку, смотрят на звезды в Планетарии Хайдена, листают книги в «Стрэнде» [28], играют в шахматы на Юнион-сквер, ходят болеть за «Никсов» или даже команду-соперника, а он весь матч смотрит только на нее. Он украдкой берет ее за руку. Это естественно, как времена года и рассвет, и волны в океане. Он видит ее в своем будущем отчетливее, чем себя; у него будущего нет вообще.

– Знаешь, ты ведь так и не сказала мне своего имени… настоящего имени.

– Знаю.

– А ты собираешься мне его сказать?

– Если честно, скорее нет, – смеется она. – А что?

– Почему нет?

– Потому что я тебе не доверяю. – Она идет дальше, не расцепляя руки.

– Что, прости?..

– Я. Тебе. Не. Доверяю.

Он идет рядом с отвисшей челюстью, не понимая, что на это сказать.

– Не важно, сосредоточься, мы почти пришли.

Они в гуще города, между рядов зданий, которым не хватает внимания. Проходят мимо двух патрульных.

– Ты знаешь, где мы?

– Боже, это же… это Граунд-Зиро [29]… – произносит Майкл, медленно идя за ней.

– Да, это он…

– Боже мой. Ты помнишь, где была, когда это случилось?

– В школе. Учительница включила телевизор, и мы все смотрели. Мы смотрели, а все это творилось прямо за окном… растущий клуб дыма, падающие здания… сюрреалистично, будто в кино.

– Помню, как шел из школы, и соседский мальчик Питер бегал вокруг и орал. У него не все дома были, и я подумал, что он просто с ума сходит. Пришел домой, включил телевизор, Мами была на кухне. Мы сели и стали смотреть вместе, в абсолютном молчании. Мы оба понимали, что после этого мир не будет прежним, в плохом смысле.

С минуту они молчат.

– Но я привела тебя за этим… – говорит она, беря его за руку и ведя за собой. – Знаешь, что это? – спрашивает она. Он смотрит на серый памятник с картой мира, вырезанной на каменном полу в центре. Национальный памятник «Африканское захоронение». У Майкла желудок сворачивает.

– Здесь были найдены останки 419 африканских рабов. Некоторых – с переломами, разрывами тканей и другими травмами. С ними обнаружили африканские одеяния и их личные вещи. Их захоронили здесь, под зданиями, куда люди просто ходили на работу, где зарабатывали деньги и жили своей жизнью. А в это время под ними лежали мертвецы. Это такая непоэтичная метафора Америки, даже всего мира, – произносит она с такой знакомой усталостью в голосе. – Так что, если спросишь, откуда я родом, вот единственный способ показать. – Они уходят от памятника с тяжелыми сердцами.

– Уже поздно. Мне утром на работу, – говорит она. Часы бьют полночь, обнажая мимолетность и конечность времени. Майкл всматривается в ее глаза.

– Что? – спрашивает она нервно. – Да, я работаю. – Она смеется.

– Я думал, ты… – мнется он, не понимая, как сложить слова в предложение.

– Стриптиз танцую? – Теперь она хохочет. – Ну, танцую. И?

– Без «и». Я имел в… Я… просто… – Майкл запинается; слова подводят его.

– Да, я танцую. Иногда. Это работа. Но у меня есть и работа в офисе, на которую надо вставать в шесть утра. Ты ведь знаешь, что люди бывают разносторонними, да? – Она смеется его наивности и похлопывает по плечу, как бы утешая, что ему не дано понять такую простую вещь. Однако она права, и почему же он не думал, что она занимается не только стриптизом, что она разносторонняя?

Они заходят в поезд и, несмотря на час пик, находят местечко среди уже немного поддавших подружек невесты, направляющихся на девичник.

– О, кстати говоря, ты же взяла мои деньги? – спрашивает Майкл.

– Твои деньги?

– Да. Той ночью у меня в карманах было около пяти тысяч долларов или где-то так, а когда я проснулся, все пропало.

– Ого. У меня нет твоих денег. Вообще, если подумать, это ты мне должен.

– Ты буквально обокрала меня…

– Ты не оплатил мое время.

– Это мои деньги! Я хочу их вернуть! У меня на них планы! – вспоминает Майкл; дыхание его учащается, грудь сдавливает, легкие сжимает.

– Ого, да у тебя, малыш, кукуха едет. Слушай, зачем мне обкрадывать тебя, давать свой номер, а потом встречаться? – смеется она.

Майкл берет себя в руки, понимая, что она вроде как права.

– Как долго ты проспал, когда я ушла?

– Не знаю, но помню, что проснулся, тебя не было, и денег не было. Телефон не взяли.

– Потому что никому не нужен этот старый кирпич, – сказала она, веселясь все больше. – Ха. Тебя обокрала одна из девушек. Думаю, я знаю, кто это мог быть… блондинистый парик. Ну ты попал, конечно.

– Да уж. Ну, хоть кошелек оставила. Я храню в нем единственное фото с родителями, мы там в Конго, еще до войны. Она напоминает о мире, который я тогда потерял. И никогда не смогу вернуть.

– Попал ты.

– Да это не важно. Я все равно не собираюсь возвращаться в этот стрип-не-стрип, какой-то клуб.

Майкл все еще в шоке, а она вовсю хохочет, почти до слез.

– Рад, что тебе так весело.

– О. Мой. Бог, – произносит сидящая прямо перед ними женщина, на лицо ей падают светлые рыжеватые волосы, – вы так красиво смотритесь вместе. – У нее заплетается язык. – Давно встречаетесь?

Майкл смотрит на Нее, сидящую рядом, и впервые видит ее такой сконфуженной.

– Мы не вместе. У меня нет парня, – отвечает она женщине.

– Божечки… смотритесь так, будто вы вместе уже несколько лет. Вы давно знакомы?

– Недавно.

Женщина вопит и произносит: «Милочка», – потом встает, подходит к Ней и шепчет что-то на ухо. Снова садится и, подняв брови, тычет пальцем. Поезд тормозит на станции, и женщина выходит со своей свитой, все еще оборачиваясь, с поднятыми бровями, все еще тыча пальцем. Их место занимают другие люди. Шум утихает, а мир исчезает, и кажется, что они совсем одни, в волшебном поезде метро, двигающемся к свободе.

– У тебя нет парня?

– Нет, – отвечает она обыденно. – А у тебя есть девушка?

– Нет.

– Наверное, тебя как парня стоило спросить, есть ли где-то в мире девушка, которая думает, что она твоя девушка?

– Воу. Нет, у меня нет девушки. Я же это и сказал.

Она усмехается.

– Кто вас, парней, разберет?

– Что?

– Я не доверяю мужчинам. По моему опыту, у тебя вообще может быть жена в другой стране.

– Если задуматься, у меня и правда припрятана парочка жен в деревнях Конго.

– Не смешно.

– Все это звучит так, будто ты проецируешь на меня…

– Тебе повезло, что я знаю это слово, иначе подумала бы, что это оскорбление. И нет, я не проецирую.

– Значит, ты ненавидишь всех парней из-за бывшего? Он что, изменял?

– Нет. Она… не изменяла.

– Оу.

– Мы собирались пожениться, но все стало слишком сложно. У меня началась депрессия, она стала токсичной, мы друг друга просто разрушили. Я не ненавижу ее, просто мы друг другу не подошли. – Она опускает взгляд на свои руки, с кольцами на пальцах, и беспокойно потирает их. – Мне на этой станции, – говорит она, когда поезд подъезжает к платформе, и быстро встает.

– Стой! Я так и не узнал твое имя! – кричит он.

– Белль.

$1,631

Глава 24

Академия Грейс Харт, Лондон, 9.17

В понедельник утром я пришел на работу чуть позже обычного. Пропустил учительское собрание, нелепые разговоры и пошел сразу к себе в кабинет. Утро без уроков дало возможность побыть одному, в чем я отчаянно нуждался. Я сидел на столе и не мог перестать думать о мистере Барнсе: как его голова ударяется о землю и отскакивает, раз и два. Воспоминание всплывало в голове, стоило только рассредоточиться. В последнее время это происходило часто: я грезил, проматывал в голове мысли снова и снова, и каждый день казался еще незначительнее, еще ничтожнее, еще мертвее предыдущего.

Я проверил почту и понял, что могу заглушить это ужасное чувство работой. Тык. Удалить. Тык. Удалить. Тык. Удалить. Объявление для персонала: Рождественский праздник. Удалить. МакКормак: Собрание – Важно. Тык. Вот бы можно было удалить, чтобы во входящих было пусто. Наверняка ад состоит из непрерывного потока рабочих писем. Близилась перемена, мистера Барнса по-прежнему не было. Обычно слухи здесь распространяются, как пожар, так что если бы кто-нибудь что-нибудь узнал, слух уже ходил бы по школе. Помню, как один новый учитель сорвался и ударил кулаком стену на уроке. Слух разлетелся раньше, чем звонок прозвенел. И даже не от учеников. Я считаю, что он неделями пялился на эту стену и точно знал, куда бить. В его защиту я часто подумывал ударить стену, но так и не смог найти ту, которая этого заслуживает.

Я обошел коридоры, спортзал, столовую, библиотеку, поднялся по лестнице и снова все обошел. Никаких признаков. В его кабинете никого не было. По пути в свой кабинет я увидел, что Сандра идет мне навстречу. Она задержалась на мне взглядом, но не замедлила шаг. Она никогда так не делала, или почти никогда. В коридоре мы всегда останавливались поболтать, хотя бы обменяться шутками, часто привлекая двусмысленные взгляды коллег или дурацкие комментарии школьников. Парни говорили: «Это что, вы, сэр? Вперед!» А девочки спрашивали: «Мисс, а мистер Кабонго что, ваш парень?»

Мой взгляд вопил ей остановиться. Я хотел поговорить, выложить ей все, но она ушла. Я вернулся в свой кабинет, рухнул в кресло и стал ждать звонка.

– Приятель, ты как? – В класс зашел мистер МакКормак. Я как придурок разметал бумаги по столу, как будто занят делом. Он с озадаченным видом сел на парту передо мной.

– Скажи, у тебя все хорошо? – спросил он слегка обеспокоенно.

Его вопрос удивил меня. Даже не столько вопрос, сколько сам факт, что он интересуется.

– Да? – Я скорее спросил, нежели ответил.

– Просто в последнее время ты сам не свой, даже не в последнее, а довольно давно – весь прошедший год. Я хотел сказать, что ты всегда можешь прийти ко мне, если нужно поговорить.

Я ненавидел эту его искренность. Как будто фразы «моя дверь всегда открыта» и «ты можешь положиться на меня» не пустой звук. В этом случае не пустой, и это было грустно. Мистер МакКормак всегда находил для нас время: поговорить, послушать. Он был женат, воспитывал троих детей, но всегда находил время. И вот он я – одинок, живу с мамой и едва могу жить так, чтобы секунды не летели, наступая друг другу на пятки. Я хотел признаться ему, что дело во мне, что это я отравлен. Но разум заткнул меня прежде, чем я успел открыть рот, и я всего лишь промямлил: «Да, все нормально», – как раз когда раздался звонок на урок.

День прошел. Мысли помрачнели. Из кабинета я не вышел. Вопрос мистера МакКормака заставил меня задуматься в очередной раз: об одиночестве и сомнениях, и неминуемой бессмысленности дальнейшей жизни. Я и не вспомнил о мистере Барнсе, пока не зашла Сандра.

– Слышал, что случилось?

– Что? – спросил я удивленно.

– Видимо, мистера Барнса ограбили или что-то такое. Он в больнице. Он гулял с друзьями вечером, потом куда-то отошел, и его ограбили…

– О, боже… Кто тебе сказал?

– Джина.

– Отошел?..

– Ага.

– Так вот в чем дело…

– Так, в смысле, «вот в чем дело»?

– Не важно.

– Ты собираешься его навестить?

– Не знаю. Я ведь только что узнал.

– Стоп. Так ты не знал?

Я потряс головой.

– И ты что, не собираешься его навещать?

Я думал, как бы получше ответить, чтобы не солгать. Не придумал.

– Да, навещу.

Она разразилась тирадой о том, как сейчас небезопасно, что повсюду одна жестокость, банды, ножи, что нельзя даже прогуляться спокойно вечером, а я слушал и поддакивал ее стенаниям. Не потому что она была права, это ни при чем, а потому что я не хотел, чтобы она уходила. Она ушла, закончив разговор.

По полу прыгал мяч и скрипели резиновые подошвы. Я вошел в спортзал. Шел баскетбольный матч. Играли против другой школы, их красно-белая форма казалась бельмом на глазу по сравнению с нашей золотисто-голубой. Я встал у стены и смотрел, как мистер Блэк размахивает руками, давая команды. С каждым жестом он казался все больше и двигался вместе с ребятами, как их кукловод. Дуэйн сидел на скамейке, целиком захваченный игрой; радовался, угукал и поддерживал товарищей по команде. Я смотрел на него и думал, какой этот парень разный.

От третьей четверти оставалось меньше минуты. Мистер Блэк позвал Дуэйна со скамейки, и тот встал на край поля, готовясь выйти на замену. Он дал пять товарищу, которого сменяет, и вышел защитником против центрового красно-белых, намереваясь отобрать мяч. Дуэйн сел ему на хвост. Красные передавали мяч, но обходили защиту. Дуэйн перехватил его и рванулся к кольцу, защитники, как полиция, метнулись за ним. Они помешали ему, но парень умудрился в последние секунды сделать два прыжка вперед и бросить мяч одной рукой, после чего упал. Мяч кометой пролетел по высокой дуге и упал в кольцо, как камень в реку – фьють. Дуэйн выкинул кулак, и в это время раздался финальный сигнал. Ребята из команды подбежали к нему. Он взглянул на меня, проходя мимо, мельком, ища признаки гордости за него в моих глазах. Я тихо вышел из спортзала.

Неделя вышла долгой и тяжелой: порой дни напоминали восхождение в гору, порой – полет кубарем по склону. В середине недели я дошел до церкви. Главное помещение пустовало. Я пошел на звук из боковой комнатки. Сегодня Мами точно не придет. Слава богу, она на работе. Я знал, что, увидь она меня, посчитала бы это одобрением, хотя все было далеко не так. На самом деле я не знаю, что это такое было, но тем не менее я пришел в церковь и прошел в полупустую комнату, во главе которой стоял пастор Батист.

Он аж подскочил, увидев меня, но замаскировал это под вполне естественное для него движение, благодаря которым в приходе о нем говорят: «Он так энергичен и предан делу». Он поприветствовал меня кивком головы, а я его – ничем.

– Да не смущается сердце ваше; веруйте в Бога, и в Меня веруйте. В доме Отца Моего обителей много. А если бы не так, Я сказал бы вам: «Я иду приготовить место вам». И когда пойду, и приготовлю вам место, приду опять и возьму вас к Себе, чтобы и вы были, где Я [30]. – Пастор Батист аккуратно закрыл Библию и начал говорить так, будто вещал на тысячную аудиторию. Я попытался вслушаться в его речь, но каждое слово, вылетавшее у него изо рта, вызывало во мне возмущение; как будто подливало масла в огонь моего пылающего гневом сердца. Через полчаса напряженной молитвы, в течение которой я выходил, а потом вернулся, пастор наконец закончил и, оставшись один, начал собирать стулья.

– Майкл, я рад твоему визиту, но, откровенно говоря, я не ожидал встретить тебя здесь сегодня.

– Почему?

– Дело в том, что ты просто редко приходишь, так что я не…

– Нет. Я вас о другом спрашиваю.

Пастор Батист остановился и выпрямился.

– Так о чем же ты меня спрашиваешь? – сказал он, глядя на меня строго и пристально.

– Почему? Почему вы занимаетесь этим? Вот этим вот всем? – спросил я и обвел рукой комнату.

Он усмехнулся и продолжил складывать стулья.

– Об этом лучше поговорить в другой раз.

– Но я сейчас спрашиваю. И заслуживаю знать, не думаете? Особенно раз вы рассчитываете жениться на моей матери.

– Она рассказала мне о твоем ультиматуме, Майкл.

– И?

– По-твоему, это честно?

– Не знаю насчет честности, но знаю, что так надо.

– И как надо, так и будет.

– Ответьте на мой вопрос: почему?

– Почему? Ты хочешь знать, почему? Я занимаюсь этим, потому что люблю Господа… и потому что людям нужна надежда. Без нее у нас ничего нет. – Он закончил фразу, будто это была проповедь.

Его незамысловатость и уклончивость меня просто обескуражили. Он не был ни волшебником, ни мистиком. Этот мужчина был прост, как дважды два. Я фыркнул.

– Майкл, я вижу в тебе много боли. И ты должен отпустить ее, иначе она пожрет тебя изнутри. Поверь, я по опыту знаю.

От этих слов я просто взбеленился. Пастор Батист медленно вышел, а я так и стоял, один, как аварийное здание, которое медленно, по кирпичику распадается.

Глава 25

Колиндейл, север Лондона; 19.17

– Ты где? – в панике спросил Джалиль, как только я взял трубку.

– Все хорошо?

– Приезжай, быстро.

– Ладно, хорошо. Уже еду.

Прости, кое-что случилось. Это срочно. Можем потом встретиться? – Я написал Сандре, едва положив трубку. Мы должны были «поговорить». Не совсем понимаю, что это значит, но у меня от этого слова будто тысяча паучков по голове заползали. После недели молчания она написала мне на электронку, что хочет облегчить душу. Сандра пишет электронные письма, только когда дело серьезное, как когда миссис Сандермейер пригласила ее к себе, и ей было страшно, что ее уволят, а на самом деле предложили повышение; или когда она заподозрила, что я проник к ней в кабинет и стащил что-то из ее «секретного ящика с вкусняшками». Я стащил, но дело не в этом. Я выбежал с работы и поехал через весь город к Джалилю.

– Что случилось? – спросил я, когда Джалиль открыл дверь.

– Йооо, – затормозил он, – быстро ты.

– Знаю. Ты сказал приехать быстро. Что-то с Бабой? Он в порядке? – спросил я, входя в гостиную, где сидела Амина, скрестив на груди руки и закинув ногу на ногу.

– Баба в порядке, – сказала она. Ее голос распался на два диссонирующих аккорда.

– Я думал, что-то срочное.

Они ответили не сразу. Я посмотрел на Амину: она сидела так, будто ее покидало собственное тепло. Джалиль нервно оглядел комнату, блуждая взглядом, пока не наткнулся на мой.

– Так и есть, бро… – сказал он умоляющим тоном. – Слушай, ты знаешь, что Баба в тяжелом состоянии, и улучшения не предвидится. И я пытаюсь объяснить Амине.

– Нет. Ты же не будешь пускаться в объяснения, чтобы сделать вид, что…

– Ты дашь закончить?

– Что твоя просьба полностью оправдана.

– Ты дашь мне закончить наконец?! – завопил Джалиль, и в комнате стало тихо.

Он откашлялся и продолжил:

– Извини. Как я сказал, сейчас непростое время, – его тон снова стал умоляющим, – и ты знаешь, как сильно Баба хочет, чтобы я женился… – Голос Джалиля начал ломаться, а по щеке скатилась единственная слеза.

– Он позвал меня замуж, – перебила его Амина, – но не по-настоящему, просто притвориться ради…

– У Бабы серьезная сердечная аритмия. Ему очень плохо. Я из больницы не вылезаю целыми днями. Надо было сказать тебе.

– Так нечестно. Ты не можешь прикрываться болезнью отца, чтобы уговорить меня на фиктивную свадьбу.

– Это не шантаж, хабибти [31]. Я хочу исполнить желание отца, сделать его счастливым.

– Я бы больше тебя уважала, если бы ты сделал мне предложение всерьез.

– Нам еще рано, мы еще не готовы.

– А к этому, значит, готовы?

– Какая разница, если мы в конце концов все равно поженимся?

– Разница в том, что я тогда не стану дурой, которая подстраивается под твой дурацкий план. За кого ты меня принимаешь?

– Но я люблю тебя.

– Уважай меня сначала, а потом уже люби. Ты бы не потребовал такого от человека, которого уважаешь.

Джалиль опустил голову.

– А ты своему дружку ничего сказать не хочешь? – спросила Амина.

Я стоял с полуоткрытым ртом, Амина прожигала меня взглядом. Она хмыкнула.

– Ой все, я пошла, – объявила она и выбежала, хлопнув дверью так, что стены содрогнулись. Джалиль посмотрел на меня с горькой досадой.

– Ты, блять, почему ничего не сказал?! – Он засуетился по комнате, хватаясь за волосы и чуть не вырывая их.

– А что я должен был сказать? Заставить выйти за тебя?

– Бро, я же все потеряю. Все!

– О чем ты?

– Чувак, я нищий. Нищий. У меня ни копейки нет, серьезно. А найти работу, нормальную работу – это сложно, так что я просто перебивался разным. Ну, покупал и продавал всякое…

– О чем ты?

– Нет, ничего такого. Все законно. Типа.

Я подозрительно посмотрел на него, не зная, чему стоит верить, а он фыркнул.

– А теперь Баба считает, что я веду распутную жизнь, – продолжил Джалиль. – Говорит, что мне ничего нельзя доверить, поэтому отдаст дом и все мое наследство другим, если я не женюсь. Говорит, жена и дети меня вразумят. Дадут понять мое истинное предназначение. Но я-то знаю: он просто хочет напялить на меня костюм с галстуком. Вот что он понимает под ответственностью.

– Не понимаю. Почему тогда просто не сделать Амине предложение по-настоящему?

– Потому что я не готов. Мне страшно, ясно? Мне страшно. Столько всего навалилось разом, и я не вывожу. Все слишком быстро. Ты бы женился на той, кого знаешь всего три месяца?

– Может быть. Женился бы, зная, что это все равно рано или поздно случится.

Джалиль смолк, опустил голову и упер руки в бока.

– Еще не поздно все исправить. Ты любишь ее?

– Кажется, да. – Он заморгал, густые ресницы быстро захлопали. – То есть да, люблю. Я не хочу потерять ее. Она потрясающая.

– Ты уверен?

– Да.

– Не похоже.

– Ты о чем, чувак?

– Бро, чего ты хочешь?

– Что?

– От жизни. Чего ты хочешь? – спросил я Джалиля, будто это был я.

– Не знаю, наверное, я просто никогда об этом не думал. Все было хорошо, когда я делал что-то одно, потом другое и ни к чему не привязывался. Я прикрывался учебой в универе, чтобы создавалось впечатление, что я чем-то занят, но на самом деле мне плевать. Я просто хочу, чтобы все было хорошо, понимаешь? – Джалиль отвел взгляд. – Хочу, чтобы все было хорошо. Но понятия не имею, кем хочу стать и чем заниматься.

– Ну, ты должен сам это выяснить. Нельзя просто стоять и ждать, пока жизнь проходит мимо, иначе она пожрет тебя изнутри. – Джалиль сидел и кивал, а я, как только слова слетели с языка, задумался, кому на самом деле говорю их – ему или все же себе. – Еще не поздно все исправить. – Я подвел итог, как заправский психотерапевт, готовый помочь всем вокруг, кроме себя.

Если можно увидеть, как мир всем своим грузом падает на плечи человека и давит его, – вот, смотрите. Какая замечательная проблема – жениться на любви всей своей жизни ради горы отцовских денег. Какая роскошь – хотя бы видеть умирающего отца. Знать, где его похоронят, где его искать. Какая роскошь – остаться с чем-то большим, чем ничто; большим, чем потеря и травма. Но все мы несем свой крест, какой бы тяжестью он ни обладал. Он давит только потому, что лежит на наших плечах. И кто из нас обменяет свой крест на крест другого, когда мы не знаем его тяжесть?

Джалиль шмыгнул носом, уронил голову на руки и заплакал. Я обнял его, как только что усыновленного сироту, как бродягу, которому дал ночлег.

Я вошел в свой кабинет и скинул куртку, шарф, перчатки, сумки – все, что тяготило меня – на пол и рухнул на стул. Тело, как деревянное; суставы щелкают и скрипят, как ржавые качели; ноги и руки отваливались, как растянутая резина; в виске пульсировала боль. Но за всем этим была другая усталость – не физическая, не моральная и даже не душевная; усталость, которой еще нет названия. К счастью, был административный день, и детей не было. В школе царили ощутимые мир и тишина. Я решил не ходить на тимбилдинговые собрания и провести день здесь, у себя в кабинете, который был не то тюрьмой, не то убежищем – сам не знаю.

Прости, что вчера так вышло. Я знаю, что этот разговор был для тебя важен. Ты сегодня в школе? Х. – Я ответил на имейл Сандры. Она точно была в школе. Нет, я не видел ее, просто если бы ее не было, меня бы спрашивали про нее.

Большую часть дня я сидел и смотрел в дальнюю стену кабинета, наблюдая за ходом времени, которое застыло. Минуты шли, но ничего не менялось. Я распечатал то, что написал, сложил в конверт и сунул в карман. Я прошел по школьным коридорам, с другим ощущением в этот раз – амбивалентности, осцилляции между двумя состояниями разума, между двумя мирами.

Я постучал в дверь миссис Сандермейер и вошел. Она состроила серьезное лицо, будто позировала для портрета. Не успел я заговорить, как она уже настроилась слушать.

– Если у вас найдется минутка, я просто хотел сообщить, что…

– Конечно, слушаю, – сказала она.

– Не знаю, как это сказать, но… я хочу уйти. Уволиться из школы. – Я достал конверт из кармана и положил на стол. – Я не справляюсь. Каждый день здесь все хуже и хуже. Как будто я дышу смогом. Темным, серым смогом. Он невидим, но всегда здесь. Я ощущаю его кожей, в легких. Кашляю и задыхаюсь. Он не рассеивается. Смог есть всегда, иногда гуще, иногда легче, но он всегда есть. В последнее время его все больше: когда просыпаюсь, когда иду спать, посреди урока, всегда. Порой я просто смотрю в никуда и внутри такая пустота, и я не знаю, сколько времени так сижу – иногда минуту, иногда час. Я могу целыми днями просто смотреть в никуда.

Представьте, что в вас заперт… когтистый зверь, и у него кончается воздух, и он скребется, чтобы вырваться наружу. И чем меньше у него воздуха, тем сильнее он скребется, стремится вырваться и тем больше вас ранит. И все, что вы можете сделать, – это сохранять внешнее спокойствие, потому что никто не знает об этом звере. Никто не знает, иногда даже вы сами.

Я сам был в шоке, что высказал ей все это. И тут же пожалел. Я пытался сдержаться, но не смог – каждое воспоминание, каждый укол боли, каждая сердечная судорога, каждая душевная рана, каждая слеза накатили на меня. Хотелось рыдать даже от счастливых мгновений, радости, смеха, улыбок, потому что я знал, что больше не познаю их: корабль уплыл, а я остался один на острове. Миссис Сандермейер так и сидела в своей портретной позе, как будто ей было все равно, до лампочки, или она просто не осознала сказанное мной. Да ей плевать.

– Так что я должен уйти. Вот заявление. Но никто не должен знать – ни студенты, ни учителя. Никто. Не хочу никаких прощальных открыток, тортика, проводов и так далее. Просто хочу исчезнуть и жить дальше, занимаясь тем, чем хочу.

Глава 26

Бруклин, Нью-Йорк; 8.08

Майкл открывает глаза в тишине. Он лежит на одноместной кровати, окруженной голыми стенами, в бруклинской квартире без окон. Рядом с кроватью двухместный диван, с другой стороны стоит письменный стол с каким-то декором, благодаря которому жилище выглядит не таким временным.

Он садится на кровати и вытягивает ноги вдоль пола из красного ламината. Из-за двери не доносится никаких звуков, значит, те, с кем он делит квартиру, уже на работе. Он познакомился с ними вчера, с мужчиной и женщиной, чьи имена даже не попытался запомнить. Мужчина был невысокий и старался восполнить нехватку роста дурацкими шутками, на которые Майкл лишь неловко посмеивался, а женщина то и дело болтала про своего бывшего, с которым все еще спала; все эти разговоры заставляли его отключаться и уплывать в мечты, в основном о Белль. Теперь он может сказать его: Белль. Он знает ее имя, и от этого в сердце что-то трепещет, как птица.

Гостиная настолько большая, что в ней можно устраивать пробежки. Майкл подходит к окну посмотреть на вид, но он загорожен соседним зданием с граффити на стене и лежащим на тротуаре снегом – чистым, мягким и белым. Майкл садится на диван с чашкой чая, смотрит на гитару в углу комнаты и жалеет, что бросил музыку. Здесь ему спокойно, как уже давно не бывало. Может, дело в месте или в ней.

Он выходит из дома и направляется к станции метро на Морган-авеню. Под ногами мягкий пушистый снег, но пальцы от него мгновенно замерзают. Майкл идет мимо промышленных зданий, переделанных в апартаменты, заснеженной баскетбольной площадки и думает, каково было бы на ней сыграть. Ехать в поезде, через весь город, днем – странно. Странно, но кажется привычным, будто он делает так каждую неделю. Он обводит взглядом пассажиров вагона, они этого не замечают.

Метро Нью-Йорка запутанное, карта похожа на изображение центральной нервной системы человека. Только ньюйоркец поймет, как тут не потеряться. Он выходит из вагона и пересаживается на красную ветку, до 135-й улицы. Он называет ветки по цветам: красная – до Гарлема, зеленая – до Бронкса, серая – до Бруклина. Белль сказала, что глупо запоминать ветки по цветам, когда он спросил, как до нее добраться, и вместо этого предложила систему с буквами, которая показалась ему еще глупее, особенно когда Белль сказала про «районные маршруты».

Майкл сходит на 166-й улице и оглядывается. Помнится, Белль говорила – во время их долгой загадочной прогулки, – что здесь недалеко есть ресторанчик, где готовят соул-фуд и изумительные торты, и он подумал, что неплохо было бы купить пару кусочков. Шоколадный для нее и морковный для себя. По дороге к ресторану он видит банкомат. Подходит, вставляет карту и смотрит баланс: 1452 доллара. Глубоко вздыхает. Нет ни паники, ни спокойствия, только слабое смирение с тем, что это значит и что его ждет. Нельзя забывать, зачем я здесь. Майкл берет десерты в кафе, возвращается в метро на синюю ветку и едет до 135-й улицы.

– Его нельзя не заметить. Это высокое бурое здание в трех кварталах от станции. – Она дала четкие простые инструкции, а он все равно заблудился. Майкл смотрит на вершины зданий. В конце концов, находит дорогу благодаря картам в телефоне. Он поднимается на лифте и стучит в темно-красную дверь. Белль открывает.

– О, привет! – произносит она нараспев. – У тебя получилось!

– Вполне себе получилось, – улыбается он.

На ней длинное струящееся платье с узором, облегающее стройную фигуру. Голова замотана в шелковый шарф.

– Проходи, – говорит она по пути в кухню через сквозную гостиную. – Я кормила кошку.

Он осматривается и садится на кожаный диван, стараясь стать как можно меньше. Широкоугольный телевизор выключен. Его взор привлекает книжная полка слева. На ней картины – одни на холсте, другие на стенах – с эзотерическими богоподобными фигурами, каждая из которых напоминает ее очертания.

– У тебя очень красиво.

Из-за огромной напольной статуэтки в азиатском стиле выходит кошка. Она странно прихрамывает, на ошейнике маленький бубенчик.

– Я надела ей бубенчик, потому что она часто уходила и терялась. Ее сбил автомобиль, и ветеринару пришлось ампутировать ей лапку.

– Бедолага, – говорит Майкл, надеясь, что звучит искренне.

– Это было до меня. Я взяла ее из приюта. Влюбилась в нее с первого взгляда, – смеется Белль. – Ее зовут Моника.

– О, как Монику из «Друзей»?

– Нет.

– Монику Селес?

– Не-а.

– Монику Левински?

– Не…

– Так, у меня закончились Моники.

– Как певицу Монику [32].

– А, точно.

Она берет кошку и начинает гладить.

– Ты ведь дружишь с кошками?

– Да, конечно, – отвечает он, убеждая скорее себя, чем ее. Она протягивает ему кошку, как будто хочет, чтобы он подошел и взял ее.

– Может, в следующий раз, – говорит Майкл и нервно посмеивается. За окном ясный день, но у Белль задвинуты шторы, горят свечи и тлеют ароматические палочки с шалфеем, так что в квартире витает атмосфера полуночного мистического сеанса.

– Снимай куртку, не бойся, – смеется она, – и устраивайся поудобнее.

Ее смех успокаивает. Он расслабляется и снимает куртку, шарф, ботики и растягивается на диване, занимая куда больше места, чем прежде.

– Так, не перебарщивай, – хихикает она, подойдя к нему с чашкой теплого напитка.

– Чай? – улыбается он, затем и она улыбается, напоминая ему, как давно уже никто не дарил ему улыбки. – Я принес пирожных. – Он передает коробку, она жадно хватает ее, а через пару минут приносит пирожные на блюдцах. Белль садится рядом с ним на диван, подогнув ноги. Из угла доносится пение с хрипотцой, играет акустическая фолк-музыка. Они пьют чай, едят пирожные и наслаждаются своим уединением.

– Майкл, мы уже не первый раз встречаемся, но я так ничего о тебе и не знаю, – говорит Белль, сделав глоток.

– Что ты хочешь узнать?

– Ты о себе совсем не говоришь.

– Ладно. Так что ты хочешь узнать?

– В этом-то и дело, ты не должен спрашивать меня.

– Мне что, просто говорить?

– Да!

– Про себя?

– Именно.

– Не знаю. Я к такому не привык. Мне некому обычно рассказывать. В смысле, люди есть, но мне все равно одиноко, даже если рядом кто-то знакомый.

– У меня тоже такое было. Ну, по большей части. – Она замолкает и вздыхает, глядя в чашку с чаем. – У меня была большая семья. Я росла с двоюродными братьями и сестрами и с дедушками и бабушками, но потом меня усыновили, но ты об этом знаешь. Потому что я об этом рассказываю.

– Да, но тебе легче, потому что ты…

– Потому что я что?

– Ничего.

– Ты хотел сказать «женщина», да?

– Нет.

– Да, хотел. Ты почти сказал, что я говорю больше тебя, потому что я женщина.

– Неправда! Я хотел сказать, что ты… ты… художник. Ты более креативная и экспрессивная, чем я. Ты рисуешь и все такое.

– Ага, так ты не только патриархально настроенный сексист и мизогинист, ты еще и бессовестный лжец. Р-р-р-р. Мужики ужасны. – Она понарошку ударяет его в плечо, а он изображает боль.

– А ты мизандристка! Это жестокость, вызванная ненавистью к какому-то гендеру.

– Нет, это жестокость, вызванная твоей тупостью.

Она метнулась на него с кошачьей стремительностью, но Майкл перехватил ее и повалил на диван, они начали бороться. Он крепко обхватил ее руками.

– Ты ведь понимаешь, что я тебя поймал?

– Возможно. Возможно, я и хотела, чтобы ты меня поймал.

– Ха!

– Возможно, я мазохистка, и теперь осталось лишь достать наручники, плетку и цепи, которые я упрятала под этот стул.

Он медленно ослабляет хватку.

– Вообще звучит довольно интересно, – ухмыляется он.

– Ах ты извращенец.

Она возвращается на диван, берет чай и со зловещей улыбкой вытягивает поверх него ноги. Я дорожу каждым мгновением с ней; дорожу этой радостью, этим смехом. Он смотрит на нее, всматривается в нее.

– Что? – спрашивает девушка, очевидно смутившись.

– Ничего.

– И все-таки я хочу узнать о тебе больше… Расскажи про свое детство.

– Ну, я вырос в том же комплексе, где мы сейчас живем.

– Стоп, в комплексе?

– Да.

– В гостиничном комплексе с бассейнами и румсервисом?

– Что? Нет! – смеется он.

– В комплексе?

– Да, в комплексе. Это социальный жилой комплекс, район, как вы там их зовете – социальное жилье, праджекты?

– А-а. Здесь это значит совсем другое.

– Я понял.

– И каково это?

– Прямо как в стереотипных историях о голодных черных детях, но все было не так уж плохо. Мне столько всего нравилось в детстве. Помню, отец часто заставлял меня читать, чем я и занимался. Даже после его смерти. А еще мы носили всякие спортивки и джинсы огромного размера, мешковатые, спустив ниже пупка, и кроссовки «эйр форс»…

– ТЫ?! – вскрикнула она. – Да ладно. – Ее разрывает от смеха. – Представить не могу.

– И не надо, поверь. Слава богу, у нас тогда не было телефонов с камерами.

– Да, точно.

– А ты? Какой ты была в детстве?

– Я была богиня панков, с волосами торчком, в чокере под собачий ошейник и анархистских футболках. Устраивала псевдоколдовские обряды, наводила порчу на своих школьных обидчиков и слушала тяжелый металл.

– То есть ты не особо изменилась? – говорит он, а ее улыбка переходит в смех. Вот бы поймать эту улыбку в баночку и носить с собой. Или даже клонировать тысячу раз и выпустить в тюрьмы, наркоманские подворотни, места ссор и войн, в неблагополучные семьи и прочие места, так нуждающиеся в надежде.

– Тебе приходило в голову, что жизнь могла сложиться совсем по-другому? – спрашивает Майкл.

– Постоянно приходит. Все время задаюсь вопросом, то ли выбрала и правильно ли поступила, даже если уже не могу ничего изменить.

– Так что иногда просто смиряешься с судьбой?

– Судьбой? Да на хрен этот бред, – бескомпромиссно заявляет Белль. – Я не верю в чушь, будто все предрешено. Посуди. Все эти смерти и разрушение, умирающие младенцы, семьи, которые расстаются на границе, эти бессмысленные войны, гибель сотен людей в странах, которые даже в новости не попадут, и все просто живут, как будто ничего этого нет. А я, значит, должна сказать, что ж, такова судьба, потому что у меня новая машина, работа, повышение, или потому что у меня взаимная увлеченность другим безмозглым представителем нашего вида?

– Но ведь в мире есть и красота.

– И это обусловливает существование всего того уродства? Знаешь, мы, люди, по идее самые развитые существа, созданные по образу и подобию какого-то всеведущего божка, слишком ленивого, чтобы что-то сделать. Божка, который лучше будет смотреть на войны, но не остановит их. А мы не можем признать наконец один фундаментальный факт, который и так всем известен: никто из нас ни хрена не знает, зачем мы живем, а однажды нас и вовсе не будет, чтобы это выяснить.

Мы живем на поверхности камня, который вращается вокруг другого, большого и огненного камня на огромной скорости, во вселенной, полной миллиардов и триллионов камней, и все равно имеем наглость считать свои жизни значимыми.

Надуваем грудь колесом от собственной важности, но забываем, что истинную ценность можно найти лишь в осознании нашей ничтожности. И только поняв, что все вокруг не имеет смысла, мы увидим то, что имеет. Там увидим и красоту. Там найдем истинных себя.

Майкл не сводит глаз с Белль. Он околдован ее чарами: царица вуду, шаманка, жрица. Она смотрит на него, и ее взгляд переносит его в другие миры.

– Прости, у меня есть некоторая склонность к гиперболическим тирадам, – говорит она.

– Склонность? – Она смотрит слегка смущенно. – Никогда не извиняйся за то, какая ты.

Она опускает взгляд. На секунду погружается в себя. Снаружи Белль кажется спокойной, но внутри нее бушует буря.

– Есть фильм, который мы должны посмотреть. Любишь документалки?

– Обожаю! – восклицает он радостно, тон их беседы меняется. Солнце начинает садиться, унося с собой дуэт багрянца и лазури.

$1426

Глава 27

Гарлем, Нью-Йорк; 3.33

– «Дэ-Эн-Эр [33]», – читает Белль, заметив тату у Майкла на ребрах, прямо под грудью. – Что это значит?

– Ох, эм, просто кое-чьи инициалы, как напоминание.

– Поэтому тату близко к сердцу?

– Вроде того.

– Вранье. Но ладно, не буду к тебе приставать.

– Твой ум тебя до добра не доведет.

– Мой ум других до добра не доведет.

Они лежат в уютной тишине, какая бывает между влюбленными.

– Я думала, тебя это оттолкнет, – говорит Белль.

Она положила голову ему на грудь и гладит его живот, а Майкл перебирает ее кудряшки. В комнату льется лунный свет, превращая белые стены в флуоресцентно-синие, в самый темный оттенок кожи, обратный оттенку греха. Ее дом – как заповедник, как убежище от жестокости мира.

– Вот почему вышла из вагона, когда сказала все это. Это даже была не моя остановка. Если честно, я думала, что ты больше не захочешь видеться.

Майкл перебирает ее волосы и смотрит: как она вздыхает, как хлопает ресницами, которые он считает в мерцании свеч.

– Не стоило волноваться, – уверяет он ее.

– Но я волнуюсь. Ты не понимаешь. Многих парней это отталкивает. Сначала идут шуточки про тройничок, но потом это начинает давить на них. Они задумываются, а что скажут знакомые, друзья, семья.

– Слушай, ты была в отношениях, у вас не сложилось. Зачем тащить груз прошлого в будущее?

– Сложно не тащить…

– Понимаю.

– Особенно с мужчинами. – Она колеблется, но, вздохнув поглубже, продолжает: – Меня тянет к вам. Но вы мне не нравитесь. Я уже очень давно не была с мужчиной.

– Даже не знаю, что должен испытывать по этому поводу.

– Благодарность за везение, – произносит Белль как будто в порыве благоговения. – У тебя совсем другая аура. Мирная.

Между ними ложится тяжелая, отстраняющая тишина. Он молчит и ждет, когда она заговорит.

– Я просто не понимаю, почему мужчины такие. Почему мир такой. Взрослые мужчины свистят и отпускают шуточки вслед девочке-школьнице из Бронкса, потому что у нее начала расти грудь; иммигранткам из Западной Африки в Париже приходится вставать на панель, чтобы их семьи на родине не голодали; женщин насилуют в Южной Африке, насилуют в Конго, насилуют в Судане, насилуют в Креншоу, насилуют в Гондурасе, насилуют в Баия, насилуют в Мьянмаре, насилуют в Индии, насилуют в Испании, насилуют в Ирландии, насилуют, насилуют, насилуют, насилуют, насилуют, насилуют, насилуют, насилуют, насилуют, насилуют, насилуют, насилуют…

Что происходит со словом, если повторять его много раз подряд? Оно теряет смысл? Становится ли яд таким сладким нектаром, что мы считаем это нормой? Что мы не видим, как он нас убивает? Как этот яд убивает женщин? Лесбиянок, би, транс-женщин, особенно если они еще и черные? Вот ты знаешь? Ты это знаешь?

Ты понимаешь, как сложно видеть и знать все это, но продолжать жить, потому что надо, жить в этом мире, зная, что за тебя никто не заступится, только ты сама? Я бы лучше швырнула мир в тот же самый огонь, куда, как чучел, бросали женщин, черных, гомосексуалов, и смотрела бы, как он сгорает в пламени, и жила бы дальше.

Майкл притягивает Белль к себе. Он чувствует, как она плачет. Знает, что она плачет, даже не видя этого. Он знает, что она плачет, потому что плачет сам. И в это мгновение, в этот миг неистовой эмоциональной синхронности он с ней рядом. Он понимает, какой сильной ей приходилось быть всю свою жизнь, сколько пришлось преодолеть без единой возможности отдохнуть от этого. Я не хочу подарить ей целый мир; нет, я хочу забрать его у нее, снять с ее плеч и положить к ногам. Хотел бы я сказать ей, что существует жизнь без бремени, жизнь без страдания, жизнь, где каждый день не суд, не испытание на прочность и не страдание. Хотел бы я свести надежду будущих поколений к этому моменту и показать, что однажды все оправдается. Вся боль и все страдание, и когда-нибудь мы станем жить в мире людей, провозгласивших себя свободными. Но я не могу, в моих силах только быть здесь; мне нечего ей дать, нечего дать даже самому себе. Мои руки еще пустее сердца; сердца, которое истекло кровью досуха.

Белль смотрит на него, слезы в ее глазах – как водопад; отринувший мир окрыленный любовник летит к обжигающему солнцу. Вот бы покинуть это место навсегда! Они целуются. Ее мягкие ласковые губы пробуждают воспоминания о том, каково быть живым. Туча, окружающий Майкла смог начинает рассасываться. Ее уносит в сторону, назад в неведомое, которое ее породило. Белль ложится сверху. Ее тепло бесконечно. Ее сердце – маяк, а Майкл – сбившийся с курса корабль.

Она тихо бормочет на незнакомом языке и, с нежностью в каждой подушечке пальцев, скользит по нему ладонью: от пупка, по животу к груди, как будто исследуя его тело.

Белль перекидывает через Майкла ногу и поглаживает его внутренней стороной бедра. Он возбуждается, пах приятно трется о ее тело. Она ласкает его через одежду, одновременно целуя в шею. Изо рта у Майкла вырывается облачко дыхания. Она целует его снова. Его дыхание становится прерывистым. Грудь вздымается и опадает, с каждым разом ускоряясь. Она сладко стонет, и стон этот разносится эхом по залитой лунным светом комнате.

Она осыпает поцелуями его щеку. Он поворачивается к ней – губами к ее губам, они сливаются в священном танце поцелуя. Теперь Майкл сверху. Белль обхватывает его руками и ногами. Они во власти друг друга, в свободе друг друга. Он спускается к ее шее, она стонет выше, он сжимает ее грудь. Белль изгибается: Майкл снимает с нее легкое узорчатое платье и кидает в сторону. Целует ее соски, гладит нежную кожу грудей. Спускается ниже, жадно блуждая ртом по пространству ее тела; от груди к ребрам, от ребер к животу, от живота к пупку и ниже, между бедер. Они держатся за руки, переплетая пальцы, она закидывает ноги ему на плечи. Майкл целует ниже, в половые губы, раздвигая их языком, ища жемчужину ее венца. Царица без царства, крепость, взятая без штурма. Благословенны святые меж нас; благословенны те, кто благословен касаться, благословен любить.

Ты – энигма, загадка, северное сияние в моих ночных небесах, детская фантазия взрослого мозга. Ты – лунная гармония, сочиненная в ладу спокойствия; струнный оркестр, играющий на десятке солнц, что пылают; ты – слезы последней звезды, что сияет. Ты – кальпа в едином вздохе, чистое ощущение, сердцу моему отдых, ты задаешь ритм сердцебиению, как руки наших предков на барабанах.

Без ног я бы бежал к тебе; без глаз видел бы только тебя; без слуха слышал бы голос твой; без рук, лишь твою кожу ласкал; без губ я бы тебя целовал; без носа чувствовал запах твой; без сердца любил бы только тебя. Ты создана для меня.

Апогей ее стонов поднимается и накрывает их океанской волной, очищая, как священный обряд омовения. Они любовники, они любовники, они – любовь.

В Бруклин Майкл возвращается по районному маршруту. Сидит и смотрит на усталые, вымотанные лица сидящих рядом людей. Четыре утра. Он слишком хорошо знает это время суток. Он выходит на Морган-авеню и идет домой пешком. На улицах тихо, прохладно и недружелюбно; растаявший снег похож на жидкость с другой планеты.

Он как можно тише отпирает большую красную входную дверь и в темноте идет к своей комнате. Закрывает дверь и медленно раздевается. Садится на край кровати и смотрит в стену. Смотрит и смотрит, и смотрит.

$1351

Глава 28

Станция Пекхэм Рай, юг Лондона; 19.58

В небе, затянутом серыми тучами, гремело. Шел ливень. Я стоял на станции. Самые смелые решились идти пешком. Мое терпение лопнуло, как воздушный шар, я вышел со станции и зашагал по главной улице, мимо Макдоналдса, магазина «Все по 50», благотворительной лавки, парикмахерской.

– Поверить не могу, что он тут живет, – пробубнил я себе под нос. Намотанный на голову шарф уже начал промокать насквозь. Ведь пятнадцать, даже десять лет назад мистер Барнс ни за что не поселился бы в Пекхэме. Он бы не вынес такого количества людей, говорящих на чужих языках, шума церквей по воскресеньям и мальчишек в капюшонах и спущенных до бедер спортивных штанах. Я был таким мальчишкой. Мы дрались в Макдоналдсе или всяких подворотнях, и только самые шустрые могли вырваться и побежать рассказывать, что случилось. Мы все этого хотели – заявить другим, что с нашей жизнью что-то происходит. А иногда мы приезжали сюда с родителями, дядями и тетями, чтобы купить только нам известные продукты, пообщаться на известном только нам языке и восславить Господа так, как могли только мы. Мы веселились, заводили друзей, и пусть жизнь была несладкой, это была наша жизнь.

Я едва узнавал это место. Дошел до конца улицы, свернул направо, прошел мимо библиотеки и «Пекхэмского принца» [34]. Попетлял проулками и наконец добрался до его дома. 276. Я стоял перед дверью, решив урвать миг передышки от нестихающего ливня. Постучал трижды, нерешительно. В доме послышался скрип ступенек, шарканье ног по полу, зажегся свет, и дверь наконец открылась. Мистер Барнс. Его лицо стало палитрой базовых цветов: синяки над скулами, красный кровоподтек на губе и зеленая зависть в глазах, которая, кажется, не утихнет. Он уставился на меня, будто не в силах произнести что-то связное.

– Что ты здесь делаешь?

– Навестить пришел, – ответил я, пытаясь пройти внутрь. Мистер Барнс заколебался, но все-таки пригласил меня войти. Я устроился в гостиной и огляделся: стены бело-кремового оттенка и мебель из «Икеи».

– Принести тебе чего-нибудь?

– Чаю, пожалуйста.

Он вернулся с чашкой чая для меня и стаканом другой жидкости для себя. Я посмотрел на Барнса: он вперил взгляд в выключенный телевизор на стене.

– Вы ничего рассказать не хотите?

– Что, например? – спросил он.

– Например, что произошло.

– А что? Ты, наверное, что-то слышал. Так что уже знаешь. Поэтому и пришел.

– Все на работе очень вам сочувствовали: «На мистера Барнса напали, его ограбили». Но я-то знаю, что на самом деле случилось. И хочу услышать правду.

– На фига? Тебе-то что до этого? Ничего не произошло. – Он слегка повысил голос, смотря на меня.

– Вы лжете. Я знаю, потому что все видел! Я все видел, ясно? Видел вас на том мосту.

– Что?! – подскочил он.

– Какого хера вы там забыли?

– Ты там был?!

– Вопрос в том, почему вы там были. Вы ведь знаете, что делают в этом месте. За дозой туда ходили или как?

– Да отвали ты. Ты ничего не знаешь. Ты видел, как меня избили, и ничего не сделал…

– Вы наркоту покупали, что я должен был сделать?!

– Позвонить в полицию.

– Чтобы меня арестовали? Вы что, не понимаете, как все в этой стране устроено? – Он молчал. – И там были наши школьники.

– Нет, не было.

– Наши, блять, школьники.

– Они видели меня? Черт. Я могу лишиться работы.

– Это куда важнее работы. Они могут лишиться будущего! Разве вы не осознаете, что своими руками запираете их в этом порочном кругу?

– Но я просто…

– Да, вы просто в очередной раз решили развлечься, но у них нет выхода.

– Ты меня в этом обвиняешь? Ты там был, но ничего не сделал.

– И все равно вы – часть этой проблемы.

– Проблемы? Ты кем себя возомнил? Ты ничего не знаешь ни обо мне, ни о моем прошлом, ни о моем детстве. Кто ты такой, чтобы судить? Что, рассказать тебе про моего отца-насильника и мать-алкоголичку? Или ты приехал через весь город, чтобы читать мне нотации? Тебе же плевать. Ты мудак, который приперся сюда с видом наставника, такого мудрого и великого, а сам-то ничем меня не лучше. Ты здесь для самого себя. Потому что чувствуешь себя виноватым и не можешь с этим справиться. И разница между нами в том, что я с этим справиться могу. – Мистер Барнс залпом осушил жидкость из стакана.

Он был прав. Мне было наплевать на него. Бремя вины было слишком тяжелым, и я пришел только затем, чтобы внутренний голосок облегчил этот груз, сказав, что я поступил правильно.

– Я выясню, что это за щенок, – проревел он. – И закрою его. И тебя закрою заодно, – сказал Барнс, тыча в меня пальцем.

– Да пошел ты. – Я хотел врезать ему, но вместо этого оттолкнул его руку и ушел, хлопнув дверью.

* * *

Я не видел Сандру уже несколько дней, возможно, она меня избегает. Или я ее избегаю. Казалось, что так, но в то же время я то и дело вытягивал шею, высматривая ее в школьных коридорах. Я подошел к своему кабинету, где уже выстроилась линейка учеников со всезнайкой Алексом во главе. Я открыл им дверь, остальные подтянулись только после второго звонка. Дуэйн бежал ко мне с другого конца коридора.

– Сэр, простите за опоздание, – сказал он, запыхавшись и явно ища прощения. Я был удивлен: для него это вообще не опоздание. Однажды он пришел лишь к концу урока и, заглянув в дверную щель, сказал: «Счастливо, сэр», – а потом позвал с собой одноклассника. Тогда его наглость ошарашила меня, как и его извинение сейчас. Я кивнул ему. Он с благодушным облегчением вошел в класс.

– Сегодня мы разбираем «Бегущего за ветром», но прежде спрошу: кто из вас почитал о книге? – спросил я без особых ожиданий. Руки подняли те же, что и всегда. А потом медленно потянул руку Дуэйн. Я с подозрением посмотрел на парня, не веря ему.

– Ладно, тогда кто объяснит нам, кто такие беженцы?

Дуэйн на задней парте поднял руку. Я заметил, как поменялся язык его тела, как прямо он теперь сидел, какой вытянутой была рука, – весь его вид был неузнаваем. Я осмотрел класс в надежде, что кто-то еще захочет ответить. Вперился в Алекса на первом ряду, почти моля его что-то сказать. Он вяло поднял руку.

– Алекс!

– Это когда кто-то едет за границу, чтобы улучшить себе жизнь?

– Попытка хорошая, но не совсем верно.

Я не сразу повторил вопрос. Дуэйн сидел все в той же позе. Пришлось спросить.

– Да, Дуэйн?

– Сэр, я думаю, беженцы – это люди, которым пришлось бежать из страны ввиду политической обстановки – например, войны, конфликта или беспорядков, или из-за преследований.

– Молодец. – Я попытался скрыть свое удивление. Часть меня его ненавидела. Знаю, это неправильно, но я решил, что ему придется стараться куда усерднее, чтобы вернуть мое расположение.

– Идем дальше. Я хочу, чтобы вы выполнили небольшое письменное задание. Представьте, что вы беженец. Каково будет вам уехать из Лондона в другой город или страну из-за политических конфликтов или преследования? Как вы будете себя чувствовать? Как это отразится на вашей семье? Что вы возьмете с собой?

Они опустили головы и начали писать. Я наблюдал за Дуэйном.

Он работал с двойной скоростью по сравнению с остальными. Был максимально сосредоточен. Пока он писал, я то и дело вспоминал, как он сидел, развалившись на стуле, с руками в штанах и хмурым взглядом.

– Отложите ручки. Так, кто-то хочет прочитать, что он написал? – В воздух взметнулась рука. – Давай.

– Мне было бы страшно. Лондон – это мой дом, единственное место, которое я знаю. Тут мои воспоминания и близкие люди. Меня бесит моя семья, мы постоянно ссоримся, но я буду плакать и скучать по ним, если нас разлучат. Я бы хотел, чтобы, где бы я ни оказался, меня приняли и хорошо со мной обращались, потому что мне будет очень плохо.

– Спасибо, Джонсон. Итак, класс, недавно я услышал интересную фразу про идентичность и предрассудки, близкие к тому, что мы сегодня обсуждаем: «Они придумали себе образ «не такого» и отвергают тебя за то, что ты им являешься». Как вам кажется, что это значит? В чем смысл этой фразы? – спросил я, записывая на доске. Класс сидел тихо, в воздухе повисли неуверенность и нежелание говорить.

– Может, это про страх… сэр?

Я узнал голос. Повернулся – и вот он, Дуэйн, с поднятой рукой, готовый дать развернутый ответ.

– Продолжай, – сказал я с любопытством.

– Ну, люди боятся того, чего не понимают. Если они не могут понять, то могут притвориться, будто этого вообще не существует. Игнорировать это и надеяться, что с ними такого не случится. Мы так же игнорируем бомжей, как весь мир игнорирует беженцев. Мы видим их, но надеемся, что с нами такого не случится.

Дуэйн медленно опустил руку, словно оружие. Звонок удачно прозвенел во время паузы, возникшей, когда Дуэйн закончил. Я удивился, сколько времени прошло. Быстро всех отпустил.

– Дуэйн, – остановил я его уже у двери. Кивнул, чтобы он подошел. Парень оставил друзей и трусливо зашагал к моему столу.

– Ты сегодня отлично отвечал, – произнес я как можно более обыденно. – Откуда все это взялось?

– Ну, я читал капец.

– Читал… капец?

– Много. Я много читал. Вы же постоянно говорите нам читать и получать знания, так что я решил попробовать. Удивительно, как много можно узнать самому.

– Серьезно, ты молодец.

– Спасибо, сэр. – Он кивнул мне и поднял руку, чтобы удариться кулачками. Я посмотрел на его кулак, затем на него. Мы ударились кулачками. Его лицо расплылось в не знакомой еще мне улыбке – улыбке одобрения, радости. Такие вот маленькие вещи.

– Кстати, Дуэйн, вы выиграли в баскетбол?

– Да, сэр! Прошли в финал чемпионата.

– О, поздравляю!

Он уже зашагал к двери, но на полпути остановился, обернулся и сказал:

– Сэр, я хотел сказать спасибо.

– За что?

– За, ну, за поддержку в учебе. И за то, что не смотрите на меня, как на тупого или неблагополучного. – Разочарование в его голосе было почти осязаемым. – Люди вокруг притворяются, будто им есть до меня дело, но вы другой.

– Дуэйн, это много для меня значит. Большое спасибо.

– Да, да, ладно. Не перебарщивайте только.

Я расхохотался оттого, как запросто он это сказал.

– Я еще докажу, что вы были правы.

– Что ты имеешь в виду?

– Вы тогда опять произнесли долгую безумную речь, как президент какой-то страны, а потом сказали мне, что «все мы кометы, как мы можем не светить?». Вот я и докажу, что вы правы. Буду хорошо учиться, получать высокие оценки. И буду светить.

Он пошел на выход.

– Сэр, – сказал Дуэйн, обернувшись.

– Да, Дуэйн?

– А вы придете на финал?

– Когда?

– На следующей неделе…

– Ух ты! Да, конечно, я буду здесь.

Меня насквозь пронзила гордость за него. Дуэйн молнией вылетел из двери. А я сидел за столом и плакал от радости. Решил проверить почту, чтобы отвлечься от наплывших эмоций.

Майкл,

В последнее время я много о тебе думала… хотя это слабо сказано. Не знаю, как еще это назвать. Странно, потому что каждый раз, как кто-то намекал мне про тебя, что между нами что-то есть или могло быть, я смеялась, будто это глупости: «Ха! Кто, Майкл? Этот головастик? Ну, нет!» Сначала мне казалось, что люди просто выдумывают на пустом месте, потому что часто видят, как мы общаемся, или потому что здесь больше нет черных, так что мы, конечно же, должны пожениться. Но со временем я постепенно начала относиться к этому иначе. Относиться иначе к тебе. Я наблюдала за тобой – как ты общаешься с людьми, с учениками, с коллегами. Наблюдала, как ты ходишь по школе, замечала, если тебя нет; тогда я грустила, а когда ты приходил, я радовалась. У меня появились к тебе чувства. Мне хотелось быть рядом, вместе уходить с работы. Я воображала, как мы возвращаемся с тобой в наш общий дом – ты готовишь, а я занимаюсь своими деревянными поделками в мастерской, – и мне было грустно отбрасывать эти мысли, когда мы расходились в разные стороны. Даже не знаю почему.

Я поняла, что ты мне нравишься, когда… хотя даже и говорить не буду. Если ты уже забыл, это лишь доказывает, сколько я для тебя значу (точнее, не значу), и добиваться большего нет смысла. Тот день многое для меня открыл – о тебе и обо мне самой тоже. А за прошлую неделю ты даже не попытался связаться со мной: позвонить, написать. Даже не зашел ко мне и вообще не предложил поговорить и прояснить что-то. Я не знаю, как еще это выразить, но я очень в тебе разочарована. Не думала, что ты из тех, кому нравится манипулировать людьми и играть чужими чувствами, но если это так, я умываю руки.

Сандра.

Дочитав, я выключил компьютер. Если бы можно было заорать, я бы завопил так, что стекла разбились бы на тысячу кусочков. В сердце запылал гнев. Он распространялся, как лесной пожар, бурлил в венах, готовый их прорвать. На вид я был спокоен, когда выходил из школы, но внутри мечтал взять самое опасное оружие, чтобы посеять в мире хаос. Меня обманули. Предали. Я был зол. Я вышел из себя. Я обратил эти эмоции на себя самого. Я был зол не просто на Сандру, а на растущую тяжесть бремени, свалившегося на меня: Мами и пастор, Джалиль, Дуэйн, работа и я сам. Даже просто существование в собственном теле брало свое: я хотел вырваться, оставить все позади, я хотел стать свободным. Я хотел жить там, где цвет моей кожи не определяет судьбу, где меня не клеймят, где меня не знают. Где я проношусь мимо, как бриз, как легкий ветерок, лучик света сквозь разбитые окна, путешествующий из одной жизни в другую. Я не хотел никого знать. Я не хотел знать даже себя.

Глава 29

Жилой комплекс Пекривер, Лондон; 22.17

Я вошел в дом и, едва открыв дверь, встретил ту же молодежь: они сидели, курили, пуская в воздух облачка дыма, слушали музыку, смеялись и ругались матом. Увидев меня, они затихли. Я пристально посмотрел в глаза каждому. Прошел влево к лифту, но он не работал. Я врезал по кнопке вызова. Подняться на шестой этаж было все равно что зайти в гору, как будто на меня пала Сизифова кара.

Я сильнее стукнул по кнопке. Звук удара эхом отразился от стен.

Я развернулся и увидел, как они смотрят на меня, не двигаясь, – лишь они и я, застывшие в моменте. Они перегородили узкую лестницу наверх: один облокотился на пыльные железные перила, другой развалился поперек нижних ступенек, третий сидел прямо за ним, а еще двое стояли повыше. Не двигались. Я подошел к ним и поднялся мимо первых двух внизу. Сделал шаг к двум стоявшим парням: казалось, один из них как будто раздался вширь. Я сделал еще шаг, и еще, наши плечи столкнулись, я был массивнее, так что он отклонился, когда я шагнул на следующую ступень. Тут кто-то крепко схватил меня за плечо и пробасил: «Эй, громила». Я сжал кулаки, готовясь ударить, и обернулся. Я словно ждал этого момента, желал его. И принял эту жестокость, это разрушение как крест, который сам для себя выбрал. Глаза задергались, вот-вот из них польется. Сердце колотило меня изнутри, будто два кулака.

– Громила, – повторили сзади.

Я повернулся взглянуть ему в лицо. Оно было закрыто вязаной шапкой, натянутой по самые брови, и черно-белой банданой, закрывающей нос, а сверху был капюшон. Видны были только его глаза, а в глазах – целый другой мир, мир, в котором жил и я, мир, из которого я пока так и не смог убежать. Он спустил бандану на подбородок.

– Все хорошо, чувак, все о’кей, – произнес он, теперь лишь слегка касаясь моего плеча, выражая сострадание, которое, я думал, было ему чуждо. Сострадание, которого я искал в мириаде мест, но так и не нашел. А я не смог предложить ничего взамен, обезмолвев от его касания. Удивительно, как лишь одно прикосновение может вернуть тебе чувство, будто ты человек. И у тебя есть дом. И удивительно, как плохо тебя понимают самые близкие, а совершенно чужие могут понять лучше всех.

Я кивнул ему, благодарно и устало, а сам двинулся дальше по узкой лестнице. Я открыл дверь квартиры, где было пусто и тихо, потом, не включая свет, ушел к себе в комнату и лег на кровать.

Эта грусть нападает, как дымка или туман; внезапно, как серость, обволакивающая тебя под водой. Эта грусть пронзает до костей, каждый шаг дается все труднее, поднимает гору вопросов. Насколько долгий этот путь? Сколько я еще могу пройти? Дни переходят в недели, те в месяцы и годы, а твой полет становится бегом, ползаньем, лежанием на месте без сил сдвинуться под этим бременем. Эта грусть… Ты задаешься вопросом, почему она преследует тебя, как призрак, как будто ты виноват не только в своей смерти. Эта грусть, эти эмоциональные качели, ее шепот на таком знакомом языке меланхолии прямо над ухом убаюкивает в вечный сон. О боги, как же мне одиноко! Одиночество – это пустота между ребрами и сердцем; пустота, которую ты уже чувствуешь, но еще не можешь коснуться; пустота, которая растет и растет, становясь пропастью, пустынной бездной, полым туннелем, по которому ползет безысходность. Одиночество – это помощь другим, всем подряд в надежде, что кто-то поможет и тебе. Но никто не помогает. Ты солнце, освещающее чей-то мир, но сгорающее при этом. А все остальные смотрят на тебя в темноте, одного и сгорающего. Одиночество – это изголодавшееся уединение. Уединение без касаний, без нежности, пустое существование, уединение без любви, ответной любви. И вот итог – ты полупустой; ты цветок, чахнущий в темной холодной земле, жаждущий, чтобы лучик света просочился сквозь бетонную трещину.

Мы сидели в тишине его холостяцкой пещеры, меня отвлекали новые картины и видео, которые Джалиль смотрел на ноутбуке. Все это было скучно и муторно, как будто я делал ему одолжение, находясь с ним. Я все рассматривал картины: комета на звездном небе, восемь фаз луны, человеческий силуэт на пасмурном горизонте, где из-за облаков сочится лучик солнечного света.

Я хотел спросить, кто это на картине: он или Баба. Он не говорил, и я решил не спрашивать – нам обоим было не вынести тяжесть грядущего разговора. Между нами вроде бы ничего не произошло за последнее время, но Джалиль научился так хорошо скрывать свои эмоции, что сложно было понять. Может, мы поэтому так хорошо ладили: мы скрывали все отрицательные эмоции и делились друг с другом только тем, что считали нужным. Эта дружба парила в воздухе и неизбежно должна была упасть.

– У тебя что-то случилось? – спросил я наконец, когда он заметил, что я смотрю на него. Он довольно неубедительно изобразил удивление.

– Нет, все хорошо, – ответил он. Я кивнул в сторону ноутбука.

– Оу, – замялся он.

– Все еще пытаешься найти прилежную мусульманскую жену?

Он не засмеялся, даже не улыбнулся ничуть. Я задел его оголенные, ранимые чувства. Он пытался скрыть это, но я видел: ему не по себе.

– Вообще-то я читал про один случай. – Он повернул ко мне ноутбук. – В Америке в больницу доставили мужчину с татуировкой НР – «Не реанимировать». Он был без сознания, и врачи стали спорить о том, правильно ли с точки зрения этики пытаться спасти ему жизнь…

– И чем все закончилось?

– Врачи учли его желание и не стали ничего делать. Он скончался.

– Ого.

– Не совсем понятно, как он попал в больницу. Кажется, хотел застрелиться, но пуля срикошетила.

– Серьезно?

– Возможно. То есть на видео повсюду оружие.

– Где ты про это узнал?

– Ну, я переписываюсь с одногруппниками с философского, мы обсуждаем разные вопросы: от такого до эвтаназии, нищеты, капитализма и так далее. В прошлый раз было веганство: один парень весь мозг нам вынес про пользу растительной диеты. Все на него накинулись, кроме меня, потому что он, наверное, прав, это же этичнее, лучше для природы. Дело в том только, что я никогда не смогу отказаться от мяса, потому что очень люблю курочку, понимаешь, да? – Он засмеялся, как бы ища одобрения. Я бросил на него взгляд и сжал губы не то в улыбке, не то хмурясь.

– Ох, эта шаурма… никогда не наемся, – добавил он неловко и вернулся к ноутбуку.

– Ты ведь так и не рассказал мне, что случилось у вас с Ам… – Я и договорить не успел, как он резко повернулся и пресек меня одним взглядом. – Ничего, не бери в голову.

– Понял. – Он был сам не свой, изо всех сил изображал, что все в порядке. Как когда пытаешься удержать то, что уже невозможно. – Слушай, Джалиль, ты мне очень дорог, очень, – сказал я. Он перестал печатать и посмотрел на меня.

– Это странно и очень внезапно.

– Просто хотел тебе сказать.

– Ладно, но почему ты решил это сказать?

Снова наступила тишина. Не было слышно ни звука, но на сердце у обоих было тяжело. Я обводил взглядом черты его лица, понимая, что вижу их в последний раз. Мысли о них с Бабой и Аминой помогли мне принять будущее и смириться с ним. Подобно паломнику в дороге, постящемуся монаху или священнику, принявшему целибат, я легко шел по своему пути.

Я дежурил на футбольном поле и смотрел, как парни борются за мяч, будто это вопрос жизни и смерти. Хотя, скорее, репутации и позора: все эти толчки, подножки, споры, пока девчонки сидят на трибунах, переписываются и делают селфи на телефоны, которых с ними быть не должно. Лишь одна девушка поступила иначе и пошла играть с парнями. У меня не было сил их останавливать. На меня взглянули пара учеников в ожидании, что я подбегу и наору на их одноклассников, но я лишь пожал плечами – апатия пропитала меня до костей.

Я скучал по времени, когда дежурил вместе с Сандрой. Мы, бывало, смеялись по полдня, пока не звенел звонок. Мы как бы заключили неформальный пакт держаться как можно бодрее и дальше от всепоглощающего рабочего отчаяния. Я так ее и не увидел. Прозвенел звонок. Мистер Барнс был в коридоре у своего кабинета и пытался построить детей в шеренгу. Он был такой мямля, что я и представить себе не мог, будто он способен проявить жесткость. Он поднял голову. Мы встретились взглядами. Он смотрел на меня так, будто хотел разорвать на кусочки. Я смотрел на него, как бы говоря: а ты попробуй. Он переключился на входивших в кабинет детей. В дальнем конце коридора возникла Сандра. Во мне промелькнула толика надежды, как пузырек воздуха между сложенных в молитве ладоней.

Она неспешно шла ко мне. Я остановился, думая, что мы поговорим. Взгляд Сандры был одновременно направлен на меня и сквозь меня – сложно было разобрать. Приближаясь, она ускорила шаг и в итоге промчалась мимо. В меня как будто вонзили нож.

Я пришел в свой кабинет и рухнул в кресло. Дыхание учащалось, накатывал жар. Капли пота бежали со лба, кожа покрылась мурашками. Сердце колотилось сильнее с каждым ударом. Я закрыл глаза и оперся лбом на руки, пережидая приступ дурноты. Вдох, выдох, вдох, выдох, вдох, выдох, вдох, выдох, вдох, выдох, вдох, выдох, вдох, выдох, вдох, выдох, вдох, выдох, вдох, выдох, вдох.

Я открыл глаза на свет. Сердце стучало. На столе вибрировал телефон.

Хах, даже поздороваться меня не остановил.

Сандра. Кровь снова ударила в голову, как кулак, запульсировала стадом топающих слонов. Я настрочил ответ.

Думаю, ты знаешь, что мне в последнее время много всего неприятного пришлось пережить. На вид все хорошо: я хожу на работу, улыбаюсь, мы шутим, переписываемся, ходим на собрания, и то, и это, и еще много всего, но вот чего никто не видит, так это то, что каждый день, в этом кабинете, перед этими детьми я задыхаюсь. Я будто взбираюсь на гору, а кислорода все меньше, и я вот-вот потеряю сознание. Даже самые банальные вещи даются с огромным трудом – стольких сил стоит просто встать с кровати, что я порой не знаю, доживу ли до вечера. А ночью не могу уснуть от мыслей, как же пережить следующий день. Все стороны моей жизни страдают: работа, дружба, любовь, семья, причем до такой степени, что иногда я не могу даже написать письмо или ответить на звонок, или просто находиться в кругу людей. Я не знаю, что со мной, не знаю, как так вышло, я ничего не понимаю, но ненавижу это и хочу, чтобы это закончилось.

Сейчас я сижу и пишу тебе, плача у себя в кабинете, потому что уже не могу это выносить. И да, именно поэтому я не стал здороваться. Порой я не совсем понимаю, что делать. Порой я вообще ничего не хочу делать. И так происходит все чаще. Я бы не стал зацикливаться на этом и просто жил дальше, как обычно, но мне так только хуже. Надо во всем разобраться. Честно говоря, я нашел способ. И я разберусь со всем раз и навсегда.

Я перечитал сообщение несколько раз.

CTRL+A.

Пальцы дрожали над Backspace, слезы лились на клавиатуру.

Глава 30

Гарлем, Нью-Йорк; 8.03

Майкл просыпается от шума дорожных работ и звука клаксонов. В глаза бьет солнечный свет, веки изнутри светятся оранжевым. Он лежит на кровати Белль. Повсюду ее аромат, даже на нем, как будто Майкла окунули в купель ее запаха. Он тянется к другой половине кровати и вспоминает, что там пусто. Он смутно видел, как она одевалась утром в летящую шелковую накидку, распустив буйные кудри, наблюдал ее превращение из богини в простого человека, в одну из многих. Она подошла посмотреть на него, возвышаясь над кроватью, как потустороннее видение, а потом исчезла.

Ночь помнится смутно, но он видит; видит только ее, ее образ, как на картине эпохи Возрождения: лежащей в постели в ворохе уже не чистых простыней. Ночь помнится смутно, кроме той секунды, когда она пробудила в нем чувства жаром своего касания, мелодией голоса, пристальным взглядом, когда он вставал перед ней на колени, когда накрывал ее, словно ночное небо землю. Белль. Вот бы время остановилось. Или вовсе исчезло, или замерло в том моменте, чтобы перематывать его снова и снова, и снова.

Майкл снова просыпается, он утопает в кровати: тело, как бревнышко, влекомое водой, готовое разбиться в щепки. После долгой ванны Майкл одевается и готовит завтрак. Ест, садится на диван в гостиной и ждет. Он воображает, как они поменяются ролями: она войдет и скажет: «Милый, я дома», – а он ринется встречать ее, спрашивая, как прошел день, и говоря, что ужин скоро приготовится. Он был бы совсем не против.

Майкл берет с полки первую попавшуюся книгу. Замечает еще несколько, знакомых по студенческим годам. Странное было время. Пока другие гуляли и спали с девчонками, он сидел в комнате, глядел в потолок и думал о бессмысленности бытия. За три года в университете он понравился лишь одной девушке, да и то быстро от нее устал. Она постоянно заходила проведать его, в основном потому, что он месяцами не вылезал из кровати и пропускал лекции. Майкл и имени ее не помнит, только то, что оно было обычным. Стефани или Тиффани – имя, которое обрекало себя на небытие.

Они на пару глядели в потолок, задавались вопросами, вели философские диалоги, которые кончались его словами, как здорово было бы умереть здесь и сейчас, а она лишь смеялась; смеялась и говорила: «Так забавно, что ты как будто на полном серьезе это говоришь». Однажды он ответил: «А я серьезно», – и вся краска сошла с ее лица, словно она увидела саму смерть. С тех пор Майкл научился никому такое не рассказывать. Он не знал, как давно над ним висит этот дамоклов меч, но понимал, что лучше оборвать нить, чем ждать, пока он упадет сам.

Майкл открывает неизвестный труд на случайной странице и читает о некоем Гаспаре Янга, африканском рабе, который в 1570 году боролся за право жить свободно. Ему это удалось, и он основал независимый город в Мексике, получивший его имя.

Янга. Имя кажется знакомым и отдается где-то в памяти Майкла. Интересно, откуда он и как решил бороться, бороться, не сдаваясь, за свободу, до которой мог и не дожить. Янга. Напоминает слово в языке, который он должен знать, который он не стал учить, но слышал, как мать общается на нем со старшими. Он помнит, как пытался что-то сказать, а они смеялись и говорили, что у него ломаный язык, что он звучит, как белый, что стыдно не знать языка родной страны. Как будто это не они забыли научить мальчика. Интересно, что мы теряем, когда забываем национальные имена и язык, и что в нас остается скрытым, хотя должно вылиться в мир.

Часы летят как минуты, пока Майкл читает, совершенно поглощенный книгой. В двери щелкает замок. Он прекращает читать, поерзывая от нетерпения, но стараясь выглядеть спокойно. Дверь открывается, и заходит Белль с кучей сумок.

– Ты чего в темноте сидишь? – спрашивает она, включая свет. Майкл вдруг понимает, что сидел в темноте. Наверное, пока он читал, день прошел и унес с собой весь свет.

– Почему ты не звонила? – спрашивает он в ответ и спешит помочь с сумками. Он замирает и целует ее в губы, она вытягивает шею. Он обхватывает ее руками и целует с языком.

– Ммм, – стонет она, – мне нравится, но пакеты очень тяжелые.

– Ой, извини. – Они смеются. Он забирает у нее пакеты и относит на кухню, думая, насколько же это все знакомо, до жути. Удивительно, как что-то совсем новое так быстро становится родным.

– Ты все это купила?

– Да…

– Зачем?

– Чтобы есть, что за вопрос? – смеется она.

– Я к тому, что это ведь не обязательно.

– Ты мой гость. Я хотела что-то приготовить.

– Ты собираешься готовить?

– Да.

– Ух ты.

– А что?

– Не думал, что ты…

– Такая? – Белль фыркает, раскладывая продукты. – Ты что, прибрался? – спрашивает она.

– Да.

– Ух ты.

– А что?

– Не думала, что ты…

– Такой? – произносят они хором и смеются.

– Не стоило, ты же гость.

– Ну, я собирался прибраться и сделать ужин, но кольца на тебе еще нет, так что рано тебя баловать.

Белль в шутку шлепает его по руке, а он подыгрывает, изображая боль. Она притягивает Майкла и обвивает руками. По сравнению с ней он кажется сам себе больше, как будто вырос не только физически, но духовно. Они целуют друг друга в ее кухоньке, ее губы разгоняют кровь.

– Иди отдыхай, а я займусь ужином.

– Я могу помочь, – говорит он, а она смотрит на него, будто он ляпнул что-то совершенно абсурдное.

Майкл сидит на диване и снова берется за книгу. В воздухе витает запах готовки. Белль кидает на него взгляд, они смотрят друг на друга, посылая друг другу маленькие сигналы счастья.

– Как работа?

– Да знаешь, как обычно. Терпеть не могу работать с некомпетентными, но еще сложнее, когда некомпетентный твой босс, понимаешь?

– О да.

– И это еще не самое худшее. По дороге от станции ко мне пристал какой-то мужик, начал говорить: как дела, красотка, бла, бла, бла, мудак какой-то. Он шел за мной кварталов пять.

– Что?! Серьезно?!

– Урод. Меня это достало, я повернулась и отчитала его. Он уставился на меня, как провинившийся ребенок, и даже слова не сказал.

– Боже, кошмар. Даже не знаю что сказать.

– Пришлось пройти три лишних квартала, чтобы убедиться, что он отстал.

– Господи…

– Прости, не хотела тебя грузить, просто я в шоке.

– Все нормально. Могу представить…

– Понимаешь, некоторых женщин убивают из-за такого.

Майкл смотрит на нее так грустно, как только может, и подзывает сесть рядом. Она прекращает готовить и садится с двумя кружками чая на диван.

– Как ты узнала, что мне нравится зеленый?

– Ты похож на любителя чая, у тебя, наверное, и персональная библиотека для чтения есть.

– Да, хотелось бы. А может, мне нравится коффэ.

– Кофе.

– Ко-офэ.

– Кофе.

– Кофи.

– Ты что, пытаешься изобразить нью-йоркский акцент?

– Но вы ведь так произносите. Коф-фи.

– Пацан, если у тебя не получается… – Белль шуточно осыпает его ударами, между ними начинается полуборьба: он обхватывает ее руками и держит. Она кладет голову ему на грудь, вздымаясь и опадая вместе с ней.

– Ну я и грубиянка, даже не спросила, как прошел твой день, – говорит она, приподнявшись к нему и опустившись обратно.

– Хорошо, особо ничем не занимался. Весь день провел тут. О, я немного почитал. У тебя много книг на испанском. Ты его знаешь?

– Да, знаю, а что?

– Правда? Скажи что-нибудь.

– Tú tienes una gran cabeza.

– Ого, звучит очень сексуально.

– Не хочешь узнать, как это переводится?

– Как это переводится?

– «У тебя большая голова».

– О боже, – говорит Майкл, а она смеется. Он пытается спихнуть ее с дивана, и ему почти удается – она висит, держась за край. Белль визжит, кричит, хохочет, и он помогает ей забраться обратно.

– Я просто пошутила!

– Знаю.

– Придурок.

– Я тоже немного знаю испанский.

– О, правда?

– Guapa.

– И какую девушку ты пытался впечатлить, когда это выучил?

– Я еще знаю… «Bailamos, let the rhythm take you over, bailamos, te quiero, amor mío».

– Ты же просто спел Энрике Иглесиаса? Вот как, значит? Хитрая жопа.

– I can be your hero baby!

– Воу, ладно. Это было неожиданно. Даже на английском. Ты уже даже не стараешься.

– Честно говоря, ты не ценишь мои усилия.

– Да тут и ценить нечего. Ты не умеешь петь.

– Мы еще тебя не слышали…

– И вообще такой испанский не в моем стиле.

– Джей Ло? Шакира?

– Мой испанский – это, я не знаю, Амара ла Негра.

Настает секундная пауза.

– Еда!

Она спрыгивает с него быстро, как кошка, и бежит в кухню. Оттуда доносятся звон посуды и хлопанье дверцами шкафчиков.

– Это называется худут, – говорит Белль. Майкл заглатывает кусок, почти не жуя, и смотрит на нее с непониманием.

– Гарифунское блюдо.

Он все еще не понимает.

– А с тобой без уроков истории нельзя, да?

– Очевидно, мне многому придется тебя научить, – отвечает она.

– Ну, как бы то ни было, это потрясающе, – говорит Майкл с набитым ртом. Белль довольно смотрит на него.

– Что могла сделать за пять минут. Рада, что тебе нравится.

Он кивает и смотрит на нее с восторгом ребенка, увидевшего фокусника.

– Ну, давай, – говорит она, видя, что ему не терпится получить добавки. Он бежит на кухню и возвращается с полной тарелкой.

Они сидят на диване друг напротив друга и обмениваются томными взглядами. Она попивает вино, он – ромашковый чай. Поодаль звучит акустическая музыка, в голосе солиста тысяча разбитых сердец, которые ищут путь к исцелению.

– У тебя есть член.

– Что?! – восклицает Майкл, чуть не пролив чай.

– У тебя есть… пенис, – говорит она, проводя рукой по воздуху, будто это может что-то пояснить.

– Вполне уверен, ты не только что его заметила. – Он хитро смотрит на нее и ухмыляется.

– Это так необычно. Я иногда диву даюсь, что ты не женщина.

– Ладно… Я вполне уверен, что я мужчина, но продолжай.

– Все равно гендер – это социальный конструкт, но заткнись и дай закончить. Мне с тобой так легко и хорошо. С мужчиной. С самым что ни на есть мужиком. С игрек-хромосомой. И мужским половым органом. Пенисом. Яйцами.

– В последний раз были на месте.

– Наши отношения развиваются быстро, как лесбийские.

– В смысле?

– Если продолжим в таком духе, поженимся через пару месяцев.

Майкл пожимает плечами.

– А почему нет? – отвечает он и в шоке осознает, что через несколько недель его тут уже не будет. Белль смеется, потому что его это не пугает.

– Ты ведь не понимаешь даже? Забавно, что гетеросексуальные люди вообще ничего не знают о других видах сексуальности. Особенно мужики.

– И вот ты встречаешься с мужиком.

– Мужиком. Чувствую себя предательницей, я же обещала, что больше никогда не буду этого делать. Тогда меня это и правда достало.

– О, так у тебя уже были мужчины?

– Да.

– Когда в последний раз?

– Много лет назад. Наверное, еще в колледже…

– И как?

– Колледж или мужчина? Скажем так: и то, и то сплошное разочарование, – тут же отвечает она на свой вопрос. – Эх, и почему парни вечно думают, что ты им чем-то обязана, хотя обязана на самом деле только разочарованием?

Майкл пожимает плечами.

– Когда мы трахались, он кончал и просто лежал рядом, а я шла в душ и приводила себя в порядок… Но ты… У тебя женские прикосновения, женская чувственность.

– Уверен, что далеко не все мужчины или женщины…

– Шшш. Знаю, но дай мне сказать.

– Тебе или вину?

– Ха, а ты забавный, мой тип. У тебя в жизни была любовь?

– Любовь?

– Да, любовь. Не притворяйся, ты слышал.

– А у тебя?

– Ладно, признаюсь. Да, я любила, и не боюсь сказать об этом. Твоя очередь…

– Даже не знаю… – колеблется Майкл, теряясь в воспоминаниях. – Иногда мне кажется, что да, а иногда я в этом не уверен. Не знаю, любил ли я и любил ли меня кто-нибудь. Скорее людям приходилось быть со мной.

– Это как? – искренне интересуется Белль.

– Они как будто принуждали себя, будто это обязанность, а не их личный выбор. Я никогда не чувствовал, что меня любят так, как я хотел бы, как я понимаю любовь.

– И почему же?

– Ну, для меня это как дом. Дом, который ты строишь себе и своей любви. В моем языке говорят: «na lingui yo». Это значит «я люблю тебя», но и «ты мне нравишься». Ты как бы говоришь о вечном, но и о сиюминутном. «Я твоя любовь», но и «Я твой друг». А у меня, кажется, ни того, ни другого не было. Может быть, у меня и была любовь, но я все равно чувствовал себя одиноким.

– Ох, Майкл…

Белль встает и протягивает ему руку. Он кладет в нее ладонь, она ведет его в спальню. Они страстно целуются у двери. Он поднимает ее и несет на кровать. Разворачивается, чтобы раздеться, – расстегивает рубашку, ремень, снимает джинсы. Так себе выбор одежды для целого дня дома. Свет выключен, только луна и боги смотрят на них. Он присоединяется к ней в постели. Проскальзывает сзади и целует ее в шею. Белль глубоко и порывисто дышит, то вздымаясь, то опускаясь. Она засыпает. Отзывается и тянется к Майклу и укладывает его так, чтобы головой устроиться у него на груди. В этот миг она засыпает сладким, здоровым сном, тихо дыша. Он нежно обнимает ее, гладя волосы и мягкую кожу. Если бог есть, он состоит из таких вот моментов.

Глава 31

Гарлем, Нью-Йорк; 6.30

Майкл просыпается от клацанья и стука по всей квартире, дверцы шкафа распахнуты настежь, на туалетном столике бардак, по полу разбросана одежда. Он чувствует нетерпение, панику – что-то совершенно для нее не характерное. Он садится на кровати и наблюдает за Белль.

– Ты сегодня не идешь на работу? – спрашивает он. Она смотрит на него.

– Нет, – отвечает Белль, тяжело вздыхая. Она садится на край кровати. – Они позвонили и сказали, что сегодня я не нужна и не буду всю следующую неделю.

– Ой. Ладно, зато у тебя есть свободное время.

– Да, но деньги лучше. – Она замирает, долго и пристально смотря в пол, как будто там портал в другой мир.

– Так, давай сперва приготовим тебе завтрак. А с этим разберемся попозже. – Майкл встает и обнимает ее. Она льнет к нему, а он целует ее в щеку. Он чувствует облегчение, тихое сладостное облегчение.

Майкл на кухне, жарит яичницу и готовит свой фирменный соус из авокадо, помидоров и лука, чтобы добавить в ролл. Белль сидит на диване поджав ноги и греется о чашку кофе, который даже не попробовала. Она смотрит в телевизор, хотя тот выключен. Он приносит еду. Она как будто удивлена.

– О, не стоило, – говорит Белль подавленно.

– Знаю. Но мне захотелось, – произносит он игриво, садясь рядом. Она едва притрагивается к еде: берет кусочек в рот, а остальное просто ворошит вилкой.

– Мне надо будет кое-куда сходить, – говорит она. – Кое с чем разобраться.

– Хорошо. Можно с тобой?

– Что?

– Я хочу пойти с тобой. Потом можно вместе пообедать.

– Ух… ладно, – неуверенно произносит она. – Ладно. Пойдем вместе. Спасибо.

– Всегда рад.

Они выходят из квартиры и идут к метро на 135-й улице. Холодный воздух напоминает о том, какое счастье – быть в тепле. Солнце светит. Белль забегает вперед, она всегда впереди на два маленьких отрывистых шага. Они входят в метро и садятся в поезд, необычно пустой для выходного дня. Выходят на 116-й улице. Майкл идет за Белль в аптеку. Она выходит с несколькими предметами и сует их в свою большую сумку. Он идет за ней.

Они переходят дорогу. Она останавливает его и велит подождать, потом загорается зеленый свет. Они переходят и идут в банк. Он остается ждать снаружи, она идет внутрь. Он смотрит на улицу: мириады людей идут мимо, безразличные к его жизни. Возможно, он схож с ними больше, чем казалось. Мама с ребенком, веселые подростки, мужчина на углу. В самых, казалось, незнакомых местах он смешивается с окружением, растворяется и чувствует себя дома. Думаю, дом – это где тебя встречают так, будто ты не уезжал, где ты повсюду видишь свои отражения.

Белль выходит из банка с поникшей в тревоге головой. Майкл равняется с ней, обнимает одной рукой и предлагает поесть. Она кивает. Они заходят в уютное кафе с R’n’B музыкой из девяностых. Он качает головой в такт, но Белль не двигается. Они садятся за столик в углу у окна.

– Вы готовы сделать заказ? – спрашивает официантка Джеки со сверкающей улыбкой. Майкл смотрит на нее, затем на Белль, которая ничего не ответила.

– Алеееее? – с раздражением в голосе говорит Майкл и машет перед ней рукой.

– Что? – резко произносит в ответ Белль.

Они делают заказ. Приносят еду, никто не говорит ни слова.

– Ты собираешься есть?

Она смотрит на него и снова в тарелку.

– С вашим блюдом все в порядке? – спрашивает официантка, проходя мимо.

– Спасибо, все замечательно, – отвечает Майкл за них обоих, хотя Белль даже не двигается.

– Так что, ты расскажешь, что, блин, происходит? – Майкл бросает нож с вилкой на тарелку, звон посуды разлетается эхом.

– В смысле?

– Ты с утра такая подавленная и весь день не ела. Как будто ты стала совсем другим человеком.

– И ЧТО? – рычит Белль, на что несколько посетителей оборачиваются.

– Не знаю, что происходит, но надо поговорить об этом, милая. – Майкл тянется и берет ее за руку. Она тут же отдергивает ее. – Ого. Так, значит.

– Это непросто. Ты не поймешь. – Она глубоко вздыхает и утыкается лицом в ладони.

– Расскажи…

– Слушай, у меня нет денег. Мне надо заплатить за квартиру, а я уже задолжала, так что меня могут выгнать. И тут мне звонят с работы и велят больше не приходить. Это какой-то кошмар.

– Что? Почему ты не сказала?

– Зачем?

– Я могу помочь. – Она молчит и смотрит в другую сторону.

– Мне это не нужно. Я сама все решу.

– Сколько тебе надо?

– Я сказала, что сама все решу.

– А я спросил, сколько?

– Тысяча минимум.

– Сколько?! – Майкл чуть не поперхнулся апельсиновым соком.

– Тысяча долларов… это бы дало мне отсрочку.

– Черт…

– И, может, еще сотня, потому что я на днях получила штраф за то, что перепрыгнула через турникет, – фыркает Белль. – Как бы то ни было, не надо изображать из себя супермена. Я сама заработаю, как и всегда.

– Ты что, собираешься…

– А это проблема?

– А наши отношения?

– Что наши отношения?

– Мы разве не вместе?

– Какого хрена? Я что теперь, не могу пойти…

– Танцевать стриптиз? Нет. Конечно нет.

– Ну я же не раздеваюсь, я просто танцую.

– Ты серьезно сейчас?

– Слушай, я не знаю, кем ты себя возомнил – возник ниоткуда, пытаешься мной управлять. Я не твоя собственность.

– Ты права. Ты не моя собственность, Белль… но неужели я ничего для тебя не значу? – почти моля, спрашивает Майкл. Кафе затихает: разговоры, официанты, фоновая музыка, – все застыло на единой ноте, словно над ними завис знак ферматы.

– Да пошел ты со своей жалостью. Ты, нищеброд, ныл позавчера из-за пяти сотен долларов, а теперь думаешь, что можешь помочь мне?

Белль встает, отталкивая стул, тот летит на пол. Она выбегает на улицу, люди вокруг ахают.

– Белль! – отчаянно зовет ее Майкл, но девушки уже нет. Он оставляет на столике пятьдесят долларов и бежит за ней.

Он замечает ее темно-красную куртку с поднятым капюшоном на спуске в метро и одним прыжком преодолевает лестничный марш.

– Белль! – кричит он ей у турникета. Роется в карманах в поисках билета, но бросает и просто прыгает через турникет.

– Белль!

Она стоит на краю платформы, он бежит к ней.

– Белль, – произносит уже тише, мягче. Он кладет руки ей на плечи и смотрит в глаза. Пустота.

$1230

– Белль, я не понимаю, почему ты не разрешаешь мне помочь?

– Ты и не можешь понять, Майкл. Мы разные. Ты не знаешь, через что я прошла.

– Но это не мешает мне помочь тебе.

Белль пренебрежительно фыркает и уходит в другой конец платформы, из темноты туннеля выныривает яркий свет фар. Майкл торопится догнать девушку и встает перед ней, преградив путь. Он пытается что-то сказать, но не может перекричать шум и визг колес приближающегося поезда. Белль и Майкл стоят, утопая в глазах друг друга. Двери поезда открываются, пассажиры выходят, проплывают мимо них, как призраки мимо единственных живых в этом мире. Поезд отходит, все погружается в молчание.

– Я просто хочу, чтобы у тебя все было хорошо… – говорит Майкл дрожащим голосом.

– Но ты не можешь, и ты приехал сюда не из-за меня. Я не твоя ответственность, – вздыхает Белль. – И я не позволю себе стать твоим бременем.

– Но я могу помочь.

– Нет, не можешь! Думаешь, дело только в деньгах? Нет, все намного сложнее. Я не могу, не позволю тебе вмешаться. Я годами сама со всем справлялась так или иначе, и сейчас справлюсь тоже…

– Тебе не нужно быть всегда сильной…

– А у меня нет выбора. Мать была такой, бабушка тоже. И моей дочери придется. Ни хрена не изменится. Если я за всю жизнь что-то и поняла, так это то, что нельзя полагаться ни на кого, кроме себя, особенно на мужчин. Все всегда кончается разочарованием, и на это я тебе шанса не дам.

Белль отталкивает Майкла и уходит. Ее шаги эхом отдаются в туннеле, а за ними – тяжелая поступь Майкла. Их поглощает рев приближающегося поезда.

– Ты что вообще несешь?! – орет Майкл, хватая Белль за плечо и разворачивая к себе.

– Да этого всего не должно было случиться. Я про нас. И про то, что сейчас происходит. Все зашло слишком далеко, мне это надоело.

– Поверить не могу, – подавленно произносит Майкл под шум открывающихся дверей и выходящей толпы. – Что ж, если тебе надоело, езжай, и мы больше никогда не увидимся.

Двери как будто нарочно остаются открытыми дольше обычного. Белль уходит, Майкл закрывает глаза, может быть, в молитве богу, в которого не верит. Он оглядывается в поисках Белль и не находит. Затем видит ее в окне отъезжающего поезда. Вагоны медленно движутся один за другим, весь поезд с ревом погружается во мрак.

Майкл возвращается в квартиру в Бруклине. Останавливается у банкомата и проверяет баланс: 1200 долларов. Он снимает все и, сжимая банкноты в руке, сует кулак в карман. Может, просто выкинуть их или сжечь и покончить со всем прямо сейчас. Пошло оно все, достало. Готов помочь всем вокруг, кроме себя. В моей жизни всегда так происходит, так случается. Но никто в упор не видит, никто не понимает, каково нести этот вес, это страдание. Никто мне не верит, не верит моей грусти. Я тут один. И ни с кем не делюсь своими глубинными чувствами, потому что не знаю, что сделаю с собой, если они всплывут на поверхность. А сейчас-то я чем занимаюсь? Раз за разом наблюдаю, как люди пользуются мной, высасывают по частичке все остатки радости и мира, за которые я держался.

Я преодолел столько всякой дичи, чтобы просто здесь оказаться, я по улице пройтись не могу без напоминаний о том, сколько боли перенес; этого пырнули, того застрелили, этот в тюрьме, эту изнасиловали, а где-то за океаном у меня есть семья, которую я едва знаю, но так сильно люблю; люблю сильнее, чем может вынести сердце, и это лишь множит страдания. Мне нет покоя ни здесь, ни где-то еще; в моей жизни не существует места, где бы я был в покое, и не важно, как сильно я стараюсь выкроить пространство для себя, в итоге туда все равно кто-то заявляется и все рушит – не сразу, разве только иногда, но обычно по кусочкам, и мне невыносимо больно так жить. Лучше ли быть одному? Возможно? Ненадолго да, но всю жизнь? Не знаю. И потом, может, лучше вообще не быть здесь, хотя опять же, это битва, битва, которую я веду всю жизнь и не знаю, сколько еще продержусь. Так что сниму перчатки и сложу оружие… Битва окончена.

Майкл входит в дом, спотыкаясь, от него разит алкоголем, словно плохим парфюмом. С бутылкой в руке он валится на постель и смотрит в потолок. Осознает, что плачет, когда по щеке из края глаза катится холодная капля. Белль. Он должен принять это решение, сделать неизбежный, но все-таки его личный выбор. Ее лицо встает перед ним, стоит закрыть глаза; ее образ преследует, как фантом, как повторяющееся видение. Он не может открыть глаза, но и закрыть их не желает. Не хочет видеть ее, но хочет ощущать: ее руки, ее дыхание. Эта неустранимая боль, как будто что-то внутри него умирает. Оно умирает. Уже умерло. И он должен это похоронить. Поток слез превратился в потоп. Он бездвижен. Белль. Ее имя отдается эхом в голове, пока он не засыпает.

– Кто там?

– Это я.

– Я спрашиваю, кто там?

– Это я, открой!

– Майкл! – Белль стоит в дверях, на красивом лице застыло удивление. –  Что ты тут делаешь? – спрашивает она. Он проходит мимо нее в гостиную и снимает куртку.

– Надо было увидеться.

Она закрывает дверь и медленно подходит к нему, не поднимая взгляд.

– Прошу, не уходи…

– Я все сказала, Майкл.

– Прошу, Белль. Мы можем все изменить. Представь себя на моем месте, неужели ты думаешь, что я просто смирюсь с этим?

– Ну, рано или поздно тебе придется это принять. Я такая, понял? Я не стану другой.

– Другой? Я не просил тебя быть другой. Моя жизнь стала другой, когда я тебя встретил. Благодаря тебе я смог забыть. Благодаря тебе ушла боль. Я еще ни к кому такого не чувствовал. И знаю, что не почувствую больше. Но…

– Но что?! – взрывается Белль. – Что дальше? Поженимся? Ты останешься здесь? Со мной? Не вернешься в Лондон? Майкл, ты ведь сюда не из-за меня приехал, а из-за себя. У нас и не могло ничего сложиться.

– Но еще не конец. Да, тебе нужны деньги, но все будет хорошо, мы что-то придумаем.

– А-а-а, – стонет она, хватаясь руками за голову. – Почему ты меня не слушаешь?!

– Подожди. – Он тянется в боковой карман. – Раз, два, три, четыре, пять… просто… держи. – Он протягивает ей стопку. – Тысяча долларов.

У нее падает челюсть.

– Бери. – Майкл дает ей деньги. – И вот еще сотня, на оплату штрафа.

Белль всхлипывает. Она садится на диван, не отнимая от лица ладоней. Майкл смотрит на нее, думая, как он хотел бы обратить эти слезы в бриллианты и отдать ей все до последнего. Увидеть ее счастливой, ведь никаких богатств в мире на хватит, чтобы отплатить ей за всю пережитую боль. Майкл обнимает ее.

– Все хорошо, – говорит он, гладя ее по пушистым волоскам у лба, – все будет хорошо. Она смотрит на него глазами, полными слез. Он целует ее в лоб. – И Белль, я любил… тебя.

Они садятся, крепко прижавшись друг к другу, дыша одним воздухом, с бьющимися в такт сердцами. Вокруг тихо, даже улицы сбавили громкость, как будто сами испытывают чувства этих двоих. Белль утирает слезы и встает.

– Я все равно буду танцевать.

– Что?! – вскрикивает Майкл.

– Я не могу взять твои деньги. Не могу. – Она протягивает ему банкноты.

– О чем ты? – Он встает и хватается за ее плечи. – Белль! Зачем тебе это? – Она смотрит сквозь него невидящим взглядом.

– Потому что должна, Майкл. Я не могу взять у тебя деньги.

– Хватит уже о деньгах, не в них же дело!

– Нет, в них! Я не могу их взять. Не могу, – повторяет она, все еще держа перед собой банкноты. Он в панике ходит по комнате.

– Белль, – взывает он к ней. Она не отвечает и только мотает головой. Майкл падает на пол, хватаясь руками за волосы. Подползает к ней на коленях. – Белль, ну, пожалуйста. – Он обхватывает ее, утыкается головой в пупок, на мгновение вдыхая ее запах в последний раз.

– Забирай свои деньги, – говорит она, обернувшись к Майклу, который уже направился к двери.

– Прошу, оставь их. Это тебе. Я не отступлюсь от своих слов. – Майкл открывает дверь и оборачивается. Она опускает голову. Ее лицо – это блюз, это поэма. Он шагает к ней и целует в губы, смакуя этот миг в последний раз.

– Прощай, Белль. – Он уходит и закрывает дверь.

$100

– ААААА! – кричит Майкл в темноту.

– Только две вещи могут заставить мужчину сидеть вечером на холоде и кричать, – раздается сиплый, скрипучий голос, – деньги или женщина. – Незнакомец разражается хриплым смехом.

– А что, если и то, и другое? – отвечает Майкл и смотрит на мужчину с тележкой, который садится к нему на скамейку в жутковатом парке. На нем поношенная одежда, темно-коричневая от застаревшей грязи, висящая на нем десятком слоев. Волосы торчат дыбом, как у персонажа мультика или дернутого током. Бродяга потягивается и усаживается поудобнее, находя комфорт на этой жесткой холодной скамейке.

– Так че, не расскажешь?

– О чем?

– О том, почему сидишь здесь и вопишь.

– Ну, я не один в темноте сижу. – Незнакомец добро посмеивается. – Не очень хочу рассказывать, я пытаюсь забыть об этом.

– Совсем плохо, а?

– Лучше шину автомобильную съем. – Майкл тяжело вздыхает, изо рта на холоде вылетает облачко пара.

– Не может все быть настолько плохо. Даже мне такого не хочется, а я ведь все время голодный.

– Я устал. Я так сильно устал. Я хочу лечь и уснуть, надолго, надеюсь, что даже навсегда.

– Непонятая жизнь не стоит того, чтобы ее жить.

– Что?

– Всему надо искать причину. Почему случилось то или иное? Спроси себя, какой смысл за твоим страданием.

– Его нет. Мы рождаемся, умираем, а между первым и вторым одно страдание. Это жизнь, так все и происходит.

– Страданию нужен голос, сцена, с которой вещать, тогда оно становится искусством и, в свою очередь, правдой.

– Я бы предпочел жизнь без страдания.

– Покажи мне того, кто не страдал, и я легко назову того, кто не жил.

– Жизнь – это страдание. Ницше. Понял. Я читал немного, и вы, кажется, тоже. Но за всеми этими ванильными цитатками и жизненными премудростями мир полон говна. Где-то сейчас война, есть беженцы, дети мрут от голода, а где-то кто-то очень одинок, подавлен, в депрессии и хочет убить себя. Да вот вы сами: неужели вам не хотелось бы оказаться в тепле, а не на этой холодной улице?

– Ха! И ты думаешь, что в тепле я не буду страдать? Страдание – это наш общий язык, наша связь. Это одна из двух вещей, которые напоминают нам, что мы живы здесь и сейчас. Что мы все одинаковые. Еще любовь, – незнакомец припадочно смеется и говорит дальше. – Но страдание – это еще и то, что мы все отрицаем и ведем себя так, будто оно нам чуждо.

– Мы все идем к смерти, несемся на полной скорости к своей погибели.

– Так, ладно, ты совсем не помогаешь, – бродяга взрывается хохотом.

– Да это с вами что-то не так, – говорит Майкл, ухмыляясь.

– Ты что, ожидал от бомжа на улице каких-то божественных откровений и ключей к смыслу жизни? Думал, я надежду тебе дам? Как романтично. Ты же сидишь здесь только потому – ты, блин, говоришь со мной только потому, что сам теперь чуть больше понял, каково быть в моей шкуре. Каково быть никем, не существовать.

– Я хочу не существовать.

– Что?

– Я хочу смерти.

– Ты не хочешь смерти, ты хочешь перестать мучиться.

Яростно свищет ветер. Их поглощает бездна мрака, как ненасытная тварь.

– Все закончится, все закончится, – смеется после долгой паузы бродяга. Громко, хватаясь за живот, пока не заходится мокрым кашлем.

– Как тебя зовут? – спрашивает незнакомец.

– Зачем вам? Мы никогда больше не встретимся.

– Это верно.

Раздраженный, обиженный Майкл встает, чтобы пойти. Больше ему от бродяги ничего не нужно.

– Эй, парень, а у тебя доллара не найдется? – спрашивает мужчина. – Надо чем-то питаться. – Он смотрит со скамейки на Майкла. Майкл смотрит в ответ на него.

– Сотню возьмешь? – Майкл достает из кармана банкноту и протягивает ему.

– Да ты что! Вот мне сегодня везет.

Бродяга хватает деньги скрюченными ручонками в беспалых перчатках. На его лице загорается улыбка, открывая желтые подгнившие зубы. Он выставляет кулак, они стукаются костяшками. Нищий сворачивается клубком на скамейке.

Майкл сидит за столом у себя в комнате, в съемной квартире, и складывает в конверт свое последнее письмо к матери. Завтра он его отправит. Он удаляет все следы своего присутствия в интернете, все аккаунты в соцсетях, хотя и так давно ничего не выкладывает. В последний раз смотрит почту. Джалиль. Он открывает письмо.

Эй, бро.

Я не мог до тебя дозвониться, телефон не работает? Короче, у меня плохие новости. Баба скончался. Но, слава Господу, он увидел мой союз до того, как покинул нас.

И я рад представить тебе нас с моей прекрасной женой. Жду не дождусь познакомить вас. Люблю тебя, бро, очень жду письма.

Джалиль.

P. S. Ты был прав.

Майкл открывает вложение. Джалиль с женой, на безымянных пальцах – кольца. Девушка – не Амина. Джалиль в черном смокинге по фигуре, а-ля Джеймс Бонд, а на невесте гладкое белоснежное платье, облегающее стройное тело. Красавицы, как она, вдохновляют поэтов. Пара так хорошо смотрится, будто им предначертано быть вместе. Это злит Майкла, глаза горят зеленым в отражении на мониторе. Почему жизнь складывается у всех, кроме него? Он бьет кулаком по столу, его трясет. Весь дрожа, он залезает в кровать и забывается яростным, полным слез и горя сном.

К нему приходит покой, странный покой, как в любовании закатом на войне. Майкл видит самых дорогих и любимых в жизни людей. Видит мать. Отца. Джалиля. Видит Белль, чье лицо навек высечено у него на сердце. Этот акт вершится в душевной тишине. Война окончена. Война выиграна.

Майкл проснется посреди ночи. С решимостью наденет обувь, шапку, перчатки и пойдет к арендованной машине, заранее набрав полный бак для своей последней поездки. Проедет по длинным затихшим улицам, в темноту Гарримана [35], в дикую природу леса, к отвесным скалам, высоким деревьям, глубоким и бурным водам, чтоб они забрали его, – и никто его не услышит, никто его не увидит. А тело никогда не найдут.

Я продержался так долго, как смог, простите меня.

Мои руки устали держать, мое сердце устало биться, моя грудь устала дышать. Мир оказался ко мне слишком жесток, но куда жестче к себе был я сам. Ненавидел себя больше, чем те, кто когда-либо меня любили. Однако, может, где-то в мире есть радость, превышающая мое горе, радость, которая с лихвой исчерпает всю пережитую мной боль. Жизнь лишь постепенно раскрывает тебя, отдавая тебя миру. Но от меня уже нечего брать. Вот и конец: последний час, последний километр. Путь был долгим, но наконец-то я пришел.

Глава 32

Храм Господа нашего Бога, центр Лондона; 14.11

Я вошел, началась служба. Церковь была битком. Прихожане стояли в толпе, у стен, у выхода и даже на улице, все еще пытаясь войти. Я нашел местечко у задней стены рядом с полкой с Библиями и попытался встать. Шум людей снаружи нарастал.

– Сегодня мы прочитаем двадцать третий псалом, – мягко, но уверенно сказал пастор. – Строки с первой по шестую. Приступим к чтению во имя Отца, Сына и Святого Духа.

Господня земля и что наполняет

ее, вселенная и все живущее

в ней,

ибо Он основал ее на морях и на реках

утвердил ее.

Кто взойдет на гору Господню,

или кто станет на святом

месте Его?

Тот, у которого руки неповинны

и сердце чисто, кто не клялся

душою своею напрасно и не божился

ложно, —

тот получит благословение от Господа

и милость от Бога, Спасителя

своего.

Таков род ищущих Его, ищущих лица

Твоего, Боже Иакова!

Аминь.

– Аминь, – повторила хором паства.

Пастор Батист оглядел полный людей зал и после секундной паузы заговорил:

– Семья! Братья и сестры, друзья. Мы собрались сегодня с тяжелыми, полными боли и скорби сердцами. Собрались вспомнить и проводить в последний путь юношу, чья жизнь трагически оборвалась. Юношу, оставившего след в душе каждого из нас, и в подтверждение этому зал сегодня полон. Этот юноша был прекрасным сыном, заботливым братом, верным товарищем, прилежным учеником, одаренным баскетболистом, и это не все. Он искал свой путь в этом мире, но поиск его оборвался в совсем юные годы, в пятнадцать лет.

Именно в такие моменты мы задаемся вопросом, каков смысл жизни и есть ли он вообще; в моменты, когда нас настигает внезапное горе. Но эти же моменты заставляют нас объединиться – в паству, в семью, в сообщество – и найти смысл друг в друге, в поддержке близких. Помните, как бы ни обернулась жизнь, вы не одиноки.

– Аминь, – произнесла паства.

– Сегодня мы провожаем в последний путь Дуэйна Харви Брауна. – В толпе послышались шмыганье и всхлипы. – Гроб будет открыт, чтобы вы могли проститься с ним. Затем мы пойдем на кладбище, где Дуэйн упокоится навеки.

Гробовщик в черно-бело-серой форме подошел к гробу и открыл его. Воздух прорезал вопль: мать Дуэйна в первом ряду упала и замахала руками. Ее окружили и стали успокаивать другие женщины. Люди задвигались к усопшему, опустив головы, отдавая последнюю дань. Я встал в очередь. Я еще не видел его, но наблюдал за реакцией остальных, когда они смотрели на покойника. Я был следующим. Подошел к краю резного, идеально отполированного краснодеревного гроба. Видно было макушку Дуэйна: подстриженные, аккуратно уложенные черные волосы, словно только из парикмахерской. Я сделал еще два шага. Его руки лежали по швам, кожа блестела, подчеркивая черты лица. Я взглянул на его лицо, нос, глаза, рот, – на их неподвижность. Вспомнилось, как он сидел в классе на задней парте, как стоял на мосту, набросив капюшон; вспомнилось, что он сказал мне тогда, как попросил прийти на финал чемпионата по баскетболу… но вот он я, смотрел на него в гробу. Ох, как бы мы общались с людьми, зная, какой разговор станет последним? Вели бы себя иначе? Ценили бы каждый миг? Говорили им о своей любви?

У меня задрожали губы, лицо напряглось, я пытался сдержать рыдания. На пол закапали слезы. Кто-то дотронулся до моей руки и сказал: «Все хорошо, парень. Все будет хорошо». Я слышал его, но потерял всякую веру в подобные слова. Я направился на выход, мимо мистера Блэка. Мы кивнули друг другу, и этот кивок был сродни объятию. На парковке я поднял голову к небу, проклиная жизнь, проклиная эту боль и бессмысленность, которую мы обречены терпеть.

– Сэр? – послышался вдали молодой голос. Пока ко мне шли, я вытер слезы и только тогда обернулся.

– Сэр.

– Алекс.

Мы посмотрели друг на друга с кроткой покорностью. Я обнял его, парня терзала вина. Я похлопал его по спине и приободрил.

– Мне кажется, это моя вина, – сказал Алекс.

– Почему? Нет. Это не твоя вина. Никогда так не думай.

– Не надо было тогда драться. Надо было помогать ему, а я… Я завидовал.

– Завидовал?

– Он был популярнее меня. Его все любили. А я так старался, хотел быть правильным, но меня никто не замечает.

– Совершенно нормально о чем-то жалеть, но не надо взваливать вину на себя. Каждый из нас мог сделать что-то не то, но мы все старались, как могли.

– Сэр, они же пырнули его… двенадцать раз. И их до сих пор не поймали. Люди знают, кто это, но не хотят стучать.

Я вдруг вспомнил, как отстранился от работы в последнее время, как отстранился от себя.

– Это нечестно, сэр, это нечестно.

Алекс заплакал, сломав образ светлого озорного паренька, каким всегда был. Алекс-всезнайка: отличник в гневе, ехидстве и страдании.

– А где его шайка? Парни, с которыми он зависал? Те, которые ждали его всегда у школьных ворот. Я не знаю. Они не пришли, им все равно. Только мы, кто учился с ним с первого класса, его семья и друзья семьи… – Алекс прервался. – Сэр, вы пойдете на похороны? – спросил он, подняв на меня слезные глаза.

– Прости, Алекс, не могу. Мне надо идти.

В этом году я и не подумал украсить кабинет. Дети заметили мое молчание и раздражительность. От меня прежнего оставалось все меньше, я начал пропадать в воспоминаниях.

Сидел на столе в последний день четверти, уставившись в настенные часы. Школьники давно ушли. Учителя отправились праздновать. Я начал потихоньку разгребать стол. Оставалось забрать только небольшую коробку с вещами, и казалось, что я не ухожу навсегда, а просто беру часть работы домой на каникулы, как обычно. Я смотрел, как садится солнце и небо погружается в тревожную тьму. Дождался, пока коридоры опустеют, чтобы пойти.

– Мистер Кабонго, – послышалось снаружи, – есть пара минут? – Дверь приоткрылась, из-за нее высунулась голова миссис Сандермейер. Затем она вошла. Ее визит удивил меня и в то же время не удивил совсем.

– Конечно, – ответил я. Она подошла и встала перед моим столом.

– Вам удалось сходить на финальную игру по баскетболу? – спросила она.

– Нет, не удалось, – ответил я, не называя причины, но она все поняла.

– К несчастью, мы проиграли. – Она замолкла и натянуто улыбнулась. – В любом случае, я зашла пожелать вам всего наилучшего в дальнейшем пути. – Голос ее как-то задубел.

– Спасибо.

– Я, э, надеюсь, вы не опустите руки и рано или поздно найдете то, что вам по душе. Вы изменили к лучшему жизнь многих детей, и я думаю, на этом не остановитесь.

– Спасибо. Думаю, все же остановлюсь.

Миссис Сандермейер присела на стол, слегка расслабившись.

– Знаете, мистер Кабонго… Майкл, если не против, – она замолчала на секунду. – Я выгляжу так, будто только о работе и думаю все время. Но это не так. Восемнадцать лет назад у меня обнаружили рак. Я тогда только вышла замуж и родила дочку. Моя жизнь была близкой к идеалу, а потом в один миг все обрушилось. Друзья, семья, мой муж – все очень меня поддерживали, говорили быть сильной, бороться, что я смогу победить болезнь.

А я не хотела. Я сложила оружие, даже не начав дуэль. Но несмотря на то что я сдалась этому монстру, что-то внутри меня хотело сражаться. И я победила рак. Как – не знаю. И почему, тоже. Но помню, как не хотела бороться, и это дало мне урок: сколько бы мы ни твердили, что хотим чего-то, правдой это не становится. Иногда лучше прислушаться к тишине, нежели к голоску у себя в голове. – Миссис Сандермейер встала со стола и пошла к двери. –  Спасти всех не получится, Майкл. Жизнь не так устроена. Надо найти одного-двух людей, о ком ты искренне беспокоишься, кого искренне любишь, и отдаться им всей душой. Иногда таким человеком можешь быть ты сам. Остальное наладится.

Уходя, она обернулась в последний раз и посмотрела на меня с сочувствием и пониманием, это было совсем на нее не похоже. Мы стали чуточку ближе, но слишком поздно, а разрыв был слишком велик.

Я выключил компьютер, задвинул стул, взял коробку и вышел из кабинета. Шел по мрачным, тускло освещенным коридорам. Я дошел до ворот, начался ливень. Я обернулся на высокое школьное здание, собрание ускользающих в прошлое воспоминаний, которые уже не оживут в воображении. Развернулся и пошел прочь.

Глава 33

Жилой комплекс Пекривер, Лондон; 17.27

Большую часть дня я просидел у окна, пил чай и смотрел на уличный мир из тихого уюта своей комнаты. Смотрел, как день переходит в ночь, а деревья гнутся под ветром, как плывут мимо облака, поют птицы, а люди все идут без конца. Задумался, как все это будет после моей смерти: без конца, день за днем, без конца, закат за закатом, без конца, будут дуть ветра, без конца, мир живет без конца. Вот мой мир – в примирении с небытием.

Я решил подышать воздухом. Шел вдоль шумной главной улицы, полной гуляк и пьяниц, мимо станции метро, из которой они хлынули на поверхность, мимо череды магазинов и рынка, мимо забитого татуировками парня, который раздавал листовки, и другого, с неразборчиво написанным плакатом, мимо светофоров на перекрестках, брошенных на ночь дорожных работ, мимо моста, где стояли те же парни, и призрак витал меж них, мимо темного и мутного канала, заунывно текущей, как будто живой, воды, мимо дорогих домов на одной стороне и социального жилья на другой, мимо бездомных, спящих в палатках, мимо воспоминаний, мимо воспоминаний, мимо воспоминаний.

Я вернулся к высокому зданию, где провел большую часть жизни, единственному дому, который когда-либо знал и который теперь перестал быть домом.

В комнате все готово, осталось лишь собраться. Одно дело – паковать чемодан, когда едешь в отпуск и по делам, зная, что вернешься, но каково это – собирать вещи, понимая, что уходишь навсегда? Что взять с собой? Любимую одежду и обувь? Последний месяц я потихоньку раздавал свои вещи нуждающимся. А с ними отдал и самое ценное – книги. Я избавил себя от любой материальной привязанности, осталась только эмоциональная, но и она пройдет со временем. Я взял рюкзак и набил всем самым необходимым, до поры до времени… Положил смену одежды и белья, средства гигиены и любимую книгу, с которой я всегда путешествую по любому поводу и на любые расстояния, большие и малые – «Две тысячи сезонов» Армы Квеи. Нетерпение росло с каждым моментом. Внутри меня, как волна, поднимался и утихал ужас.

Я сидел в уютной темноте, на уже собранном чемодане, опершись подбородком на руку. В квартире больше никого не было. Мами не появлялась уже несколько дней, даже недель – пропадала с пастором Батистом. Я со скрипом принял их желание быть вместе до тех пор, пока это не касается меня. Я нарочно избегал ее: приходил позднее обычного, уходил как можно раньше. Мами даже не знала, что я уезжаю. Я пришел к выводу, что нам обоим лучше не видеться и не обсуждать это. Но оставил ей записку:

Мами,

Я ухожу. Не волнуйся. Не ищи меня. Все прояснится.

С любовью,

Твой сын Майкл.

В ту ночь я не смог уснуть. Лег на кровать и уставился в потолок, позволяя тяжелым болезненным воспоминаниям проплывать мимо, как разбивающимся о камни волнам. Сандру я не видел с того самого письма. Хотел позвонить ей или даже увидеться в последний раз, но на эту гору мне было не взобраться. Джалиль… я много и по-особенному думал о нем и о Бабе. Думал, как же часто мы рушим собственное счастье ради сиюминутных вещей. Возможно, мы считаем, что не заслуживаем его, или нам просто удобнее чувствовать себя ничтожными, а потому мы, как всегда, идем проторенной тропой.

Я взял телефон посмотреть, нет ли пропущенных сообщений или звонков. Не было. Положил его назад, еще больше уверившись в своем решении. Завтра утром я полечу в США – сначала в Сан-Франциско, а потом уже куда захочу. Почему выбрал Америку? Да просто так, разве что, может, из-за романтики, поэзии; это же единственная страна, провозгласившая себя свободной. А я хочу свободно жить. Но что это значит? Жить независимой, полной впечатлений жизнью? Может быть, иногда, наверное, да. Или жить без груза и ожиданий, ничем не отягощенным, безоружным; быть самим собой со всеми недостатками; делать и не делать то, что я хочу. О, Америка. Я с детства смотрел на тебя. С детства мечтал затеряться в тебе. Ребенком я хотел стать странником и жить свободно, что могло мне только сниться; жить так, чтобы отвечать только перед самим собой. В конце концов, я все, что у меня есть и когда-либо будет. И самая высшая степень свободы, на мой взгляд, – это смерть. Смерть. Умирание. Чем больше я говорил это, тем больше привыкал и понимал, что принял это решение давным-давно. Оно выросло в глубине моей бесплодной души, как прекрасный дикий цветок в пустыне.

Такие решения всегда зреют глубоко и в тишине.

Я забронировал билеты задолго до вылета и подготовил все, что нужно, максимально незаметно. Я возьму с собой все сбережения – итог и ценность моей жизни. И отправлюсь туда, где еще не был. В место без воспоминаний, ассоциаций, связей, где я не знаю ни души. Буду тратить деньги, как хочется, пока они не иссякнут, а потом, когда это случится, покончу с собой. Я оставлю мир таким, каким видел его с рождения, – в упоительной природной красоте. Я хочу раствориться в нем тихо, тайком, незаметно. Хочу уйти из него в покое, которого ищу; со смертью незаметно скрыться в ночи.

Глава 34

Ридли-роуд, Лондон; 15.35

Мами идет по рынку Далстона. Красочные фрукты и овощи контрастируют с задумчивым серым небом над головой. Люди снуют справа и слева, она словно в густом лесу. На фоне шумит привычный какофонический оркестр рыночных торговцев: «девчонки, не стесняйтесь», «все только самое свежее» и «за сто отдам» в до-мажоре – самое известное. Мами несет мешок макембы, замороженного понду, макаябу и кванга, которые вечером приготовит [36]. Она кладет их в сумку-тележку: у нее все чаще трясутся руки, и носить пакеты уже невозможно. Сделав нужные покупки, Мами идет к наземной станции Далстон Кингсленд. Поезд придет через четыре минуты. Она с трудом тащит тележку по ступенькам. Мимо проходит куча народу, пока парнишка в серых спортивных штанах и кофте с капюшоном не говорит: «Тетя, вам помочь?» Мами улыбается. Знакомые черты его лица навевают грусть. Он спускает мамину тележку к подножью ступенек и ждет ее. Мами горячо благодарит мальчика: «Благослови тебя Бог, сынок. Благослови тебя Бог». Черный парнишка взбегает по лестнице, как газель, проскакивая две-три ступени зараз. Мами приходит домой, разбирает продукты и тут же начинает готовку под звуки конголезского церковного хора:

Tata Nzambe, sali sa biso, na ba mpasi oyo, toko monoka.

Она готовит так же много, на всю семью, хотя ест одна. Садится смотреть любимые сериалы и ругается на неверного мужа, который изменяет жене с ее лучшей подругой, – знакомая ситуация. Тихой сапой наступает ночь. Мами засыпает на диване, откинув голову, с раскрытым ртом, храпя от усталости после очередной сложной недели. Потом среди ночи встает и уходит в спальню, где до утра не может уснуть и ворочается. С бессонницей приходят кошмары, от которых, как она думала, избавилась: крики в темноте; треск человеческих костей на асфальте; рев давящих их танков; свист пуль; гильзы, лежащие на земле, как опавшая листва или галька, как памятные сувениры; дети, кричащие на фоне воющего ветра; ливни; жестокость; шелест деревьев на полыхающем небе. Все это проносится перед ней, а потом падает, падает вниз, в беспросветную тьму.

Мами просыпается, в костях кирпичная тяжесть. Раздвигает шторы, выпускает свет. В последнее время она много спит, а иногда и вовсе не встает с кровати. День может быть сколько угодно ясным, в квартире всегда стоит гробовой мрак. Так с тех пор, как Майкл уехал. Мами старается не думать о сыне. Все его фотографии она положила ничком, готовясь встретить печальную новость, которую вряд ли выдержит. Не волнуйтесь. Он еще молод, ему просто нужно время одуматься. Все будет хорошо. Так ей говорят, но Мами не верит – внутри то и дело все переворачивается от понимания, что все намного сложнее. Она получила его письма; хранит их в ящике рядом с кроватью. Последнее было таким:

Мами,

Я пишу тебе в последний раз.

Пишу сказать прости. Прости за всю причиненную тебе боль. За то, что раньше не понял, скольким ты пожертвовала, чтобы дать мне даже то малое, что у меня было. Я не видел твоих усилий. Не задумывался, каково это – день за днем решать столько проблем, и это не считая моих.

Я не хотел делать тебе больно. Просто знай, что я всего лишь пытался найти мир и покой. И меня ранит то, что я раню тебя даже сейчас, но ничего не могу изменить. Сделанного не воротишь. Но я всегда буду благодарен тебе за все. Надеюсь, что не разочаровал тебя и что для меня еще есть место в твоем сердце. Однажды мы снова встретимся.

С любовью,

Твой сын, Майкл

Но письмо лишь усугубляет ее боль и жжет, как будто желудок плавает в желчи. Это наводящее дурноту испытание ее веры, как будто подвели ее к краю башни и сказали прыгать, и, если вера ее достаточно сильна, в падении у нее вырастут крылья. Так что она не сдается.

Единственное, к чему Мами не притронулась, – это комната Майкла. В последний раз, будучи там, она нашла его записку. Эта комната стала музеем, где каждое воспоминание как сокровище.

Мами идет в кухню и готовит завтрак, хотя должна была съесть его несколько часов назад. В последнее время она мало ест. Хотя люди хвалят, говорят, что Мами похудела, но ведь они не знают, что дело в стрессе и переживаниях. Она идет обратно в гостиную и включает телевизор с пресными лицами на экране, а разум выключает, позволяя электрическому шуму погрузить ее в пространство, свободное от чувств; лишенное всего, что есть в ней – бесплодная пустошь фантазии, уютный безопасный вакуум.

Внизу звонят в дверь, кто-то хочет попасть внутрь.

Мами не обращает внимания. Звонят еще раз, но звук обрывается. Через пару секунд раздается стук в дверь. Мами пока не открывает, и стук продолжается. Она шаркает по полу, тяжелее с каждым шагом.

– Кто там? – спрашивает Мами.

– Детектив Петерсон и инспектор Лосон, полиция. Мы можем поговорить с миссис Кабонго?

Мами смотрит в глазок: Петерсон, удобно и скучно одетый мужчина, и Лосон, женщина в форме, терпеливо ждут на пороге.

– Я миссис Кабонго, – отвечает Мами, открывая дверь.

– Миссис Кабонго, мы можем поговорить внутри? – спрашивает детектив Петерсон.

Мами не трогается с места.

– Миссис Кабонго, пожалуйста. Лучше будет, если мы войдем, – говорит женщина с выражением сочувствия на лице. Мами доверяет ей, ее лицу больше, чем мужчине. В ней есть какая-то искренность, заметная боль, которая дает понять: для нее это не просто работа. Мами отходит и впускает их. Они располагаются в гостиной, на фоне приглушенно бормочет телевизор. Детектив Петерсон и инспектор Лосон на диване рядом.

– Спасибо, что впустили нас, миссис Кабонго, – осторожно произносит инспектор Лосон. – Боюсь, у нас для вас печальные новости.

Мами выпрямляется. Берет пульт и выключает телевизор. Сердце стучит в ушах, словно кто-то лупит в барабан посреди комнаты. Она смотрит на детектива с инспектором в надежде, что, прочтя их эмоции и предугадав эти самые новости, сможет уменьшить шок.

– Пастор Батист был найден повешенным у себя дома. Предположительно самоубийство; он покончил с собой. Предсмертной записки не было, как и других подсказок. Он ничего не оставил.

Мами не двигается. Глаза не моргают, руки не трясутся, губы не дрожат, тело застыло. Шок вверг ее в недвижное состояние, парализовал целиком.

– Нам очень жаль сообщать вам об этой трагедии. Мы как можно быстрее старались установить близких, родных и друзей, поэтому добрались до вас так скоро, как позволили обстоятельства. Мы в курсе, что пастора очень любили в церкви и что для вас это кошмарный шок. У вас есть кто-то, кто может побыть с вами? Друзья или члены семьи? – Мами думает о Майкле. – Просто нам кажется, что вам сейчас лучше не оставаться одной.

– Нет, все в порядке. – Мами встает, жестом веля им сделать то же самое, и указывает на дверь. – Все нормально, все со мной будет хорошо, – перебивает она Лосон.

– Но если вам нужно с кем-то поговорить или у вас просто есть вопросы… – инспектор Лосон останавливается у двери, вынимает из внутреннего кармана визитку и дает Мами в руки, – здесь все мои контакты.

Мами возвращается на диван и смотрит в пустое пространство, в ничто перед собой. Молчание поглощает ее, как чума. Она пытается вспомнить, когда последний раз видела пастора Батиста, но мозг слишком устал для воспоминаний. Она помнит лишь отдаление – как начала медленно отстраняться от него, но лишь потому, что отстранялась сама от себя. Он должен был прийти на пятничную молитву, как и она, а случилось вот как: оба в это время умирали, только по-разному. Мами с трудом встает с дивана. Шаркает в спальню и воет, слезы падают на пол.

* * *

Утро. Мами спит. Ночь прошла тяжело – она иссушила рыданьями колодец своей души. Мами выключила телефон, едва узнав новость, чтобы никто не мог с ней связаться. Она затылком ощущала ворох этих неудобных вопросов: а вы знали? Как вы не поняли, что что-то не так? Как вы такое допустили?

Она и так уже задала себе эти вопросы тысячу раз, как будто была виновата в чужой смерти.

Мами просыпается в темной спальне. Не разберет, открыты у нее глаза или нет. Она лежит, а перед глазами все время стоит лицо пастора Батиста. На ум приходят связанные с ним воспоминания: долгие прогулки за ручку по закатному парку; молочные коктейли; ужины в тихих кафе с приглушенным светом; завтраки; морозец, который она раньше чувствовала только по пути на работу, – все его невидимые другим стороны и все, которые еще видела она. Она слышит его, ощущает его касание, все четче и четче, но потом оно исчезает.

Мами достает Библию из соседнего ящика и, желая успокоиться, прижимает к груди, но это не помогает. Ее вера, как разреженный воздух, и дышать все сложнее. Потому что жизнь ее стала бесплодной землей, на которой уже ничему не вырасти. Она рвет страницы, швыряет Библию через всю комнату и воет. Ругается матом, богохульствует, крича в темноту: «Да что это за бог такой?! Что же это за бог?!»

Утро проходит. Мами встает с кровати. Волочит ноги по коридору в туалет, затем идет в гостиную, где просидит весь остаток дня. Немного погодя в дверь стучат. Интересно, прихожане ли это. Пришли всем стадом ее проведать? Могли бы подождать или задать все вопросы по телефону, так нет, они пришли задать их ей в лицо, притворно грустя, как будто могут понять ее боль. Снова стучат, затем еще раз.

Мами раздражается, внутри кипит готовая взорваться скорбь. Мами кричит: «Оставьте меня в покое!» – но так слабо, что не услышать. Она стонет и с досадой выдыхает. Стук в дверь переходит в пульсирующую головную боль в районе лба. Он не прекращается. Мами встает, опершись руками на колени. Повязывает тюрбан, запахивает кофту и плетется к двери.

– Ладно, иду, иду! – говорит Мами, подходя к двери. Открывает ее.

Перед ней мужчина, похожий на призрака себя былого. Мужчина, чье лицо изменилось, оставшись все тем же.

– Майкл! – ахает Мами, округлив от удивления глаза. Она разражается рыданиями, пряча лицо в руках.

– Я дома, – говорит он, крепко обнимая мать. Она всхлипывает, уткнувшись в него.

– Майкл, Майкл, – причитает Мами, как будто не верит в происходящее.

Таков жизненный путь, хотя мы его не осознаем. Мы движемся, в своем покое, от одиночества, брошенности и тоски. Движемся от страха, от моментов, когда забываем сами себя, потому что рядом нет никого, кто бы напомнил нам, кто мы. Движемся от утопания, утопления, от запертости внизу, запертости внутри. Движемся к осознанию, что так не должно быть, что всегда есть выход.

Всегда. Мы движемся от этого состояния к способности дарить и принимать любовь, умирать каждую ночь и возрождаться с каждым утром, знать, что мы всего лишь мгновение в бесконечном космическом пространстве, но не забывать о своей ценности и помнить, что мы во всем и все в нас. К способности искать радость в несчастье, красоту в отчаянии, духовные силы смириться и физические – бороться.

Это не услышанная никем мелодия: о, тихая тоска, нежная печаль, искусство души, мечты о будущем. Порхание бабочки на свету, трепет губ в экстазе. Это искупление, прощение, перерождение. Откровение о том, что ты не просто плывешь по течению, ты – само течение. Гусеница, понимающая, что ей не нужно меняться, чтобы стать красивой; истинная трансформация – в принятии себя; только будучи собой, можно преобразиться и сиять. С концом всего приходит новое начало, от дня к ночи, от мрака к свету. И снова по кругу. Это наше гнездышко, ангельские крылья, луна, поэт и стихотворение, танец и песня, молитва, гимн. И снова по кругу. Это смелая надежда на лучшее будущее, каким бы ни было настоящее. Но самое главное – это любовь, искра яркого света, слепящее пламя, секундное, вечное, оно ищет нас, оно – мы сами, это воля, несущая нас, это нить, ведущая нас от страдания к исцелению, это полет в свободном падении.

Благодарности

Я не думал, что смогу написать такую историю и что ее вообще опубликуют, но сперва хочу сказать спасибо моему агенту Марии Кардоне из агентства «Понтас» за то, что поверила в меня и этот роман, доверилась моему видению. Каждому писателю, художнику, человеку необходим кто-то, кто будет поддерживать их и поможет воплотить потенциал их идей. И ты совершила нечто невероятное. Шармен Лавгроув и команда издательства «Литл Браун», благодарю вас за неустанный труд, вдохновенность и любовь к историям, которые отражают полноту человеческой жизни. Мне повезло внести в это дело свой вклад.

Спасибо всем особенным в моей жизни людям, каждый из которых тоже повлиял на развитие сюжета в романе. Спасибо моим близким, вы всегда в моем сердце, а я, знаю, в вашем. Я искренне благодарю вас за ту любовь, которую вы выражаете мне даже неосознанно. И наконец, спасибо моим читателям за поддержку на этом непростом пути. Я молюсь, что мои слова оставят след в вашей душе, точно так же, как вы оставите след в этом мире. Люблю бесконечно.

Примечания

1

«Кто в мире главный? Девушки!» (англ.) – цитата из песни Бейонсе Run the World (Girls) 2011 года. – Прим. пер.

2

Спишь? (фр.) – Прим. пер.

3

Фил Коллинз (Phil Collins) – английский рок/поп-певец, барабанщик и автор песен, актер, продюсер.

4

Стиви Уандер (Stevie Wonder) – американский соул-певец, композитор, пианист, барабанщик, харпер, музыкальный продюсер и общественный деятель, оказавший огромное влияние на развитие музыки XX века, страдающий слепотой. 25-кратный лауреат премии «Грэмми».

5

Джими Хендрикс (Jimi Hendrix) – американский гитарист-виртуоз, певец и композитор. В 2009 году журнал «Time» назвал Хендрикса величайшим гитаристом всех времен.

6

Рей ЛаМонтейн (Ray LaMontagne) – американский певец, автор песен и музыкант.

7

Песня в стиле госпел, аранжированная Эдвином Хокинсом и исполненная в 1967 году его группой «Edwin Hawkins Singers».

8

«Действуй, сестра» – американская комедия Эмиля Ардолино 1992 года с Вупи Голдберг в главной роли.

9

Сеть магазинов розничной торговли в США.

10

I can’t stand my own mind – строка из стихотворения «Америка» поэта Аллена Гинзберга.

11

The Lonely Londoners – роман 1956 года тринидадского автора Сэмюэля Селвона. Его публикация была одной из первых, в которой основное внимание уделялось бедным чернокожим представителям рабочего класса после принятия Закона о британском гражданстве 1948 года.

12

Поколение «Виндраш» – это люди, которые с 1948 по 1971 год прибыли в Великобританию из Британской Вест-Индии. Их пригласили, чтобы заполнить недостающие рабочие места и отстроить страну после Второй мировой. Первую крупную партию беженцев привез лайнер Empire Windrush. Отсюда и название поколения. В 2012 году в Великобритании ужесточили миграционные правила. Согласно им, для работы, доступа к здравоохранению и другим услугам необходимы документы.

13

Компания Meta признана экстремистской организацией и запрещена на территории РФ.

14

Плавный переход от более длинных волос к коротким.

15

Просыпайся! Просыпайся! Сегодня первый день недели! – В некоторых странах Запада неделя начинается с воскресенья (Лингала).

16

Спишь? (Лингала)

17

Тогда выходи уже. (Лингала)

18

Каждый раз говоришь: «Много дел, много дел»! Ты должен прийти! Пастор Батист все время о тебе спрашивает, что я ему сказать должна? (фр.)

19

Идем! (фр.)

20

MSN Messenger – компьютерная программа (служба) для отправки мгновенных сообщений.

21

Известный американский правозащитник, борец за социальные права трудящихся и мигрантов, национальный герой Соединенных Штатов Америки, сторонник веганства.

22

Альбом 2005 года малийских музыкантов Али Фарка Туре (гитара) и Тумани Диабате (вокал, малийская кора).

23

Shoreditch (англ.) – хипстерский район Лондона, центр работ знаменитого уличного художника Бэнкси.

24

Понду – блюдо, состоящее из листьев маниоки, сардин и арахисового масла.

25

Вид забивания в баскетболе, при котором игрок выпрыгивает вверх и одной или двумя руками бросает мяч сквозь кольцо сверху вниз, иногда повисая на кольце.

26

Единый номер экстренной службы спасения Великобритании.

27

Баллада английского поэта-романтика Джона Китса. В центре сюжета история безымянного рыцаря, обманутого и брошенного феей. Эта «безжалостная красавица» стала одним из первых изображений роковой женщины в мировом искусстве.

28

Крупнейший независимый книжный магазин Нью-Йорка.

29

До 11 сентября 2001 года на месте Граунд-Зиро находились здания Всемирного торгового центра (башни-близнецы).

30

Евангелие цитируется в синодальном переводе.

31

Дорогая (ар.).

32

Американская певица и автор песен Моника Дениз Браун.

33

Do Not Resuscitate – не реанимировать (англ.).

34

Паб в Пекхэме.

35

Национальный парк на территории Нью-Йорка.

36

Продукты конголезской кухни. Макемба (makemba) – несладкие жареные бананы; понду (pondu) – см. главу 17; макаябу (makayabu) – обжаренная рыба с овощами; кванга (kwanga) – вареные колбаски из маниоки.

Content

Джей Джей Бола
В свободном падении

Часть I Memento Mori

Глава 1 Лондон, Аэропорт Хитроу, Терминал 2; 9.00

Глава 2 Академия Грейс Харт, Лондон; 10.45

Глава 3 Жилой комплекс Пекривер, Лондон; 8.15

Глава 4 Международный аэропорт Сан-Франциско, Калифорния; 13.15

Глава 5 Эмбаркадеро, Сан-Франциско, Калифорния; 12.50

Глава 6 Колиндейл, север Лондона; 18.15

Глава 7 Академия Грейс Харт, Лондон, 14.45

Глава 8 Сан-Франциско, Калифорния; 21.39

Глава 9 Лос-Анджелес, Калифорния; 0.23

Глава 10 Академия Грейс Харт, Лондон; 10.23

Глава 11 Жилой комплекс Пекривер, Лондон; 7.23

Часть II Абсурд

Глава 12 Окленд, Калифорния; 10.04

Глава 13 Академия Грейс Харт, Лондон; 17.30

Глава 14 Жилой комплекс Пекривер, Лондон; 20.17

Глава 15 Даллас, Техас; 22.09

Глава 16 Даллас, Техас; 12.15

Глава 17 Колиндейл, север Лондона; 19.15

Глава 18 Академия Грейс Харт, Лондон; 16.15

Глава 19 Центр Чикаго, Иллинойс; 18.39

Глава 20 Саут-Сайд, Чикаго, Иллинойс; 1.15

Глава 21 Колиндейл, север Лондона; 17.46

Глава 22 Академия Грейс Харт, Лондон; 18.59

Часть III La Belle Dame sans Merci

Глава 23 Гарлем, Нью-Йорк; 19.15

Глава 24 Академия Грейс Харт, Лондон, 9.17

Глава 25 Колиндейл, север Лондона; 19.17

Глава 26 Бруклин, Нью-Йорк; 8.08

Глава 27 Гарлем, Нью-Йорк; 3.33

Глава 28 Станция Пекхэм Рай, юг Лондона; 19.58

Глава 29 Жилой комплекс Пекривер, Лондон; 22.17

Глава 30 Гарлем, Нью-Йорк; 8.03

Глава 31 Гарлем, Нью-Йорк; 6.30

Глава 32 Храм Господа нашего Бога, центр Лондона; 14.11

Глава 33 Жилой комплекс Пекривер, Лондон; 17.27

Глава 34 Ридли-роуд, Лондон; 15.35

Благодарности

Примечания