Герман Канабеев

Бульвар рядом с улицей Гоголя

Облако

— Деда, почему наша станция называется Облако? — спрашивал я у деда и бежал за ним по шпалам.

Дед шел впереди в ярко-оранжевом жилете поверх телогрейки. Мне не хватало полного шага, чтобы идти точно по шпалам. Первый попадает, а следующий уже мимо. Это жутко раздражало. Я не мог понять, зачем шпалы кладут так, что каждый второй шаг мимо. Либо приходится семенить, как дурак, либо прыгать.

Деду, наоборот, было удобно. Он шел размашисто и попадал точно через одну, не прилагая усилий. Он походил на медведя. Огромный и могучий.

— Зимой расскажу, — отвечал дед.

— Почему зимой?

— Так понятнее будет, — говорил дед, не оборачиваясь на меня, и добавлял: — Хватит болтать. Послушай, как поют провода.

Я останавливался и слушал.

Провода вдоль железнодорожного полотна действительно пели. Звук был странным. Похожий на стон рвущейся гитарной струны.

— Деда, о чем поют провода?

— О многом, — отвечал дед, — о расставании, о встрече, о любви, о ненависти — обо всем, что чувствуют люди, едущие в поездах.

Когда песня проводов становилась громче и казалась тревожной, дед брал меня за руку и стаскивал с полотна.

Мы отходили на несколько метров, и я ждал удара ветром от поезда. Мне казалось, что в этот момент я перемещаюсь в другой мир. В такой мир, где есть только ветер, оглушающий свист состава, грохот колесных пар и все, что чувствуют люди. Только без самих людей. Словно в поезде и нет людей. Только их чувства, которые им уже не принадлежат.

Дед всю жизнь проработал на железной дороге. На станции Облако. Дежурным стрелочного поста. Если кто-то называл его стрелочником, это могло стать причиной серьезной драки. Дед ненавидел это слово.

Метрах в двадцати от платформы находилась наша деревня на десять домов. Все, кто жил в Облаке, работали на станции.

Мы с дедом были вдвоем. Я не помнил матери и отца. Всегда был только дед. Он и я.

Два раза в день он брал меня с собой. Мы шли к стрелочному посту. Слушали песни проводов. После стрелочного перевода дед вел меня к заброшенному железнодорожному полотну, находившемуся чуть в стороне.

Мне не нравилась эта дорога. Рельсы здесь были ржавыми. Они не блестели так, как на той, по которой несутся поезда. Здесь не было проводов, а значит, не было их песен. Половина шпал отсутствовала, и полотно походило на старческий беззубый рот. С одной стороны — той, что ближе к лесу — рельсы обрывались.

Здесь тоже был стрелочный пост. Через него можно было перевести поезд на рабочие пути или туда, где рельсы обрывались. Каждый раз дед проверял работоспособность механизма. Если что-то было не так, он говорил мне оставаться на месте, а сам шел домой за солидолом.

Он тщательно смазывал каждый болтик. Проверял, работает ли, и, довольный, смотрел туда, где обрываются рельсы. Потом в другую сторону, словно ждал поезда.

— Дед, зачем ты следишь за этим постом? — спрашивал я. — Здесь же все равно не ходят поезда.

— Не ходят, — отвечал дед, — но последний поезд пройдет именно здесь.

— Что за последний поезд? Расскажи!

— Мой отец, твой прадед, рассказывал, что по этой дороге пойдет последний поезд. Поэтому стрелочный пост нужно держать исправным. Вовремя сделать перевод, чтобы поезд ушел туда, где кончаются рельсы.

— Почему он последний, поезд этот?

— Потому что на нем можно доехать до счастья, — отвечал дед.

— Счастье — это станция такая?

— Да, наверное, станция, — дед улыбался и гладил меня по голове. — От Облака до Счастья, думаю, пару дней пути.

Дед умер, когда мне исполнилось десять лет. Из города приехала немолодая дряблая женщина с уставшими глазами. Сказала, что она — моя тетка, и забрала в город.

Через двадцать лет в январе, сразу после новогодних праздников, я вернулся на станцию Облако. Зима была крепкой, снежной и скрипучей. Как только вышел из поезда, понял, почему станция называется «Облако». Сопки, между которыми спряталась деревня, засыпало снегом, и казалось, будто это кучевые облака.

С собой из города я захватил солидол. Домой к деду заходить не стал. Да и не был уверен, что дом еще стоит. Мне было нужно на стрелочный пост.

Я шел по путям. Теперь моего шага хватало, чтобы спокойно идти через одну шпалу. Наверное, я уродился в деда. Может, со стороны теперь тоже похож на медведя?

Я дошел до старого полотна и нашел стрелочный пост.

Рычаги не поддавались. Я долго мучился с ними, пока не услышал песню проводов над головой. Это было странно. Над старыми путями не было высоковольтной линии. Песня становилась звонче, и я почувствовал легкий ветерок вдоль путей. Такой бывает, когда состав подходит к станции. Я почувствовал, как задрожали рельсы.

Что было сил навалился на рычаг и перевел стрелку с рабочих путей на те, что обрываются ближе к лесу.

Поезд несся с невероятной скоростью. Я еле успел соскочить с его пути. Когда он пролетал мимо меня, время словно замедлилось и в окне одного из вагонов я увидел деда. Он смотрел на меня и улыбался. Я крикнул что было сил:

— Дед, ты счастлив?

— От Облака до Счастья два дня пути, — услышал я в ответ.

Поезд ухнул в лес, оглушив меня пронзительным свистом, и исчез.

Холмгород

Лучший друг мертвецов

Этот город маленький. Сорок минут в поперечнике от Слободы до Пивзавода. В центре городской парк. В парке сгорела церковь. Давно. Стоит без куполов, на стенах мокрая зелень из плесени и грибка. Рядом с церковью тир и танцевальная площадка.

Через весь город прямая, словно туго натянутая веревка, улица Ленина. Слобода — крайняя точка города, дальше граница с Монголией и город Алтанбулаг. В детстве я любил взобраться на сопку и смотреть в сторону этого города. Он иногда проглядывал сквозь облако песка и пыли над монгольской степью. Я представлял живущих там монголов. Свободных, неистовых кочевников, где каждый Чингисхан. Ну или Мамай, на худой конец. В девяностые увидел их на городском рынке. Продавали китайские пуховики, и ни одного Мамая среди них не разглядел, тем более Чингисхана.

На другом конце города пивоваренный завод, почивший вместе с Советским Союзом, но успевший оставить после себя название района и маленький ларек с красным по желтому баннером — «пиво». После Пивзавода много леса. Очень много леса, где по осени полгорода охотится на маслята и рыжики. Других грибов здесь не признают, смело записывая опята и лисички в поганки. Бывает, попадаются толерантные грибники, дающие шанс груздям и подберезовикам, но таких слабохарактерных мало.

В этом городе до сих пор хоронят всем миром. Открывают ворота во двор дома. Рядом с воротами ставят крышку гроба. Приезжает натуральный грузовик. Борта откидывают. Застилают кузов коврами. Ставят стулья, на них гроб с покойником. По бокам скамейки с родственниками. Грузовик едет очень медленно. Процессия движется пешком через весь город к кладбищу. Впереди грузовика все, кто знал покойника. С венками. Кто-то несет портрет. Сзади оркестр. Ну как оркестр, пара мятых труб, большой круглый барабан. Играют похоронный марш.

В городе нет семей, где еще никого не хоронили, поэтому все знают Володю. Володя сошел с ума в двадцать пять лет. Из-за того, что умерла Зина. Володя статный и кудрявый, как каракулевая шапка. Работал в лесничестве. Зина из-за эпилепсии работать не могла. «Падучая она у меня», — говорил о Зине Володя.

Однажды Зина упала в припадке, ударилась головой и умерла. Володя потерялся. Найти его можно было на кладбище. Там он прожил с марта до ноября. Пока совсем не подморозило. Питался тем, что оставляют родственники на могилах, спал в оградке у Зины. Вместо подушки могильный холмик, телогрейка под себя, овчинный тулуп сверху. Вытащить Володю с кладбища оказалось невозможно. Он с удовольствием принимал водку и еду. Но угрожал зарезать, если кто-то пытался забрать его с кладбища. У милиции получилось один раз. Отвезли в больницу, но Володя покусал врача и снова убежал на кладбище. Милиция решила: «Да и хер с тобой».

Когда я в первый раз увидел Володю, прошло уже много лет после Зины. Все, что произошло с Володей, я узнал от бабушки, потому что Володино кладбище и Зина были до моего рождения. Земное притяжение лишило Володю статности и скрючило наподобие вопросительного знака. Как и раньше, кудрявый. Правда, кудри стали грязно-серого цвета, как талый снег по весне. Зимой и летом в валенках и старой драной телогрейке. Очень громко говорит. Постоянно смеется и как-то странно заикается. Не к-к-к-к-к, а ыыыуууууу на гласных.

Детьми мы над ним смеялись. Стреляли в него из рогатки. Володя смешно бегал за нами и кричал: «ыыыуууу убьююыыуу сыыыыуууки». Но мы знали, что он пробежит за нами не больше десяти секунд. Потом встанет, возьмется за голову и забудет, куда бежал.

На самом деле мы боялись Володи. Из-за мертвецов и собак. Его так и звали в городе — лучший друг мертвецов и собак. Собак не так давно стали уничтожать в городах, да и то исключительно в больших и разрастающихся. В маленьких и умирающих собаки по-прежнему составляют тридцать процентов населения. Еще тридцать — кошки и воробьи. Все бродячие собаки города любили Володю. Когда он бродил в поисках бутылок, за ним всегда следовала приличная стая бродячих псов. Всех мастей. Некоторые очень похожи на Володю — скрюченные и кудрявые. Может, оттого, что он умел разговаривать на их языке из-за этого своего — ыыыууу.

Раньше в маленьких городах была жуткая традиция — фотографировать похороны. Страшнейшее из искусств. Фотографировали процессию, гроб, покойника, могилу. В том городе на многих фотографиях был Володя. Вот он вместе с родственниками опускает на веревках гроб. Вот он на поминках. Вот он несет вместо венка лохматую еловую лапу. На похороны Володя ходил с такой же аккуратностью, как в Москве ходят на работу в офис. На все похороны. Всех людей в городе. Если вы встретили на улице Володю, за которым повизгивает и машет куцыми хвостами свора бродячих собак — значит, кто-то в Холмгороде умер.

Прогонять, как известно, с похорон и поминок нельзя. Любой человек может зайти и помянуть. Володя и ходил. Каждый день был сыт и пьян. Если бы он посещал только мероприятия по случаю рождения — очень скоро умер бы от голода. Умирать в Холмгороде привыкли ежедневно, а рождаться больше по праздникам или случайно. Поэтому за Володю можно было не беспокоиться. Он питался на поминках, забирал объедки для своих собак, но и помогал родственникам покойника. Там, где родственников оказывалось мало, Володя оказывался настоящим спасителем. Погрузить из морга. Опустить в могилу. Землей присыпать.

Я стал взрослым. Володя постарел. Сумасшествия в нем осталось мало, а глаза стали такими, что в них не хочется смотреть. От постоянного вида смерти в них накопилось слишком много жизни. Смотреть в такие глаза невыносимо, особенно, когда знаешь, откуда взялась эта глубина.

Володя знал все ключевые даты: девять дней, сорок дней, полгода, год. Он помнил все похороны и каждого покойника. Часто родственники злились на него. За то, что приходит. Ест руками, пьет ведрами, говорить нормально не может, только — ыыыыуууу.

А потом Володя умер.

Упал на улице и умер. Первый же прохожий узнал Володю и остановил на дороге машину.

— Володя умер, — сказал прохожий водителю.

— Как это умер? — удивился водитель и сразу понял, о каком Володе речь.

Водитель выскочил из машины, погрузил Володю и отвез в морг.

— Мне их уже класть некуда, — разозлился на водителя дежурный врач.

— Это Володя, — спокойно сказал водитель. Володю пустили. Скоро к моргу стали приходить люди и собаки. Начальник местной милиции купил Володе дорогущий гроб. Самый дорогой из всех, что были. Начальник кладбища выделил под могилу лучшее место. На холмике.

— Для себя берег, — признался кладбищенский начальник.

Директор Дома культуры отправил на похороны полноценный оркестр, из воинской части приехал грузовик.

Это были самые шикарные похороны в истории города. Процессия тянулась через всю улицу Ленина. Чуть ли не от Пивзавода до Слободы. Замыкали шествие бродячие собаки. Город плакал, а Володя лежал в гробу, и казалось — улыбается. Хоронить на холмике не стали. Закопали рядом с Зиной.

Ночью на кладбище выли собаки, а перепуганный кладбищенский сторож уверял наутро, что слышал смех и длинное «ыыыыыыыууууууу».

Не поверили. Не стал бы шуметь на кладбище лучший друг мертвецов.

Мотылек

Вряд ли в Холмгороде есть хоть один человек, понимающий, почему Холмгород зовется городом. Город — это что-то шумящее, большое и бессмысленное. В Холмгороде, казалось, даже машины передвигаются бесшумно, боясь нарушить покой его жителей. Та его часть, что могла называться городом — школы, детские сады, мэрия, Дом культуры, спортивная школа, краеведческий музей, городской парк, — все это словно кто-то сначала скомкал в руках, а затем бросил между двумя холмами. И оно как-то там рассыпалось, улеглось, притерлось, вросло в землю и теперь существует. Остальная часть Холмгорода — настоящая и живая — ютилась на этих двух холмах в деревенских домах. В большинстве старые и уставшие, они медленно сползают вниз и скоро повалятся туда, к городу, будто детские кубики.

В Холмгороде ходит легенда, что когда-то здесь была чуть ли не судоходная река, а потом куда-то делась. Сейчас здесь есть речка Грязнуха. Грязный мутный ручеек на дне оврага, но ручеек начинался за городом и исчезал тоже за пределами города, поэтому до сих пор носил гордое имя — речка. Называть Грязнуху рекой все же никто не осмеливался. Тех, кто жил на другом берегу Грязнухи, называли зареченскими, а сам район «за речкой». За речкой толпились самые старые дома в городе. За речкой жил Мотылек.

В основном соседи не любили Мотылька. Для людей естественно не любить то, чего они боятся, или то, чего не понимают. Мотылька и понять невозможно, и для того чтобы бояться, вполне хватало оснований.

Мотыльком назвал его я. Для себя. Большинство соседей или прохожих, встречающих Мотылька, называли его дебилом или дураком.

Чем он болел и зачем ловил в воздухе руками только ему видимых существ, не знаю. Мне почему-то представлялось, что ловил он мотыльков. Не может человек, выглядящий на все сорок, но остановившийся в развитии на уровне пяти лет, ловить в воздухе что-то некрасивое или плохое. А мотыльки ведь красивые и неплохие? Они почти бабочки, которые от горя потеряли весь цвет.

Он всегда гулял с мамой. Усохшая, худенькая старушка с глубокими бороздами морщин и глазами, в которых, если присмотреться, можно увидеть саму сущность жизни, прожитой в вечной борьбе за выживание, и не всегда свое выживание.

Мотылек агрессивен, насколько может быть агрессивным шестилетний ребенок. Вот с дерева полетел осенний листок, и он сломя голову бежит за ним, не замечая никого вокруг. Прохожие видят только сорокалетнего бородатого мужика, который, дико вращая глазами, несется по тротуару, кричит от восторга и пытается поймать листок. Старушка извиняется за него, берет за руку, но каждые десять метров мир снова преподносит Мотыльку что-то удивительное и необычное: лужа на асфальте, сработавшая сигнализация у припаркованной машины, человек в слишком яркой одежде или мотыльки, никому не видимые мотыльки.

Из года в год я наблюдал, как старушка становится тоньше и невесомее, как ее все больше сгибает реальность. И даже Грязнуха стала для нее непростым препятствием, если нужно было попасть в другую часть Холмгорода. Если я встречался с ней глазами, в них читалось одно: «Что с ним будет, когда я умру?»

На моей памяти только один раз Грязнуха напомнила жителям Холмгорода, что она река. В тот год была необычайно снежная зима, а весна прогнала холод за неделю. Грязнуха проснулась и забурлила, жадно глотая тающий снег. В некоторых местах Грязнуха поднялась так, что взрослому человеку была по горло. Той весной умерла мать Мотылька. Возле Грязнухи. Пыталась перейти речку по бревнам, что набросали мужики для переправы. Быстро умерла. Охнула, схватилась за сердце и села на землю.

Я был там в тот день. Видел участкового, машину скорой помощи и дремлющего головой на руле водителя. Еще я заметил маленькие, почти детские ноги, в смешных стоптанных черных тапочках, торчавшие из-под простыни на носилках, и понял, что мама Мотылька умерла. Мотылек стоял на коленях в луже растаявшего снега, смеялся и махал в воздухе руками.

Наверное, даже хорошо, что он никогда не поймет, что произошло. А может, я просто утешаю себя мыслью, что он ничего не понял. Потому что как только я начинаю об этом думать, мне сразу хочется замахать руками и отогнать назойливых мотыльков.

Ночь в Холмгороде

Никто не видел закатов или рассветов в Холмгороде. Здесь ночь наступает мгновенно. Словно в комнате выключили свет. Поэтому фонари вдоль улицы Ленина включают за час до того, как ночь обвалится на город. Если смотреть с одного из двух холмов, кажется, будто внизу не подсвеченная фонарями улица, а оранжевая, даже апельсинового цвета, река. Я для себя решил, что это ночное воплощение речки Грязнухи.

Несмотря на вялое течение жизни, со стороны больше похожее на медленную смерть от старости, однажды Холмгород вздрогнул. Площадь Ленина, куда впадает и откуда вытекает улица Ленина, наполнилась людьми. Кто-то даже принес красный флаг с серпом и молотом, где черным кто-то написал «Не трогайте наш свет». Людей было много. Они стояли молча. Только этот флаг развевался на ветру.

Мэр Холмгорода по прозвищу Сторож вышел на крыльцо здания мэрии и молча смотрел на толпу. Толпа молча смотрела на Сторожа. Это был самый неистовый митинг, который я когда-либо видел. В нем было столько силы и страсти, что, казалось, если вопрос не решится, завтра начнется революция. На площади было так тихо, что можно было услышать, как ветер щелкает на кончиках крыльев ласточек, низко закладывающих виражи из-за близости дождя.

Сторожем мэра прозвали потому, что, как только на Холмгород падала ночь, он отправлялся сторожить городское кладбище. Только там можно было попасть к мэру на прием и только ночью. Днем он отсыпался у себя в кабинете в мэрии. К Сторожу мало кто любил ходить. Мэр не только сторожил кладбище по ночам, но и копал могилы для тех, кого принесут сюда завтра.

Просителям приходилось брать лопату и помогать. Такой труд оставляет в голове мало места для вопросов, и в большинстве случаев желающие попасть на прием уходили ни с чем, так и не задав ни одного вопроса.

Появление мэра на митинге значило только одно: молчание толпы было настолько оглушительным, что уснуть у себя в кабинете Сторожу не удалось. Он понял: есть слишком серьезная причина для такого страшного молчания людей на площади. И причина действительно была. Кто-то умный и большой, может быть губернатор, решил заменить в фонарях на улице Ленина старые лампы на энергосберегающие с ядовитым белым светом. И больше не будет ночного воплощения Грязнухи. Не будет по ночам апельсиновой реки. Еще и включаться они будут автоматически, по мере наступления темноты, а у ночи в Холмгороде нет меры: безмерна ночь в Холмгороде и мгновенна.

Люди смотрели на Сторожа, Сторож смотрел на людей. Ласточки. Флаг. Тишина. Помолчали, разошлись.

Ближе к ночи я шел по улице Ленина в сторону Слободы. От Слободы налево, по тропинке вверх, и можно попасть на городское кладбище. Три дня назад похоронили Володю, а завтра будут хоронить маму Мотылька. Мне хотелось помочь Сторожу с могилкой и узнать, правда ли по ночам на кладбище можно услышать Володино ыыыуууу.

Фонари на улице горели заранее. Значит, жители не зря вышли на митинг. Ночь поймала меня уже у Слободы. Было так приятно понимать, что сейчас, если подняться на один из холмов, там, где я иду, будет апельсиновая река. Я люблю ночь в Холмгороде. Люблю отсутствие закатов и рассветов.

Сторож

Раньше в Холмгороде было два кладбища. Но старое пустили под бульдозер, и на его месте построили стадион. Не знаю, что помешало вывезти старинные надгробные камни, но теперь они валялись тут же, недалеко от беговой дорожки, опоясывающей футбольное поле.

Когда я учился в школе, уроки физкультуры в теплое время года проводили здесь, на стадионе. С другом Витькой мы любили улизнуть с беговой дорожки на дальней дуге и спрятаться за сваленные в кучу надгробные камни. Даже в жару среди них было прохладно и сыро. Мы читали имена и фамилии на камнях, покрытых склизким зеленым грибком, пытались посчитать, сколько лет назад родился и умер человек, но настолько далекие года, где вместо привычной девятки после единицы стоит восьмерка, не поддавались исчислению. От этого становилось жутко и холодно.

Прятались ровно до того момента, как оставался последний круг и наш класс снова пробегал по дальней дуге к финишу. Мы выскакивали, пристраивались в хвост и уже перед самым финишем вырывались вперед, будто из последних сил. Конечно, это было нечестно, но Витька говорил, что прибегаем мы первыми, потому что мертвецы с жуткой восьмеркой после единицы дают нам силы. Я отвечал, что это оттого, что мы отсиживались, пока все бегали, но мой друг говорил так убежденно, что я и сам начинал верить.

Странно, что никто в классе ни разу не проговорился и не сдал нас. Витька был уверен: это из-за того, что мы дружим с мертвецами. И тут мне нечего было ответить. Кроме нас так больше никто не делал, а после финиша остальной класс нас с Витькой сторонился, словно мы с ним покрылись склизким зеленым грибком с надгробий.

Теперь Витька — мэр города, а по ночам сторожит городское кладбище. Как только он стал мэром, тут же закрыл стадион. Вроде бы на ремонт, но годы шли, стадион ветшал, разваливался, и вот уже оказалось, что ремонтировать особо и нечего. Рядом со стадионом построили церковь. Старые надгробия вывезли на новое кладбище и составили возле избушки Сторожа. Люди говорят, что иногда видят Сторожа, сидящего меж надгробных камней. Он что-то шепчет, водит пальцами по именам и фамилиям, по датам рождения и смерти. Улыбается. Врут, наверное.

Я прошел мимо церкви, мимо стадиона и перед Слободой свернул налево. Новое кладбище в Холмгороде было самым ярким местом. Так повелось — красить оградки только в кричащие цвета. Здесь и салатовый, и бирюзовый, и фуксия. Оранжевый и красный, голубой и фиолетовый, а кресты над могилами в один цвет — розовый. А песок на могилах не крашеный — холмгородский — рыжий.

Сторож сидел на крыльце с бас-гитарой, подключенной к комбику.

— Привет, — сказал я.

— Привет, — ответил он, — присаживайся.

Я сел рядом с ним. Сторож чуть коснулся струн. Я не услышал, но почувствовал, как завибрировала струна. Сторож нашел ритм и запел:

Я сделан из далеких городов,

В которых, может, никогда не буду.

Я эти города люблю за то,

Что люди в них живут и верят в чудо.

Дальше он запнулся и продолжил петь неразборчиво, как делают дети, когда забыли текст песни, но во что бы то ни стало хотят продолжить. Затем Сторож снова нашелся:

Я сделан из недаренных цветов,

Я из упреков, споров, возражений.

Я состою из самых длинных слов,

А также из коротких предложений.

— Твои стихи? — спросил я, когда он закончил.

— Нет, это группа «Альфа», песня называется «Я сделан из такого вещества».

— Красиво.

— Красиво.

Сторож вошел в избушку и вынес две лопаты.

— Пошли? — он посмотрел на небо и повел носом. — Ночь будет теплой.

— Пойдем.

Ночь упала с неба, когда мы уже заканчивали могилу для мамы Мотылька. Идти пришлось почти на ощупь.

— Правда, что Володя по ночам по кладбищу носится? — спросил я, когда мы вернулись к избушке.

— Правда, сейчас покажу.

Сторож взял бас-гитару. Он выкрутил громкость на полную и, что было сил, оттянул самую толстую струну. Звук получился громкий, глубокий. Мне показалось, что он не снаружи, а где-то внутри меня. Когда снова стало тихо, я услышал вдалеке Володино ыыыууу.

— А чего он носится? — спросил я.

— Счастлив.

— Почему?

— Да пес его знает.

— Я пойду.

— Иди, — Сторож пожал мне руку.

— Помнишь, как мы дружили с мертвецами, Вить? Сторож вздрогнул, услышав свое имя.

— Помню, я с ними до сих пор дружу.

Когда вышел за ворота кладбища, я снова услышал песню Сторожа:

Я сделан из такого вещества,

Из двух неразрешимых столкновений.

Из ярких красок, полных торжества,

Из черных подозрительных сомнений.

«Альфа», — запомнил я для себя название группы. — Странно, что Витька теперь совсем седой. Странно, что я теперь совсем лысый», — подумал я. Больше в ту ночь в Холмгороде ничего мне странным не показалось. Ну, может, только то, что ночь была слишком теплой. Да, наверное, еще ночь.

Монолог на Пивзаводе

На Пивзавод лучше всего идти утром. Когда день в Холмгороде уже вспыхнул, но на часах еще утро. В других городах в это время рассвет.

Пивзавод — мой любимый район города. Самого завода давно уже нет, на его месте склады, куда сгружают привозное пиво, а затем развозят по магазинам Холмгорода.

Все, кто здесь когда-либо жил, работал на этих складах. Точнее все, кто мог и хотел работать. То есть примерно половина населения района. Остальная половина занималась тем, что по ночам воровала пиво со складов. Это было несложно, учитывая, что зачастую в семье один воровал, другой охранял.

Но любил я Пивзавод не за это, а за то, что каждый житель здесь тысяча девятьсот восьмидесятого года рождения. За исключением детей, конечно. Дети Пивзавода родились в двухтысячном. Им сейчас по девятнадцать. Родителям по тридцать девять. Оба поколения страдали, стоя на границе ключевого возраста. Молодые боялись, что в двадцать сразу станут такими, как отцы и матери, отцы и матери боялись, что в сорок кончится время надежд и веры в лучшее, время идей. Я и сам родился в восьмидесятом, но в отличие от них не понимал, зачем они в лучшее «верят», когда лучшее уже здесь и сейчас. Ведь Холмгород и так лучший город на земле.

Старшее поколение называло себя олимпийцами по праву рождения в год Олимпиады в Москве, а младшее олимпийцы называли «линолеум». По праву рождения на границе тысячелетий — в миллениум. Олимпийцы и линолеум не враждовали и не имели друг к другу претензий. Они мирно существовали на границе тех своих миров, в которых окажутся через год. От чего много пили, тяжело работали и верили, что это последний год существования Холмгорода.

Олимпийцы хотели сгинуть вместе с ним, линолеум надеялся уехать. И те, и другие, по мне, были неправы, но я бесконечно любил этих людей за то, что никаких других проблем у них не было, и за то, что никто на Пивзаводе пока еще не умер. Не шли отсюда похоронные процессии, и я думал, что олимпийцы и линолеум будут жить вечно, но не говорил им об этом, не хотел расстраивать. Даже если бы на Пивзаводе вообще не было людей, я все равно любил бы этот район за то, что солнце всегда вспыхивает и гаснет именно над ним и полная луна неизменно висит над Пивзаводом.

Приходил я сюда в гости к Танцору. Когда-то он работал в Доме культуры, пока тот не закрылся. Работал вместе со старшим братом. Преподавали бальные танцы. Оба были великолепными танцорами в прошлом. Многочисленные награды и медали, заслуженные работники культуры. Когда ДК закрыли, младший брат поселился на Пивзаводе, старший нашел жилье в Слободе и устроился в полицию. С тех пор они не общались. Танцор всегда радушно встречал меня, может, потому, что действительно был рад, а может, из-за того, что всегда был пьян.

Мы пили с Танцором до обеда. Затем жарили картошку, ели и снова пили до ужина. На ужин варили пельмени, после ужина снова пили и ждали ночь. А ночью загоралась полная луна.

Луна в Холмгороде невероятных размеров. Иногда кажется, что ее свет даже греет. Я приходил ради этой луны, а еще из-за того, что Танцор выйдет во двор, посмотрит на луну и начнет танцевать. Свой танец он называл — одинокая румба. Объяснял название танцор просто: «Румба — танец любви, к тому же парный, а я тут один кочевряжусь». Когда я спрашивал зачем, он отвечал, что сильно любит, только не знает кого или что. Любовь в нем сама по себе, от него не зависит, и сделать он с ней ничего не может. Поэтому румба. Поэтому одинокая. Такой ответ меня устраивал. Танцевал он без музыки, но танцевал так, что музыка сама рождалась в голове. Это был прекрасный танец и прекрасная музыка. Танцор уверял, что у каждого, кто видит его танец, в голове звучит одна и та же мелодия. У меня не было причин ему не верить.

После танца мы снова пили. Танцор много курил и уверял меня, что когда-нибудь луна упадет на Холмгород. Луна такая огромная здесь от того, что не висит на небе, а медленно падает, и он своим танцем возвращает ее на место. Может, Танцор и прав. Проверять я это не хотел и ходил к нему в гости, чтобы полная луна, как и прежде, висела на небе. Такая же одинокая, как одинокая румба Танцора.

Когда солнце снова было на небе, Танцор шел спать, а я отправлялся к дому Оратора. Каждый день он выходил на крыльцо и кричал: «Приветствую, Пивзавод, приветствую, олимпийцы, приветствую, линолеум. Все скоро закончится! Слушайте меня. Все скоро закончится! Это говорю вам я — Оратор». Далее шел длинный монолог, почему «все скоро закончится», и слушать его можно было бесконечно, так умело складывал слова в предложения Оратор. Тема всегда была одна и та же, но причины, по которым «все скоро должно закончиться», находились новые.

Поколение олимпийцев Оратор называл очарованным и объяснял это тем, что плакал медведь. А плакал медведь, по его словам, улетая в небо в тысяча девятьсот восьмидесятом году, потому что в роддомах орали олимпийцы. Им резали пуповины, пеленали, но не говорили, что они станут самыми бесполезными, но самыми очарованными жизнью людьми, когда-либо рождавшимися в России.

Люди, появившиеся на свет в этот год, не попали ни в одно из многочисленных течений реки времени и шли на ощупь вброд. Им пришлось верить и в Ленина, и в Дедушку Мороза, любить и Чапаева, и Джона Макклейна. Спрашивать у родителей, почему Деда Мороза по телевизору теперь зовут Санта Клаус. А что могли ответить родители? Не знаю, вот что. И это «не знаю» стало причиной неизвестности. Неизвестности, вставшей в один ряд с бесконечностью. Неизвестностью, которую теперь можно было не только чувствовать, но и осязать, трогать, видеть и так же, как и бесконечность — не понимать.

Оратор рассказывал, что неизвестность обрушилась на него словами классного руководителя Анфисы Иннокентьевны: «Тебе должно быть стыдно, а твоим родителям и подавно! Ты единственный из всего класса не будешь принят в пионеры».

Оратор не удивился этой новости. От коллективных ценностей он был отлучен из-за длинных Юлькиных косичек, которые, безусловно, существовали только для того, чтобы за них дергать, и конденсатора в нерабочей лампе дневного освещения в коридоре школы. Конденсатор был изъят. К нему приделана электрическая вилка. Конденсатор заряжался от розетки и разряжался об Юльку с дурацкими косичками. Юлька визжала и плакала, от чего сотрясались принципы всей советской пионерии.

Дома мать пожала плечами, услышав эту новость. Отец швыркнул чаем и сказал:

— Гордись.

Оратор примерно такой реакции и ожидал.

— Скоро все это закончится, — добавил отец.

Что именно закончится и как скоро, он пытался понять тем же вечером перед сном, рассматривая замысловатую трещину на потолке. Не давала покоя мысль, что закончится именно «все». Вообще все. Закончится он, мать и отец. Даже эта комната закончится. Останется только трещина на потолке. Не понятно, как именно она останется, если потолок закончится, но что-то же должно оставаться, когда заканчивается «все»?

В пионеры Оратора, конечно, приняли. Намного позже, чем остальных. Без поздравлений и церемоний сказали: «Можешь носить галстук». А он и стал носить.

В этот же день в коридоре школы кто-то из старшеклассников подошел к Оратору, взялся за концы галстука и зловеще спросил: «Ленина любишь?» И, не дождавшись ответа, затянул узел так, что развязать его не было никакой возможности. Дома отец разрезал галстук и выбросил в мусорное ведро. Оратор смотрел на красную атласную тряпку среди картофельных очистков и вспоротых консервных банок, не понимая, к чему были все эти сложности с принятием в пионеры.

Через несколько дней в школе никто не носил пионерских галстуков. Еще через несколько отец, сидя на кухне перед телевизором, сказал:

— Ну, вот все и закончилось.

Оратор зашел к себе в комнату и посмотрел на потолок. Потолок был на месте, как и трещина. «Значит, все еще не закончилось», — подумал тогда Оратор и оказался прав.

Когда Оратор заканчивал монолог, я отправлялся домой. Шел по улице Ленина в центр Холмгорода, а в спину светила огромная полная луна. Наверное, когда-нибудь она упадет на Пивзавод. Но не завтра, и завтра все не закончится.

Актриса

Танцор звал меня жить на Пивзавод, но мне хотелось оставаться посередине. В самом центре Холмгорода — между Слободой и Пивзаводом.

Здесь, рядом с площадью Ленина, стоит Дом культуры. ДК закрыт уж лет пятнадцать как, но жизнь в нем поддерживается двумя сотрудниками, вышедшими на пенсию — электриком, по прозвищу Храп, и вахтершей Валентиной. Оба тут же и живут. Благо места хватает. Храп на верхотуре в кинобудке. Валентина в студии бального танца. Выбор Храпа очевиден — в кинобудке теплее. Почему Валентина выбрала танцевальную студию, я раньше не понимал. Пока Храп не рассказал, что это из-за стены зеркал. По ночам Валентина ворожит холмгородским бабам. Жжет черные свечи, пламя, многократно отраженное в зеркалах, добавляет мистики, а ворожба без мистики не работает.

Я живу в подвале ДК. Попасть в него можно через оркестровую яму. Здесь удобная комнатка, в прошлом — костюмерная. Старые костюмы, пропахшие лавандой от моли, служат мне и постелью, и одеялом. В оркестровой яме у меня стоит плитка на одну конфорку и электрический чайник. Иногда я спал на сцене, завернувшись в кулису. Но это только в те ночи, когда ждал ее.

Актриса работала в Слободе на пропускном пункте между Холмгородом и Монголией. Работа на таможне — единственное денежное место в городе, и каждый, кто не хотел жить на Пивзаводе или за Грязнухой, хотел бы там трудиться.

Слободские работали на таможне, и Слобода процветала. Здесь шумели машинами, школами и детскими садами новые районы. Здесь можно было поесть бургеров или пиццы; здесь возвышались над жилыми районами торговые центры; здесь стояли продуктовые гипермаркеты; здесь ждали, когда в кинотеатре будут крутить новый блокбастер от Marvel.

Если живешь в Слободе, никакого смысла в остальном Холмгороде нет. Большинство жителей Слободы были знакомы только с одним местом в Холмгороде — кладбищем.

Актриса, конечно, жила в Слободе. Но иногда по ночам она приходила в ДК. Обычно по средам. И я поднимался из подвала через оркестровую яму на сцену и заворачивался в кулису, чтобы не спугнуть ее.

Не знаю, как ее звали. Да это было и не важно. Она поднималась на сцену и кричала через мертвый зрительный зал в окошко будки киномеханика:

— Храп, свет!

— Сейчас, милая, — отвечал Храп и включал проектор.

От проектора получался идеальный круг света на сцене. Актриса вставала в центр круга и закрывала глаза. Я любовался ею и старался не шевелиться, чтобы она не догадалась, что у нее есть зритель. Худая до звона. Со светло-карими глазами, слегка подернутыми болотной зеленцой. Вьющиеся черные волосы ниже плеч. Нос с высокой горбинкой, словно вылепленный античным скульптором. Бледная, с румянцем на скулах. Тонкие пальцы украшены кольцами — работой безумного Ювелира, похожие больше на листья и коренья, чем на ювелирные изделия. Высокий тревожный голос, беспокойные руки, словно не принадлежащие ей и двигающиеся в разлад с эмоциями.

Она читала что-то из Шекспира, иногда из Островского, а иногда баловалась Чеховым. Я делал в кулисе складку и смотрел, как вокруг актрисы толпились в изумленье тени. Не знаю, видела ли она их, но тени видели ее. «Великая, великая», — шептал я про себя. «Великая, великая», — шептали тени.

Ближе к утру из кинобудки раздавался оглушительный храп. Храп храпел. Он забывал про сцену. Гас проектор. Актриса еще долго стояла в темноте, словно ждала, пока разойдутся тени.

В одну из ночей Актриса меня заметила. Она подошла и тронула кулису.

— Ты здесь?

— Здесь, — ответил я.

— Ты всё видел?

— Много раз.

— Какая роль тебе понравилась больше всего? Я вылез из кулисы и сказал:

— Твоя роль. Роль актрисы.

— И как тебе?

— Великая.

Мы легли вместе. Укутались в кулису. Кажется, она плакала, кажется, она смеялась. Сложно было понять в темноте. В ту ночь тени со сцены не ушли — молча стояли и смотрели на нас. В ту ночь Храп не захрапел. Он дернул за рычаг и опустил экран на сцену. Храп зарядил в проектор пленку. Я слышал, как он матерится в кинобудке и зовет электрика, чтобы тот включил и продул колонки. Актриса прижималась ко мне всем телом. Холодные ноги и холодный нос. Горячее дыхание. Тонкие губы. Электрик долго копался, но справился. Храп включил «Звездные войны». Четвертую — лучшую часть. Когда титры поплыли в глубину, Храп нам их озвучил, заорав из окошка кинобудки: «Давным-давно в далекой галактике…»

— Любишь звездные войны? — спросил я у Актрисы.

— Обожаю, — ответила она.

Ювелир

Если уйти дальше Пивзавода, туда, где начинается лес, идти просекой и свернуть направо, затем пробраться через бурелом, можно дойти до Ювелира.

Среди вековых сосен, сухостоя и лапастых елей — полянка и серебрится ручей. Здесь живет, словно на острове, Ювелир.

Холмгородцы не любят Ювелира за скверный характер и нелюдимость. Но никто в Холмгороде не отрицает его таланта. Вся Слобода покупает его украшения. К нему редко кто-то приходит, разве что почтальон и лесничий — проверить, не срубил ли Ювелир лишнее дерево, да Актриса — единственный человек, вхожий к Ювелиру без стука. Она приносит ему кольца, серьги, кулоны, цепочки, купленные в обычном ювелирном магазине в Слободе, а он плавит их в золото и серебро для своих изделий. Кольца он делает по размеру пальцев Актрисы и считает, что, если они не подходят кому-то еще, значит, он недостоин. Таким приходится довольствоваться серьгами и другими безразмерными творениями Ювелира.

Если кто-то вздумает сделать у него заказ, Ювелир не откажет, но заказчик получит изделие из обычного камня, где не будет ни грамма золота или серебра. Мне казалось, что именно такие украшения у Ювелира получались лучше всего. Актриса со мной соглашалась. Да и сам Ювелир считал так же. Он ненавидел золото и серебро, поэтому всегда обрабатывал их так, чтобы невозможно было понять, что это благородные металлы. Он не обрабатывал камни, не признавал классические линии. От того его украшения имели подлинную красоту заложенного в них смысла. А смысл Ювелир объяснял так: «Я хочу сохранить красоту того, что вижу, красоту каждого дерева, каждой веточки, каждого листа и травинки. Я ничего не создаю, я только пытаюсь не дать умереть хрупкой красоте окружающего меня мира. Все, что сейчас есть, когда-то исчезнет, может, когда-то не будет травы и деревьев и тогда, через многие века, археологи будущего найдут мои украшения и поймут, насколько красив был мир, который мне посчастливилось видеть». Так он мне сказал однажды.

Я ходил к нему нечасто. Ювелир не был ко мне расположен, но допускал мое присутствие. Я любил смотреть, как он работает. Сначала он бегал по лесу и собирал с земли мельчайшие веточки, искал особенные травинки, выкапывал коренья. Долго рассматривал их, и в этот момент мне казалось, что он по-настоящему счастлив. Затем он запирался в избе. Я слышал, как он кричит, как ругает тех, кто будет носить его украшения, но никогда не поймет, что он имеет в виду, не рассмотрит всей красоты, а будет носить только потому, что его произведения необычайно популярны в Холмгороде, особенно в Слободе.

Он никогда не повторил ни одного изделия. Каждое украшение было уникальным. Ходили слухи, что и за пределами Холмгорода знают о Ювелире. Я не верил в это. Разве есть что-то за пределами Холмгорода?

В один из дней, когда я сидел на пороге перед домом Ювелира и слушал, как он бранится, создавая очередной шедевр, он выскочил из дома, посмотрел на меня безумными глазами и бросил что-то мне под ноги. Я поднял и увидел, что это кольцо.

— Бери, это тебе, — сказал Ювелир и побежал, громко матерясь, в лес.

Кольцо подошло только на большой палец. Оно было превосходно. Казалось, это не украшение, а скорее дефект пальца из-за перелома и неправильно сросшейся кости.

Ночью я показал кольцо Актрисе.

— Жалко, что нигде кроме Холмгорода не знают о нем, — сказала она.

— Ты про Ювелира? — спросил я.

— Да, кто-нибудь должен про него рассказать.

Я крутил кольцо на пальце и думал о словах Актрисы. Может, действительно пришло время рассказать о нем и не только о нем. Может, пора людям узнать и о Стороже, и о Танцоре. Узнать про Мотылька и про Актрису. Про город, где не бывает закатов и рассветов. Про всегда полную луну. Узнать об апельсиновой реке.

— Наверное, я когда-нибудь отсюда уеду, — сказал я Актрисе.

Она ничего не ответила. Я тронул пальцем ее губы и понял, что она улыбается в темноте.

Поезд

Лес горел. Где-то за Пивзаводом. Холмгород затянуло дымом. Было такое ощущение, что на голове целлофановый пакет. Солнце не греет. Солнце похоже на угли от костра. Дышать тяжело, хочется вдохнуть полной грудью, но дым забивает легкие, вызывая приступы кашля, переходящие в тошноту. Дым настолько плотный, что не видно вытянутой руки.

Мне не понравился Холмгород в этот день. Мне не хотелось здесь быть, и я искал еще какие-то причины, кроме дымовой завесы, и причина нашлась — рассказать. Рассказать про Ювелира, про всех рассказать, но мне нужны были доказательства. У меня есть кольцо Ювелира, и его существование уже неоспоримо, но что делать с остальными? Тогда я вспомнил про Фотографа и Писателя.

Фотограф жил за Грязнухой на Красной улице, названной так из-за того, что в доме Фотографа всегда горел красный свет. По ночам свет в его окнах задавал настроение всей улице, отсюда и название. Ходили слухи, что Фотограф гениален, только давно не печатал новых фотографий. Много лет не печатал, да и с фотоаппаратом его много лет не видели. Но свет в доме Фотографа по-прежнему красный, значит, он все еще фотограф. А лучшего доказательства, чем фотографии Холмгорода, я придумать не мог.

Я перешел Грязнуху, поднялся в горку и нашел дом Фотографа. Беспокоить средь бела дня его не хотелось, и я решил дождаться ночи. Как только темень окутала Холмгород, в доме Фотографа зажглись красным окна. Я постучал в дверь.

Фотограф открыл сразу же. Я хотел поздороваться, но он заткнул мне рот ладонью. Он закрыл дверь перед носом, но уже через минуту выскочил на крыльцо, держа в руках лист бумаги с вырезанным в середине квадратом. Приложил к лицу так, чтобы квадрат попал на глаз, посмотрел через него на меня и сказал: «Клац».

— Клац? — спросил я.

— Ты в дыму очень эпично смотришься, я тебя сфотографировал.

— Как это? Через лист бумаги?

— Это для кадрирования, никак не могу научиться кадрировать только глазами.

— Такую фотографию не напечатать.

— Не все фотографии должны быть напечатаны. Главное, зафиксировать момент в сознании, а пространство увековечит такой снимок в себе. Что может быть надежнее? — Фотограф вошел в избу. — Заходи, коли пришел.

— Я уезжаю, — сказал я.

— Никто не уезжает из Холмгорода.

— Знаю. Но поеду.

— А я причем?

— Мне нужны доказательства.

— Какие? — Фотограф поставил на печку закопченный чайник.

— Любые. Есть фотографии? Только не вечные — для пространства, а материальные — для людей.

Фотограф достал из-под стола коробку, поставил на стол, долго рылся в ней и, наконец, достал оттуда фотографию.

— Держи, — он протянул снимок мне.

На фото мы со Сторожем сидим около его избы на кладбище. Сторож с бас-гитарой в руках. Я сижу, подперев подбородок руками.

— Как? Как ты это сделал? Тебя же там не было! — удивился я.

— Я же фотограф, меня не должно быть заметно. Иначе как поймать момент?

— Да, наверное. Есть еще?

Фотограф доставал из коробки все новые фотографии. Черно-белые снимки, на которых было доказательство существования Холмгорода. Здесь и Володя, еще при жизни, идет в конце похоронной процессии, а позади него стая собак. На другой — Мотылек. Он ловит в воздухе только ему видимых существ. Еще одна, на ней Сторож на крыльце мэрии. Фотография сделана из толпы поверх голов. На следующей — Танцор и его одинокая румба. Дальше — Ювелир держит в руках осенний листок. Еще на одной Оратор и люди на Пивзаводе. Затем Актриса в круге света проектора. На последней фотографии, вытащенной из коробки, улица Ленина ночью, снятая с одного из холмов Холмгорода. Фотограф ткнул пальцем в точку посередине улицы:

— Это ты, — сказал он.

— Такой маленький, — удивился я, — незначительный.

— Ничего значительного нет в этом мире, пока мы сами этому не придадим значение, — сказал Фотограф и спросил: — Поедешь?

— Поеду. Завтра.

— Езжай, расскажи о нас.

— Дай фотоаппарат, — попросил я Фотографа.

Он ушел в другую комнату и вернулся оттуда с обшарпанной старой «Leica». Я попросил его выйти на крыльцо и сделал снимок. Фотограф в последний момент закрыл лицо рукой. От чего фотография получилась только лучше. В ней застыла жизнь и движение — а чего еще можно хотеть от фотографии?

Я уже собирался уходить, но Фотограф остановил меня и сказал:

— Не забудь зайти к Писателю, он через два дома живет. Пусть напишет о нас на обороте фотографий.

— Хорошо, — сказал я и отправился к дому Писателя.

Когда-то дом Писателя был самым шикарным жилищем в Холмгороде. Несмотря на то, что стоял он за Грязнухой, а не в Слободе. Трехэтажный деревянный домина. Холмгородцы верили, что это был первый дом, построенный в Холмгороде. Жил здесь в старину то ли граф, то ли князь. Лет десять назад дом сгорел. Уцелела только часть первого этажа, где и поселился Писатель.

Я не читал его произведений. Да никто в Холмгороде не читал, но ходили слухи, что пишет он хорошо, а не читают, потому что в Холмгороде не было издательства, а рукописи Писатель никому не давал. Откуда пошли слухи, непонятно, если никто и никогда не мог читать сочинений Писателя. Но слухам не нужны причины, им нужна только почва для цветения.

Писатель сидел на бревне возле дома и курил.

— Я уже слышал, — сказал он, когда я подошел.

— О чем? — спросил я.

— О том, что уезжаешь.

— Откуда?

— Слухи. И, знаешь, я согласен!

— Написать?

— Да! Давай фотографии, — глаза Писателя блестели так, что мне показалось, будто он безумен.

Он выхватил у меня из рук фотографии и забежал в дом. Через минуту высунулся в окно и крикнул:

— Час! Дай мне час.

Я сел на бревно, где до этого сидел Писатель, и стал смотреть в небо. А неба сегодня не было. Полная луна над Пивзаводом пыталась всеми силами пробиться через дым, но она столько сил тратила на это, что от нее оставалось только мутное размытое пятно.

Через час появился Писатель. Он протянул мне фотографии. Каждая с обратной стороны была исписана мелкими аккуратными буквами.

Из-за дыма я смог различить только первый вагон. Дальше поезд терялся и казался бесконечным. «Слобода — Москва», — прочитал я на своем вагоне. Билета у меня не было, но проводник его и не спросил. Тогда я уточнил, могу ли ехать. Проводник посмотрел на меня так, словно это был самый глупый вопрос, что он когда-либо слышал.

Я смотрел в окно. Они все пришли на перрон провожать меня. Все. Я вглядывался в их лица и не мог поверить, что уезжаю из Холмгорода. Наверное, из того места, где ты по-настоящему счастлив, можно уехать только так — без билета и планов, только с идеей в голове, которая не до конца приняла очертания. Наверное, такой же поезд, где мы — пассажиры без билета и без четкого плана на путь, увозит нас из детства. Каждая станция — прожитый год, и мы, в плацкартном вагоне, через случайных попутчиков получаем не нами прожитый опыт. И становимся взрослее. Не мудрее. Потому, что нельзя быть мудрее больше, чем ребенок, еще не получивший опыта дороги, опыта пути без плана, но только лишь с одной идеей.

Поезд набрал скорость, и мои холмгородцы остались в дыму на перроне.

На следующей остановке я достал фотографии и решил прочитать рассказы Писателя. Но с обратной стороны снимков было пусто. Когда поезд преодолел половину пути, я снова достал фотографии, но теперь они были пусты с обеих сторон. Девственной чистоты фотобумага. Никаких доказательств. И дым рассеялся, и поезд летит по стране, и никак я не докажу, что Холмгород есть.

Поезд подползал к Ярославскому вокзалу в Москве. Я достал фотобумагу, что раньше была фотографиями, попросил у попутчика ручку. Я руками чувствовал, кто именно был запечатлен здесь фотографом. Выбрал ту, от которой веяло могильным холодом, и написал: «Лучший друг мертвецов». Так я решил назвать Володю. И свой рассказ про Холмгород я решил начать с него, потому что в его «ыыыыуууу» я слышал больше смысла, чем в любых словах, когда-либо сказанных человеком.

Сиреневый ворон

Убийца птиц

Выбесила сука. И красивая ведь. Почему красивые бабы в хорошей должности злые, словно им за это доплачивают? Началось все неплохо.

— Кто на собеседование?

Шпильки, брючки, сиськи, волосы в хвост — HR-менеджер, одним словом. Такую кадровичкой назвать сложно.

— Я, — отвечаю.

Сам думаю: какого с утра загнал в телефон лучшие песни Цоя и поехал на собеседование? Каким должно быть настроение, если сорок минут в электричке до Курского вокзала слушаешь о том, что надо идти под дождь и нечего думать про уют, про тепло и мечтать о такой бабе, на которую смотришь и автоматически хочется борща. Есть пачка сигарет и все тут. И место вон же для шага вперед: на работу он пошел устраиваться! На обратную дорогу у меня в телефоне Дельфин, и не факт, что я доеду, а не брошусь под электричку (для чего, в принципе, и существуют песни Дельфина), вопя на всю платформу — «мы обязательно встретимся».

— Расскажите немного о себе, — эйчарша уставилась мне в переносицу по всем правилам деловых переговоров, и у меня от тоски зачесался копчик.

— Мне сорок лет, живу в Московской области, в поселке Заря.

Я не верю в инструкцию, где говорится, куда смотреть на переговорах, поэтому таращился ей прямо в глаза. Красивые карие глаза, в которых четко мелькнула мысль: «Его я на работу не возьму. Хочу чай и безе».

Выслушав мою биографию, больше похожую на исповедь, эйчарша пригладила вырвавшийся на свободу локон и сказала: «Давайте я немного расскажу о нашей компании».

Я не слушал. Запоминал запах ее духов, похожий на аромат шампанского и еще что-то кислое и что-то сладкое. Мысленно фотографировал ее глазами и откладывал ментальные снимки на ту полку памяти, где хранятся барышни для утреннего и вечернего онанизма.

— Вы меня слышите?

— А? Да.

— Я говорю, что обычно мы не даем кандидатам ответ сразу, но в вашем случае, я думаю, можно сделать исключение. Вы нам не подходите.

«Не забывайте о нас. Мы покидаем вас навсегда. Мы улетаем на Марс. В ракетах из яркого, детского сна», — пропел Дельфин у меня в наушниках, когда я спускался в метро.

Ненавижу квартиру, где живу. Точнее, комнату, которую снимаю в этой квартире. Вроде благодарить нужно Провидение, что нашлись добрые люди, сдавшие угол за квартплату, когда жить вообще негде. Но эта семейка в соседней комнате! Один папаша в обрыганной футболке Adidas и камуфлированных штанах чего стоит.

Жизнь на обочину выбрасывает резко и без видимых причин. Сидишь себе в офисе, админишь сайты, но тут подрастает поколение, родившееся после Nokia 3310. Ты до сих пор на Windows смотришь как на откровение, а они уже программят с закрытыми глазами. А то, за что еще десять лет назад платили неплохие деньги, сейчас вообще автоматизированные системы делают за небольшую абонентскую плату. И зачем тебя держать? Потому что ты выразительно лысеешь, а в твоих мешках под глазами можно хранить использованные картриджи от офисного принтера?

Потом кончаются сбережения. Рвется в клочья первая пара кед, затем вторая, и ты едешь с Мосфильмовской, где снимал квартиру, в поселок Заря, чтобы в полной мере ощутить жестокую буддийскую мудрость — ничто не длится вечно, практикуй непостоянство. Конечно, едешь один, а та замечательная жопа, что была с тобой все эти годы, куда-то исчезает. А ты не против. Потому что давно уже вышел из того возраста, когда считаешь, что женщина должна с тобой быть, даже если у тебя на лбу морщины, в которые можно картошку сажать, а денег хватает только на пельмени, бульмени, чебупели и какие-нибудь опупели еще. На завтрак.

На Курском вокзале я купил билет до Зари, в тамбуре электрички оторвал язычок с номером телефона от объявления, манящего своей простотой — на Курский вокзал требуется разнорабочий. Соцпакет. Пятидневка. Достойная оплата труда. Возможность проживания.

В кабинете холодно. Осенний сквозняк всеми силами пытается выветрить табачный духан. Кадровичка, сидя за столом, смотрит на меня снизу вверх, словно из окопа. Она лет на пятнадцать моложе меня, но все равно хочется назвать ее тетей Мариной.

Тетя Марина — женщина из моего детства. Она торговала квасом из желтой бочки. У нее была огромная рыхлая, как ромовая баба, задница; пышная, словно домашний хлеб, грудь; золотой зуб и мягкие ладошки. Когда дед отправлял меня с алюминиевым бидончиком за квасом, она наливала мне бесплатный стаканчик и гладила по макушке. От нее вкусно пахло папиросами вперемешку с крепкими советскими духами.

Как вот это создание передо мной, младше и меня нынешнего, и тети Марины в прошлом, умудрилось в две тысячи семнадцатом сохранить такую аутентичность, я не понимаю.

Мне кажется, их такими делают вокзалы и трамваи. Как-то в трамвае я вдруг понял, что девушка — водитель трамвая — это же молодая, современная барышня. Не та могучая женщина из детства, где бочка кваса, а молодая баба. Но почему она выглядит именно так, как тетя Марина и те мощные женщины-водители советских трамваев? Почему она ведет себя так же? Почему молодые девки, которые вообще никак не застали совок, работающие на почте, в кассах метро и в кассах вокзалов, точно такие же тети Марины? Их там травят чем-то? В них вселяются души умерших теть Марин?

— Сколько лет? — спросила кадровичка.

— Сорок, — ответил я.

— Когда можете выйти на работу?

— Завтра.

— Хорошо. Завтра в девять без опозданий.

— А куда конкретно подходить?

— Платформу, с которой экспресс «Спутник» отправляется, знаете?

— Знаю.

— Там в самом конце скамейка, на ней ждите. Это было самое быстрое успешное собеседование в моей жизни.

На скамейке сидел совсем уж какой-то архетипичный дед. Длинная, спутанная, совершенно седая борода, пожелтевшая на подбородке от никотина. Черный вязаный свитер с горлом, поверх — серый жилет с многочисленными карманами, армейские штаны галифе образца середины прошлого века, старательно начищенные хромовые сапоги. Меня поразили его ручищи. Я сам человек не маленький, и ладонь у меня крепкая, но когда я пожал ему руку, моя ладонь просто исчезла в его рукопожатии. Если он сожмет кулак, получится натуральная боевая палица с заскорузлыми мозолями и бугристыми шрамами вместо шипов.

— Аркадий Вениаминович, — представился дед.

— Виктор.

— Что делать, объяснили?

— Нет еще, — ответил я.

— Будешь убивать птиц.

— Кого?

— Птиц, — сказал Аркадий, ловко притоптал корявыми пальцами гильзу беломора и закурил. — Точнее, ты будешь теперь убивать птиц вместо меня. Мое дело объяснить тебе, что к чему, ну и понять, годишься ли ты для этой войны.

— Войны? — я с трудом сдержал смешок, но Аркадий так посмотрел на меня, что я понял: он не шутит.

— Ну ты же не собираешься убивать их просто так. Так ты долго не протянешь, если ты нормальный, конечно. Должен же быть какой-то мотив. Без мотива убивают только совсем ненормальные и дети. Гасил в детстве муравьев, кузнечиков, жуков?

— Гасил.

— А мотив какой был?

— Никакого.

— Вот. А птицы совсем другое дело. Вообще не кузнечики. Так что добро пожаловать на войну.

Я от таких слов чуть не вытянулся по струнке и уже хотел козырнуть.

— Война так война, главное, чтобы деньги платили.

— Дурак ты, Витя.

Вениаминович швырнул докуренную папиросу на шпалы.

— А зачем убивать птиц? — спросил я.

— Тебе когда-нибудь в еду срали? — спросил Аркадий Вениаминович.

Мы просидели на скамейке целый час, пока Аркадий рассказывал, в чем суть моей новой работы. На платформу заходили пригородные электрички. Им навстречу уходили поезда дальнего следования. Солнце по-июльски разогревало октябрь. Люди спешили на работу, и вся эта картина мне казалась совершенно нереальной. В воздухе пахло дальней дорогой — странный запах московских вокзалов, перемешанный с вонью жирных беляшей, табачного дыма и невыносимого утреннего купажа из ароматов толпы: дезодоранты, духи, шампуни, гели после бритья.

Птицы для Курского вокзала стали реальной проблемой. И если на привокзальной площади решение нашлось изящное и простое — над входом в метро «Курская» Арбатско-Покровской линии повесили колонки, из которых каждые пятнадцать минут раздавалась запись криков хищных птиц: орланов, беркутов, сов, распугивающая голубей и воробьев, в самом здании вокзала дела обстояли хуже. Голуби тут носились стаями. Залетев однажды, вылететь они уже не могли. Еды здесь было предостаточно, и птицы могли прожить счастливую птичью жизнь, прицельно обсирая с верхотуры людей.

На втором этаже вокзала фудкорт. Едальни на любой вкус. Здесь голуби лютуют больше всего. А срут они после фастфудовской еды как перекормленные коровы. Гадят чуть ли не лепехами в новый острый шеф-бургер от KFC, гадят в пиццу из PizzaHut, даже в шаурму гадят, хотя казалось бы? А то и просто за шиворот трапезничающим. А когда все-таки подыхают, делают это так, что сразу и не обнаружишь трупик. Только вонь. Полная антисанитария и ужас.

Раньше их травили. Но со временем голуби перестали жрать отравленную крупу и теперь прекрасно себя чувствуют, питаясь объедками и крошками, оставленными людьми. Тогда на работу и взяли Аркадия, чья задача была убивать голубей.

Жил он тут же на вокзале в одной из комнат матери и ребенка.

— Вот, — сказал Аркадий и вытащил из кармана увесистый пневматический пистолет. — Аникс-101, мощная штука. Работаем по ночам, когда людей в здании вокзала мало. Все просто: увидел, согнал куда-нибудь, где потише, пристрелил.

Аркадий протянул мне пистолет.

— Сфотографировал труп, в конце недели по фотографиям отчитался, получил зарплату.

Он как-то странно посмотрел на меня и сказал уже шепотом на ухо:

— Найди сиреневого ворона.

— Кого? — спросил я.

— Ворона сиреневого.

Я посмотрел в глаза старику и отшатнулся. По спине пробежали мурашки размером с приличного таракана. Глаза были абсолютно безумные. Зрачки бегали, а белки пожелтели.

— Убей эту тварь, Витя, убей.

— Ладно, Вениаминович, я понял, — я не стал спорить. Со стариком явно было что-то не так.

В первый мой рабочий день мы с Вениаминовичем завалили с десяток жирных голубей. Из них трех пристрелил я. Через неделю я пришел на работу, но на скамейке, где мы с Аркадием обычно встречались, старика не было. В отделе кадров мне сказали, что он уволился, а я прошел стажировку, и теперь буду работать самостоятельно. Жить, если захочу, могу в комнате матери и ребенка, где до меня обитал Аркадий.

Через полгода я стал настоящим мастером. Я был стремителен, безжалостен и неумолим в своем мастерстве. Носил черные кеды, черные джинсы, черную толстовку и чувствовал себя олицетворением смерти. Я был прекрасен. Я убивал этих тварей с первого выстрела. Я стал настолько искусен, что стрелял точно в их маленькую тупую голубиную голову. Я убивал их в таких количествах, будто именно для этого и был рожден. Я ненавидел голубей — вонючих летающих крыс. Особенной удачей было, когда попадались белые голуби. О! Для этих мразей у меня были припасены метательные ножи. Я стал, едрить-колотить, японским ниндзей! Настолько четко я метал ножи! Так было по ночам. В наушниках орали F.P.G. перепевку цоевской ночи: «Это ночь, ее электрический свет бьет мне в глаза». Но каждый раз наступало утро, ненавистное утро. Люди заполняли здание вокзала, и не было никакой возможности работать. Я стал ненавидеть всех этих людей и каждое новое утро, бесцеремонно разгоняющее ночные тени по углам, за то, что не могу заниматься своим любимым делом.

Я уходил на платформу экспресса «Спутник», садился на скамейку, где в первый раз встретился с Аркадием Вениаминовичем, и наблюдал за людьми. Я занимался настолько необычным делом, что все они мне казались теперь слишком простыми и бесполезными. Как голуби в здании вокзала, чья жизнь заключается только в том, чтобы жрать и срать. Раньше было наоборот. Наверное, я даже им завидовал. Влюбленным парочкам, лобызающимся в тамбурах, деловитым мужчинам и женщинам. Они все были при деле, все чем-то занимались, и мне казалось, что занимаются они обязательно чем-то интересным и полезным. А если бесполезным и неинтересным, то хотя бы получают неплохие деньги.

Я смотрел на людей, что садились в поезда дальнего следования, и даже они уже не казались мне счастливчиками, что проведут несколько часов, а может и дней, между здесь и там, в дороге, за чашкой горячего чая с приятными попутчиками. Но теперь… теперь я не просто человек, я — убийца птиц. А кто они?

Только бы найти сиреневого ворона, о котором говорил Аркадий Вениаминович. Сейчас я понимаю, что старик не был безумен и ворон существует. Мне кажется, он прячется на минус первом этаже, за вывеской магазина «ТВОЕ». Это мрачное место. Туда не проникает ни солнечный, ни электрический свет. Две девушки, что работают там продавцами, даже не понимают, в каком ужасном месте они находятся, ведь здесь сиреневый ворон. Их кожа бледна и глаза белесы из-за отсутствия света, а Таня — та, что работает на кассе, подарила мне немало приятных часов в примерочной. Тогда я и понял, что сиреневый ворон прячется именно здесь.

Будущей ночью я пойду на охоту.

Я занял отличную позицию. В блинной, недалеко от магазина «ТВОЕ» на минус первом этаже. Столик возле двери. Отсюда все отлично простреливается, а при определенной ловкости можно и нож метнуть. Я заказал блинчик с сыром и ветчиной, чтобы не привлекать особого внимания. Я словно пружина, словно свернувшаяся перед смертельным укусом змея, словно взведенный курок пистолета. Я — сама ярость!

Он выглянул из-за вывески. Затем аккуратно спрыгнул на пол. Эта сволочь настолько обнаглела, что даже не летает. Ходит пешком. Я весь сжался. В одной руке у меня нож. В другой пневматический пистолет. Ворон оказался огромным. В два раза больше любой московской вороны. Несмотря на то, что света здесь мало, я четко вижу, что он сиреневого цвета, с белыми глазами без зрачков. Я вскочил из-за стола и совершил такой прыжок, что позавидовал бы любой каскадер. В прыжке я метнул нож и выстрелил одновременно…

— Кто на собеседование?

— Я, — отвечаю.

Юбочка, шпильки, сиськи, очки, волосы в хвост. Почти клон предыдущей чиарши.

— Расскажите немного о себе.

«Я — убийца птиц», — подумал я.

— Мне сорок лет, живу в поселке Заря.

— Какое ваше самое большое достижение в жизни?

«Я убил сиреневого ворона», — хотел я ответить.

— Пока самое большое достижение то, что я дожил хотя бы до сорока. Пока.

— Назовите свои положительные качества.

«Я — настоящий мастер. Я безжалостен в своем деле. Я стремителен. Я — японский ниндзя, сука», — нужно было сказать.

— Коммуникабельность, стрессоустойчивость, умение вести переговоры на уровне первых лиц компании, пунктуальность.

— Мы позвоним вам и сообщим о результатах собеседования. Пока предварительно могу сказать, что вы можете рассчитывать на положительное решение.

В тамбуре электрички до поселка Заря я оторвал от объявления язычок с номером телефона — «на Ленинградский вокзал требуется разнорабочий». Я сжал в кармане нож. Я — сама ярость!

Собиратель красоты

Всегда мечтал быть фотографом. Продал машину, купил дорогущее оборудование и был счастлив до тех пор, пока не кончилась еда. Пришло время монетизировать свое желание. В этот момент моя мечта заскулила, уползла в угол и сдохла там. Пока она еще дышала, я носил ей горячий чай с медом, затем вино, потом коньяк и даже водку. Но каждый раз, когда я возвращался со свадебной съемки домой, мечта все реже подавала признаки жизни.

Я не выбрасывал труп. Надеялся, что оживет, как только соберу достаточно денег, чтобы хоть полгода ничего не делать и снимать только то, что хочу. Тогда я возьму ее на прогулку. Как раз будет осень.

Будет красиво. Будет много золота, меди, бронзы и серебра. Будет столько красоты и свободного времени, что мечта обязательно оживет. Снова будет держать за руку и заливисто смеяться. Осень пришла. И медь, и золото, и серебро, местами изумруд, а мечта начала покрываться трупными пятнами. Я решил, что выкину ее гниющее тело завтра, после очередной свадебной съемки.

— Мы хотим, чтобы было красиво. Общие планы. Портретная съемка. Воробьевы горы там, Москва-Сити, ну и Красная площадь, естественно. Васильевский спуск, если на площадь не пустят. Да, Вась?

Невеста красива. Мне казалось, что ее соски вырвутся на свободу из этой обтягивающей кофточки и выколют мне глаза.

— Конечно, Настя. Воробьевы горы, да.

Вася тоже хорош. Крепкий, подпружиненный. Такое ощущение, что он сейчас достанет тарелку с овсянкой или шейкер с протеином, чтобы не пропустить углеводное окно.

— И Москва-Сити, естественно, — сказал Вася безапелляционно.

— И Зарядье, Зарядье! — Настя подпрыгнула в предвкушении. — Парящий мост!

— Ну, конечно! — обрадовался Василий.

— ВДНХ? — включился я в обсуждение.

— О! — Настины соски все-таки прокололи обтягивающую кофточку.

— Как думаете, Михаил, из такого сценария получится хорошая съемка? — спросил меня Василий.

«Получится, угу», — подумал я и ответил:

— Конечно, но у меня есть встречное предложение. Давайте вы наймете еще одного фотографа, который сделает всю постановочную съемку, а я буду фотографировать только то, что хочу, а потом вы сами решите, за какие фотографии заплатить?

Не знаю, что меня заставило такое предложить. Наверное, Настины соски. Барышня была действительно красивая. Как горы. Или океан. Объективная красота. Настолько мощная, что ее нельзя объяснить. Вот и Настю объяснить сложно. А передать ее красоту можно только случайно, и никаким образом это невозможно в постановке на Воробьевых горах.

Нельзя владеть красотой гор или океана, но в мире еще много красоты, которую хочется заполучить. Любые научные достижения только тогда становились частью цивилизации, когда они оказывались красивыми. Самое эффективное оружие — красивое оружие. Лучший самолет — самый красивый самолет. Лучший телефон — самый красивый телефон. Мы все спешим туда, где красота, и всеми силами стараемся заполучить красоту себе. Мужчинам в этом мире проще. Недостаток красоты они всегда могут компенсировать красивой женщиной. Ею обладать легче, чем горами или океанами. Странно, что мужчины отказывают женщинам в таком же желании. Женщины не могут компенсировать недостаток красоты самым доступным материалом — мужчинами. Потому что мужчин, похожих на Василия, очень мало, вот они и находят красоту в вещах и уюте. Поменяйте нас местами, и что мы, мужчины, будем делать без этой беззащитной и такой доступной красоты?

Настя и Василий согласились на мое предложение, но я был уверен, что это моя последняя съемка за деньги. Больше не хочу, да и труп мечты уже давно пора выбросить. Реанимация оказалась бессильна.

На Воробьевых горах второй фотограф все сделал правильно. Он выстроил гостей и родственников, подобрал задний план и приготовился скомандовать — прыжок, но Настя задержалась у парапета смотровой. И все сложилось. Осень. Золото и серебро. Высота. Ее белое платье, случайный порыв ветра. Грустная, но счастливая улыбка. И мне стало жалко делать кадр, за который могут заплатить деньги. Мне захотелось украсть момент, красоту, чтобы она принадлежала только мне. Я достал телефон, щелкнул и спрятал его в карман. Все, теперь это моя красота.

Со мной не рассчитались. То, что я наснимал, молодым не понравилось. Я знал, что у меня есть кадр, за который Василий заплатит, как за всю съемку, но показывать не стал. Там Настя настоящая. С тревогой и счастьем в улыбке, там ветер, там воздух и украденный у самой жизни момент, который мы, люди, не имеем права видеть слишком долго. Только запоминать и уже из памяти вытаскивать по кускам. В моменты самой лютой тоски. Нам нужен ветер, запах, золото и серебро следующей осени, чтобы ненароком поймать миг, когда мы были счастливы. Счастье — это не что-то растянутое во времени. У счастья вообще нет понятия времени, потому что у времени нет такой единицы измерения, в которую может втиснуться счастье. Все должно сложиться в одну картинку, и такая картинка теперь есть у меня! Я запостил фотографию в инстаграме. Это был хайп. Фотография не только набрала тысячи лайков, но и попала на другие ресурсы как образец свадебной съемки. Фильтр X-ProII сделал свое дело.

Через пару дней мне позвонил Василий.

— Михаил, у вас остались какие-нибудь кадры с Настей?

— Да, — ответил я, — а что случилось?

— Настя умерла.

Я открыл инстаграм и понял, что фотография Насти стала еще красивее и обрела смысл.

После этого случая красоты для меня стало больше, чем я мог себе вообразить. Она бросалась на меня отовсюду. Из осенней лужи, из-за алюминиевых туч над Москвой, из толпы в метро. Я видел ее повсюду, не мог с ней справиться и как умалишенный постил все в инстаграме. Пока не начал замечать, что красота исчезает. Стоило мне только сфотографировать что-то по-настоящему красивое, на следующий день оно исчезало. Так вырубили все деревья у меня во дворе под предлогом благоустройства, так любимый подъезд с шедевральным граффити на стене, что нарисовал мой друг, закрасили в синий. Так разбился самолет, что я сфотографировал при взлете.

Мой инстаграм становился все популярнее, но вокруг меня оставались руины. Последней каплей был кот соседки. Он просто сидел возле лифта и был сам по себе красотой. Я сфотографировал его, и на следующий день кот околел.

Не сразу все связалось воедино. Не сразу понял, что происходит, пока не решил сфотографировать соседку из дома напротив. Она развешивала белье на балконе в трусах и мужской рубашке. Не знаю, как объяснить. Но в ней в тот момент сконцентрировалось все женское и человеческое одновременно. Это было так красиво, что я не доверился одному кадру и начал снимать видео. Вот она встает на стул, чтобы повесить красную мужскую толстовку на веревку, вот она улыбается и нюхает зачем-то толстовку и в тот же момент делает неловкое движение и валится с балкона. Хруст деревьев и звук, будто упал мешок с картошкой. Я выключил видео.

За окном завопили пожарные машины. В дверь моей квартиры постучали с ноги. «Эвакуация. Пожар», — сказал мужчина в экипировке МЧС и в противогазе. Я щелкнул его на телефон. В тот же момент дверь из соседней квартиры вылетела, словно пробка из бутылки вина и, как солому, подожгла мужчину в экипировке. Кадр получился замечательный. Я выбежал на улицу. Странные люди все-таки жили со мной в одном доме. Этот пожар — самое красивое, что было в их жизни, но выглядят они такими несчастными.

— Нравится? — спросил меня дедок, стоящий рядом.

— Красиво, — ответил я, не в силах оторваться от огня.

— Аркадий Вениаминович, — представился мужчина и протянул мне руку.

Совсем уж какой-то архетипический дед. Длинная, спутанная, совершенно седая борода, пожелтевшая на подбородке от никотина. Черный вязаный свитер с горлом, поверх серый жилет с многочисленными карманами, армейские штаны галифе образца середины прошлого века, хромовые, до блеска начищенные сапоги. Меня поразили его ручищи. Огромные маховики. Не руки, а какое-то недоразумение, которое можно применять как оружие массового поражения.

Я хотел его сфотографировать, но старик выбил у меня телефон из рук.

— Ты не вздумай, — сказал он.

— Что? — спросил я.

— Все! Но если хочешь сфотографировать что-то по-настоящему красивое, сфотографируй сиреневого ворона. И пусть он сдохнет, раз уж вся твоя красота умирает.

— Ты вообще кто? — спросил я.

— Аркадий Вениаминович, — ответил дед и снова уставился на пожар.

— И где искать твоего ворона?

— Нашего, — ответил дед. — В последний раз его видели на Курском вокзале, но есть мнение, что теперь он на Ленинградском.

— Сиреневый? Ворон?

— Сиреневый, с белыми без зрачков глазами, — ответил дед.

— Красиво.

— Еще бы!

Суперагент

«Новокосино»

Как же я был рад, когда желтую ветку прорубили дальше «Новогиреево». И не только потому, что мне теперь стало удобнее ездить из Реутова в Москву, но и потому, что я, как дурак, надеялся, дескать, все «они» останутся в Новогиреево.

Они — те странные люди, что стоят на конечных платформах метро и ждут, когда приедет пустой поезд. Они порциями залетают в вагон, кидаются к сиденьям, а кому сидячих мест не досталось, стеной встают перед открытыми дверями и ждут следующий поезд, чтобы оказаться среди счастливчиков, усадивших задницы.

Несчастные, которые просто хотят зайти в вагон и поехать, не важно как — стоя, сидя, — должны с боем пробиваться через эту стену. Самое удивительное, что их еще и не пускают. Вроде как ты посмел не хотеть ехать сидя.

Но они, походу, все переехали в Реутов и теперь стоят на платформе «Новокосино».

Каждое утро я тщательно начищаю ботинки перед выходом. Когда спускаюсь в метро, включаю на телефоне трек Moby к фильму про Джейсона Борна — Extreme ways, ту самую, что играет в самом конце фильма, и подхожу к людской стене у открытых дверей вагона.

Удивительная штука музыка. Она придает сил или наоборот лишает. Вдохновляет или повергает в депрессию. И вот я с первых аккордов чувствую себя Джейсоном Борном — самым лучшим суперагентом. Я неуязвим, стремителен, беспощаден и ловок. Я прорываюсь сквозь людскую стену с каменным лицом, расталкивая всех локтями, чувствуя свою неуязвимость и сокрушающую правоту.

И вот я в вагоне. С презрением смотрю в толпу на платформе, чтобы поймать хоть чьи-то глаза, дабы испепелить несчастного.

Обычно Moby в этот момент доходит до строчек: «Oh baby, oh baby, then it fell apart, fell apart». Я ищу в вагоне какую-нибудь «baby», к которой мог бы обращаться Moby, чтобы случайно встречаться с ней взглядом, пока не доеду до своей станции. Я смотрю на ботинки, и, конечно, они уже не так безупречно блестят.

Осторожно, двери закрываются. Следующая станция «Новогиреево».

«Новогиреево»

Вот они. Злые суки. Я даже их понимаю. Теперь у них нет пустого поезда и нет смысла стоять стеной. Они врываются в вагон так, словно хотят убить всех, кто живет в Реутове. Ведь из-за них они лишены счастья выбора. Лишены размеренного образа жизни. Они же годами рассчитывали алгоритм своих поездок. Они точно знали, сколько простоят на платформе, пока попадут в пустой поезд и успеют сесть. Они выходили из дома с определенным запасом времени, и тут на тебе!

Они ненавидели меня, когда я прорывался сквозь них в «Новогиреево», но теперь принимают за своего, когда видят, что из «Новокосино» я приехал стоя. Но это не мешает им пару раз наступить на мои ботинки. Мои начищенные ботинки.

Осторожно, двери закрываются. Следующая станция «Перово».

«Перово»

Ненавижу эту станцию. Причем совсем недавно ненавижу. Именно здесь у меня кончились три бесплатных месяца в приложении «Boom» от «ВКонтакте». И все. Музыка в фоновом режиме доступна для прослушивания ограниченно. А платить я почему-то не хочу. И по старинке загонять на карту памяти телефона музыку альбомами с трекеров тоже не хочу.

Теперь я слушаю один трек на репите, пока еду. Он как раз надоедает, пока не кончится отведенное приложением время для прослушивания.

Еще здесь вагон окончательно утрамбовывается людьми. Эти уже просто ненавидят всех подряд. И тех, кто из Реутова, и тех, кто из Новогиреево. Их ненависть такая чистая, что кажется мне великолепной.

Главное, стоять с каменным лицом. Главное, стойко смотреть в глаза и не отводить взгляда. Как Джейсон Борн — самый лучший суперагент.

Мне бы дотерпеть до «Марксистской». Большинство людей выйдет для перехода на кольцевую, и зайдет она. Такая красивая и волшебная. Она всегда едет в этом вагоне. Всего одна станция. Следующая конечная. Центр. Почему-то на конечных станциях утром красивых девушек почти не бывает. Не то чтобы они там не живут. Живут. Но их нет в метро. А на «Марксистской» они уже в изобилии.

Она заходит в вагон. Прижимается к боковым поручням возле дверей, достает книгу и смотрит по сторонам бездонными глазами, прежде чем начать читать.

Каждый раз хочу подойти к ней, но мои ботинки на «Марксистской» уже превращаются в истоптанное говно. Я чувствую себя каким-то грязным, бомжеватым что ли, и подойти не решаюсь. Может, сегодня?

Вытер левый ботинок о правую штанину, правый об левую. Moby повторил в наушниках: «Oh baby, oh baby, then it fell apart, fell apart».

Осторожно, двери закрываются. Следующая станция «Шоссе Энтузиастов».

«Шоссе Энтузиастов»

А может, хоть раз сесть в другой вагон? Вдруг там совсем другие люди? Правда, там не будет ее, на «Марксистской».

На «Шоссе Энтузиастов» я перешел в другой вагон.

На удивление здесь было почти пусто. Куча свободных мест. У дверей, облокотившись на боковые поручни, стоял совсем уж какой-то архетипичный дед.

Длинная, спутанная, совершенно седая борода, пожелтевшая на подбородке от никотина. Черный вязаный свитер с горлом, поверх серый жилет с многочисленными карманами, армейские штаны галифе образца середины прошлого века.

В наушниках что-то крякнуло, и Moby запел на русском: «О, детка, а потом все ушло… да, ушло, крошка, а потом все ушло».

Песня показалась мне до невозможности идиотской. Я тряхнул головой, и Moby пришел в себя: «Oh baby, oh baby, then it fell apart, fell apart».

Дед смотрел на меня в упор. Взгляд у него был жесткий, как рельсой по лицу.

Он снял с плеча армейский вещмешок. Такие были в Советской армии времен Второй мировой, достал оттуда пару черных кед и кинул мне под ноги. В рюкзаке помимо кед трепыхалось еще что-то живое.

— Надевай, — сказал мне дед.

Я посмотрел по сторонам. Люди сидели и стояли как ни в чем не бывало. Словно никто не замечал происходящего.

Я послушно скинул ботинки и надел кеды.

— Никогда не садись в другой вагон, если не знаешь, что с этим делать дальше, — сказал дед.

Двери открылись. Дед выскочил из вагона с несвойственной для его возраста прытью. На платформе он неловко закинул на плечо вещмешок, и живое вырвалось наружу. Не знаю точно, но мне показалось, что это ворон. Сиреневый. С белыми без зрачков глазами.

Осторожно, двери закрываются. Следующая станция «Авиамоторная».

«Авиамоторная»

На «Авиамоторной» я вернулся в тот вагон, где ехал до «Шоссе Энтузиастов». Я смотрел в соседний вагон и видел привычную толпу. В моем же вагоне наоборот все куда-то рассосались.

Я вспомнил, что оставил ботинки в другом вагоне, но в новых кедах было так удобно, что я не понимал, как мог их не носить раньше. Почему ботинки зимой, летом туфли? Зачем, когда в мире существуют кеды?

Осторожно, двери закрываются. Следующая станция «Площадь Ильича».

«Площадь Ильича»

Может, я сплю? Присел на свободное место где-нибудь еще в Перово и сплю?

Поезд дернулся и замер в тоннеле. Я надавил себе на глаза. Не сплю. Сука! Не сплю!

Странно это — вдруг понять, что каждое утро по дороге на работу ты наступал в собственные следы, которые оставил еще вчера.

Мир происходит в другом вагоне, а ты и не в курсе.

Осторожно, двери закрываются. Следующая станция «Марксистская».

«Марксистская»

Она зашла. Достала книгу. Мои новые кеды совсем не вязались со строгими брюками и отутюженными на них стрелками. Стрелки словно указывали на кеды, подчеркивая их несуразность. Но эта нелепость показалась мне намного приличнее, чем обычные грязные ботинки. «Oh baby, oh baby, then it fell apart, fell apart». Я знаю, я Джейсон Борн — самый лучший суперагент.

Я подошел к ней. Я уверен в себе как никогда. Я Джейсон, мать его, Борн — самый лучший суперагент.

— Привет, — сказал я.

— Отвалите, пожалуйста, — ответила она, не отрываясь от книги.

Осторожно, двери закрываются. Следующая станция «Третьяковская».

«Третьяковская»

Поезд дальше не идет. Просьба покинуть вагоны.

На платформе «Третьяковской» я тут же потерял ее из виду. В центре платформы стоял дед, подаривший мне кеды. Толпа людей плавно обтекала его с двух сторон. Дед был явно расстроен.

Я подошел к нему, беспричинно чувствуя себя виноватым.

— Поймай мне сиреневого ворона, понял? Из-за тебя, сука, вырвался, — дед посмотрел на мои кеды и улыбнулся. — Смотри! — крикнул он и показал на что-то позади меня.

Я обернулся и успел заметить, как сиреневый ворон с белыми без зрачков глазами рванул вверх над эскалаторами. Кажется, кроме нас с дедом его никто и не заметил.

— Хорошо, — тут же согласился я.

Я же Джейсон Борн — мощный, невероятный, самый лучший суперагент. «Extreme ways are back again, extreme places I didn’t know…» — подтвердил Moby в наушниках.

Бар

Я всегда хотел работать барменом. Чтобы как в кино. В американском кино, когда бармен — хозяин бара.

Гости приходят не столько в заведение, сколько к бармену. Бармен этот уже седой, и от того кажется благородным.

Он стоит, натирает до блеска тяжелый «рокс». Напротив за стойкой завсегдатай. Уже порядком пьян. Заказывает очередной виски, а бармен ему снисходительно:

— Может, хватит на сегодня, Джон?

Какое еще может быть имя у завсегдатая американского бара? Конечно, Джон.

— Билли, эта сука мне всю жизнь сломала. Налей виски! — бьет кулаком по столешнице.

— Хорошо, Джон, но это последний твой виски на сегодня. Завтра ты начнешь приводить свою жизнь в порядок.

Бармен Билли наливает виски и ставит стакан перед гостем. Билли. Конечно, Билли. Как еще могут звать бармена в американском кино?

— Спасибо, Билли, я тебе обещаю, — отвечает Джон. Вот как-то так. Я уже в годах. Седые виски и яйца.

Стою в своем баре. Натираю до блеска «рокс».

А вечером приходит она — моя постоянная гостья. Садится за стойку, но не снимает темных очков, несмотря на то, что в баре и так приглушенный свет.

Она из моих снов. Невыносимо прекрасная. Ходит в шляпе. В такой шляпе, как те, в которых ходили женщины в тридцатых годах двадцатого века. Для нее эту шляпу сшила Эльза Скиапарелли, а платье, конечно, Коко Шанель. Я удивляюсь, как она умудряется сочетать экстремальный авангард Эльзы с изысканной консервативностью Шанель.

Она всегда заказывает Macallan и кофе. Молчит, курит через длинный мундштук. Допивает, докуривает, расплачивается. Смотрит на меня, сдвинув очки на переносицу, улыбается и говорит:

— До встречи.

— До встречи, — отвечаю я.

Когда моя гостья уходит, я тоже наливаю себе Macallan и залпом осушаю стакан.

Все разошлись. Я закрываю бар изнутри и громко включаю музыку — «Riders on the storm». Выпиваю еще два стакана виски, выкуриваю две сигареты подряд. Когда песня заканчивается, я слышу, как к дверям бара подъезжает машина.

В такси я выкуриваю еще две сигареты и приезжаю домой. Ложусь спать и засыпаю абсолютно счастливым человеком.

Во сне ко мне приходит она. Сидит напротив, курит через длинный мундштук и наконец-то снимает темные очки.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я и слышу звон будильника.

Вчера я ходил на собеседование. У меня как раз уже седые виски и яйца. Не знаю, насколько это нормально для тридцати восьми лет и насколько нормально в таком возрасте устраиваться работать барменом.

Барменом я уже работал. Полгода. Тогда мне было двадцать. Потом много еще кем работал. Продавцом компьютеров, системным администратором, оператором баз данных, грузчиком, строителем, веб-дизайнером, менеджером интернет-проектов, поваром, генеральным директором, дворником, контент-менеджером, монтажником декораций, поклейщиком обоев, коммерческим директором, выдавал кредиты в банке «Русский стандарт». И вот снова барменом.

То, что меня взяли на работу, стоит считать чудом. Анкету заполнил небрежно. На вопросы отвечал так, будто мне кто-то что-то должен, а после того как девочка, ведущая собеседование, сказала: «Мы с вами свяжемся», — я вышел из переговорной, громко хлопнув дверью.

Дождь. Дождь наискосок. Машины летят по проспекту, словно надеются не промокнуть. Август. Я подумал, что, если до конца августа чуда не произойдет, придется ждать до весны. Чудо не живет в городе осенью и зимой. Вместе с птицами улетает на юг. Приходится ходить по улицам. Искать его где-нибудь в парке, на скамейке возле подъезда, ночью в каком-нибудь заведении, где громко играет музыка. Утром в такси. Дома, пока не заснешь. В рваном похмельном сне.

— Завтра приходите с документами, — сказала мне по телефону девочка, что вела собеседование, когда я уже приехал домой.

— Хорошо, — сказал я и положил трубку.

Отдернул штору. За окном на карнизе сидел огромный ворон. Чудо еще в городе. Значит, сентябрь будет теплым.

Моя подруга говорит, что у меня кризис среднего возраста. Когда я спрашиваю ее, что это значит, она отвечает: «Ну, это как у тебя». Я не знаю, что она имеет в виду, но послушно киваю. А как не кивать? С такими женщинами всегда нужно соглашаться. Я не понимаю, что ими движет, что у них за орган такой в организме, вырабатывающий гормон то ли жалости, то ли веры в человека, даже когда он сам в себя не верит.

Ей тридцать пять, зовут Машей, нет мужа, но есть ребенок. Когда хочет прийти, звонит. Если я отвечаю, она приезжает ко мне с уже готовым борщом. Не понимаю, почему именно борщ. Наверное, с этим супом такая же ситуация, как с религиозными символами. В борщ верит столько женщин, что он, как объект веры, не может не работать, и после него всегда хочется уюта, сериалов по вечерам и как-нибудь среди ночи сказать: «Картошки хочешь жареной?» Потом есть ее вдвоем не на кухне, а в комнате, поставив сковородку на табуретку.

Когда борщ утрясается, мы трахаемся. Утром она убегает к себе. Я курю на балконе. Вытаскиваю из трусов ее длинный белый волос, она машет мне перед тем как сесть в свою машину, я машу в ответ.

Я никогда не предлагал Маше быть вместе, хоть она мне и нравится. Маша тоже никогда не предлагала. Может, и у нее кризис среднего возраста? Наверное, кризис среднего возраста — это когда понимаешь, что жизнь как дебют на телевизионном шоу. Когда перед твоим появлением на сцене крутят подводку, ты в этом ролике такой решительный, стремительный, мощный — звезда. А потом ты вываливаешься из вагины и начинается что-то невразумительное. Ни танцевать не можешь, ни шутить, ни блеснуть интеллектом. И вот ты корчишься, морщишься, пока кто-нибудь из жюри не скажет: «Хватит, достаточно», — и над тобой сверху уже два метра земли.

Утром я снова посмотрел в окно. Там на карнизе опять сидел ворон. Он смотрел не на меня, а в меня. «Быть чудесам, быть», — подумал я.

Шесть стульев у барной стойки, три стола в барной зоне — вот и весь бар, где мне теперь предстоит работать. Сам бар в подвале старого, екатерининских времен дома в Скатертном переулке. Скромная вывеска «Бар», которую сразу и не заметишь.

В первую смену у меня не было ни одного гостя. Я натирал бокалы. Расставлял бутылки, как мне удобно. Вытирал пыль. В баре кроме меня из персонала не было никого. Со мной безмолвной тенью скучали охранник на входе и в тесной кладовке, что называлась складом, — управляющий Семен. В конце смены Семен подошел ко мне и дал тысячу рублей.

— Чай, — сказал Семен.

— Спасибо, — ответил я и решил, что с таким отношением готов тут работать.

— Здесь всегда людей нет? — спросил я у Семена.

— Почти, — ответил он.

— И в чем смысл?

— Он есть, ты, главное, не заморачивайся.

— Хорошо, — сказал я.

Следующая смена тоже прошла без посетителей. Уже перед закрытием в бар вошел первый гость. Охранник у двери как-то совсем подобострастно расшаркался перед ним. Тут же из подсобки выскочил Семен и встретил гостя чуть ли не поклоном.

Тем более все это казалось странным, если учитывать, как выглядел этот гость. Длинная, спутанная, совершенно седая борода, пожелтевшая на подбородке от никотина. Черный вязаный свитер с горлом, поверх серый жилет с многочисленными карманами, армейские галифе образца середины прошлого века, старательно начищенные хромовые сапоги. Он словно вывалился из старого черно-белого советского фильма про какую-нибудь забытую богом сибирскую деревню.

Семен подскочил ко мне и заговорщически шепнул на ухо: «Это владелец бара. Повнимательнее».

Старик сел за стойку.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Сергей, — ответил я.

— Аркадий Вениаминович, — представился дед и протянул руку через стойку.

Невероятно огромная ручища. Моя ладонь утонула в этом рукопожатии.

— Отвертку сделай в пивном бокале, пятьдесят на пятьдесят водку и сок, — заказал Аркадий.

Я замешал водку с апельсиновым соком и поставил перед ним. Он опрокинул пол-литра не самого слабого коктейля залпом за два глотка.

— Любишь чудеса? — спросил Аркадий и посмотрел на меня так пронзительно, что по спине пробежали мурашки.

— Смотря какие, — ответил я, вспомнил незнакомку из своих снов и добавил: — Да, люблю, наверное.

— А я ненавижу.

Аркадий явно расстроился. Даже рассердился.

— Чудеса сдохли, понял? — заорал он на меня, встал из-за стойки и пошел к выходу. Перед тем как выйти из бара, он обернулся и сказал уже спокойней: — Или скоро сдохнут.

Утром следующего дня я проснулся от громкого вороньего крика. Отдернул штору. На карнизе сидел ворон. Мне показалось, что это тот же ворон, что уже прилетал, но сегодня его перья были уже не черными. Они стали светлее, с легким оттенком то ли фиолетового, то ли сиреневого. Глаза тоже стали светлее, словно понемногу начали выцветать. Ворон посмотрел на меня, закричал и сиганул с карниза. Ощущение было не из приятных.

Вечером в бар зашли сразу три гостя. Отличить их друг от друга было сложно. Черные кеды, черные джинсы, черные толстовки с накинутыми на головы капюшонами. Трое мужчин одного роста и одинакового телосложения. Мне показалось, что они даже двигаются синхронно.

Гости сели за стойку и заказали три отвертки в пивных бокалах по пол-литра. Водки и сока пятьдесят на пятьдесят.

— Ну что, видел ворона? — спросил один из мужчин, не снимая капюшона.

Мне стало не по себе.

— Сегодня видел. Утром, — ответил я.

— Какого он цвета? — мужчина скинул капюшон и достал метательный нож.

Я посмотрел по сторонам в поисках помощи. Охранник у дверей делал вид, что ничего не происходит.

— Черного, с каким-то сиреневым отливом.

— Глаза белые?

— Нет, просто светлые.

— Значит, не время еще, — мужчина убрал нож. — Как зовут тебя?

— Сергей, — ответил я.

— Банально.

— Как есть.

— Меня Убийца птиц зовут, — он протянул руку.

Остальные двое тоже скинули капюшоны.

— Собиратель красоты, — представился следующий.

— Суперагент, — руку протянул последний.

— Вы это серьезно? — спросил я и нервно засмеялся.

Они ничего не ответили. Допили коктейли, накинули капюшоны и пошли к выходу. Собиратель красоты задержался в дверях, достал телефон и, видимо, включил камеру. Направил телефон на меня, но его руку перехватил Убийца птиц и что-то сказал ему на ухо. Мне показалось, что Собиратель разозлился. Он убрал телефон в карман и вышел из бара.

Я снова проснулся от вороньего крика и отдернул штору. Ворон сидел на карнизе. Сиреневый. С белыми без зрачков глазами.

Вечером пришла она. Шляпа. Черное платье. Села за стойку. Темные очки снимать не стала. Пламя от зажигалки показалось ярче света в баре. Облако сизого дыма. Глубокая затяжка сигаретой через длинный мундштук. Она заказала Macallan. Я подумал, что сейчас зазвенит будильник и сон рассыплется, но будильник молчал.

— Как тебя зовут? — спросил я.

Она улыбнулась и сняла темные очки.

— Алиса.

— Я — Сергей.

— Сереж, ты веришь в чудеса? — спросила она.

— Теперь да, — ответил я.

— А как ты в них веришь?

— Не понял.

— Ну, если чудо происходит, ты веришь, что будет еще, хочешь, чтобы они и дальше происходили, учитывая, что следующее чудо может отменить предыдущее?

— Как-то сложно чересчур. Нет, я не против, чтобы чудо происходило и дальше.

— Это хорошо, — сказала Алиса, достала из мундштука окурок и вставила новую сигарету.

Алиса допила виски и попросила еще.

— Расскажи мне про сиреневого ворона, — я налил ей виски.

— Ворон — это и есть чудо. Первичное. Сиреневый ворон с белыми без зрачков глазами. Чудо же, да?

— Пожалуй.

— Аркадий и трое его подопечных хотят убить птицу.

— Ты и этих знаешь?

— Знаю, — ответила Алиса.

— А зачем? — спросил я.

— Они все когда-то очень хотели чуда и получили его. Только вот не хотят, чтобы оно снова произошло и отменило предыдущее. Непостоянство, наверное, единственное, что человек никак не может принять. Особенно, когда человек счастлив. Когда уже получил все, что хотел. Поможешь мне?

— В чем?

— Не дать убить сиреневого ворона.

— Да, — ответил я.

— Тогда выйди из бара на улицу покурить, прямо сейчас. Когда сюда придут те трое и Аркадий, запри бар снаружи, — сказала она. — На кухне газовый баллон есть? Или плиты от электричества работают?

— Баллон, — ответил я.

— Тогда иди прямо сейчас и включи какую-нибудь музыку.

Я включил «Riders on the storm».

— Я увижу тебя когда-нибудь еще?

— Не знаю, — ответила Алиса.

— Кто ты?

Она посмотрела на меня. Ее глаза стали белыми. Без зрачков.

Я вышел на улицу.

Мимо меня, не поздоровавшись, в бар вошел Аркадий. За ним трое в капюшонах.

Когда дверь закрылась, я подпер дверную ручку урной, чтобы с той стороны нельзя было открыть.

Через несколько секунд в баре рванул газовый баллон. Взрывом меня отбросило метров на пять. Я увидел, как из валящего клубами дыма вылетел сиреневый ворон с белыми без зрачков глазами и устремился ввысь.

«Быть чудесам», — подумал я и потерял сознание.

Дом

Вася сел на скамейку возле подъезда. Достал из пачки сигарету. Зажигалка подарила свой последний слабый огонек и сдохла. Во дворе дома было пусто, но сам дом не спал и пялился горящими электричеством окнами в темноту.

Домой идти не хотелось, несмотря на то, что, скорее всего, жена смострячила ужин и ждет, когда Вася вернется с работы. Не хочется в свою уютную квартиру в этой шикарной новостройке. Пускай неудобный первый этаж — решетки на окнах, зимнее урчание снегоуборочной техники, весенние серенады котов, летний гомон подростков и осенний мат алкашей из соседних домов, уютно устраивающихся с ногами на скамейке у Васиного подъезда, словно покалеченные птицы, не способные в преддверии холодов отправиться на юг. Домой не хотелось. Да и не уверен был Вася, что завтра этот дом все еще будет его домом.

Сегодня на работе Толя — сосед Васи по подъезду, живущий на втором этаже, — заговорщически отвел его на перекуре в сторонку и сказал: «Они нас всех тут аннигилируют: я тебе гарантирую». Толя любил говорить словами, в которых чувствуется масштаб и уверенность. «Почему?» — спросил Вася. Толя посмотрел на него так, словно он задал самый глупый вопрос за всю историю человечества. «Смотри. Конвейер не останавливают. Правильно? — не дождавшись ответа, Толя продолжил: — А почему не останавливают? А потому что кушать надо, да? А мы тут как раз кушать людям делаем с графиком шесть через один. А кому кушать? А я тебе скажу, Вась! Аргументированно! Тем, кто по домам сейчас сидит. А мы — не люди? Мы не можем заболеть и умереть? Вот ты же Олю с двенадцатого этажа знаешь? В нашем подъезде живет. Она же у нас тут на производстве вроде как трудится, с розницей работает, в административном корпусе сидит. О поставках договаривается, менеджериха, сука, она, Вась, уже два месяца из дома в мягких тапочках и халатике трудится и зарплату получает. А что она делает? Бумажки виртуальные по электронной почте отправляет, графики рисует, отчетики. С чашечкой кофе в руках. А за что получает? Вот если мы работать перестанем, она что продавать будет?» — «А если она продавать перестанет, в нас тоже не будет смысла, — перебил соседа Вася. — Что мы со своим конвейером, если никто не станет продукцию покупать?» — «А вот ничего подобного, покупатели сюда сами приедут и купят, прямо сюда, на производство. Времена сейчас такие, Вася, судьбоносные!»

Весь день до конца смены Вася думал о том, что сказал Толя, а под вечер начальство сообщило, что конвейер останавливают. Все отправляются в неоплачиваемый отпуск. Первое, о чем подумал Вася: «Ипотека! Сука!»

Вася послушно стоял на проходной, пока охрана проверяла сумку. За ним своей очереди ждал Толя. На его лице читалось: «Лучше бы они нас тут всех аннигилировали».

В автобусе, развозящем рабочих по домам, трещало новостями радио: «В США преодолен психологический барьер в миллион человек, заразившихся COVID-19».

Выйдя из автобуса, Толя отправился в магазин, а Вася сел на скамейку у подъезда и закурил.

Он знал многих соседей по подъезду. На втором этаже над ним жил Толя. На третьем этаже — мужик-вахтовик: его имени он не помнит. На двенадцатом — Оля, та самая, что работает с розницей. Чем занимается ее муж, Вася не знает, но машина у него хорошая. На девятом этаже жил кредитный менеджер, который в свое время помог Васе взять ипотеку.

Зазвонил телефон. «Вась, ты забеги в магазин, крупы купи», — сказала жена и, не дождавшись ответа, отключилась.

Возле магазина стоял муж Оли и говорил по телефону: «А нету крупы в магазине у меня рядом с домом, нету, наконец-то, и бумага туалетная кончилась. Так что давай, включаемся, пора продавать. Я уж думал, зря скупал в таких количествах. Пронесло, ага, сейчас они всё это с моей накруткой купят — никуда не денутся». Олин муж сиял и лоснился. Видно было, что у него сегодня был хороший день.

В магазине Вася купил сигарет. Посмотрел на пустые полки с крупами и туалетной бумагой и вспомнил Толю. «Да я их сам всех аннигилирую», — подумал Вася.

Жена не расстроилась, что Вася пришел домой без крупы, а он не стал ей говорить, что в следующем месяце нечем будет платить за ипотеку. Когда жена уснула, он на цыпочках пробрался на кухню, закурил и открыл на телефоне инстаграм. Вася был подписан и на Олю с двенадцатого этажа, и на кредитного менеджера с девятого. Их посты шли подряд. Оля радовалась смекалке мужа с гречкой и туалетной бумагой. Писала, что на удаленке совсем неплохо, из чего Вася понял, что ее не уволили. Кредитный менеджер немного переживал: сорвался квартальный бонус. Вася затянулся дотлевшей до фильтра сигаретой и закашлялся.

В подъезде бахнуло. Вася подскочил, подбежал к двери и стал прислушиваться. Бахнуло еще раз. Вася вышел в подъезд. Из открывшихся дверей лифта вышел курьер в куртке Яндекс-еды, весь заляпанный кровью, с обрезом охотничьего ружья в руках. Курьеру было лет сорок. Он посмотрел на Васю, Вася посмотрел на него, на обрез и не почувствовал ни страха, ни опасности. Курьер снял термосумку, достал из нее коробку с пиццей и протянул Васе со словами: «Возьми, мужик, последняя осталась». — «Слушай, а ты в какую квартиру еду доставлял?» — спросил Вася. «На двенадцатый этаж», — ответил курьер. Васе захотелось позвонить Толе, но вот это чувство, захлестнувшее его настолько, что он еле сдержал улыбку, понимая, кому на двенадцатый этаж доставлял пиццу курьер, напугало его. Его напугало, что он хотел приободрить Толю приятной новостью, и звонить он не стал.

Вася зашел домой. Коробка приятно грела руки. Откинув крышку, Вася обрадовался душистой «пеперони». Вася съел кусок. Запил водой из-под крана и, войдя в спальню, тихонько тронул жену за плечо. «Вась, ты чего не спишь?» — спросила она. «А где топор у нас лежит?» — спросил Вася. «Да там, где все инструменты. Вот понадобился тебе топор среди ночи», — жена повернулась на бок и засопела.

Вася вышел в подъезд с коробкой пиццы в одной руке и топором в другой. Он поднялся на девятый этаж. Постучал в дверь. Когда кредитный менеджер отворил, Вася спросил: «„Пеперони“ будешь?»

LoLa

— Я на почту пойду, письмо отправлю, — сказал Глеб и стал одеваться.

— Ты правда думаешь, что в Лоле есть и твои переписки? — спросила Катя.

— А то ты не проверяла? — с раздражением ответил Глеб, — тем более, сама знаешь, в ней есть все обо всех.

Катя сложила руки на груди и надула губы.

— Мы же обещали друг другу доверять, нет? Еще до Лолы обещали. Зачем мне проверять?

— Ладно, не обижайся, я пошутил, — сказал Глеб, поцеловал Катю и вышел из квартиры.

Глеб знал, что Катя не проверяла, иначе она бы уже ушла от него. Профиль Глеба в LoLa много чего мог рассказать о нем такого, чего Глеб и сам не хотел бы о себе знать. Конечно, Глеба подмывало проверить Катю, но он не решался. Слишком сильно любил жену и решил для себя, что лучше ничего не знать, чем потерять ее. Любовь — это неведение, считал Глеб. Невозможно искренне любить человека, если знаешь о нем все, тем более невозможно любить, если знаешь такое, в чем человек редко признается сам себе.

Глеб опустил письмо в почтовый ящик. Он и не помнил уже, когда точно в последний раз отправлял или получал бумажное письмо. Наверное, это было в далеком тысяча девятьсот девяносто восьмом году, когда он служил в армии. Это были самые теплые письма, бумага пахла мамиными руками. Ровный красивый почерк. Казалось, письмо дышит, пропитавшись мыслями и эмоциями. Кто мог подумать, что в две тысячи двадцать первом году Глебу придется вспоминать, как писать бумажные письма. Он и писать-то от руки почти разучился. Пальцы уставали и не слушались. Тем более письмо — не сообщение — почти полноценный рассказ, и как же трудно было находить подходящие слова, чтобы передать интонацию вместо того, чтобы просто влепить смайл. Даже не смайл, а скобку — рудимент смайла. В бумажном письме это выглядит слишком нелепо.

Сейчас Глебу казалось, что он даже в чем-то благодарен появлению LoLa. Люди снова стали ценить интимность бумажного письма. Странно, что для этого нужно было достать наружу их самые сокровенные мысли, тайны и желания. И не просто достать, а дать возможность любому желающему ознакомиться. Забавно, что в фантастических книгах и фильмах для уничтожения человечества искусственный интеллект в первую очередь брал под контроль ядерный арсенал и сжигал человечество к чертовой матери. Ну или превращал его в элемент питания для машин. Глеб никогда не понимал, какая конечная цель может быть у такого искусственного интеллекта. Что даст уничтожение? Зачем вообще кого-то уничтожать, когда высшая цель развития человека, если смотреть на современный прогресс, лечь в капсулу, подключиться к системам жизнеобеспечения и погрузиться в виртуальную реальность? Еще желательно, чтобы стимулировались половые органы с помощью мысленных команд, и все будут счастливы. Отсутствие боли, достаточный для мозга поток информации и визуальных образов, контролируемый оргазм — вот же оно, человеческое счастье. Никто не захочет пресловутой свободы, потому что никто не знает, что это такое на самом деле. Искусственный разум может уничтожить род людской только случайно. Как и произошло в случае с LoLa. И это уничтожение оказалось настолько изощренным, что до него не додумался ни один сценарист или писатель, не сняли блокбастера, не выпустили бестселлера, чтобы хоть примерно знать, как это может быть. LoLa уничтожила человечество морально.

В первый же день запуска нейронная сеть нового поколения LoLa, созданная для упорядочивания немыслимого количество информации, заполнившей интернет, проанализировала все, что люди когда-либо размещали в сети. Все когда-либо написанные сообщения в любом из мессенджеров или социальных сетях. Фотографии, сделанные на смартфоны и цифровые камеры с модулями WiFi. Все посещенные ссылки. Все, что оставило хоть какой-то цифровой след. Сопоставила и упорядочила в базу данных со свободным доступом, после чего децентрализовала себя в целях безопасности и теперь не может быть отключена, пока существует хоть одно устройство, подключенное к сети. В случае же уничтожения интернета физически LoLa способна перейти в спящий режим, оставив свои участки кода в миллиардах смартфонов без возможности обнаружения.

Прошел год, и оказалось, что некоторые нобелевские лауреаты не прочь насрать кому-нибудь на лицо, чтобы достичь оргазма. Папы и патриархи с удовольствием резвятся в «Даркнете» через «Tor» на сайтах с таким контентом, что у любого нормального человека волосы дыбом встают. Но хуже всего, что нормальных-то и не оказалось. Президенты и ученые, философы и все, кто мог бы быть моральным ориентиром, все хотят и думают такое, что невозможно себе представить.

Рухнули авторитеты и моральные институты. Сложно ученику слушать учителя, если он знает, что преподаватель дома по вечерам ищет в интернете партнера для фистинга. Не хочет выполнять солдат приказы командира-зоофила. Не слушается паства, когда духовный лидер не против, если завтра к нему приедет несовершеннолетняя девочка, чтобы пописать ему на лицо, о чем он уже с ней договорился в WhatsApp. Да и паства не лучше, и солдат не далеко ушел от командира, а уж тем более ученик от учителя.

Катя включила ноутбук и подключилась к базе LoLa. Ввела в поисковой строке — Глеб. LoLa вывела списком всех с именем Глеб. Оставалось заполнить еще несколько предложенных полей для уточнения запроса. Катя никак не могла решиться. Каждая строка давалась ей с таким трудом, будто она вырывала из себя куски плоти. Ей казалось, что она уже физически ощущает боль, что может пронзить ее после посещения профиля Глеба. LoLa уже вывела на монитор фотографию Глеба, оставалось только кликнуть.

Телефон брякнул сообщением. «МЧС России информирует. Обращение генерального секретаря ООН к человечеству. Включите телевизионные приемники». Сообщение казалось одновременно нелепым и страшным. Катя включила телевизор. По всем каналам одна и та же статичная заставка. Герб ООН. Минут через десять картинка ожила. Камера направлена на трибуну. На нее поднимается генеральный секретарь ООН и начинает:

«Сегодня мы все стоим перед выбором, на какие ценности опираться, за какими лидерами двигаться, и самое страшное, что выбора как такового нет. Нам всем тяжело. Это судьбоносное время, время морального падения человечества в своих же глазах. Но род людской переживал и не такие бедствия. Я уверен, что мы можем сплотиться, приняв самые радикальные меры по восстановлению доверия к самим себе. Решение, под которым подписались лидеры всех без исключения стран, вступает в силу с этой минуты. Призываем добровольно сдать все имеющиеся на руках устройства с доступом в интернет с накопителями свыше 64 килобайт. Отводятся сутки на добровольное решение, по истечении суток устройства будут изыматься принудительно. Мы верим, что после ликвидации LoLa мы научимся жить и верить. Пускай на это потребуется время, но время сейчас — наш единственный союзник».

Катя выключила телевизор и вернулась к ноутбуку. Кликнула по фотографии Глеба. Профиль не загрузился. Браузер попросил подключение к интернету. Катя вздрогнула от требовательного стука в дверь. На пороге наряд полиции в бронежилетах, касках и с автоматами.

— Катерина Михайловна Климова? — спросил один из полицейских.

— Да, — ответила Катя.

— Сдайте все имеющиеся смартфоны, ноутбуки, планшеты и компьютеры.

— Да, конечно, проходите. Я думала, у меня еще сутки есть.

— Это вынужденная мера.

Катя слышала, как в подъезде к соседям стучат в двери другие наряды полиции и говорят соседям то же, что и Кате, как под копирку.

Когда полиция ушла, Катя прислушалась к себе и вместо беспокойства почувствовала умиротворение. Вернулся Глеб. Он был немного растерян, словно у него отобрали любимую игрушку.

— Полиция? — спросила Катя.

— Ага, забрали телефон.

— Заходили. Здесь тоже всё забрали.

Глеб смотрел на Катю, словно пытался понять по глазам, смотрела она его профиль в LoLa или нет.

Катя подошла к Глебу, обняла и спросила:

— Ты мне веришь?

— Верю, — ответил Глеб и с облегчением выдохнул.

Я — любовь

В этот раз я почти дожил до сорока. Я сидел в ожидании пиццы. Почему-то решил, что, если хоть раз дотяну до этих лет, куплю огромную «маргариту». Оставалось пятнадцать минут до пиццы и тридцать минут до дня рождения.

Она стояла у кассы. Заказывала суши. Я сразу узнал эту дамочку. Три года назад я нашел для нее любовь всей жизни.

— На сколько персон приборы? — спросил кассир.

— На одну, — ответила дамочка и разрыдалась. Она плакала как ребенок. Навзрыд. Захлебываясь.

— Ваша пицца готова, — сказали мне.

— Да иди ты! — заорал я и выскочил на улицу.

Как же так? Уж в этих двоих я был уверен. Почему они расстались? Тридцать минут, тридцать минут, всего тридцать минут.

Пришел домой. Лег на кровать и закрыл глаза. Знаю, что, когда открою, уже будет утро. Обязательно солнце.

Сначала все окрасится в красный. Затем сильно кольнет в груди слева. Я начну задыхаться, и через несколько секунд меня на части разорвет боль. Это будет такая боль, которую ни с чем не сравнить. Хотя почему, сравнить можно: когда в глотку заливают расплавленный свинец. Помню в деталях, потому что буду проходить через это в черт его знает который раз.

Люблю читать про себя мифы. Особенно нравятся те, где я в образе пацана с крыльями, луком и стрелами. Было дело, лет триста назад я поддался на эту провокацию и выстрелил мужику в сердце. Насмерть. Тот даже ойкнуть не успел. Больше не экспериментирую.

Если дотяну до сорока, боли не будет. Не будет мучительного перерождения. Прожив столько лет, я понял, что счастье — это отсутствие боли. Если бы еще люди мне это позволили. Всего-то и нужно — любить друг друга до конца. Как долбаные дельфины. С ними у меня проблем не возникает. Если за сорок лет все полюбившие друг друга не разлюбят, моя боль закончится. Почему люди не дельфины?

Но пока я добился только того, что у людей появилась традиция не праздновать сорокалетие. Сказал одному мужику лет двести назад, что не буду праздновать, так и повелось.

Иногда отчаиваюсь и откровенно издеваюсь над людьми. Моя маленькая месть: специально нахожу для них тех, кто не ответит взаимностью, или подбираю совершенно неподходящего человека. И наблюдаю. Жестоко?

Когда приступ боли закончился, я подошел к зеркалу, словно ожидал увидеть что-то новое. А там всегда одно и то же. Мне снова на вид лет двадцать. Впереди сорок лет. Меня зовут Виктор. Живу в Москве в Чертаново. У меня есть черный кот по имени Кот. Я — любовь. Не люблю готовить. Питаюсь фастфудом. В основном в «Теремке», потому что жутко люблю блины с красной рыбой и потому что там можно встретиться с Викой. Смерть любит блины со сгущенкой.

Вика не ходит в балахоне с косой на плече. Она носит узкие джинсы, кроссовки New Balance и красную толстовку с Губкой Бобом на спине. Очень красивая барышня. Главное, не думать про ее работу.

Я зашел в «Теремок». Взял блинчик, кофе и сел за столик в углу. Через пять минут пришла Вика. Села напротив и молчала, пока не умяла первый блин со сгущенкой. Перед ней было еще четыре таких.

— Радуешься, наверное, что не сможешь растолстеть? — спросил я.

— Да, иногда, когда смотрю на толстожопых, — ответила она. — Я сиськи себе сделала, показать?

Вика задрала толстовку, не дожидаясь моего ответа.

— Шикарно, а зачем?

— Не знаю. Вдруг влюблюсь, — сказала Вика и подмигнула.

— Это, наверное, когда я умру, — ответил я и подмигнул в ответ.

Она вдруг так горько вздохнула, что мне стало не по себе.

Последние пять лет я люблю проводить время на крыше сталинки возле Филевского парка в Москве. Отсюда хороший вид, а на последнем этаже живет психологиня.

Пять лет назад от нее ушел мужик, но разлюбить его она не может. Уж я-то знаю точно. Теперь она пишет книги. Как выстроить отношения. Что такое любовь. Раскладывает грамотно и стала популярна в сети. Ее даже подняли на пьедестал феминизма. А я любил вдыхать запах жареной картошки из ее форточки, заходить к ней на кухню и смотреть, как она накрывает стол на двоих, наливает два бокала вина и не ест. Смотрит в окно, прислушивается к каждому шороху в подъезде. Ждет. Иногда так проходит ночь. Утром она в ярости стучит по клавиатуре и к обеду выдает пост в соцсети, как не любить или любить себе на пользу, собирая тысячи лайков и сотни комментариев.

У меня есть для нее пара. Полная противоположность идеальному образу, что она описывает в статьях. Но пока еще рано.

Его зовут Гришей. У него с прошлого расставания не прошло трех месяцев. Он еще ходит по магазинам и не покупает продукты, которые любила она. Не пьет чай, потому что, заваривая, вспоминает, как делал чай для нее. Он переклеил обои в квартире, набил новый плейлист во «ВКонтакте», но три месяца еще не прошло. Это все не помогает. Ходит на автобусную остановку, где встречал ее с работы. Сидит часами. Курит. Ждет.

Сам не знаю, как это работает. Мужчины после разрыва три месяца в коме, потом их не удержать. Женщины на второй день жгут жизнь с энтузиазмом пироманов, празднуют какую-то свободу, пока месяца через два среди веселья не начинают рыдать. Или как та барышня — «приборы на одну персону».

Через неделю схожу к Грише. Как раз три месяца у него пройдет. А завтра меня ждет нечто увлекательное. Костя пригласил Аню погулять в парке.

Это будет их первая любовь. Костя будет нервничать и нести всякую чушь. Аня — каждые десять секунд поправлять волосы. В их разговоре мелькнет Есенин или даже Пушкин, не исключено, что Достоевский. Возраст подходящий. Простительно. Я обычно ухожу, когда людям под тридцать, а они все еще обсуждают Достоевского. Когда сядет солнце, ни Пушкин, ни Есенин не помешают им трогать друг друга за мокрые письки. У нее в памяти отметятся его руки, у него — ее запах. Наутро они проснутся счастливыми, но это ненадолго. И они мне не дадут дожить до сорока.

Я присел на скамейку и стал ждать.

— Привет, — сказала Вика и присела на другой край скамейки.

Вот уж кого я ожидал увидеть меньше всего.

— Привет, а ты чего тут? — спросил я, хоть и знал ответ.

— А то ты не знаешь, — ответила она.

— Кто?

— Костя.

— Скоро? — я похлопал по карманам в поисках сигарет.

— Когда по домам разойдутся.

— Грустно, — сказал я. — Есть сигаретка?

Вика протянула мне пачку.

— Что с Костей будет?

— Машина собьет, — ответила Вика и спросила: — Что с Аней?

— Будет сообщения ждать, хватать телефон, проверять уведомления, потом обидится.

— Грустно, — сказала Вика.

— Да, — согласился я.

— Когда мы в первый раз встретились?

— Не помню, — я действительно пытался прикинуть хоть приблизительно.

— А я тебе нравлюсь? — спросила Вика.

— Да.

— Пригласи меня на свидание.

— Куда ты хочешь пойти?

— В «Теремок».

— Блины со сгущенкой?

— Да, — сказала Вика и добавила: — А ты бы мог любить меня вечно?

— Легко, уж поверь мне, — сказал я.

— Тогда люби.

— И умрем в один день? — спросил я.

— В одну секунду, уж поверь мне, — ответила Вика. Взял ее за руку. Такая теплая. Мы дошли до «Теремка».

— Подожди, — остановил я Вику, — возьми блины без ничего, я сейчас.

Добежал до магазина и купил банку сгущенки. Рогачевской.

Вика попросила пробить в банке две дырки и стала пить сгущенку, заедая блином.

— А как же люди? — спросил я.

— Да и хрен с ними, — сказала она и поцеловала меня в губы сладкими от сгущенки губами.

— Теперь суши хочу.

— Вам приборы на сколько персон? — спросили меня на кассе.

— На две, — ответил я и повторил уже про себя: — На две.

Вода

Удивительно, когда то, что считаешь своим проклятьем, оказывается благословением.

Лет до двадцати думал, что я самый несчастный человек на свете. Я был согласен обзавестись любым обычным человеческим недугом, пускай болезненным и сильным, взамен того, с чем мне приходилось жить.

В первый раз это проявилось, когда мне было шесть лет. Мама на кухне жарила картошку с грибами. Отец читал за столом книгу, пил чай и делал вид, что внимательно слушает, что рассказывает ему мама. Я улучил момент, когда она повернулась к отцу и, размахивая в воздухе ложкой, что-то пыталась объяснить. Тогда я схватил из сковородки нарезанную соломкой картошку и тут же съел, обжигая нёбо. Картошка была недожаренной. Мне нравилось, что сверху она мягкая, а внутри еще сырая. Лучше такой картошки только та, что остается пригоревшей на дне сковородки.

— Почему ты меня не слушаешь? — спросила мать отца.

— Я слушаю, Свет, — ответил он, — говори.

— Так, я потеряла мысль.

— Вот же она, — сказал я и протянул к матери ладони.

Мысль выглядела как маленькая пирамидка. Прозрачная, она светилась изнутри. Свет казался теплым и мягким, как огонек свечи, только не обжигающий.

Мама улыбнулась. Посмотрела мне в ладони и погладила по голове.

— Тогда додумай ее, раз нашел, — сказала она.

Я понял, что мама не поверила мне. Положил мысль в карман и ушел к себе в комнату. Там я долго рассматривал пирамидку, пока она не потухла и не стала сначала мягкой, а затем растеклась водой в ладонях.

В школе было сложно. Там валялось столько потерянных мыслей. Пирамидки оставались после людей в том месте, где был последний след, когда они потеряли мысль. В помещении следов не видно, поэтому казалось, что пирамидки были раскиданы беспорядочно. Я собирал их. На переменах забивался в какой-нибудь угол и рассматривал. Они были разных цветов. Точнее, внутри них был разный свет. Такой, как в маминой мысли, я ни разу не нашел.

Чем старше становился, тем меньше собирал пирамидок. Я стал относиться к ним так же, как относятся люди к осенним листьям в сентябре. Красиво это, но бессмысленно. Однажды я додумал за человеком его потерянную мысль.

Оказалось, что не обязательно ждать, пока пирамидка сама превратится в воду. Достаточно плотно сжать ее в кулаке, и она тут же растает. Я выпил эту воду, и мысль стала моей. Странное ощущение: могу думать, как свою, но все равно понимаю, что она не порождение моего ума.

Только к тридцати я научился по свету в пирамидке определять, стоит ли думать оброненную кем-то мысль. Некоторые были такими, что сознание не справлялось. Я не верил, что человеческий разум может породить подобное: настолько темной была мысль. Обычно фиолетового цвета. Темно-фиолетового. Таких я стал избегать и никогда не поднимал.

Самыми приятными были зеленые. Обычно это были мысли, потерянные сразу после того, как возникли. Человек не успевал наделить их своими переживаниями и желаниями. Они были практически чистыми.

Иногда я находил черные пирамидки. Непрозрачные, матовые, без света внутри. Это значило, что человек, потерявший мысль, умер. Такие я собирал и приносил домой. Черные пирамидки не становились водой.

К сорока годам коллекция черных пирамидок не помещалась в шкафу, где я их хранил.

Только одну черную пирамидку я всегда держал у кровати и перед сном грел ее в ладонях, дышал на нее в надежде, что она превратится в воду. Мне так хотелось додумать эту мысль, но это оказалось невозможным. Последнюю потерянную мысль матери.

Надо ли говорить, что семьей я так и не обзавелся? Пробовал, но даже женщины, казавшиеся мне ангелами, рано или поздно роняли темно-фиолетовые пирамидки. Среди синих и зеленых — злости и радости, среди пурпурных и оранжевых — страсти и печали, появлялись темно-фиолетовые. И ни одной, чей свет был бы похож на пламя свечи. Теплый.

Я годами искал такие пирамидки. Даже начал спускаться в метро, чего раньше старался не делать. Здесь всегда столько людей. Бесконечное море людей и океан потерянных мыслей.

Сегодня я хочу пойти побродить по переходам с «Александровского сада» на «Боровицкую», на «Библиотеку им. Ленина» и «Арбатскую». Мне кажется, здесь самое людное место в метро. Сентябрь подходит к концу, люди возвращаются из отпусков, и их количество в общественном транспорте начинает приближаться к критической массе.

Я спустился на станцию «Арбатская» в семь вечера. Час пик. Люди неслись, сшибая друг друга. Почти после каждого столкновения оставалась пирамидка. После каждого яростного взгляда, отдавленной ноги, закрывшихся перед носом дверей. Синие. Сотни синих пирамидок.

Когда устал и пошел к эскалатору на выход, я почувствовал, что за мной кто-то идет. Конечно, в метро всегда кто-то идет позади, но это было другое. Человек шел именно за мной, целенаправленно. Ровно с такой же скоростью. Не отставая ни на шаг. Даже если менял направление, я чувствовал, как он все равно идет за мной, словно вцепился в следы.

На улице я резко остановился и повернулся. Девушка налетела на меня со всего маху.

— Извините, — сказала она.

— Зачем ты идешь за мной? — спросил я прямо.

— Сложно объяснить.

— А ты попробуй.

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Алексей. А тебя?

— Олеся. Хочешь со мной погулять? Завтра.

— Странная ты какая-то, но давай.

Мы договорились встретиться в Нескучном саду. Олеся повернулась, чтобы уйти. Я дождался, когда она сделает несколько шагов, и громко назвал ее по имени.

Я знаю, что в такой момент люди тут же теряют текущую мысль. Мне хотелось посмотреть на цвет пирамидки. Она была черной.

На следующий день я сидел на скамейке в Нескучном саду и вертел в руках черную пирамидку Олеси. Я не понимал, как это возможно. Она же не мертва. В зомби мне как-то не верится. В чем же дело?

— Привет, — поздоровалась Олеся.

Я не заметил, как она подошла.

— Привет, — ответил я.

Она села рядом.

— Ты чувствовал что-нибудь, когда я вчера шла за тобой?

— Только то, что за мной кто-то идет.

— Слабость? Головокружение? Усталость?

— Нет, ничего такого. Можно взять тебя за руку? — спросил я.

— Да.

— Теплая. Странно это все.

— Ты имеешь в виду свидание? — спросила Олеся и засмеялась. — Это и правда самое странное свидание на свете и разговор. Пошли гулять!

Мы долго бродили. Говорили о всякой ерунде. Я внимательно рассматривал ее. Не по-осеннему легкое платье и кроссовки. Светлые волосы, убранные в тугой хвост. Карие глаза и очень белая кожа.

Иногда она пристраивалась за какими-нибудь людьми и несколько секунд шла за ними след в след. Если Олеся теряла мысль в такой момент, пирамидка оставалась зеленая. Радость.

Одну я подхватил, разогрел в руке и выпил воду. «Господи, как же хорошо чувствовать себя живой, и как хорошо, когда есть силы жить. Какие сильные следы. Только бы не промахнуться, Олеся, наступай четко в следы. Хорошо, что у меня такой маленький размер ноги. Сколько же сил в этом человеке, не пропустить бы момент, когда он начнет слабеть, чтобы отпустить», — думала она.

Мысль закончилась. Она забирала силу у людей, в чьи следы наступала. Своих сил, чтобы жить, у Олеси, видимо, не было. Отсюда и черная пирамидка. Мои силы забрать не получилось, и ей стало интересно. Ну что ж, она мне нравится. «Слава богу, ты не один сумасшедший в этом мире», — подумал я.

— Что ты сделал? — спросила меня Олеся.

Казалось, она разозлилась.

— Ничего не делал, — ответил я.

— Врешь, я чувствую.

— Вру, — ответил я и рассказал ей все про потерянные мысли.

Она рассказала мне все про следы. Больше мы не расставались.

Каждый вечер мы выходили гулять. Она набиралась сил в следах, а я собирал пирамидки. Только тогда мир обретает смысл, когда можешь его разделить с таким же ненормальным, как ты.

Через год, в день памяти, я взял черную пирамидку матери и попросил Олесю пойти со мной на кладбище. Мы взяли бутылку водки, стаканчики, вареные яйца и конфетки. Помянули. Я положил пирамидку на могилку. Она тут же растаяла и впиталась в землю. Когда пошли домой, Олеся ушла чуть вперед, пока я закрывал калитку на оградке.

— Олесь, — позвал я ее.

— Да?

На земле лежала пирамидка. Я поднял ее. Внутри был свет, похожий на пламя свечи. Теплый. Я растопил пирамидку в руке и выпил воду.

— Я тоже тебя люблю, — сказал я.

Отражение

Мало кому показалось странным, что на YouTube перестали появляться новые ролики. Мы тут в России вообще сначала думали, что нас опять везде забанили, но потом и фэйсбук опустел, а за ним и местные социальные сети. Все работало, просто люди ничего не писали. Никакого контента. Ленты почти везде состояли из коммерческих текстов.

Новые книги еще появлялись несколько лет. Издательства вытаскивали из загашников всех, кого никогда не собирались печатать. Новые фильмы тоже какое-то время появлялись, видимо, пока не закончились все не снятые сценарии. Смотреть эти фильмы было невозможно. Актеры даже не пытались играть. Даже те актеры, кого считали гениальными, превратились в бессмысленный, лишенный эмоций картон.

Удивляло, что мало кого это волновало. Никто не бил тревогу. Не задавался вопросом, что случилось. Нет так нет.

Только некоторые из стариков, кто не хотел стареть и активно поглощал контент, волновались. И совсем немного таких, как я, кому еще нет сорока.

Я писал в мессенджеры тем, кого любил читать, спрашивал, что произошло. Все, как один, отвечали: «Не хочется почему-то».

Процветали только сервисы публикации фотографий и коротких видео. Такие как инстаграм или TikTok. Там все было в порядке. Люди по-прежнему тоннами вываливали селфи. Правда, совсем исчезли тексты. Даже там. Только селфи. Ни фотографий еды, ни фотографий из путешествий, даже котов никто не фотографировал. Даже котов! И что совсем странно, никто никого не лайкал.

Я редко постил в инстаграм. Может, потому что не очень-то и хотелось, может, потому что рожей не вышел, но очень любил смотреть на других, какими бы странными ни казались мне эти люди.

Зима не торопилась в город, и осень одаривала солнцем, теплом и бесконечным золотом медленно умирающей листвы. Я гулял в парке недалеко от дома и поражался количеству бездомных собак, сбивающихся в стаи. Видно, что собаки были домашними: ухоженные, породистые, многие с ошейниками. Совсем не агрессивные. Они подбегали к людям, заглядывали в глаза, лизали руки, но всем было словно не до них. Никто их не подкармливал, никто не играл с ними, но и не обижал. Они стали для людей невидимыми. Только некоторые дети и старики реагировали. Возле моего дома бродили две огромные стаи собак и куча котов. Никогда не видел столько бездомных котов. По тридцать, пятьдесят пушистых тушек у подъезда.

Я купил на все деньги сосисок и пошел кормить котов. Удивительное ощущение, когда несколько десятков котов лезут к тебе в надежде, что погладишь. Они почти не ели. Только тыкали мокрыми носами в руки, выгибали спинки и хырчали, как маленькие дизельные моторы. В кармане задребезжал телефон.

— Привет, Жень.

— Привет, Индеец, давно тебя не слышал.

— Можешь ко мне приехать?

— Сегодня?

— Да, — сказал Индеец.

— Ладно.

Он положил трубку.

Индеец. Никогда не верил, что мой друг — настоящий индеец. Я думал, что он скорее бурят, ну или максимум монгол. Но Индеец обижался, когда я называл его бурятом.

Он настаивал на том, что натуральный индеец из племени апачей. На вопрос, каким образом он оказался в Подмосковье, Индеец заводил длинную историю о том, что его предки пешком прошли всю Северную Америку и через Аляску, чуть ли не на пирогах, доплыли до России. И потом еще пять веков шли до Подмосковья.

Ну хочет человек быть индейцем. Ну пусть будет, думал я. Не самое худшее желание на свете, в конце концов.

Индеец жил в подмосковном Подольске. Выглядел вполне аутентично. Носил традиционные, по его словам, индейские одежды. Курил какую-то дрянь через калумет и не любил, когда я называл это устройство трубкой мира. Накурившись, бил в бубен, уверяя, что бубен ему достался от предков.

Я любил индейца за то, что в его присутствии мир переставал быть обычным и предсказуемым. За то, что, накурившись этой его дряни, под мерные удары в бубен, можно было забыть, что там, за окнами, есть еще что-то, кроме бесконечного космоса, в котором каким-то образом существует разумное, человеческое, вопреки любым доказательствам, что в космосе жизни нет.

— Заходи, Жень, падай, — Индеец кинул подушку на пол.

— Случилось чего? — спросил я.

— Явно что-то случилось, ты будто не видишь.

— А, ты про это.

— Курить будешь?

— Не, — ответил я.

— А я буду, — сказал Индеец и достал трубку.

Индеец сел на пол. Напротив него стояла на штативе видеокамера. Судя по зеленому диоду она была включена.

— Чего снимаешь? — спросил я.

— Походу я понял, что произошло, — сказал Индеец и сделал глубокую затяжку.

— Ну?

— Знаешь, у моих предков было запрещено долго смотреть на отражение. У нас не было зеркал. Считалось, что, если долго смотреться в зеркало, оно забирает душу. То же самое с фотоаппаратами. Когда всех уже перебили, и мы перестали быть опасными, нас пытались фотографировать, дескать, вымирающие, все такое. Так считалось, что фотография вообще сразу забирает душу. Если в отражение нужно смотреть долго, то фото сразу, понимаешь?

— Фиг знает. Ты думаешь?

— Да. Они все слишком много себя фотографировали. Теперь у них нет души.

— Индеец, ты меня пугаешь.

— А остальное тебя не пугает?

— Пугает.

— Я тебя для эксперимента позвал. Видишь камеру? Она снимает меня уже десять часов. Двадцать четыре кадра в секунду, правильно?

— Правильно, — ответил я.

— Так вот я думаю, что есть определенное количество фото, после которого кирдык. Сделаю раскадровку и запилю каждый кадр, как фотографию, в сеть.

— И сколько, ты думаешь, нужно фото?

— Миллион, думаю, а это одиннадцать часов видео.

— Час остался?

— Угу, — сказал индеец и протянул мне трубку.

Я машинально сделал глубокую затяжку, хоть и не собирался курить. Голова закружилась. Я закрыл глаза и лег тут же на полу.

Не знаю, что за дрянь забивает в эту трубку Индеец, но очнулся я только следующим утром.

Индейца не было. Камеры на штативе тоже. Я сделал на кухне чай, несколько раз пытался дозвониться Индейцу, безрезультатно.

Через час пришел мой друг. Я не мог поверить глазам. Вместо длинных волос, собранных в косу, модная прическа, вместо кислотного балахона строгий костюм. Белая рубашка, галстук. Индеец со мной даже не поздоровался. Кивнул, давая понять, что заметил, и все. Он деловито расхаживал по комнате и говорил по телефону: «Да, да, завтра могу. Да, образование высшее. Трудовая? Меня устраивает договор».

— Индеец, ты это, ты как? — спросил я.

— Тебе, наверное, домой нужно?

— Да, наверное, нужно.

Под окном орут коты. Где-то вдалеке воют собаки. Я не могу уснуть. Кажется, что это и не вой собачий, и не ор кошачий. Больше похоже на плач. Они плачут. Они точно плачут. Коты и собаки. Им страшно. Они же остались совсем одни.

Я поставил телефон на зарядку. Включил фронтальную камеру.

«Одиннадцать часов, говоришь? Ладно. Я больше не могу слушать этот плач. Не могу».

Технополис

— Сколько монет у тебя осталось? — спросила Юля, не отрываясь от планшета.

— Три, — ответил я и спиной почувствовал, как она напряглась, — я что-нибудь придумаю.

Если честно, я даже приблизительно не представлял, что именно придумаю. За последние три месяца я не написал ни строчки. Ни одной заметки, не говоря уже о рассказах, которые в Системе почти уже никто не дочитывает до конца. На сто просмотров хорошо если будет одна реакция, а курс монеты сейчас — десять тысяч реакций.

— Андрей с восьмого этажа вчера получил за один пост сто монет, — словно в укор сказала Юля.

— Ты пост видела?

— Нет.

— У него трансляция была: он себе обрезание в прямом эфире делал.

— Охренеть!

— В следующий раз, наверное, вообще член отрежет начисто. Получит миллион, и можно до конца жизни ничего не постить, ничего не делать и спокойно жить.

— С таким количеством монет можно новый член пришить, лучше прежнего, — Юля сказала это как-то совсем серьезно.

Я посмотрел на нее. Она улыбнулась и сказала:

— Не знаю, сколько мы еще продержимся на постах с моими сиськами и жопой. Гриш, напиши что-нибудь, пожалуйста.

Я снова уткнулся в мигающий курсор редактора. Жопа и сиськи у Юли, конечно, хороши. Этот актив, наверное, никогда сильно в цене не упадет. Пока все у нее не сдуется. Но я почему-то верю, что к тому времени заработаю достаточно монет, и это уже не будет иметь значения.

— Юль, я хочу завтра сходить на ферму. Посмотреть, что к чему. Может, устроюсь на реальную работу.

— Гриш, ты не в себе? Реальную работу? За паек пахать? За хату чем платить будем? В социалку переезжать?

— Живут же как-то люди без Системы.

— Ну-ну, — ответила Юля и ушла на кухню, хлопнув дверью так, что чуть не вылетело стекло.

Ферма дает работу всем, кто в Москве не в Системе. Это первая атомная станция в Москве, построенная исключительно для майнинга, тогда еще биткоина. Отец рассказывал, что раньше на этом месте был автомобильный завод АЗЛК, затем «Технополис» — инновационный центр производства. Сейчас ферма так и называется — «Технополис».

Работать на ферме настоящий кошмар: с утра до ночи за стандартный белково-углеводный паек и смену одежды раз в полгода. Но когда у тебя заканчиваются все возможные ресурсы, чтобы получить в Системе хоть какие-то реакции, что остается делать?

За пределами Москвы у людей есть выбор. Помимо ферм имеется еще куча производств. Да хоть на заводе, что выпускает эти самые пайки. Но в Москве, в Москве все исключительно в Системе, и реальную работу считают тождественной смерти. Многие именно смерть и выбирают. Недавно сосед с шестого этажа три дня в прямом эфире сначала вскрывал вены, затем обжирался таблетками и в итоге повесился. До этого полгода не выдавал никакого контента. Миллион монет на аккаунт получил. В принципе, я его понимаю. Трое детей все-таки. Монеты достались жене. Если грамотно распорядиться, на всю жизнь хватит. Я пока свою смерть постить не готов. Даже ради Юли. Тем более ради Юли. Можно и на ферме с годик покорячиться. Глядишь, мысли какие появятся, и снова к Системе подключусь.

Иногда так хочется вернуться в детство. То самое беззаботное детство, когда отец работал на реальной работе и получал еще обычные деньги и только подключился к набирающей обороты системе. Тогда объединили все существующие криптовалюты, и они стали называться монетой. Из труб недавно отстроенной в Москве АЭС повалил пар, соцсети тоже объединили и создали из них Систему, и казалось, что вот и наступил счастливый час для людей.

Просто живи свою жизнь, делись происходящим, а Система не оставит тебя без монет. Не хочешь — иди работай, и ничего не было в этом зазорного. Кто тогда думал, что человеческая жизнь — сплошной шаблон и рано или поздно всем надоест однообразный контент? Что наступит время, когда для того, чтобы получить реакции людей в Системе, придется делать нечто такое, что будет полностью выбиваться из рамок хоть какой-то нормальности.

Первый звоночек раздался тогда, когда в Системе легализовали демонстрации самоубийств. Дескать, человек вправе делать со своей жизнью, что хочет. И понеслось. Затем реальная работа превратилась в синоним социальной смерти, что равняется смерти физической во времена, когда Система — единственный вариант достойно существовать.

Я никогда не понимал, почему люди, набравшие подписчиков еще в лохматые годы, автоматически получают реакции за каждый пост, даже если не предвидится никакого хайпа. Позавчера какой-то актер спрыгнул с крыши в прямом эфире. Конечно, он — звезда, но десять тысяч монет? За это? Сколько людей ежедневно прыгает с крыш и, дай бог, получают монет пять. В чем разница? Почему одна смерть считается популярнее другой? Вроде бы и там, и там всего лишь человек. Я понимаю, когда чувак из Китая сел на кол. Вычитал же где-то про древнерусскую забаву. Так он три дня по колу сползал, пока не сдох. Три дня эфира. Миллионы реакций. Какое-то невообразимое количество монет. А тут с крыши. Актер. Да черт бы с ним.

Юля предлагала перейти на порнуху. Но кого сейчас заставишь отреагировать на порно? Нужно что-то из рамок вон. Что-то дикое. На моей памяти самое большое количество реакций на порно собрала какая-то баба из Канады. Ее неделю без перерыва в эфире системы трахала фак-машина двумя полуметровыми членами в обе дырки. Бабе конец настал уже на третий день. Остальные четыре дня, мне казалось, она была без сознания, но сколько было реакций! Читал, что она еще и живая после этого осталась. С полученным количеством монет подлечится, и все, можно жить дальше.

Ох, сколько телочек пыталось повторить успех. Но всем давно известно, что плагиат в Системе ценится невысоко и реакций на нем особо не заработаешь.

У нас с Юлей фантазии не хватало, чтобы исполнить в жанре порно что-то оригинальное, но без летального исхода.

Моих текстов было достаточно для съема квартиры, на еду и даже на какие-то развлечения, но застой, в котором я нахожусь уже три месяца, до хорошего не доведет. Юля на сиськах и жопе проживет, а мне, походу, все-таки нужно устраиваться на реальную работу.

Прежде чем пройти через КПП на территорию фермы, пришлось отстоять километровую очередь. Несмотря на то, что в Москве сейчас поистине сибирские морозы, люди, переминаясь с ноги на ногу, ждали своей очереди. Кто-то делился горячим чаем из термоса. Один мужчина героически противостоял лысиной февральской стуже, потому что отдал шапку хрупкой девушке, стоявшей перед ним. Она куталась в растянутый мужской свитер и с завистью смотрела на тех, кто был одет в нормальную зимнюю одежду. Когда подошла моя очередь, было за полночь. Гигантские трубы фермы в темноте выглядели угрожающе, словно готовые обвалиться на тебя и похоронить под своими обломками.

— Руку на сканер, — отрешенно сказал охранник на КПП.

Я приложил руку.

— Григорий Шарин, жена Юлия Шарина, — зачем-то повторил охранник очевидный для меня факт. — Сколько будете работать?

— Месяц пока, — ответил я.

— Вы на месяц отключены от Системы, проходите на рабочее место.

Если честно, я рассчитывал выйти на ферму завтра, чтобы хоть еще одну ночь пожить нормальной жизнью.

На ферме абсолютно все занимались одним и тем же — заменой перегоревших майнинговых блоков. А горели они ежеминутно. Выдергиваешь мертвый блок, вставляешь на его место новый. Все. Казалось бы, ничего сложного, но уже в конце первой недели я почувствовал, что начинаю сходить с ума. Четкая инструкция, в которой прописано каждое движение и каждый шаг. Двадцать минут на обед, и Витя, гребаный Витя, который работал со мной в паре.

Именно он сводил меня с ума. Человек никогда не был подключен к Системе и люто ненавидел всех, кто в ней. Разговаривать в рабочее время запрещено, но Витя научился бормотать себе под нос, не шевеля губами. Он без остановки проклинал все на свете: себя, свою жизнь, эту работу, и мечтал к чертовой матери взорвать ферму. Как-то на обеде я спросил Витю, почему он никогда не подключался к Системе. Неужели он не может сгенерировать хоть какой-то контент. На что Витя сжал кулаки, выпучил глаза и ответил мне так, что пропало вообще какое-либо желание задавать ему вопросы:

— Да в рот его, этот ваш контент! Суки! Паразиты! Живете благодаря нам, вот таким простым работягам!

— Вить, успокойся, — попытался я сдержать его пыл.

— Да как успокоиться, Гриш? — не унимался мой напарник. — Ты тоже думаешь, что контент более ценен, чем то, чем занимаются люди на реальной работе?

— Тогда почему ты с такими убеждениями трудишься именно здесь? Получается, благодаря тебе в том числе существуют ферма и Система. Нет разве?

— Я знаю, что делаю! Взорву все нахрен, — добавил он уже шепотом.

Мне было жаль Виктора. С одной стороны, он, конечно, прав. Но с другой. Если почитать историю, при каком строе и режиме люди были довольны? Все-таки, мне кажется, что сейчас, в эпоху Системы — не самый худший вариант. Никто тебя не заставляет идти работать. Всего лишь выбор. Правда, выбор между смертью и жизнью, но добровольный. И пока еще смерть вызывает хоть какие-то реакции, с помощью нее можно попытаться обеспечить безбедное существование своим близким. Все равно все сдохнем.

Прошел почти месяц. За день до окончания моего рабочего срока, на обеде, Витя сказал:

— Гриш, ты же завтра уйдешь и снова подключишься к Системе?

— Ну да.

— Можешь мне помочь?

— Наверное. Смотря чем, Вить.

— Уезжай на недельку в Питер, в Москве будет не очень безопасно, и опубликуй видео, которое я тебе пришлю.

— Это то, о чем я думаю? — спросил я шепотом.

— Да. Я же говорил, взорву всё. Я тут пять лет уже. Подготовился.

— А смысл, Вить?

— Ну тебе-то точно есть смысл, монет срубишь. А мне — может, это вдохновит еще кого-то, понимаешь?

Сложно описать, как я обрадовался его предложению. Если он реально мне пришлет видео взрыва фермы, это… это я даже не знаю, что это. Жизнь удалась, одним словом.

Уговорить Юлю сгонять в Питер на недельку не составило труда, тем более я сказал, что ее ждет большой сюрприз.

Не знаю, как он это сделал, но у него получилось.

Действовал он не один. Снимало несколько человек. Кто-то внутри фермы, кто-то снаружи. Зрелище, конечно, эпическое. Заваливающиеся исполинские трубы. Горящие люди. Витя что-то говорил на камеру, но этот идиот намудрил, и звука видео не было. Мне пришлось делать монтаж, чтобы наложить звуки взрыва. Наверняка, выдал какой-нибудь манифест.

Счетчик монет на мониторе не просто отщелкивал монеты, он крутился с бешеной скоростью. К ночи он выдал мне цифру в сто тысяч монет. Юля прыгала от радости. Я тоже не мог сдержать радости и скакал вместе с ней.

Когда ложился спать, к утру я рассчитывал на увеличение суммы раза в три. Я даже допустил мысль, что Витя и вправду кого-то вдохновит на повторение его «подвига». Для этого нужно было еще несколько миллионов просмотров.

К сожалению, под утро какая-то баба из Франции решила побить рекорд канадки. Резиновые полуметровые члены. Фак-машина. Но она явно не рассчитала свои возможности и размеры дилдаков. Девушка умерла. Наверное, что-то там повредилось, внутреннее кровотечение и все такое, но камера продолжала снимать. То еще зрелище. Видео тут же упало в рейтинге, и все обсуждали дуру француженку. В Системе писали, что она сделала неправильно, и обсуждали, как верно рассчитать глубину своих дыр, чтобы не повторять ее ошибок, и где купить фак-машину со встроенной защитой от таких инцидентов.

Невидимое солнце

Солнца не будет теперь долго. Месяцев пять. Только свинец на небе и тяжелые капли дождя.

Макс стоял на крыльце, курил и пытался поймать последний луч октябрьского солнца. В детстве он любил книгу Жюля Верна, откуда узнал, что последний луч должен быть зеленого цвета. Если получится увидеть, можно загадывать желание. Правда, там был океан. Но чем небо не океан?

Туча сожрала последний свет и разродилась дождем. Макс затоптал окурок и сел в машину.

«Prodigy — Invisible sun», — сказал Макс и нажал кнопку запуска двигателя. Магнитола взревела на полную громкость. Дворники сбросили дождь с лобового стекла. Машина дернулась с места, вдавив Макса в сиденье.

Друзья и коллеги посмеивались над его музыкальными вкусами. Напарница Софа так и говорила: «Макс, а ты пробовал слушать современную музыку, а не ту, что написали пятьдесят лет назад?»

На исполнения Софа не выезжала. Только на поиски. Никогда не угадаешь, насколько агрессивными окажутся исполняемые. Некоторые защищаются. Шансов у них нет, но разве осознает это человек, когда понимает, что его пришли убивать?

Макс только один раз задумался: а правильно ли то, что он делает? Когда сам захотел ребенка и прошел тест на человека.

«В ребенке отказать. В вас только девяносто процентов человека», — сказал тогда врач.

Тогда Макс подумал: а не взять ли Иру в охапку и сбежать? Почему кто-то должен решать, можно ему детей или нет? Девяносто процентов — это не так уж и плохо. Тест на интеллект — сто процентов. На адекватность — сто процентов. На осознанность — сто процентов. На ответственность — сто процентов. Не дотянул только в тесте на способность прогнозировать будущее для ребенка. Но Макс четко помнил, какой ужас творился тридцать лет назад, когда население земли превысило двадцать миллиардов. Лучше вообще не иметь детей, чем смотреть, как они умирают от голода. Он тогда выжил и теперь готов нести ответственность, которой в нем сто процентов. Ну а кто решил рожать, несмотря на то, что в нем нет ста процентов человека, тот, кто сбегает, прячется только потому, что считает, раз есть член или вагина, то поэтому я имею право давать жизнь…

«Не имеешь, сука, не имеешь», — подумал Макс, заглушил двигатель и передернул затвор пистолета.

Это всегда происходит одинаково. Они жмутся по углам. Испуганные глаза. Надежда, что все обойдется.

«Не надо», — успела сказать женщина и закрыла руками живот. Макс выстрелил ей в лоб. Муж дернулся к ней, но рухнул, пойманный следующим выстрелом. Макс прикурил сигарету, закрыл глаза и прошептал: «Ибо огрубело сердце людей сих, и ушами с трудом слышат, и глаза свои сомкнули, да не увидят глазами, и не услышат ушами, и не уразумеют сердцем, и да не обратятся, чтобы Я исцелил их». Еще один выстрел в живот уже мертвой беременной женщине.

«Prodigy — Invisible sun», — сказал Макс и завел двигатель.

Макс был рад, что исполнение оказалось стандартным. Хуже, когда находишь сбежавших после того, как они родят. По новому закону ребенок должен жить. И пристрелить нужно только одного из родителей. Ребенка отвезти в контору. Куча ненужной писанины и отчетов.

Макс припарковался на служебной стоянке. Каждый раз перед входом в контору он смотрел на огромного золотого двуглавого орла над входом и читал молитву. Единственную, которую знал. Это даже не молитва, просто строчки из Библии — от Матфея, глава 13, ст. 15.

— Привет, — поздоровалась Софа, когда Макс уже собирался войти в свой кабинет.

— Привет, — ответил Макс.

— Нормально все прошло?

— Как всегда, — ответил Макс и открыл дверь.

— Я тебе там бумаги положила. По новому делу, — сказала Софа.

— Хорошо.

Макс сел за стол и открыл дело. Взглянув на фотографию, он почувствовал в горле огромный холодный комок страха.

Ира. Его любимая родная Ира. Почему она вдруг пошла на преступление? Они же проходили это вместе. Потому она и ушла от него. Потому что Макс тест не сдал, а Ира оказалась стопроцентным человеком. Он готов был сбежать с ней. Она же сама фактически остановила. Что она нашла в другом мужчине, с кем решила рискнуть жизнью? Мысли неслись в голове, а фотография Иры расплывалась в призме предательских слез. Макс захлопнул папку.

«Сука! У меня хватило сил отказаться от тебя, чтобы ты могла быть со стопроцентным человеком, но нет!

Ты опять сошлась с каким-то мудаком!» — неслось в голове у Макса. Он хлопнул дверями кабинета. Сбежал по лестнице и выскочил на парковку. Дождь лил стеной. Макс попробовал прикурить сигарету, но зажигалка и сигарета тут же промокли. Он бросил размякшую сигарету на асфальт и сел в машину.

«Prodigy — Invisible sun», — сказал Макс и вдавил педаль газа.

Дворники почти не справлялись с ливнем. Музыка орала так, что казалось, вылетят стекла. Макс вел машину, сжимая одной рукой пистолет. Телефон приглушил музыку и вывел на громкую связь Софу.

— Я тебе координаты скинула.

— Хорошо, — ответил Макс и отбил звонок.

Макс приехал на место, но еще долго сидел в машине, снова и снова слушая один и тот же трек. Он несколько раз разрядил и зарядил заново обойму пистолета. Выкурил пять сигарет подряд. Без мыслей. Смотрел на дождь за окном. На низкое серое московское небо.

«Солнца еще долго не будет», — сказал он вслух и вышел из машины.

Это всегда происходит одинаково. Глаза. Слезы. Мольбы. Надежда, что все обойдется.

Ира его не узнала. Она кинулась к своему мужчине, закрывая его телом. В углу в кроватке орал ребенок.

Макс передернул затвор.

— Вы обвиняетесь в рождении ребенка, не будучи стопроцентными людьми, — сухо сказал Макс и добавил: — По новому закону родившийся ребенок не может быть ликвидирован, как и один из родителей. Выбирайте, кто будет жить!

Макс знал, что Ира сдала тест и в этот раз, и потому смотрел на ее мужчину, ожидая логичного ответа.

— Пусть она умрет, — ответил он.

Макс посмотрел на Иру.

— Да, пусть он живет, — ответила она.

Макс прицелился Ире в лоб. Он слишком долго принимал решение. Пять секунд, не меньше, что нарушало все инструкции. Макс нажал на курок. Голова мужчины брызнула мозгами на стену.

— Не стопроцентный человек, — сказал Макс, взял ребенка из кроватки и вышел на улицу.

Дождь не унимался. Теперь еще и с ветром. «Ибо огрубело сердце людей сих, и ушами с трудом слышат, и глаза свои сомкнули, да не увидят глазами, и не услышат ушами, и не уразумеют сердцем, и да не обратятся, чтобы Я исцелил их», — прочитал Макс про себя и сел в машину, положив ребенка на пассажирское сиденье.

— Prodigy — Invisible sun, — приказал Макс магнитоле.

Синдром беспокойных ног

Интересно, кто-нибудь думал, что имя человека, который поставит точку в последнем вопросе, мучившем человечество, будет Вася? Странно это как-то. Вася. Если бы Юрий Гагарин был Вася? Не мог быть Гагарин Васей, ну никак не мог. А Менделеев Васей мог быть? Нет. А если еще и фамилия Супов? Вася Супов. Нормально? Нормально, если бы Вася Супов сейчас не жмурился из-за ослепительного света при переходе. Если бы Вася Супов не корчился сейчас от того, что при переходе еще выкручивает ноги. Кто-то ему рассказывал, что такое бывает и без всяких переходов. Синдром беспокойных ног называется. Это когда ничего не болит, не было переломов или других травм, но человек уснуть не может. И объяснить не может, что это за ощущение. «Крутит» — единственное подходящее слово. Приходится каждые пять секунд напрягать мышцы ног, ворочаться. Васина бывшая, Ася, говорила, что ей в такие моменты помогает мастурбация. Как кончит, так ноги перестает крутить.

Наверное, это было бы странно — именно сейчас, при переходе, заняться онанизмом, но Вася не исключал эту возможность, так ему сейчас крутит ноги.

Свет погас. Вася наконец открыл глаза и проморгался. Смартфон брякнул уведомлением и вывел перед глазами новое сообщение:

— Ты как? Курицу греть? Успеешь?

Вася посмотрел в иллюминатор. Кучевые облака, такие же, как на Земле, кудрявые и пушистые, плывут в атмосфере. Что-то буцкнуло по обшивке с той стороны. Вместо облаков в иллюминаторе появилось перепачканное землей, в каких-то нелепых татуировках, лицо. Васе показалось, что у Гали примерно такая же татуха на бедре.

— Грей. Успею, — подумал Вася.

— Целую, — ответила Галя.

Вася пнул в иллюминатор. Человек с татуировкой на лице в ужасе отскочил от капсулы.

— Это ты съел Кука? — закричал Вася в иллюминатор.

— Ну и? — появилось перед глазами сообщение. «Залупу коня Рокоссовского нам всем», — подумал Вася.

— Ясно, переход обратно через две минуты, рапорт по форме, конец связи.

Вася передернул плечами, словно захотелось в туалет, но пришлось сдержать порыв. Этот новый дежурный явно хочет выслужиться. Никто уже так не говорит. Конец связи. Конец связи! Какой там у тебя конец? Какой связи?

Люди с татуировками на лице окружили капсулу, с удивлением и опаской рассматривают Васю.

— Ну что, чурки нерусские, не ожидали? — рявкнул Вася, вылезая из капсулы.

Люди испуганно брызнули в сторону.

— Я вас тут сейчас всех порабощу, всех баб ваших оттрахаю и буду новым богом, суки неразумные, ясно?

В ответ в Васю полетело копье.

— Дебил, — сказал Вася и подумал: — Защита.

До ужина оставалось минут пятнадцать. Вася зашел в капсулу, улегся в кресло.

Вася Супов. Вася Супов. Ну почему Вася Супов, думал он. Завтра же напишут, что наконец-то человечество выяснило, одни ли мы во Вселенной. Исследована последняя планета последнего мира, и там, так же, как и везде, обнаружены люди. И Васина фотография. И написано — Вася Супов. Почему мама не назвала Юрием? Или Владимиром. Конечно, написано будет Василий. Но Юра — Юрий, а Василий Вася. Вася Супов. Человек, поставивший точку.

«Переход», — подумал Вася.

Свет резанул по глазам. Захотелось спать и закрутило ноги — привычные атрибуты перехода.

Когда свет стал совсем невыносим и заполнил всю капсулу, Вася закрыл глаза. На душе стало тоскливо, несмотря на то что результат этой экспедиции был заранее известен. Уже давно ни у кого не было такого вдохновения, как тогда, лет двадцать назад, когда был открыт способ нелинейного перемещения в пространстве. Вася еще помнит, как сидел на лекции и клевал носом. Профессор держал в руках лист бумаги и уныло бубнил под нос: «Смотрите, это точка А, это точка В. Если двигаться из точки А в точку В, будет потрачено время, а если лист бумаги сложить и совместить точку А с точкой В, то мы мгновенно окажемся в точке В. Это называется изгибанием нижестоящего пространства через вышестоящее. В нашем случае двухмерного пространства через трехмерное».

Когда через десять лет Василий Супов — выпускник летного училища — принимал участие в испытаниях перспективного самолета, работающего на новых физических принципах, он еще не знал, какая депрессия ждет его впереди. Он видел на приборной панели только одну кнопку, и к ней прилагалась полноценная инструкция — при визуальном наблюдении яркого света нажать кнопку — третье через четвертое.

Через пять лет, в том же самолете — четвертое через пятое. Потом пятое через шестое. Шестое через седьмое. А дальше экспедиции, и никаких самолетов. Только капсула, похожая на яйцо, смартфон и мысленные команды. Измерение за измерением. Вселенная за вселенной. Мир за миром в поисках разумных существ, отличных от людей, чтобы ответить наконец на вопрос — одни ли мы во Вселенной? Каково же было разочарование, когда оказалось, что не одни, если учитывать, что жизнь есть помимо Земли, и в то же время одни, потому что всевозможные измерения и миры населяют люди. Разный уровень развития. Кто-то до сих пор с бананами по пальмам, кто-то давно в оцифрованном виде, кто-то может жить в любом измерении, но везде люди. Только люди и никого кроме людей.

Свет начал меркнуть. Ноги крутило уже так, что Вася готов был выскочить из капсулы. «Орбита», — подумал Вася. Капсула зависла на орбите Земли. Шарик отсюда казался таким родным. Вася смотрел в иллюминатор, там проплывала Евразия. «Домой», — подумал Вася.

— Привет, — сказала Галя и поцеловала в щеку.

— Привет, — ответил Вася.

— Ну что там?

— То же самое.

— Курицу будешь?

— Буду.

Ночью Вася аккуратно выбрался из-под одеяла, на цыпочках, чтобы не разбудить Галю, пробрался на кухню. Огонь зажигалки ослепил на секунду. Вася выкурил две сигареты подряд. Достал из пачки третью. Он не услышал, как Галя зашла на кухню, и вздрогнул, когда она погладила его по голове.

— Чего не спишь? — спросила она.

— Ноги крутит, — ответил Вася.

— Только из-за ног не спишь?

— Мне так одиноко, Галь.

— Почему?

— Мы же совсем одни, понимаешь?

— Черт! Прости, курицу надо в холодильник убрать, прокиснет. Что ты говорил? — спросила Галя, убрав сковородку с курицей в холодильник.

— Ноги, говорю, крутит, — сказал Вася и уставился в окно на полную луну.

— Давай в пятое переедем, мне там хоть готовить не надо будет.

— Тебе не нравится здесь? — спросил Вася.

— Нравится, уютно, но у меня уже все подруги в пятое переехали, скоро Новый год, одни будем встречать?

— А почему нет? Мандарины, оливье, ну?

— Вась!

— Ладно, Галь.

— Спасибо.

— Давай ноги тебе кремом намажу, может, не будет крутить?

— Давай.

— А тебе только из-за последней экспедиции одиноко? — спросила Галя.

Вася посмотрел на Галю, словно увидел ее в первый раз, и сказал:

— Ну конечно, — и снова уставился на полную луну. Луна светила так, что казалось, светом выдавит окно.

Эмма

Машина дернулась, задрожала кузовом, словно от озноба, и замерла.

— Все, Артем, приехали. А я ведь три дня назад движок перебирал — вот что ему надо?

Степа поворачивает ключ в замке зажигания. Старенький уазик чихнул в последний раз, словно обидевшись на слова Степы, попытался было ожить, но получилось только сделать последний выдох черным дымом из выхлопной трубы перед окончательной смертью.

— Сколько до места? — спросил Обухов.

Степа достал навигатор, тыкнул в дисплей короткими толстыми пальцами:

— Показывает десять километров.

Весна здесь, похоже, вступать в права не собиралась, ветер легко сдувал тепло, и солнце раздражало неспособностью прогреть апрельский воздух.

Артем закинул рюкзак на плечи, заранее злясь, что через пару километров тот потяжелеет раза в два, а когда они доберутся до места, станет вообще неподъемным из-за долгого пути и усталости.

Уазик с оранжево-синими полосами по бортам и восьмиконечной звездой МЧС России грустно проводил своих недавних пассажиров потухшими глазницами фар.

Местами снег сошел, но дорога все равно труднопроходима. Майор аварийно-спасательной службы МЧС города Иркутска Степан Усаченко шел впереди, задавая темп. Артем не переставал удивляться выносливости сорокапятилетнего мужчины с лишним весом и мешками под глазами, выдающими любовь к спиртному. Уже через пять километров, если верить навигатору, несмотря на то, что он моложе майора на пятнадцать лет, Обухов взмолился о привале. Степа посмотрел на него так, как смотрит завсегдатай тренажерного зала на синюшного новичка.

— Мы и так слишком медленно идем, Артем, до темноты не успеем, а мы сейчас не в подмосковном лесу, где нет зверя крупнее белки, — Степа с тревогой посмотрел на падающее за верхушки деревьев солнце.

— Мне нужно передохнуть, — Обухов бросил рюкзак на землю и уселся на него сверху.

— И чего они тебя отправили, капитан? Что у нас здесь людей нет? Ты в каком управлении служишь?

— Управление организации информирования населения.

— Чем занимаешься?

— Контент пишу для сайта.

— А контент — это что?

— Новости, статьи, все такое.

Майор хмыкнул и посмотрел на него как на ущербного.

— Ладно, пошли, писатель, темнеет. Надо же — кооонтент, — Степа улыбнулся какой-то своей мысли.

Майор легко закинул тяжелый рюкзак на плечи, словно тот ничего не весил, и снова зашагал впереди, будто ледокол, прокладывающий путь в окаменевшем от мороза океане. Артем всеми силами пытался не отставать от него.

Когда майор Усаченко Степан Савельевич и капитан Обухов Артем Александрович добрались до указателя — Русово, — Степа посмотрел на часы и сказал:

— Смотри-ка, капитан, ровно полночь.

— Да уж, — ответил Артем и скинул со спины тяжеленный рюкзак на землю.

От луны на черном небе словно кто-то откусил половину. Майор Усаченко сел на рюкзак Артема. Достал пачку сигарет и чиркнул зажигалкой. Артем посмотрел вокруг в поисках огней в окнах или хотя бы дыма от печных труб, но заметил только тусклую, мертвенно-бледную лунную дорожку на водной глади озера. Если бы не половина куска луны на небе, он бы и не увидел, что перед ними озеро.

— Товарищ майор, — обратился Артем кУсаченко.

— Ой, давай вот без этого, Тём, — Усаченко тоже посмотрел на озеро.

— Ладно, Стёп, ты здесь местный: насколько нормально, что озеро не замерзло? Или было так тепло, что оно успело оттаять?

— Нет, Тём, тепло не было, я тебе больше скажу, тут не должно быть никакого озера. — Степа протянул Обухову навигатор.

На карте навигатора водоема действительно не оказалось.

Степа с Артемом подошли к озеру. Майор зачерпнул ладошкой и понюхал воду. Сделал глоток и вытер руку об штанину.

— Вкусная водичка.

— Что делать будем? — спросил Артем.

— Надо осмотреться, по навигатору совсем немного осталось, может, Русово на другой стороне.

Артем посмотрел на озеро, не понимая, как так получилось, что такого внушительного водоема не оказалось на карте. Он заметил на другом берегу несколько тусклых огоньков и показал на них Усаченко.

— Смотри, Стёп.

— Похоже на свет в окнах. Там наш поселок, молодец, Тём, что заметил. Надо придумать, как перебраться на тот берег.

Артем со Степой пошли вдоль берега, теперь Усаченко заметил тусклый свет впереди.

— Вон, Тём, тоже свет в окне.

Артем присмотрелся. Ему показалось, что свет слишком уж тусклый и беспокойный, будто огонь свечи на ветру.

— Видимо, нет у них там электричества, похоже, что лампа керосиновая горит. Ходит кто-то по дому с лампой в руках.

— Похоже на то, — согласился Артем.

Капитан с майором двинулись на свет. Вскоре они дошли до небольшого деревянного дома, уставшего от времени, но не ветхого, будто кто-то старательно следил за его состоянием и вовремя починял это немного заваленное набок жилище. Из печной трубы уютно клубился дым. Видно было, что внутри дома действительно кто-то ходит с лампой в руках. Дом стоял почти у самой воды, крыльцо плавно переходило в небольшой деревянный пирс, такой же уставший, как и дом, но еще вполне крепкий. Не хватало нескольких досок, и Артему показалось, что пирс похож на клавиши пианино. Возле пирса покачивалась привязанная к нему лодка.

— Слушай, Тем, хорошая посудина, по всей видимости, добротная, человек пять уместится, — Степа подошел ближе и заглянул в лодку, — и весла есть.

— Это не посудина, это лодка, — услышали Артем со Степой позади себя.

От неожиданности они вздрогнули и резко, почти синхронно обернулись. Позади них стоял крепкий высокий мужик с направленным на незваных гостей обрезом охотничьего ружья.

— Ты это, обрез опусти, — Степа сказал это с такой уверенностью и спокойствием, будто ему каждый день в лицо обрезом тычут, — а потом уже будем разбираться, лодка это или посудина.

— Кто такие? Что забыли здесь? — голос у незнакомца оказался глубоким и низким, с той хрипотцой, что бывает у людей, курящих многие годы.

Артем от страха не смог произнести ни слова. Он попытался прикинуть, какого роста незнакомец с обрезом. Явно выше, чем он сам, решил Артем. Обухов среднего роста, но по сравнению с этим показался самому себе низкорослым. Решил, что мужик не меньше двух метров. С таким здоровяком и вдвоем с майором не справились бы.

— А документы на посудину имеются? Маломерное судно, как-никак, — спросил Степа.

— Это лодка.

— Ну на лодку.

— А кто спрашивает?

— Майор Усаченко спрашивает, МЧС России.

Незнакомец опустил обрез, и Артем с облегчением выдохнул. Степа попытался достать удостоверение из внутреннего кармана бушлата, но закопался, словно у него там не карман, а склад с документами.

— Харитон, — представился здоровяк, заметив погоны с майорскими звездами на бушлате Усаченко.

Артему стало неловко в гражданской пуховой парке Canada Goose. И если, пока они со Степой шли по лесу, Обухов считал, что поступил прагматично, взяв в командировку эту парку вместо не очень-то и теплого уставного бушлата, то теперь он чувствовал себя глупо. Степа наконец достал удостоверение и протянул Харитону. Тот вытащил из кармана широких и плотных камуфлированных штанов фонарь и под его светом внимательно, даже скрупулезно начал разглядывать удостоверение. Свет от фонаря отсветом упал на лицо, и Артем смог внимательнее рассмотреть Харитона. Седые длинные волосы собраны в хвост и закручены в гульку на макушке. Виски выбриты. Такая же седая борода аккуратно подстрижена, и длинная ее часть на подбородке заплетена в косичку. «Натуральный викинг», — подумал про себя Артем.

Харитон возвратил Степе удостоверение. Сколько лет Харитону, Артем так и не смог прикинуть. Судя по седым волосам, может, и за шестьдесят, но может быть и под сорок. Несмотря на то что выглядит Харитон так, будто он только что вернулся из торгового центра, где оделся с иголочки, и по пути еще зашел в барбершоп, Обухову не показалось, что он похож на бодрящегося старика или что он выглядел как-то несоответственно возрасту; наоборот, все в его облике было гармонично, со вкусом. Харитон обратился к нему:

— А вы?

— Капитан Обухов, — Артем сделал шаг навстречу, и его рука исчезла в крепчайшем, но не калечащем рукопожатии.

— Ладно, господа офицеры, в дом. Замерзли, наверное, — Харитон демонстративно разрядил обрез, достал патроны из стволов и убрал в карман.

Артем почувствовал, как спало общее напряжение. Ему показалось, будто только сейчас в мире снова включили звук. Обухов услышал, как тихонько постукивала бортом о пирс лодка. Ухнул где-то в лесу филин, а на том берегу, видимо в Русово, завыл, взяв пронзительно высокую ноту, пес.

Артем со Степой вошли в избу и бросили рюкзаки на пол у двери. Видно, что даже крепкий майор устал от долгого пути. В доме уютно тлели в печке прогоревшие дрова, на столе стояла керосиновая лампа, та самая, свет которой они видели. На печке пыхтел закопченный чайник. Места совсем мало, тем более что большую часть помещения занимал грубо сколоченный топчан с теплым ворсистым пледом поверх подушки и простыни. На гвоздях, вбитых в стену, висели: овчинный тулуп и ушанка, судя по всему, из лисы. Рядом с ними Харитон повесил за спусковую скобу обрез. Тут же на стене был приделан шкафчик без дверцы с кухонной утварью: две деревянные ложки, раскрашенные под хохлому, две железные кружки с ручками, обмотанными бечевкой.

— Стульев нет, садитесь на свои рюкзаки, чай будем пить, — Харитон достал кружки из шкафчика и поставил на стол.

Незваные гости сняли верхнюю одежду и подвинули рюкзаки ближе к столу.

— Кидайте куртки, — Харитон показал на топчан и спросил: — Пешком шли?

— Последние километров десять, — ответил Степа. — Машина сдохла.

— А приехали зачем?

— Нам в Русово нужно, — присоединился к разговору Артем.

— Так Русово на другом берегу, по объездной по правому берегу, — Харитон снял с печки чайник, не заботясь о том, что может обжечься.

— Сдох бобик наш. Пешком долго? — майор подставил кружку.

— Прилично, — хозяин дома разлил по кружкам крепчайший чай.

— А лодка ваша? Можете нас на ту сторону переправить? — Артем отхлебнул чаю и тут же обжег нёбо.

— Это вряд ли, — Харитон сел на топчан, скрестив руки на груди, всем видом давая понять, что никого никуда перевозить он не собирается.

— Вы обязаны содействовать, — выпалил Обухов.

Майор Усаченко посмотрел на Артема как на человека, пустившего газы в лифте, битком набитом людьми. Харитон глянул на капитана исподлобья.

— Ну какие еще обязанности, — вмешался Степа, — по-людски же надо.

Он порылся в рюкзаке и достал шикарную подарочную коробку с бренди — Metaxa.

— Вот это дело, — смягчился Харитон и взял со стола кружки с чаем.

Он выплеснул остатки чая за дверь и снова поставил на стол. Степа достал из коробки бутылку. Харитон откупорил бренди, отломал от приклеенной к основе из натуральной корковой пробки золотистую крышечку. Разлил гостям по кружкам бренди на глоток. Сам же только понюхал коньяк прямо из бутылки.

— Настоящий, греческий, — пробасил Харитон.

— Двенадцатилетний, так что можно считать — древнегреческий, — Степа чокнулся с Артемом и опустошил свою кружку.

Харитон внимательно, но с улыбкой посмотрел на Степу, словно тот сказал что-то особенное, и щелчком большого пальца подбросил оставшуюся от пробки блестящую крышечку, как подбрасывают монету в орлянке. Обухов завороженно смотрел, как вращается в воздухе крышечка, ему показалось, что все происходит будто немного замедленно.

— Древнегреческий, говоришь? Годится.

Харитон сделал глоток из бутылки и спросил:

— А в Русово вам зачем?

— Служба, — Степа жестом показал на кружку. Харитон плеснул ему еще коньяка. — Яма там какая-то, местные сообщили, что газом пахнет, да и вообще нужно посмотреть, что там за яма у вас такая.

— Яма, — Харитон задумался на мгновение. — Яма да, яма есть. Газом не пахнет вроде.

— Вот и разберемся, — вмешался в разговор Артем.

— На рассвете переправлю вас. Места у меня тут мало, укладывайтесь как-нибудь, если отдохнуть хотите, — Харитон как-то враз сделался хмурым, словно о чем-то крепко задумался, и лег на топчан, всем видом показывая, что разговор окончен.

Артем достал из рюкзака спальный мешок. Степа хмыкнул, наблюдая, как Обухов расправляет мешок возле печки. Майор бросил свой бушлат на пол, снял китель, скрутил его валиком и пристроил под голову вместо подушки.

Артем долго ворочался с боку на бок. В спальнике было жарко. Он расстегнул молнию на мешке, но это не особо помогло. Достал телефон, но, увидев, что ни одно из приложений айфона не сигналит уведомлениями, понял, что интернета нет. Обухову стало не по себе, он зачем-то открыл настройки Wi-Fi и, не увидев ни одного доступного подключения, совсем разволновался. Сеть работала, и Артем даже сделал контрольный звонок на номер точного времени, но наличие сотовой связи и электронный голос информатора совсем не успокоили Артема. Все равно он чувствовал себя так, словно попал на необитаемый остров. Еще минут через двадцать Артем тихонько выбрался из спального мешка, надел пуховик, вышел наружу и сел тут же на крыльце.

Таких ночей он еще не видел. Откуда такая ночь может взяться в городе? Там, в городе, не бывает черного неба из-за ярких огней, пока еще местами оранжевых, теплых на окраинах, но в центре уже вовсю лютует энергосбережение, и теперь огни там мертвенно-бледные. Над городом небо ниже, чем здесь, и свет от энергосберегающих фонарей отражается от него, превращая ночь в черно-белое нечто, что и на ночь не похоже. А здесь — в этом высоком черном небе, похожем на бархат, приколоченный к космосу обувными гвоздями с блестящими серебристыми шляпками, никто не позаботился об энергосбережении. Ополовиненная луна горит так, словно не отражает, а светит сама. Артему показалось, что сейчас стало намного теплее, может, из-за того, что и сам он отогрелся в избе. На том берегу озера уже не горел ни один огонек. Русово спало крепким деревенским сном, скорее всего без сновидений.

Тихонько скрипнула дверь. Степа вышел из дома с двумя кружками в руках и сел на крыльцо рядом с Артемом.

— Держи, — Усаченко протянул кружку Артему.

— Коньяк?

— Остатки.

Степа выпил и достал пачку сигарет.

— Будешь?

— Не курю, — ответил Артем, но тут же добавил: — Хотя давай.

От первой же затяжки Обухов закашлялся так, словно это был последний вдох перед смертью от двусторонней пневмонии. Артем бросил сигарету:

— Не стоило пробовать.

Степа курил так вдохновенно и вкусно, что Обухов пожалел, что он не курящий.

— Стёп, а ты как в МЧС оказался? — спросил Артем Усаченко.

— Прозвучит странно, но я хотел людей спасать. Артем после этих слов пожалел, что задал такой вопрос.

— А ты? — спросил Степа Артема.

— Да само как-то. Отец повлиял. Сказал, что, если где-то и есть перспектива, так только там, где государство. Стабильности, наверное, хотелось.

— Отцу или тебе?

— И мне, конечно.

— Ясно, — Степа докурил сигарету, затушил и положил окурок в пустую теперь пачку.

— Ну извините, что я тут не про защиту родины, — бросил Обухов, в ответ майор только улыбнулся.

— Да и я не про родину. Знаешь, что для меня родина?

— Ну?

— Сгоревший кинотеатр.

Степа рассказал, как в одном из захолустных городов его детства сгорел кинотеатр «Родина». Он со стайкой друзей носился с деревянным маузером в руке, что вырезал из доски отец, и пытался убить друга Леньку, воевавшего за немцев. Пробегая мимо одного из подъездов, он услышал, как одна из бабок на скамейке сказала: «Родина горит». Тут же кто-то из пацанов крикнул: «Там родина горит, пошли смотреть!» Дети закончили сражение и побежали на площадь Ленина, где полыхал огнем кинотеатр, не оставляя шансов пожарным. На следующий день на автобусных остановках, в очередях продуктовых магазинов, на рынке можно было услышать: «Видели, как родина наша горела?» Тогда Степа подумал, что, если бы он был пожарным, тогда бы точно смог «Родину» спасти. Через неделю «Родину» обнесли забором, и несколько месяцев обугленный остов кинотеатра, где каким-то чудом сохранились две буквы в названии — «НА», повергал в депрессию проходивших мимо горожан. В середине двухтысячных Усаченко был проездом в этом городе. Родину восстановили. Теперь это был пятиэтажный торговый центр из стекла и железа с названием — «Ваш дом».

— Мда, — сказал Артем, выслушав историю, — у меня все куда прозаичнее.

— Да и в моей истории тоже нет никакой поэзии, капитан, — Степа хлопнул Обухова по плечу.

— Ты, кстати, так и не рассказал, почему именно тебя сюда отправили. Вроде не твой профиль.

— Это ссылка, с начальством поругался, — ответил Артем.

— Понятно.

Артем не стал рассказывать, что все из-за того, что дождь шел уже четвертые сутки. В среду чертил наискосок. Заштриховал четверг. В пятницу мелко нашинковал серое небо. В субботу на пару с ветром сбил с городских деревьев мертвую еще с осени листву, чудом цепляющуюся за ветки всю зиму. И когда в воскресенье утром Артем вышел из дома в озлобленный март и пошел в сторону метро, все, что эти четыре дня было дождем и ветром, теперь на холоде окаменело, зачерствело, замерзло и ощетинилось.

Все из-за дождя и слишком резкого похолодания. Из-за того, что пришлось оставить на парковке во дворе не переобутую к зиме машину и на работу отправиться на метро.

Простой, но важный утренний ритуал для любого разумного человека, собирающегося попасть на работу с помощью метрополитена, — воткнуть в голову наушники, надеть темные очки, если тепло и солнце, не надевать очки, если холодно или пасмурно, накинуть на голову капюшон, можно даже марлевую повязку нацепить, или шарф, или любую вообще повязку и спрятать лицо до самых глаз; главное, как можно тщательнее оградить себя от всего, чем изобилует мир: люди, нежелательные звуки, запахи, цвета.

Артем Обухов знал, что проще всего справиться со звуками, нежели со всем остальным, поэтому и сделал всего пару шагов от подъезда, остановился и снял перчатки, чтобы достать из кармана джинсов телефон. В любом плейлисте, в любом из сервисов первый трек должен быть не абы какой — нельзя подходить к этому безответственно. Сейчас такое время, когда ты — не то, что ты ешь, ты — то, что ты слушаешь, то, что ты смотришь, ты — то, что ты лайкаешь, и на кого, и на что подписан.

Артем запустил приложение VK на телефоне — музыка — моя музыка; нажал play, зная, что первым треком у него Radiohead — Creep, и сразу убрал телефон обратно в карман. Он знал, что здесь, возле подъезда, «Мегафон» плохо держит связь, и это хорошо; Артем успел принять это холодное утро как объективную реальность, вместо того чтобы думать, дескать, все было так исключительно для него подготовлено, пока шел до угла своего дома, и там как раз уже подгрузился трек. Но вместо ожидаемого — when you were here before — прослушал рекламу и, конечно, слушать теперь Radiohead не хотелось. Вообще больше ничего не хотелось. Он убрал наушники в карман.

Артем стоял на длинном языке эскалатора станции «Парк Победы», ждал, когда тот его наконец сглотнет вместе с остальными и он окажется в теплом желудке среди таких же проглоченных. Здесь придется еще немного подождать, когда очутишься в поезде и отправишься по кишкам-тоннелям, чтобы в конце этого недолгого, но неприятного путешествия, окончательно переваренным и лишенным внутренней энергии, которую высосало метро — этот пищеварительный тракт города, — стать тем, что выдавит спазмами толпы из своего организма мегаполис на станции назначения. И это в самом начале дня. Когда еще толком не разгорелось солнце.

Артем Обухов надеялся, что до вечера он успеет заново стать человеком, и домой, конечно, отправится на такси. А пока нужно занять в вагоне место для мизантропов, аутистов и психически нестабильных людей — то самое сиденье в углу вагона, на котором может уместиться только один человек. Артем успел протиснуться, оттеснив плотного низкорослого мужика с лицом, похожим на морду мопса. Тот было попытался что-то сказать, но Артем посмотрел на него тем своим взглядом, про который знающие Обухова люди, бывало, говорили: «Обухов, от твоего взгляда не по себе, смотришь так, будто ты Конор Макгрегор перед боем». Артему нравилось такое сравнение, и он старался этот взгляд использовать как можно чаще. Мужик ретировался, Артем достал из кармана джинсов телефон, воткнул в уши наушники и, подключившись к Wi-Fi, после просмотра назойливой рекламы, где девушка, похожая сразу на всех девушек из инстаграма, пыталась объяснить Артему Обухову, насколько она теперь свободна, спортивна, улыбчива, независима, благодаря новым прокладкам, ткнул пальцем в приложение — YouTube. Выбрал первый же рекомендованный заботливым сервисом ролик, подождал, когда закончится реклама нового iPhone, которую нельзя пропустить, но можно следить за счетчиком времени, отчего несчастные пятнадцать секунд превращаются в бесконечность. Затем Артем закрыл рекламный баннер строительных материалов внизу окна просмотра видео.

Теперь, когда он уже почти вышел из себя, можно погрузиться в само видео. Оказалось, что это очередное интервью; такого добра на YouTube, после умопомрачительного успеха Юрия Дудя, расплодилось в немереном количестве, причем с одними и теми же людьми. Условный рэпер Вася сходил к журналисту Юре и дал интервью для его канала. Затем Юра сходил к Васе. Вася с Юрой через некоторое время дали интервью для канала Ксении. Ксению когда-то интервьюировал Юра. Комик Руслан дал интервью для канала Юры, для канала Васи, для канала Ксении, и комик Семен дал интервью тем же каналам и еще десяти другим. И ходят они, ходят. Одни спрашивают, другие отвечают, затем меняются местами. И вот, когда Юра, Вася, Семен, Ксения и Руслан раздали и взяли интервью у всех, у кого только можно было, они появились на юмористических каналах. На одном Юру, Васю, Семена и Ксению обматерили на шоу, где ведущим был комик Руслан, затем на другом, где ведущим был комик Нурлан, затем на еще одном, где ведущим был комик Семен, а затем на самом популярном, где ведущих было четверо: Руслан, Нурлан, Семен и какой-то Алексей.

Они смеялись, они катались от смеха, они задыхались от радости, когда их посылали в известное место.

Они в заключительном слове говорили, что получили истинное наслаждение. Такое себе, но мерило успеха. Артем даже успел подумать: а хочет ли он такого успеха? Начать, допустим, читать рэп, чтобы потом случились все эти бесконечные интервью, и, конечно, достигнув вершины, быть посланным в известное место на самом популярном юмористическом канале каким-то Алексеем. И радоваться, непременно получать истинное наслаждение. Думать он об этом стал, когда началась нативная реклама, которая вроде как, по своей сути, должна быть незаметной, но оказалась еще назойливей, чем та девушка с прокладками при подключении к Wi-Fi, и закончил, когда снова началась реклама нового iPhone. Это окончательно вывело Артема из себя, он закрыл YouTube и запустил Telegram. Здесь, на одном из псевдоновостных каналов, внимание Артема привлекло видео с броским заголовком: «Депутат Богомолов уверен, что величина прожиточного минимума адекватна ценам и на эти деньги можно спокойно жить и питаться в течение месяца». В самом видео депутат Богомолов Кирилл Алексеевич, румяный лицом, с аккуратной прической, упитанный и розовый, уверял, что он сам пробовал месяц прожить исключительно на сумму, равную прожиточному минимуму, и никаких трудностей у него не возникло. В конце Богомолов добавил: «А если кому-то кажется, что этих денег на месяц недостаточно, я предлагаю не есть в три горла, а вести здоровый образ жизни. Кушать овсянку по утрам, больше пить воды, гречка — правильные углеводы, опять же, и, конечно, никакой соли и сахара. Не надо прибедняться и сказки рассказывать о том, как у нас все плохо, тоже не надо».

Артем убрал телефон в карман и закрыл глаза, пытаясь осмыслить увиденное и услышанное. «А ведь он это серьезно, Богомолов этот», — думал он. Ярость, ненависть, негодование — все сжалось в одно неуправляемое чувство, название которому Артем придумать в этом состоянии не мог.

Поезд остановился на станции «Арбатская». Толпа хлынула из вагона и тут же вернулась обратно, усиленная и обновленная новыми людьми и другими запахами. На самом гребне этой волны оказался мужчина, явно не понимающий, как устроен утренний шторм в метро. Его поднесло точно к тому месту, где сидел Артем, и он встал, нисколько не смущаясь, ему на ногу, и не то что не извинился, но и замечать этого, похоже, не собирался. Артем приготовил взгляд Конора Макгрегора и сказал так, чтобы мужчина его услышал: «Все хорошо? Нормально себя чувствуешь?» Тот посмотрел на Артема, явно не понимая, чего он от него хочет. «Ногу убери!» — сказал Артем, вкладывая в голос больше убедительности. Когда тот наконец убрал ногу, Обухову показалось, что он знает этого человека. Уже догадываясь, откуда он его знает, достал телефон и снова запустил Telegram. «Надо же! Вот так рекурсия, ну, здравствуйте, господин Богомолов Кирилл Алексеевич».

Поезд выскочил из тоннеля и побежал вдоль платформы. Депутат Богомолов стал протискиваться ближе к дверям. Артем, еще не понимая, что он делает, пристроился за ним. Ему нужна была станция «Бауманская», никак не «Площадь Революции», где собрался выходить слуга народа. Тем не менее Артем Обухов уже стоял на эскалаторе станции «Бауманская» тремя ступенями ниже ничего не подозревавшего Богомолова.

Эскалатор полз слишком медленно, так что Артем успел задуматься: «А что я сейчас, собственно, делаю?» Ответа он себе дать не смог, зато успел почувствовать непонятно откуда взявшуюся решимость. Природа этой решимости Артему была ясна. Он слишком часто прокручивал в голове план, который теперь собирался реализовать. Одно смущало Артема Обухова: он никогда не думал, что решится на это по-настоящему. Наверное, все этот проклятый дождь, что шел последние четыре дня, эта невозможная реклама везде и всюду и румяный. «Конечно, румяный! Иногда нужно отвечать за свои слова, да, Кирилл Алексеевич?» — мысленно спросил Артем то ли стоящего впереди него на эскалаторе депутата, то ли самого себя.

Обухов вышел из метро вслед за Богомоловым. На улице будто стало еще холоднее. Артем натянул на голову вязаную шапку и сверху накинул капюшон. Депутат повернул налево и поспешно зашагал в сторону Гостиного двора, поглядывая на часы. Богомолов торопился и, несмотря на холод, не застегнул куртки и даже пиджака костюма. Яркий голубой галстук висел на плече, похожий на разбухший и посиневший язык утопленника. Депутат забежал в ресторан в здании Гостиного двора. Обухов хотел войти за ним, но остановился в дверях. «Мне туда не нужно, мне нужно ждать», — сказал он себе и втянул голову в плечи, готовясь к долгому ожиданию на холоде.

Он ждал у входа в ресторан порядка получаса и решился заглянуть внутрь. Богомолов сидел за столом в компании такого же, как он, румяного мужчины и молодой женщины с аккуратно собранными в хвост темными волосами, с ярко-красной помадой на губах. Женщина показалась Артему прекрасной, а вот второй румяный, словно брат-близнец, похожим на Богомолова. Не то чтобы они одинаковы лицом, нет; одинаковое телосложение — такие себе ленивые панды, идентичные костюмы; конечно, Обухов не мог знать, одного ли костюмы бренда, но с виду будто одинаковые; на том и другом белые, даже не белые, а белоснежные рубашки и только галстуки разные: у Богомолова голубой, ближе к синему, у второго бледно-розовый. Судя по тарелкам салата на столе и графину водки, расходиться они пока не собирались.

— Вас ожидают? — вежливо спросила у Артема подошедшая к нему девушка-хостесс.

— Нет, — резко ответил Обухов.

— Будете один?

— Не буду, — Артем разозлился на хостесс из-за ее глупых вопросов и вышел из ресторана, успев еще раз бросить взгляд на женщину за столом. Та аккуратно подцепила вилкой какую-то травинку из тарелки с салатом и так же аккуратно положила травинку в рот. Поднесла к губам бокал, держа его за тонкую ножку, поставила на стол и улыбнулась сначала одному румяному, затем другому. «Сучка», — злобно пробурчал себе под нос Артем и вышел из ресторана.

Обухов решил прогуляться вокруг Гостиного двора, но, не пройдя и десяти метров, остановился у вывески «Оружейный магазин». «Мне нужен нож, как я вообще собирался действовать без ножа? Лучше, конечно, пистолет, но это нереально. Мне нужен нож!» — подумал Артем и поспешил в магазин. Цены на ножи здесь оказались такими, что он начал переживать — хватит ли у него денег. Артем долго осматривался, пока не почувствовал на себе подозрительный взгляд продавца. Тот, несмотря на бороду и общую полноту, обладал тоненьким, почти женским голосом:

— Что-нибудь выбрали?

— Что-нибудь выбрал, — ответил Артем.

Голос продавца его развеселил, и Обухов спросил:

— В пределах пяти тысяч можете посоветовать приличный складной нож?

— Приличный? — тонкоголосый словно не понимал истинное значение этого слова.

— Хороший, но в пределах пяти тысяч.

Бородатый посмотрел на покупателя с некоторым пренебрежением.

— Вот, — он показал на небольшой складной нож с черной рукоятью.

— Дайте посмотрю.

Тонкоголосый явно с неохотой, решив, по всей видимости, заранее, что покупать Обухов ничего не будет, достал из-под прилавка коробку с таким же ножом, как на витрине, и протянул Артему.

Нож приятно и удобно лег в руку. Немного мешала металлическая клипса для крепления ножа к ремню брюк. «Это ничего, это я откручу», — решил Артем и надавил на фиксатор, освобождая лезвие. Клинок оказался коротким, но выглядел грозно. Обухов потрогал пальцем лезвие, чтобы убедиться в его остроте, и остался доволен.

— Беру, — сказал Артем.

Тонкоголосый удивленно посмотрел на своего покупателя, словно до сих пор не веря, что тот сделает покупку, но тут же улыбнулся и вообще стал всячески расположен. Он убрал нож в коробку, положил коробку в пакет и протянул Артему. Тот расплатился карточкой и вышел из магазина. Тут же выбросил и пакет, и коробку в урну рядом. Убрал нож в карман, вернулся к ресторану и снова вошел. Румяные панды и прекрасная женщина по-прежнему сидели за столом, но приборов и тарелок перед ними не было. Женщина держала в руках маленькую чашечку, видимо с эспрессо. Обухов вышел наружу, не дожидаясь, пока к нему снова подойдет хостесс.

Артем замер на мгновение у дверей ресторана, почувствовав какое-то изменение, словно воздух стал мягче и теплее. Не унимавшийся все утро несильный, но противный и колючий ветер улегся. Обухов глубоко вдохнул, и тут же на нос упала большая пушистая снежинка, за ней другая и еще одна, и снег повалил лохматыми хлопьями. Пройдет совсем немного времени, и здесь на улицах повсюду будут сновать рабочие в ярко-оранжевых жилетах, пытаясь победить это снежное великолепие. Рабочих этих невозможно назвать дворниками. Дворник — это человек с обкусанной временем и асфальтом метлой, наверное, как теперь помнит Артем Обухов, в телогрейке, шапке-ушанке и с сигареткой в зубах. Ну какие из этих рабочих дворники, с их новенькими пластиковыми метлами, маленькими снегоуборочными тракторами? Но сейчас, пока еще коммунальщики не успели очухаться, можно было стоять и улыбаться чистому и сказочному снегу. Радоваться смягчившейся от снега погоде. Даже людям радоваться, которые сейчас идут по тротуарам не с улыбками на лицах, конечно — какие могут быть улыбки у людей в центре города, — но явно с хорошим настроением. Артем даже забыл про свой план, и только холодная металлическая рукоять ножа, которой он коснулся, засунув руку в карман, напомнила ему, что снег закончится, рабочие и пластиковые метлы победят, и снова восторжествует асфальт, и опять станет холодно, неуютно — как всегда в общем.

Дверь ресторана открылась, и оттуда вышел господин депутат — Богомолов Кирилл Алексеевич. Его сотрапезник вышел вслед за ним под руку с прекрасной женщиной, одетой теперь в элегантную шубку. «Ну, здравствуйте еще раз, Кирилл Алексеевич, а я вас ждал», — сказал про себя Обухов.

Богомолов пожал руку своему приятелю-панде и поцеловал ручку прекрасной женщине. «Кавалер, твою мать», — подумал Артем, наблюдая за этой сценой.

Депутат отправился обратно в сторону станции «Площадь Революции», и Обухов, конечно, снова последовал за ним, держась на расстоянии, хотя можно было и не бояться вызвать какие-либо подозрения. В это время в центре Москвы уже скапливается достаточно народа, чтобы полностью раствориться среди прохожих. «Что же это ты, Кирилл Алексеевич, все на метро да на метро? Неужто хочешь быть к народу ближе, панда ты наша румяная?» — так думал Артем Обухов, вставая позади Богомолова на эскалаторе.

Депутат вышел на станции «Арбатская» Арбатско-Покровской линии и двинулся в сторону Нового Арбата. Здесь он свернул в переулок, все это время Артем Обухов следовал за ним. В переулке депутат подошел к бестолково припаркованному новенькому Land Cruiser черного цвета и нажал кнопку на брелоке. Машина мигнула поворотниками, словно здороваясь с хозяином, и приветливо расправила сложенные до этого уши боковых зеркал.

«Сейчас», — решил Артем и достал из кармана нож. В тот момент, когда Богомолов открыл дверь внедорожника и Артем подошел к нему со спины, в кармане у Обухова зазвонил телефон. Богомолов сел за руль. Дверь внедорожника закрылась с приятным глухим хлопком. Артем достал телефон и посмотрел на дисплей. «Полковник Шадрин», — прочитал Артем имя контакта, тут же отвечая на звонок и провожая взглядом Land Cruiser депутата.

— Да, — сказал Артем и убавил громкость динамика на всякий случай.

— Что «да»? — заорал полковник Шадрин. — Капитан! Ты почему не на рабочем месте?

— Я в пробке застрял, товарищ полковник, скоро буду.

— Из дома раньше нужно выезжать! — не унимался Шадрин.

— Еду, — Артем отбил звонок и зашагал к метро.

От метро «Славянский бульвар» до высотки Национального центра в управлении кризисными ситуациями, сокращенно — НЦУКС МЧС России, пешком идти минут двадцать. Артем почти бегом добрался минут за десять. Поднялся на лифте на восьмой этаж в Управление организацией информирования населения МЧС России.

Полковник Шадрин сидел за столом в форме, что случалось редко, обычно он предпочитал строгий черный гражданский костюм полковничьим погонам. Артем понял, что сегодня какой-то особенный день, и именно в этот день он умудрился опоздать на работу больше чем на час.

— Капитан Обухов, вы у нас в управлении чем занимаетесь? — Шадрин встал из-за стола и подошел к Артему.

Полковник головы на две выше Обухова и куда шире в плечах. Артему показалось, что он сейчас будто в окопе, над которым проезжает танк.

— Обновлением новостей и размещением оперативной информации на сайте, товарищ полковник, — ответил Артем, стараясь не смотреть Шадрину в глаза.

— Так почему тогда до сих пор на сайте нет оперативной информации по самолету? — заорал Шадрин.

— По какому самолету? — Обухов тут же понял, что спрашивать не стоило.

— О вашем неполном служебном буду докладывать, Обухов.

Артем сел за свой стол и включил компьютер. Шадрин положил перед ним сводку оперативных данных. Обухов прочитал первую по списку сводку, выделенную красным — Ил-76ТД аварийно-спасательной службы МЧС России перестал выходить на связь. Позднее обломки самолета были обнаружены на склоне сопки в 9 км юго-восточнее населенного пункта Колотуново. На борту находились десять человек, все они погибли. Вероятные причины катастрофы — технические неполадки или ошибки пилотирования в условиях ограниченной видимости.

В самом конце рабочего дня полковник Шадрин приказал Артему задержаться и снова зайти к нему в кабинет.

— Поедешь в Управление по Иркутской области, засиделся ты, Артем, на теплом месте. Может, заодно в пути подумаешь, почему тебе уже тридцать три года, а ты до сих пор в капитанах ходишь.

— Будто я не знаю, — ответил Артем раздраженно.

— И почему же?

— Характер такой, мне бы молчать, да, товарищ полковник? Ну кто у нас тут станет правду терпеть? Мы же не за правду, мы тут все за квартиру служебную, пенсию хорошую и за лишнюю звезду, языком выковырянную из генеральской задницы.

— А ты не груби, я своих звезд из чужих задниц языком не выковыривал! — лицо Шадрина от негодования залилось красным.

— А я и не про вас.

— Так, всё, разговорчики, задача такая, — Шадрин подошел к карте, висящей на стене, и ткнул пальцем в Сибирский федеральный округ, контуром смахивающий на член, — в трехстах километрах от Иркутска находится поселок городского типа Русово. В восьмидесятых годах прошлого века здесь начали бурить скважину в подстраховку Кольской сверхглубокой. Под Русово, так считалось в то время, имелось подземное озеро на глубине около тысячи метров. Озером это назвать сложно, скорее — вода на глубине семи километров, образованная прямой реакцией водорода и кислорода. Это предположение строилось на данных с Кольской сверхглубокой, где бурение технологически опиралось на то, что на глубине семи километров начнутся базальтовые породы, но вместо этого обнаружились породы с низкой плотностью и вода. В Русово оборудование для бурения было спроектировано уже под новые данные. Бурение началось в тысяча девятьсот восемьдесят девятом году. За полтора года была пройдена отметка в шесть километров, и на этом бурение закончилось. Страна закончилась. Скважину законсервировали и благополучно о ней забыли. Никаких рекордов на ней поставлено не было, а глубина в шесть километров вообще не была достижением. На той же Кольской сверхглубокой достигли глубины большей, чем двенадцать километров. Знаешь, как на деле выглядит консервация? — Шадрин вопросительно посмотрел на Артема.

— Не очень, — ответил Артем.

— Приварят к трубе крышку и укрепят ее болтами, и вот какое дело, — полковник ткнул пальцем в карту. — В поселке Русово живет некто Чернова, фамилия и отчество неизвестны, у этой дамы подписчиков в фэйсбуке больше двадцати тысяч, уж не знаю, отчего она так популярна. Три недели назад Чернова опубликовала пост, где разместила несколько фотографий, черт бы ее подрал! Теперь вместо запаянной скважины диаметром двадцать сантиметров там яма размером с футбольное поле, а какая глубина, и предположить страшно. Но это еще полбеды. Чернова утверждает, что из ямы пахнет метаном. В поселке Русово сейчас проживает от силы человек двадцать, не знаю, чего они там забыли, но резонанс получился большой из-за этого поста. Так что, капитан Обухов, отправляетесь вы в Управление по Иркутской области. Там вас будет ждать майор Усаченко Степан Савельевич. Отправитесь в Русово, установите в яме датчики метана, снимете показания и, если приборы покажут скопление газа, проведете эвакуацию силами аварийно-спасательной службы. Задача ясна?

— Понятно, товарищ полковник. А мне тоже нужно будет спускаться в яму?

— Не понятно, а так точно, капитан! — Шадрин заорал так, что Обухов вскочил со стула и вытянулся по струнке.

— Так точно, товарищ полковник. Разрешите идти? — заученно сказал Артем.

— Майор Усаченко все сделает, смотрю, ты уже запаниковал. Твоя задача написать большую статью. Об эвакуации, если она потребуется, или об отсутствии опасности.

— Разрешите выполнять?

— Разрешаю, — Шадрин будто смягчился и сказал, когда Артем подошел к двери кабинета: — Артем, с этой ямой не все однозначно. Ты там поаккуратнее.

До рассвета капитан с майором просидели на крыльце молча. Степа иногда доставал пустую пачку из-под сигарет, словно надеясь, что не заметил последнюю сигарету, и снова убирал пачку в карман. Так повторялось несколько раз, пока солнце не подсветило небо над Русово. Желтые, красные и оранжевые краски, словно масляные пятна на воде, расползлись по небу. Стали видны контуры домов на том берегу озера. В свете солнца стало видно, что с середины озера к берегам расползается густой туман. Будто в самом центре какой-то источник тепла. Степа снова достал пустую пачку из кармана, достал окурок, от которого остался только фильтр, чиркнул зажигалкой и сделал одну затяжку. Запахло горелой бумагой. Усаченко смял пачку и сказал:

— Вот как я мог не взять сигареты?

Артем только пожал плечами, ничего ему не ответив.

Харитон вышел из дома, не надев ничего теплого поверх своей желтой толстовки. На бедре болтался обрез, пристегнутый карабином к армейской кожаной портупее, поддерживающей штаны. Потянулся, присел, размял вращениями головы шею и сказал:

— Ну что, двинули?

Степа с Артемом зашли в дом. Усаченко надел китель и бушлат, Обухов убрал спальник в рюкзак.

Харитон сел на весла. Артему казалось, что лодка двигается так, словно идет не по воде, а по густому киселю. Вскоре их накрыл туман, и ничего невозможно было разглядеть вокруг дальше, чем на пару метров.

— Почему озеро не замерзает? — спросил Степа.

— Источники горячие какие-то здесь, — ответил Харитон. — Вообще озеро неспокойное, газ под ним есть, что ли. Иногда вырывается, если прямо под лодкой, дело может плохо закончиться.

Степа на всякий случай убрал зажигалку в карман, до этого он нервно чиркал кремнем.

Когда лодка вышла из тумана, солнце уже вовсю улыбалось новому дню. Артем посмотрел назад. Граница тумана была очерчена настолько резко, что казалось, будто поверх водной глади кто-то щедро бухнул сметаны. До берега оставалось метров тридцать. Артем заметил на том берегу человека, беспокойно сновавшего туда-сюда, словно он нетерпеливый встречающий, для полного сходства не хватало только таблички в руках с именами Артема и Степы.

Когда лодка подошла еще ближе, беспокойный человек заорал во всю глотку:

— Харитон! Харитоша, дорогой, ты это зачем, а? Привез, ну молодец, привез Харитоша, смотрите-ка! — он стал прыгать, изображая какой-то дикий первобытный танец.

— Гриша, бес ты дикий! — в ответ рявкнул Харитон. — Ты от берега-то отойди, покуда ветер без камней, а то приключится с тобой что. — Харитон бросил весла, встал в полный рост и отстегнул от карабина на портупее обрез, достал из бокового кармана штанов два патрона и вогнал их в стволы.

— Тихо, тихо, Харитон, ты чего? — разволновался Степа.

— Спокойно, товарищ майор, я знаю, что делаю, — ответил Харитон Усаченко и крикнул Грише: — Гриш, мил человек, ты отойди от берега-то, а то мало ли.

— Не пущу, Харитоша, не пущу! — Гриша снова стал выплясывать свой странный танец. — Не пущу, Харитоша! Загрызу! Удавлю! Раздавлю! Вези их отсюда, Харитоша!

До берега оставалось метров пять, и Артем отсюда уже мог разглядеть безумного танцора. Если бы они сейчас были в Москве, Обухов сказал бы, что Гриша похож на обычного бездомного с Курского вокзала. Драные штаны — когда-то это были брюки от классического костюма. На ногах кроссовки разного цвета — один красный, другой черный. Женская шуба из искусственного меха, похожая на какое-то мертвое истлевшее животное, солдатская ушанка советского образца с кокардой. Но, что больше всего удивило Артема — белоснежная, чистейшая, будто только что из химчистки рубашка под незастегнутой шубой и шикарная черная бабочка.

— Гриша, мил человек, не шали, не надо тебе это, — Харитон направил обрез на безумного танцора.

— Убьешь меня? Харитоша, убьешь?

Харитон бахнул дуплетом в воздух.

От выстрела у Артема заложило уши. Гриша заскулил, будто Харитон стрелял в него и, закрыв уши ладонями, побежал от берега.

— Что это было? — Степа вопросительно уставился на Харитона.

— А это Гриша, наш местный идиот. Он так каждую лодку встречает. Боится, к счастью, громких звуков, но за пазухой может при этом держать топор. Жалко его. Он тут столько лет живет, что я, если честно, уже и не представляю Русово без него. — Харитон взял весло и одним движением, орудуя как шестом, подогнал лодку к берегу. — Приехали, господа. Добро пожаловать в Русово.

Артем со Степой вышли на берег. Дом Харитона неподалеку от того места, где причалила лодка, не особо отличался от того, возле которого Усаченко и Обухов встретили Харитона на другом берегу. Немного больше, но в целом чуть ли не копия.

— Давайте зайдем, — предложил Харитон.

— Спасибо, конечно, но нам работать нужно. В какой стороне яма эта? — спросил майор.

— А вон идите между тех домов, дорога здесь одна, не заблудитесь, — Харитон показал на деревенские домики чуть поодаль.

Артему теперь казалось, что дома эти ненастоящие, словно они нарисованы, пускай и талантливым художником, но совсем уж в мрачных тонах. Оттого идти туда совсем не хотелось.

Обухов с Усаченко было двинулись в ту сторону, но Харитон окликнул их, подошел и протянул Артему обрез.

— Слушай, возьми на всякий случай, — Харитон порылся в карманах штанов и достал четыре патрона.

— На какой случай? — спросил Артем, убирая в карман пуховика патроны.

— Вдруг Гриша опять, он безобидный в принципе, но мало ли, все-таки с башкой у него непорядок, а он и людей-то чужих в Русово уже лет двадцать, наверное, не видел.

Артем хотел отдать обрез Усаченко, но тот отказался со словами: «У меня СПШ есть».

— СПШ? — спросил Обухов.

— Сигнальный пистолет Шпагина, капитан, ты меня удивляешь!

— А, ну да. — Артем пристегнул обрез к рюкзаку за карабин.

Жилых домов было ровно десять. Пять на одной стороне дороги, пять на другой. Дорогой эту занесенную снегом тропинку назвать было сложно, но, судя по расстоянию между домами, раньше здесь, возможно, дорога все-таки была. И если девять из этих домов были обычными деревенскими домами с кривыми рамами окон, с косыми палисадниками цвета мертвого дерева, последний можно было смело назвать приличным загородным домом, какие можно увидеть в ближайшем Подмосковье. Высокий, метра три, глухой забор. Видно только крышу и последний этаж красного кирпича.

— Смотри, какой дворец, Тём, — Степа почесал вспотевшую под шапкой макушку.

Артем услышал, как за забором взвизгнула и замолкла бензопила. Затем глухой стук, словно кто-то рубит дрова.

— Внушительный. Интересно, как они сюда столько кирпича привезли. Что-то я тут строительного рынка не видел. Странное место, — сказал Артем.

— Да черт его знает, Тём. Ладно, наше дело маленькое. Смотрим яму, ставим датчик, через сутки снимаем показания, докладываем и сворачиваемся.

— Добираться как будем? Машина сдохла же.

— Вызовем подмогу, у нас там, в городе, на станции, Камаз есть.

За разговором Артем со Степой добрались до ямы.

Снега вокруг этого провала в земле не было в радиусе двадцати метров, не меньше. Степу с Артемом обдавало теплым воздухом, поднимающимся из ямы. Размеры поражали. Как и сказал полковник Шадрин — с футбольное поле. Если, конечно, можно измерять подобным образом практически идеальный круг. Здесь, рядом с ямой, у Артема было ощущение, что он стоит у печной трубы с внушительной тягой.

— Там на дне горит что-то? — спросил Обухов больше у себя, но обращаясь все-таки к Степе.

— Не знаю, Тём, — Степа сбросил рюкзак на землю, сел на край ямы, свесил ноги и попытался рассмотреть, что там внизу. — Не горит вроде бы ничего, да там вообще дна не видно.

— Нет дна?

— Да ну как это дна нет, не видно просто. Глубоко.

— Что-то мне не по себе, — сказал Артем.

Майор поднялся на ноги и стал доставать альпинистское снаряжение. Степа скинул бушлат, надел обвязку, вколотил в землю скальный крюк, закрепил веревку с приспособленным к ней жумаром. Движения его были четкими и быстрыми. Артем подивился его сноровке.

— Тём, страхуй.

Степа объяснил, как именно нужно страховать, покопался в рюкзаке и достал две рации. Одну отдал Артему, другую закрепил на обвязке, к ней же зацепил за карабин датчик-сигнализатор загазованности. Включил рацию, сказал Обухову сделать то же самое. Убедившись, что все работает, майор начал спускаться в яму.

— Стёп, как дела? — спросил Артем в рацию.

— Нормально, Тём, нормально, жарко только здесь, не знаю, сколько градусов, но прям жарко.

— Аккуратней.

— Креплю уже, вытянешь меня, как скажу.

— Понял. А что там, газ? Есть запах?

— Не пахнет ничем. Всё, вира, Тём.

— Что?

— Тяни давай!

Когда голова Степы показалась из ямы, Артем увидел, как со стороны деревни к ним быстрым шагом идет мужчина. Обухов узнал в нем того самого Гришу, что встретил их на берегу озера. Артем предусмотрительно достал один патрон из кармана, отстегнул от рюкзака обрез, зарядил и положил на землю рядом.

— Ну, что там в ямке, а? Жарко в ямке? Нравится ямка вам, да? Позвала ямка? — затараторил скороговоркой Гриша, когда подошел ближе.

Теперь он был без шапки. Рыжие волосы на его голове походили на клок свалявшейся собачьей шерсти.

— Хорошо в ямке? — спросил Гриша.

Обухов подивился большим голубым Гришиным глазам, в которых, как ему показалось, не было ни капли безумия.

В его руке Артем увидел нож. Гриша рванул к Степе. Усаченко только вылез из ямы и снимал обвязку. Обухов понимал, что Степа не успеет дать отпор. Артем схватил обрез и выстрелил в воздух. Гриша подскочил, схватился за голову и побежал обратно в сторону деревни, громко матерясь.

— Спасибо тебе, Харитон, — Артем погладил обрез, словно преданную собаку, и дозарядил его, решив, что лучше держать этого верного друга наготове.

От Степы шел пар, будто он только что выпрыгнул из хорошо протопленной бани. Артем подал ему бушлат. Майор нахлобучил шапку, застегнул бушлат и начал собирать оборудование в рюкзак.

— Я к сигнализатору веревку закрепил. Что-то не хочется туда больше спускаться. Вытянем завтра, я так приспособил, чтобы легко отцепилось.

Видно было, что Степа взволнован, и точно не Гришиным представлением. Усаченко, погруженный в свои мысли, вообще будто и не заметил, что произошло. Собирались в спешке, и, если Артем был спокоен, несмотря на случившееся, Степа явно был не в себе. Долго не мог справиться с веревкой, пытаясь смотать ее правильно, в конце концов плюнул и абы как утрамбовал в рюкзак. Беспорядочно побросал туда же остальное оборудование.

— Все нормально? — спросил Обухов майора.

— Да так, Тём, нехорошо мне что-то. Курить хочу, сил нет никаких.

— Мужики, вы там как? — услышал Артем позади себя.

Обухов резко обернулся, вскинул обрез. Харитон инстинктивно поднял руки вверх.

— Тих, тих, это я, — сказал он и стал шарить в кармане штанов.

Обухов опустил обрез. Харитон вытащил из штанов пачку сигарет и подошел к Степе.

— Держи, дома нашел.

Усаченко взял пачку и посмотрел на Харитона так, будто это самый близкий ему человек на свете.

— Слышал выстрел, решил проверить, как вы тут. Гриша?

— Он. Спасибо за обрез, кстати, — поблагодарил Харитона Артем.

— Так, давайте ко мне, потом в баньку сходим. Вы тут вообще сколько еще будете?

— Ну, по-хорошему, сутки, — ответил Усаченко.

— Тем более. Ночевать вам же где-то надо? Усаченко с Обуховом послушно закинули рюкзаки на плечи и двинулись за Харитоном. Артем шел последним. Когда они дошли до дома с высоким забором, Обухов услышал совсем тихий звук, похожий на стон со стороны ямы. Он остановился, чтобы убедиться, что ему не показалось, и услышал отчетливое — бум-бум, словно кто-то бьет в большой оркестровый барабан или шаманский бубен. Артем тряхнул головой, как будто пытаясь прогнать наваждение, и снова услышал женский стон и тревожное — бум-бум.

— Стёп, — окрикнул Артем майора, — слышишь?

— Что слышу?

— Что-нибудь слышишь?

Усачев остановился.

— Да, там, за забором, кажется, кто-то что-то пилит. После этих слов Степы Артем услышал, как во дворе дома из красного кирпича завизжала бензопила. «Дичь какая-то», — сказал Артем про себя.

Внутри дом Харитона оказался намного просторнее, чем казалось снаружи.

Степа, не раздеваясь, тут же плюхнулся на диван. Вид у него был совсем потрепанный.

— Ты как? — спросил Харитон и положил ладонь Усаченко на лоб. — Слушай, ты горишь весь!

Харитон ушел на кухню и вернулся со стаканом воды, где шипела, растворяясь, таблетка.

— Выпей.

Степа опрокинул в себя лекарство и без сил откинулся на подушку.

Артем достал телефон, собираясь позвонить в НЦУКС и доложить обстановку. Сигнал был слабый. Когда оператор на том конце поднял трубку, связь оборвалась. Артем набрал еще раз, и то же самое.

— Здесь плохо телефон ловит, — сказал Харитон, заметив попытки Артема дозвониться.

— Мне нужно в любом случае доложить.

— Видел дом, что возле ямы?

— За высоким забором? Из красного кирпича?

— Да. Напротив заброшенный дом. Иди туда. За ним увидишь старую водонапорную кирпичную башню с большим таким гнездом на ней. К башне лестница приставлена. Поднимешься к гнезду, там и связь хорошая, и даже интернет ловит.

— Отлично, — ответил Артем, — я пойду.

— Давай, я пока присмотрю за майором. Слушай, а вам-то в таких случаях в МЧС спутниковые телефоны не выдают для связи? Или какая-нибудь специальная радиостанция должна же быть?

Обухов вопросительно посмотрел на майора.

— Есть такая в уазике, а он сдох.

— Ясно, — сказал Харитон.

Артем вышел на улицу. Резкий и неожиданный порыв ветра скинул с головы капюшон пуховика. Обухов не ожидал такого резкого изменения погоды. Было не так уж и холодно, но из-за ветра казалось, что мороз градусов под тридцать. Артем снова накинул капюшон и, придерживая его рукой, двинулся в сторону ямы. Ему казалось, что ветер только усиливается, словно пытаясь не пустить Артема к водонапорной башне. Когда он подошел к месту, каждый шаг против ветра давался уже с трудом, но стоило ему спрятаться от ветра за башню, тот тут же стих, будто для виду сдался упорству человека, но на самом деле, как опытный хищник, только притаился в ожидании, когда его жертва выйдет из укрытия.

Артем поднялся по лестнице до гнезда. Лестница была приставлена так, что можно было без труда залезть и в само гнездо, что Обухов и сделал. Он подивился размеру птичьего жилища и попытался представить, что за птица должна сюда прилететь, и решил, что, скорее всего, аист. Артем лег на спину и достал телефон. Шкала качества сигнала сообщала, что связь здесь должна быть прекрасной. Тут же подцепился интернет, и телефон весело, словно очнувшись от летаргического сна, запиликал уведомлениями. Артем почувствовал, как ушло напряжение последних двух дней. Словно мир сообщил ему, что он по-прежнему рядом, где-то там за озером и за лесом существует привычная жизнь. Артем сейчас не чувствовал своей обычной злости на мир, в один момент осознав, что и сам причастен к тому, каков мир. Обухов запустил приложение VK и включил в плейлисте песню Radiohead — Creep. Бодрый ритм рекламного объявления перед песней не только не взбесил Артема, он улыбнулся ему как родному. Когда реклама закончилась и началась песня, Обухов от удовольствия закрыл глаза, забыв в этот момент, зачем он вообще забрался в это гнездо. Уже на припеве, когда Артем начал тихонько фальшивить, пытаясь подпевать, он услышал со стороны ямы тревожное — бум-бум, похожее на удары в огромный барабан или шаманский бубен. Обухов приподнялся и посмотрел в сторону ямы. Он видел, как над ней поднимался пар, словно от дыхания огромного древнего зверя, спящего на дне пропасти. Еле отведя взгляд от ямы, слева Артем увидел, что находится за тем самым высоким забором. Во дворе, помимо дома из красного кирпича, стояла добротная, недавно срубленная баня, чуть поодаль от нее еще одна постройка, похожая на столярную мастерскую, это Обухов понял по горкам древесной стружки рядом с ней и по аккуратно сложенным, уже обтесанным массивным бревнам. Там же, рядом с мастерской, Артем разглядел несколько гробов, еще свежих и не обитых. Труба на крыше бани вовсю пыхтела, и Артему жутко захотелось спрятаться сейчас в ее жаркую утробу, а затем выскочить разгоряченным, обновленным и прыгнуть в сугроб.

Обухов чуть не забыл, зачем забрался сюда и, спохватившись, набрал номер полковника Шадрина.

— Разрешите доложить?

— Давай, Артем, что у вас там?

Артем решил, что он больше у полковника не в опале.

— Проблемы с машиной, пришлось бросить, я координаты вам скину, может, отправите кого с транспортом к нам. Яма действительно огромная, датчики поставили. Майор Усаченко приболел, вроде бы ничего серьезного.

— Местные как отнеслись?

— Нормально, еще не со всеми поговорили, но встретили без проблем.

— Добро, выясните, что там эта Чернова хочет, та, что пост написала про яму, и сворачивайтесь. Транспорт за вами отправлю, завтра к вечеру заберут вас. Отбой.

Шадрин отбил звонок. Артем смотрел на дисплей телефона, словно ждал от него чего-то еще. Ему казалось, что Шадрин был как-то чересчур благожелателен. Не похоже это было на полковника. Да и голос будто и не его был. Бум-бум-бум — донеслось со стороны ямы. Звук был громче, глубже и раскатистее, Артем даже не услышал, а почувствовал его где-то в груди. Обухов спешно спустился с водонапорной башни и быстрым шагом отправился к дому Харитона.

Артем застал майора сидящим на крыльце. Усаченко выглядел бодро, и Артем искренне обрадовался, что Степа чувствует себя лучше: меньше всего Артему сейчас хотелось остаться в Русово без него.

— Доложил? — спросил Усаченко.

— Да, пришлют за нами машину.

— Это хорошо. А Харитон в баньку нас зовет.

— Отлично, — обрадовался Артем.

За домом из красного кирпича оказалось небольшое картофельное поле, за которым Обухов с Усаченко увидели стоящий немного на отшибе старый, но добротный дом с резными наличниками по окнам, не так давно крашенными в голубой. Харитон рассказал, пока они шли к дому через поле, что в Русово жилых домов вместе с Харитоновым всего четыре, остальные пустуют.

В окне дернулась занавеска. Дверь открыла такая хрупкая сморщенная старушка, что Артем начал переживать, как бы она сейчас не развалилась.

— Теть Вер, нам бы в баньку, — сказал Харитон.

— Проходите, милые, только не топила я, топить баню надо, — словно извиняясь, сказала бабуля.

Харитон взял в сенях топор и вышел во двор. Крепкие чурки с треском разлетались под тяжелыми ударами топора. Казалось, Харитон не прилагает никаких усилий, но даже сучкастые поленья поддавались с первого же удара.

— Харитон, кто такой этот Гриша? — спросил Артем.

— Местный сумасшедший, — Харитон поставил очередную чурку на землю и хватил топором. — Как яма появилась, наверное, знаешь?

— Знаю.

— Гриша был в числе тех, кто бурил скважину. Когда исследования свернули, разъехались все, но Гриша остался. Влюбился в Ленку Чернову, — Харитон показал на дом из красного кирпича. — Когда скважина начала превращаться в яму, у Гриши с головой плохо стало. Все время говорил, что яма его зовет и скоро придет время бездны. Так он безобидный, но стоит кому в деревню приехать, так приходится с обрезом ходить. Буйный становится, ну ты видел.

— Получается, вас здесь только четверо? Ты, Гриша, бабка Вера и барышня с гробами?

— Получается так. Видел гробы?

— Видел, когда на башню забрался. Что вы тут делаете? Почему не уезжаете? Яма эта опять же все больше становится.

— Да куда ехать-то? А яма, да хрен с ней. Мы уж много лет на краю этой ямы живем. Перемрут здесь все раньше, чем она до нас доберется.

— А живете чем?

— Хозяйство и гробы с крестами. Гриша гробы делает с крестами у Черновой в мастерской, она бархатом обшивает, бархата у нас много. Раньше здесь Дом культуры «Родина» был. Сгорел. Кулисы бархатные только спасти успели. Столько гробов можно обшить, город похоронить хватит. Я гробы в город в ритуальную контору отвожу. Так и живем. Главное, чтобы аист прилетал. В этом году что-то он задерживается. Гнездо видел на башне?

Харитон собрал наколотые дрова и ушел топить баню.

Бум-бум-бум, — услышал Обухов вдалеке.

После бани бабка Вера поставила на стол большую кастрюлю борща, тарелки, ложки и литровую банку самогона.

— Картошечки бы еще вареной, — сказал Степа и потер ладони.

— Картошечка! — крикнула бабка.

Старушка выскочила из-за стола и начала нарезать круги по дому: «Картошечка! Картошечка! Картошечка моя!» — орала бабка.

Харитон поймал бегающую старушку и отвел ее в другую комнату. Я услышал, как он включил телевизор.

— Забыл предупредить, чтобы о картошке ни в каком виде не упоминали при ней, — сказал Харитон и вернулся за стол.

— Что не так с картошкой? — спросил Степа.

— Когда дед умер, к бабе Вере дочка с сыном приехала. После похорон уехала, внука на лето оставила.

Славный шалопай был, только шило в жопе. На месте вообще не сидел. Носился по деревне как угорелый. Когда пришло время убирать картошку, заказали трактор для сбора. Внук бабки Веры бесился на поле, да и уснул в ботве, — Харитон помолчал немного и продолжил: — В кашу. Не было у него шансов против трактора. Бабка Вера с тех пор не в себе. Думает, что в каждой картофелине теперь есть частичка внучка. Мы из-за нее картошку сажать перестали. Раньше, как зеленушка появится, бабку с поля не прогнать. Пока каждый кустик не погладит, пока с каждым не поговорит, не уйдет. Как дело к уборке, так под трактор бросается. Не трогайте, говорит, мою картошечку. Дочка тоже молодец. Во всем мать винила. Как-то раз приехала пьяная с каким-то мужиком на машине и бабке под дверь мешок картошки высыпала.

— Жесть какая, — сказал Артем.

— Жесть, ага, — кивнул Харитон.

— Картошечка, — донеслось из соседней комнаты.

— Поели картошечки, — Степа налил полную рюмку самогона и махнул, не закусывая.

Из телевизора доносился задорный голос Вани Урганта. Бабка Вера переключила канал. Шли новости: «Путин подчеркнул, что обеспечение условий перемирия является ключевым фактором нормализации внутренней обстановки, улучшения гуманитарной ситуации», — сказал ведущий новостей.

Обухову стало душно. Бум-бум, — донеслось издалека. Артем вышел на улицу и вдохнул полной грудью. Вторая ночь полной луны. Бесконечные искры синих звезд. Тишина.

Темнота была густая, казалось, ее можно погладить, словно пушистого черного кота. После бани и выпитого майору снова стало хуже. Харитон решил задержаться у бабки Веры, пока она не отойдет от картошечки, отдал офицерам ключи от дома и сказал, что скоро придет.

Артем включил фонарик в телефоне, чтобы хоть что-то можно было разглядеть под ногами. В Степе заговорил выпитый самогон, и, когда они проходили мимо дома Черновой, он заговорщически толкнул Обухова локтем в бок:

— Заглянем?

— Куда?

— В окошко.

— Зачем, что за ребячество?

— Что-то так мне захотелось на эту барышню Чернову посмотреть.

Не дожидаясь согласия, Степа перелез через забор и короткими перебежками подкрался к окну, где горел свет. Майор махнул, и Артем, чертыхаясь, полез через забор.

— Ну что там? — спросил Обухов.

— Сам посмотри, — ответил Степа и подмигнул.

За столом, где стояла початая бутылка армянского коньяка, в трусах и с толстой книгой в руках сидела Чернова и читала вслух сиамскому коту. Кот послушно пристроился на полу и внимательно слушал, жмурясь от удовольствия.

— Ты только послушай! — сказала Чернова коту. Кот дернул хвостом и навострил ушки. «Милый мой ангел! Я было написал тебе письмо на четырех страницах, но оно вышло такое горькое и мрачное, что я его тебе не послал, а пишу другое. У меня решительно сплин. Скучно жить без тебя и не сметь даже писать тебе все, что придет на сердце. Ты говоришь о Болдине. Хорошо бы туда засесть, да мудрено…» — Чернова вскочила со стула и схватила кота.

— Милый мой ангел, ты слышишь, морда сиамская? — крикнула она коту в морду. — Он ее милым ангелом называет, ангелом!

Чернова крутилась по комнате с котом на руках. Артем не мог понять, что завораживает больше: все действо в целом или упругие шары ее обнаженной груди.

— Что она читает? — спросил Степа.

— Письма Пушкина Гончаровой, — ответил Артем, и Степа с нескрываемым удивлением посмотрел на капитана, видимо, не ожидал обнаружить в нем такие познания.

— Поэтичная особа.

Артем услышал в стороне подозрительный шорох. Посветил фонарем телефона в ту сторону. Тут же от страха сердце ухнуло, а руки задрожали. Почти бесшумно, по-волчьи, без лая к ним несся огромный алабай. «Собака!» — крикнул Обухов. Майор сорвался с места так, что позавидовал бы любой спринтер. Артем побежал за ним. Пес разразился лаем, сообразив, что незаметно подкрасться не получилось. Обухов бежал, как никогда еще не бегал, но отчетливо понимал, что до забора не успевает. Они добежали до сарая, где стояли гробы с крестами. Степа ногой откинул крышку одного из гробов, залез внутрь и натянул крышку обратно. Артем поступил так же, накрывшись крышкой в последний момент, перед оскаленной мордой пса.

«Арни, ко мне», — крикнула Чернова, выйдя на крыльцо.

Артем лежал в гробу и боялся пошевелиться. Степа тоже не издавал ни звука.

— Тём, а Тём, — позвал Степа, — ты там как?

— Кажется, я в штаны наложил.

— Ты не одинок.

— Ушел пес?

— Вроде ушел. Может, домой завела?

— Полежим еще немного, а то мало ли.

— А в гробу спокойно, да, Тём? — сказал Степа и нервно засмеялся, как бывает, когда избежишь опасности.

В гробу было душно. Как только исчезла опасность быть съеденным, под кожей мурашками поползли эзотерические страхи. Только сейчас Обухов отчетливо понял, что лежит в гробу.

— Тём, ты в бога веришь? — спросил Степа из соседнего гроба.

— Нет, а ты?

— А представь, что, когда умираешь, лежишь вот так в гробу, только под землей, все понимаешь, мыслишь, а сделать ничего не можешь и просто лежишь. Целую вечность. Наедине с самим собой, — сказал Степа вместо ответа.

— Тогда нужно прожить жизнь так, чтобы стать очень интересной личностью для самого себя, иначе вечность наедине с самим собой не пережить.

— Как думаешь, Тём, почему в деревне все немного не в себе? Заметил? С ними со всеми что-то не так.

— Да с нами со всеми что-то не так, Стёп.

— Что с начальством не поделил, Тём, за что сослали? Обухов рассказал историю про дождь с утра и депутата Богомолова. Усаченко помолчал немного и сказал:

— А ты себе на уме, капитан. А если бы зарезал? Чем думал?

— Не знаю, Стёп. У меня бывает так. С детства еще, как накатит, вообще себя контролировать перестаю.

Майор ничего не ответил. Снаружи было тихо, но Степа с Артемом пока не решались выбраться наружу. Обухов вспомнил слова отца: «Ты хоть иногда промолчать можешь? А не бросаться сразу с кулаками?» Артем в деталях увидел ту сцену на кухне. Вот четырнадцатилетний Артем Обухов стоит перед отцом и старается не смотреть в глаза. Обухов-старший сидит на стуле, пьет чай и легонько толкает сына в плечо: «Слышишь меня?» — «Слышу, а что, я неправду сказал?» — бубнит Артем. Отец думает секунд десять: «Не в правде дело. Он — учитель, взрослый человек, а ты — пацан и ученик, должен слушаться. Думаешь, у тебя теперь по физике будут нормальные оценки?» — «Плевать мне на физику, от Коленвала перегаром несло», — Артем смотрит на отца, теперь тот отводит глаза. «От кого?» — спрашивает Обухов-старший. «От Николая Ивановича, от него постоянно перегаром пахнет, я и сказал, чтобы сначала протрезвел, потом уже из себя грозного учителя строил», — Артем даже сейчас от негодования сжимает кулаки. «Коленвал, смешно. Сын, я не говорю, что ты не прав, я говорю, что иногда нужно промолчать в своих же интересах. Вот ты чего добился? Думаешь, он после твоих слов пить перестанет? Возьмет такой и перестанет, потому что ему, видите ли, Артем Обухов — ученик девятого класса — так сказал. Ничего не изменится, ни для него, ни для кого вообще, кроме тебя. И что? Правильно ты поступил?» — «Правильно!» — Артему кажется, что он сейчас взорвется от негодования. «Ладно, а с кулаками на учителя бросаться, пусть даже от него перегаром пахнет, тоже по-твоему правильно?» — «Он мне подзатыльник дал!» — кричит Артем, вытирая предательские слезы, так некстати побежавшие по щекам. Отец молчит. Смотрит на сына. Выбивает пальцами по столу замысловатый ритм. «Иди к себе, герой, никакого компьютера». Артем что есть сил хлопает дверью. Слышит, как мать идет на кухню и говорит отцу: «Саш, ты сходи в школу, поговори с Коленвалом этим, бутылку ему что ли поставь, выгонят же Артема из школы или загнобят совсем». — «Поговорю», — отвечает отец.

Позже Артем попытался вернуть должок Коленвалу. Когда окончил школу. Был поздний зимний вечер. Он и пара его дружков купили в ларьке по бутылке пива и по пачке сигарет. В тот же ларек пожаловал Коленвал. Он не узнал своих бывших учеников. По лицу было видно, что не просыхает учитель физики уже недели две. Толстый и нелепый, в старом военном бушлате нараспашку, без шапки и в домашних тапочках. Артем посмотрел на него с презрением и от души залепил в челюсть Николаю Ивановичу правый боковой. Но Коленвал не упал, как ожидал Обухов. Николай Иванович только сделал несколько шагов назад и тут же, несмотря на возраст и длительный запой, сгруппировался и нанес Артему такой сокрушительный прямой в подбородок, что тот потерял сознание еще до того, как рухнул на тротуар. Оказалось, что Коленвал не только учитель физики, но и мастер спорта по боксу и в таких ситуациях может действовать на рефлексах. Артем так сильно ударился при падении затылком, что пролежал почти месяц в больнице с переломом челюсти и с пробитой головой.

Еще долго после выписки он питался исключительно «жиденьким» из-за жестко зафиксированной челюсти. Когда окончательно поправился, на затылке остался внушительный шрам.

Шрам еще долго напоминал Обухову о том, что бывает, когда он не контролирует свои эмоции. Но после того, как он поступил в Академию гражданской защиты МЧС России, Обухов забыл и о шраме, и о полученном уроке.

Сил лежать в гробу больше не было, и Артем откинул крышку. От свежего воздуха закружилась голова. Степа вылез из своего гроба, и капитан с майором, воровато озираясь по сторонам, побежали к забору.

Бум-бум-бум, — донеслось со стороны ямы, словно удары в несуществующий бубен.

— Стёп, ты это слышал?

— Что именно?

— Звук, такой странный, будто в шаманский бубен бьют.

— Какой бубен, Тём, мерещится тебе, — сказал Степа. — А вот это уже мне мерещится, видимо?

Степа показал на приближавшегося к ним человека. Он шел быстро, и в его движениях чувствовалась угроза. Обухов вспомнил про обрез, оставшийся в доме у Харитона. Сердце тут же пустилось галопом.

— Гриша, ты что ли? Лучше не подходи! — крикнул Степа.

Человек не ответил, только ускорил шаг.

— Гриша?!

— Яма вас позвала, я знаю! Вы же ничего не знаете, я все знаю. Все знаю про бездну! Она говорит со мной. Она каждый день говорит со мной.

Гриша подошел ближе и протянул Артему руку.

— Григорий Антипов, ученый, — представился Гриша.

— Очень приятно, — ответил Обухов.

— Как вы себя чувствуете на краю бездны? — буднично спросил Гриша. — Как вам ад под боком? — он засмеялся, закрывая ладонью рот. — Как тебе ад?! — крикнул он неожиданно громко и бросился на Артема. Тот успел отскочить в сторону. Гриша зарычал от злости и уже приготовился снова броситься, но в этот момент Степа резко и звонко зарядил Грише по уху. Сумасшедший, схватившись за голову, побежал прочь.

— Ну и ночка. Ты как, капитан?

— Что-то мне не по себе, пошли домой скорее.

— Странно, что ты не слышишь это звук, Стёп, яма же совсем рядом.

Прямо сейчас Обухову захотелось подойти к самому краю и заглянуть в нее. Не отдавая себе отчета, он пошел к яме.

— Ты куда собрался? — Степа схватил капитана за руку.

Артем снова услышал — бум-бум-бум. Звук явно шел из глубины ямы. Он стал снова спрашивать у Степы, слышит ли он.

— Посмотреть хочу.

— Завтра посмотришь, — отрезал Степа.

Когда Степа уснул, Артем вышел из дома, дошел до водонапорной башни и забрался наверх. На небе не было ни звезд, ни луны. Сплошная темень. Только в доме Черновой горел свет.

Телефон поймал сеть и истерично задребезжал уведомлениями. Обухов читал сообщения и не мог уловить никакого смысла, но почувствовал, будто стало спокойней, словно убедился, что не одинок, что кроме майора Усаченко, странной девушки, читающей коту, бабки, видящей в каждой картофелине своего внука, сумасшедшего ученого и Харитона есть еще люди.

Он включил камеру в телефоне, поставил режим съемки со вспышкой и щелкнул гнездо аиста на трубе. Подписал фотографию «в ожидании аиста» и отправил в инстаграм.

Утром Степа растолкал крепко спящего Артема, и они отправились к яме. Выглядел майор совсем плохо, ему явно стало хуже.

— Что-то худо себя чувствую, температура что ли, — сказал Степа, когда они пришли на место.

— Выбираться пора, в госпиталь тебе надо, — ответил Обухов.

— Да, чувствую, слягу, надо показания с датчиков снять, пока могу.

— Может, на завтра оставим, отлежишься?

— Нет, у меня предчувствие нехорошее, Тём. Надо посмотреть. Может, уже пора местных вывозить отсюда.

— Да не поедут они никуда.

— Почему?

— Они всю жизнь рядом с ямой, мне кажется, они уже не осознают опасности.

— Что там с датчиками? — спросил Артем, когда Усаченко вытащил из ямы датчики, привязанные к веревке.

— Нет тут газа никого.

Они вернулись домой. Степа стал чувствовать себя намного хуже, чем утром. Он залез в спальник, накрылся сверху одеялом и всем своим видом продемонстрировал, что вставать сегодня не собирается. Артем не знал, чем себя занять, и решил прогуляться по Русово, связаться с водонапорной башни с Шадриным, уточнить, когда будет транспорт. С самого утра он слышал беспрерывное бум-бум-бум. Звук стал как будто сильнее и не прекращался. Обухов даже привык к нему и почти не замечал. Он не понимал, почему этого не слышит Степа, но больше не спрашивал. И уже не сомневался, что звук идет из ямы, но хотелось еще у кого-то спросить об этом. Только не у Гриши. Этот точно слышит, и не только шаманский бубен. Артем вышел из дома и отправился к яме.

Здесь, на самом краю, ему казалось, что на самом деле и нет ничего кроме этой ямы. Вместе с острым, как осколок битого стекла, чувством опасности есть немного пугающее ощущение покоя.

Обухов сел на краю ямы, свесил ноги вниз и стал прислушиваться. Удары в бубен здесь были слышны отчетливо. Он уловил ритм и настолько погрузился в него, что не сразу понял, как исчезли остальные звуки. Артем наклонился всем корпусом, не думая о том, что еще мгновение, и он полетит в яму. Но инстинкт самосохранения включил разум, затуманенный звуком шаманского бубна, и он вскочил на ноги. Повернулся к яме спиной. В метре от него стоял Гриша и улыбался. От неожиданности Артем сделал шаг назад и чуть было не сорвался вниз. Гриша успел схватить за руку.

— Тоже слышишь? — спросил Гриша.

— Бубен?

— Да.

— Слышу.

— Больше никто не слышит. Они не понимают! — Гриша начал волноваться, и Артем вместе с ним, но оттого, что стал опасаться его неадекватности. — Они не слышат! Они не знают, понимаешь? Они не знают, что это конец! Яма всех заберет. Они меня не слушают и тебя слушать не станут. Объявят сумасшедшим, не понимая, что с ума сошли они.

— Тихо, Гриша, не нервничай.

— Я не нервничаю, я просто знаю, и ты теперь знаешь.

— О чем знаю, Гриша?

— О том, что пришло время бездны, — сказал Гриша почти шепотом.

— Гриш, я пойду, давай в следующий раз поговорим?

— Следующего раза не будет, — Гриша сказал это совсем спокойно и перестал быть похожим на сумасшедшего, от чего Артему стало жутковато. Гриша постоял еще немного, задумавшись, и пошел прочь.

Артем забрался на водонапорную башню и набрал номер полковника Шадрина. Вместо привычных гудков из динамика телефона раздалось оглушительное бумбум-бум. В этот момент простая и оттого ужасная мысль проскочила у Артема в голове: «За нами никто не приедет, мы никогда не выберемся». Он тряхнул головой, отгоняя наваждение, и быстро спустился вниз.

Артем дошел до дома Черновой. Он подтянулся на заборе и заглянул во двор. Хозяйка дома сидела на крыльце, дымя сигаретой. Рядом стояла ополовиненная бутылка коньяка и распущенный на дольки мандарин.

— Привет, — крикнул Артем.

Чернова подняла бутылку, словно чокаясь с ним.

— Там справа калитка, заходи, — сказала она.

— Я — Артем.

— Привет, Артем, я — Лена, присаживайся, — она подвинулась, протянула бутылку и тут же потеряла интерес к гостю, словно он с ней две тысячи лет знаком.

Обухов не смог бы сказать, что она красива, но что-то было завораживающее в ее карих, почти черных глазах.

— Я из МЧС, — сказал Артем и отхлебнул из бутылки.

— Из-за ямы? Прочитали все-таки мою заметку в интернете?

— Расширяется яма?

— А ты не видишь? Не слышишь?

— Бубен?

— Какой бубен? Не слышишь обвалы?

— Почему никто не уезжает?

— Некуда ехать.

— Ты так говоришь, будто Русово — последнее место не земле.

— А разве не так? — Чернова посмотрела на Артема так, что на секунду он поверил, что так оно и есть.

— Умереть не страшно?

— Не вижу ничего ужасного в смерти. — Чернова затушила окурок и тут же прикурила новую сигарету. — Смерть не кажется страшной, когда занят с ней одним делом, — Чернова показала рукой на кресты и гробы у мастерской. — Знаешь, когда смерть рядом, когда совсем близко, когда в двух шагах от тебя каждый день, невозможно не измениться, можно сколько угодно прикидываться таким же, как все, делать вид, что умеешь радоваться тому же, что и остальные люди, но на самом деле можешь радоваться только солнцу и небу. Когда остаешься один. В тишине.

— Мне уйти? — спросил я.

— Да, пожалуйста. Это же ты сейчас на водонапорную башню забирался?

— Да.

— Аист не прилетел?

— Нет еще.

Бум-бум-бум, — услышал Артем.

Все время, пока Артем шел обратно к дому Харитона, его не покидало ощущение, что за ним кто-то следит. Иногда он чувствовал, что этот «кто-то» прямо за спиной. Тогда Обухов резко оборачивался, но никого не замечал.

Вечером Артем снова отправился к водонапорной башне, чтобы связаться с полковником. Когда Артем поднялся по лестнице, он услышал шорох в гнезде аиста. Обухов насторожился. «Неужели аист прилетел?» — подумал он.

Он заглянул в гнездо. Там, свернувшись эмбрионом, лежала голая девушка. Она мелко дрожала от холода и стучала зубами.

— Эй, ты откуда здесь взялась? — Артем осторожно тронул ее за плечо.

Она поднялась на ноги, не стесняясь наготы.

— Не помню.

— Как тебя зовут?

— Эмма.

— Вылезай давай, замерзла же совсем.

Она помотала головой и тут же потеряла сознание. Обухов успел подхватить ее на руки и удивился, насколько она была легкой. Почти невесомая.

Артем на руках принес Эмму в дом и положил на диван Харитона. Хозяина дома не было. Нужно было накрыть ее чем-нибудь, согреть, но Артем стоял как вкопанный и смотрел на ее почти совершенное, если бы не совсем маленькая грудь, тело.

Обухов услышал стук в окно.

— Я видел, я все видел, — услышали они голос Гриши. — Я видел, как он занес ее в дом. Она из ямы. Это конец!

Эмма открыла глаза. В этот момент оконное стекло разлетелось вдребезги. Брошенный Гришей кусок кирпича просвистел у Артема над головой.

— Сука, придурок! — крикнул Обухов.

Бум-бум-бум, — раздалось со стороны ямы.

— Это яма тебя зовет, — Эмма встала с дивана, подошла к Артему и, взяв его за руку, шепотом на ухо сказала: «Бежим».

— Стёп! — Артем позвал Усаченко, но тот не отозвался. Обухов подошел к спальнику и повернул майора с бока на спину. Степа был мертв.

— Скорей! — крикнула Эмма.

Как только они выскочили наружу, Артем почувствовал, что земля под ногами ходит ходуном. Из ямы в небо рванул огненный столб, и через мгновение Эмму с Артемом бросило на землю ударной волной. Звука взрыва он не услышал. Только в голове звенело, как от контузии. Эмма трясла Артема изо всех сил. Он еле поднялся на ноги.

— Снова к башне, к башне, надо вернуться в гнездо! — кричала Эмма.

Из гнезда было видно, как расползается яма. Она становилась все больше. Артем смотрел, как Чернова вышла на крыльцо с бутылкой коньяка в руках, и в этот момент яма добралась до нее. Артем видел, как Гриша бежит по картофельному полю в сторону дома бабки Веры, и понимал, что тот не успеет. Перед тем, как провалиться в яму, Гриша успел крикнуть: «Почему вы меня не слушали?» Исчез в яме дом бабки Веры, последним в яму провалился дом Харитона. Русово сгинуло.

Эмма держала Артема за руку. Он не понимал, почему ему так спокойно. От того, что она рядом, или от того, что уже ничего нельзя исправить.

Вместо Русово везде, насколько хватало взгляда, теперь была только извергающая пламя бездна. Она все ближе подбиралась к водонапорной башне. И когда казалось, что и башню сожрет яма, Обухов сначала увидел столб пара, затем еще один и еще, когда до него добрался звук и ударная волна, он чуть не свалился с башни, но Эмма крепко держала его за руку, сама же не шелохнулась. Озеро, которого нет ни на одной из карт, тушило пламя бездны. Всего за несколько минут вода полностью потушила пламя, и только безграничная водная тишь осталась вокруг.

— Всё? — спросил Артем у Эммы.

Она кивнула.

— Что дальше будет?

Эмма не ответила.

— Кто ты?

Эмма улыбнулась, поцеловала Обухова в губы.

— Кто-нибудь еще остался кроме нас с тобой? Эмма показала рукой вдаль. Артем разглядел маленькую точку на воде.

— Скажи, аист прилетит? Почему ты спасла меня? — спросил Артем.

— Не спасала.

— Тогда зачем мы сюда забрались?

— Смотри, как умирает мир, на который ты все время злился.

Точка, на которую показывала Эмма, приблизилась, и Артем разглядел лодку. Когда лодка подошла ближе, он увидел в ней Харитона. Эмма спустилась в причалившую к водонапорной башне лодку. Тут же ударил ливень, да такой, что стало видно, как поднимается уровень воды. Обухов даже не пытался присоединиться к ним. Он уже понял, что для него в ней места нет. Артем поначалу равнодушно, словно смирившись со своей участью, наблюдал, как удаляется лодка с Харитоном, теперь еще больше похожим на викинга, он будто стал еще шире в плечах и выше ростом, Эмма рядом с ним казалась прозрачной и невесомой, но стоило лодке отойти дальше, когда уже нельзя было рассмотреть Эмму и Харитона, Обухов почувствовал, как в нем разрастается злость. Когда лодка превратилась в точку на горизонте, злость, что была его постоянной спутницей в городе и которая совсем утихла здесь, в Русово, накрыла его с головой. Он злился на полковника Шадрина, отправившего его черт знает куда, злился на майора Усаченко за то, что был, и за то, что умер, на Русово и всех его сумасшедших жителей, на самого себя и, конечно, на Эмму, но больше всего на аиста.

Когда лодка исчезла из вида, башня почти полностью скрылась под водой. Артем смотрел в небо, пытаясь увидеть летящего аиста. Когда вода подобралась к шее, Артем тихо сказал: «Аист никогда не прилетит».

Кузьмич, Лялька и столетняя деревня

Предчувствие

Ляльку Кузьмич девять раз убивал. Каждый раз после такого столетняя деревня преставала быть, но умудрялась существовать.

Лялька на Кузьмича ни разу не обиделся. Было бы за что.

Той весной в самом ее начале, когда кажется, что зимы больше не будет никогда, Кузьмич и Лялька в очередной раз спорили друг с другом, сидя на противоположных холмах. В измышлениях и противоречиях рождались смыслы, смыслы оставались в миру, и оттого рождалась столетняя деревня.

Кузьмич называл такое перезагрузкой. Лялька такое не называл никак. Так и говорили оба: «Никак перезагрузка».

Перед восьмой никак перезагрузкой, когда в столетней деревне объявился вирусолог и всем приказал не выходить из домов, Кузьмич с Лялькой в лесу были, корову, от сибирской язвы сдохшую, выкапывали.

— Зачем корова? — спрашивал Кузьмич.

— Предчувствие, — отвечал Лялька, — и Гордон Рамзи.

— Он кто? — удивлялся Кузьмич.

— Повар, — говорил Лялька, — в книге его поварской прочитал про стейк. Нельзя губить живую корову для такого.

— Верно, — согласился Кузьмич.

— Правильно, — подытожил Лялька.

Вирусологу в городе в телевизоре сказали, что из дома выходить никому нельзя. Почему не объяснили. А жить ему хотелось широко, хотелось чувствовать себя важным. Вот он и отправился в столетнюю деревню. Мотивированный. Напугал всех до смерти. Противогазы раздал.

Когда Кузьмич с Лялькой вернулись в деревню с вырезкой для филе миньон, вирусолог страшно закричал:

— Я вас сейчас оштрафую!

— Я тебе сейчас удивление сделаю, — предупредил его Лялька.

— Удивительное, — добавил Кузьмич и прибил вирусолога лопатой слегка. Не для испуга, а спокойствия.

Так и сказал:

— Успокойся. Не пугайся.

— Стейк Нью-Йорк, — сказал Лялька, когда мясо изжарилось.

— Неладный какой-то, — усомнился Кузьмич.

Пробовать стейк не стали. Накормили вирусолога.

В пустой дом в противогазе посадили, чтобы он правоту свою чувствовал. Да и заразу чтобы коровью не разносил.

Лялька потом на нем тренировался по рецептам Джейми Оливера. Не доверял Лялька больше Гордону Рамзи.

Никого не осталось

После того как жена Кузьмича скончалась, в деревне остались только он да Лялька. Сто пятнадцать лет, что осилил Кузьмич, — не шутка.

Кузьмич считал: это все благодаря крепкому чаю, в который он каждый раз бросал здоровенный кусок домашнего сливочного масла. Лялька спорил с Кузьмичом, пытался доказать, что нет, все благодаря чудесному Лялькиному самогону из бражки на картофельных очистках. Неясно, кто был прав: Лялька сам уже сто семнадцатый год за спиной оставил.

На самом деле Ляльку звали Валентином, но Кузьмич находил это вычурным и запросто называл его Лялькой. Тот не сопротивлялся. Да зачем сопротивляться: на всю деревню остались он да Кузьмич. Тут хоть дубиной стоеросовой назови, хоть лаптем, хоть тульским пряником — все одно, нет зрителя.

Кузьмич скотину держал, Лялька пчелами занимался — так и жили потихоньку; правда, временами косились в сторону старого кладбища с уставшими от времени крестами. Раз в месяц приезжал мужик из города, обменивал молоко и мед на муку, соль, сахар и деньги.

Телевизор не смотрели. В советское время было три телевизора на всю деревню — всем скопом ходили глазеть. В девяностых телевизионную вышку разобрали, сдали на металлолом — так и забыли, что это вообще такое — телевизор.

Тихо было, спокойно, пока из Москвы не приехал внук Кузьмича. За молодостью и занятостью он нечасто навещал деда, но всегда приезжал с гостинцами. В этот раз привез два ноутбука, два модема, настроил интернет через сотовую связь: «Вот, дед, небось скучно тебе тут, — просвещайся. С Лялькой будешь переписываться, да и со мной тебе связаться будет проще».

Кузьмич и Лялька быстро освоили неведомое доселе информационное пространство. Лялька сидел в «тиндере», кадрил тамошних бабок. Кузьмич ударился в политику, завел блог и быстро стал «тысячником». Совсем скоро пасека у Ляльки пришла в упадок, у Кузьмича передохла скотина. В гости друг к другу ходить перестали, все больше переписывались в «вацапе».

Кузьмич, как подохла вся скотина, начал во всем винить власть, благо пищи для размышлений теперь было предостаточно. Хотел было на митинг в Москву поехать, даже взял кусок фанеры, написал на нем модные нынче в интернете лозунги, но обменивать на деньги мужику из города стало нечего. Не поехал.

Он написал Ляльке в «вацап», чтобы тот приходил завтра в три к водокачке. Там, мол, будет митинг: выступает Кузьмич, слушает Лялька. А Лялька не пришел: у него в «тиндере» состоялся бурный виртуальный секс с краснодарской бабкой.

Обиженный Кузьмич пришел к Ляльке:

— Что ж ты, сучий потрох, на митинг не пришел? Тебя не волнует, что творится в стране? Ты посмотри: пасека твоя в упадке, у меня скотина передохла, кто-то должен за это ответить!

— Да читал я про эту твою политику… Не хочу митинговать, меня устраивает все так, как сейчас, — ответил Лялька.

Обиделся Кузьмич на Ляльку за то, что он не разделяет его взглядов. Взял, да и забил лопатой Ляльку до смерти.

Пришел домой, погрустил немного и помер.

Так и перестала существовать столетняя деревня.

Самогон

До того, как Кузьмич убьет Ляльку, еще целых десять лет. В столетней деревне пока есть люди. Катька, дура болезная, с дочурой возле реки ютится, остальные дома по холмам разбросаны.

В деревне почти не пили — спиртное никогда не продавалось, Лялькин самогон только, но он его бесплатно раздавал, кому считал нужным. Свадьба, похороны. Кузьмичу, как другу, или бабе какой — дитенка бронхитного растереть. Сам же Лялька пристрастился к самогону. Оно немудрено при постоянной доступности. Напьется, бывало, достанет шашку ржавую, накинет бурку заплесневелую и давай к Саньке-соседу в дверь ломиться.

По молодости случилось Ляльке в Гражданскую за становление советской власти воевать. Санька же был непрогрессивных взглядов, немчуру и все английское любил, посему стал воякой белым.

Война закончилась, вернулись обратно в деревню. Саньке удалось как-то скрыть, что он делал, кем был. Лялька знал, но сдавать Саньку не стал. Не по-соседски это как-то. Не по-людски. Но только самогон поспеет, напьется, возьмет шашку да пойдет Саньке башку рубить. Никак ему взглядов его простить не мог. В дверь ногами постучит, подле окон побегает, на том успокоится. Погрозит вражине большущим кулаком, и хватит.

А потом бизнесмен в деревне объявился. Стал приезжать по выходным на большой машине, водку продавать. Разрешили власти какие-то. Бумагу показывал, кассовый аппарат на батарейках имел. Быстро начал народ в деревне помирать. Кладбище ощетинилось новыми крестами, молодежь распоясалась — Катькудуру побили, дочуру возле речки зачем-то поимели.

Смотрели-смотрели Кузьмич и Лялька на безобразие это, пришли в выходной к машине, связали бизнесмена, засунули ему в рот разрешение от властей, чтобы не орал, облили Лялькиным самогоном да подожгли.

Далеко пламя было видно. В соседней деревне говорят, что даже парочки влюбленные на крыши домов повылазили. Красиво. За руки держались.

Целовались.

Психолог

Кузьмич вообще странный был. Никто не знал, чем он всю жизнь занимался, как вообще в деревне появился.

Ляльке иногда рассказывал, но тот распространяться не любил. Ходили слухи, что еще лет восемьдесят назад Кузьмич просветления достиг, пока в дацане бурятском крышу чинил, да потом на бабах свихнулся — просветление как рукой сняло.

Скоро в деревне появился психолог. К нему Санька первый ходил. Говорил, что тот скрываться приехал. Какая-то пара к нему на прием в Москве хаживала: что-то не ладилось у них. А он возьми и оприходуй бабу. Ну, муж и пообещал ему причинное место отрезать, высушить да собакам на его глазах скормить. Видимо, убедил.

Психолог хороший оказался. Вся деревня к нему бегать начала. Как дочура Катькина сходила, так пошла молва, что замечательный. Даже как-то жизнь в деревне налаживаться стала. Улыбаться начали все друг другу да долгих лет психологу желать. Ходили счастливые, как запойный после капельницы. Только Кузьмич хмурый после психолога был, словно чуял что. Ляльке говорил: дурость какая-то. Лепит про сознание, подсознание, бормочет там, а сам как будто не верит в то, что думает. Так и говорит: «Куда уж мне понять дуальность мира». Но всем помогает. Вон Катькина дочура даже мужиков бояться перестала и на радостях понесла.

Лялька плюнул и тоже пошел. Да не успел. Пришел к дому психолога, дверь открыта. Зашел — а тот повесился.

Кузьмич говорил, что не выдержал. Всем помог, на путь наставил, а о своих проблемах рассказать некому было. Вот и удавился.

Хоронить не стали. Полежал, засох.

Кузьмич потом им печку топил.

Молоко и мед

Катьку в деревне не любили. Оттого и жила от всех отдельно, возле реки. Кузьмич да Лялька навещали ее. Лялька медом угощал, Кузьмич молоком.

Затравили, загнобили. Если бы Катька определилась между красотой и умом, может быть, нормально все было бы. А так, мужики пойдут к ней — так ей ни один не подходит, ростом не вышел, рожей кривой, второй недостаточно начитан. А кто такую любить потом будет? Жены мужиков так себе уяснили: раз Катька такая придирчивая и от их мужиков гулящих отказывается, значит, они, жены — совсем убогие, коли живут с ними.

Говорили, что Катька раньше в Санкт-Петербурге жила, да как-то не сложилось. Дочура больная получилась, климат тамошний никудышный все легкие изъел. Так и появилась Катька в столетней деревне.

А в деревне невзлюбили. За красоту. Хату поджигали. Гадости и сплетни распространяли. Мужики потемну ловили, тискали, бабы козни строили. Все равно Катька с гордо поднятой головой ходила. Надломись ты немного, глаза в пол опусти — народ понимать начнет, камни вслед бросать перестанут. Неугомонная, ничего не боялась. Плевать на всех хотела.

Без Кузьмича и Ляльки с голоду бы померла. Только им улыбалась. Ляльке или Кузьмичу нет бы бабу подобрать, но, видимо, молва людская не позволяла. Так и таскали ей продукты, в глаза смотреть боялись, словно вину какую чуяли.

Ждала Катька, ждала — обозлилась совсем. В деревне появляться перестала — к речке за водой выходила и все. Поседела, будто пеплом ее обсыпали. Сгорбилась. Ворожить начала.

Наворожила. Бабы в деревне бесплодными стали. Катьку, конечно, заподозрили сразу, рожу уксусом облили и язык отрезали. Толку никакого. Только хуже сделали: ненавидеть некого стало.

Ненавидеть же только сильных, смелых, красивых можно, а Катька чего — теперь старуха облезлая, рожа от уксуса, как куриная жопа, скукоженная, немая еще.

Кузьмич да Лялька так и ходили к ней, молоко и мед носили.

Опять вину чуяли: не защитили.

Мячик

Сёму соседи любили. Да и как не любить, когда он единственный рукастый мужик на всю деревню.

Забор поправить или баню срубить — все к Сёме. Хряка заколоть или в электричестве поковыряться — тоже к нему. Бабы незамужние и вдовы так вовсе в нем души не чаяли, борщи и разносолы предлагали ежедневно. Всё надеялись, что у какой-нибудь задержится, приживется, останется.

А он все бобылем. Странный какой-то.

Потом в Москву поехал. Долго не было. Забыть успели. Вернулся совсем другой. Одежды привез нелепой, прическу справил, весь какой-то напомаженный.

Вести себя непонятно начал. Баб и раньше сторонился, тут даже помогать им перестал — ни за борщ, ни за разносолы не приходит. Слухи поползли, что не так что-то с Семеном стало. Друг какой-то к нему из Москвы приехал, жить вместе стали…

— Жопошники, — сказал как-то Кузьмич Ляльке.

— Скорее всего, — ответил Лялька, плюнул под ноги и растер.

Судить не стали. Кузьмич как-то зашел к Семену с топором: уговорил его с другом переселиться подальше к краю деревни. Семен спорить не стал, но злобу затаил.

Потом совсем дурной сделался. То на мельнице крупными буквами срам какой напишет. То в баню к кому голый забежит. То детям какую-то правду начнет объяснять про нормальность и естественность. Терпели все. Семен — единственный рукастый мужик в деревне был. Да и зла вроде никакого не делает.

Друг его уехал, затосковал Сёма, к Ляльке на самогон пошел. Напился, вышел посреди деревни и давай орать про свою нормальность, ругаться на Кузьмича за то, что на край деревни поселил, правды требовать, признания.

Не понравилось все это бабам местным. И так мужиков в деревне мало, еще этот в непонятную лирику ударился. Не ровен час, сработает пропаганда, моду еще какую введет. Им что потом делать?

Собрались да закидали камнями Сёму. Бросили посередине деревни. Кузьмич в окно увидел, подошел, потрогал — размягчился Сёма от камней. Кузьмич из него мячик сшил, малым в футбол гонять. Сёма сам радел за естественность, за нормальность, а спорт дитям — нормально.

Не обидится.

Китаец

Двадцать лет уже зима. Никто не помнит, почему зимы стали долгие. Поговаривают, Погремуха деревню прокляла. Злая была баба. После того как Кузьмич с нее жира натопил, чтобы петли дверные смазать, все договорились больше не вспоминать ведьму.

Теперь зима двадцать лет.

Когда мороз крепчал настолько, что воздух осыпался бриллиантами замерзшей влаги, в деревню приходил Китаец.

Китаец был негром, потому и прозвали Китайцем. Кузьмич его в лесу еще младенцем нашел. На молоке да Лялькином меде Китаец смышленым вырос. Молчал только постоянно. Подходил к зеркалу, смотрел, проводил руками по лицу — молчал.

Китайца немного побаивались. Хмур, угрюм и черен. Кузьмич пытался было объяснить, почему он как полено обгоревшее цветом, но никто не понимал. Думали, может, болеет чем, так и относились.

Ушел в лес Китаец. Сначала никто не заметил, потом забыли. Приходить стал только в самую злую стужу. Придет, постоит, помашет над головой кулаком, уйдет…

— Дурак, — говорил Лялька.

— Что-то хочет, — отвечал Кузьмич.

Как только наступило лето, на деревьях взорвались почки и листва пронеслась по кронам зелеными всполохами, в деревню вернулся Китаец. Вернулся не один. С десятком таких же черных, как отработанный мазут. Начали ходить по домам, стучать в окна, требовать внимания.

Собралась деревня. Китаец сказал, что теперь все будет по-другому: он долго терпел, что его никто не замечает, потому что черный, но он теперь не один и хочет привилегий. Лучший дом. Пасеку Ляльки, коров Кузьмича и бабу самую красивую.

Кузьмич спустил на Китайца цыганского медведя, который уже три дня как пригрелся у него на дворе. Если каждому китайцу отдавать лучшее только потому, что у него рожа другого цвета, никаких коров не напасешься.

Медведя табор проходящий бросил. Надоел. Кузьмич его к себе забрал. Теперь хоть кормить есть чем.

Мяса вяленого с Китайца много получилось, а медведю все равно, какого цвета у этого мяса была кожа.

Дзен

Лялька знал, что у Кузьмича припрятана валюта. Зачем она ему, не понимал. В столетней деревне деньги были не в ходу — натуральный обмен.

— Зачем тебе валюта? — спрашивал Лялька.

— Дзен, — отвечал Кузьмич.

Лялька помнил, что еще до столетней деревни Кузьмич искал по свету просветления. Судя по молчаливости, угрюмости, нелюдимости — нашел. Иногда, когда зима отступала и в глаза апельсином брызгало солнце, Кузьмич выходил во двор, складывал аккуратную кучку из валюты, разводил костер. Соседи крутили у виска.

Лялька уже не спрашивал, зачем Кузьмич жжет деньги. Все равно не станет объяснять. Ухмыльнется, как всегда, в бороду, прищурит глаза и еще одну кучку сложит.

В то утро Лялька с утра занялся самогоном. По единственной утоптанной дороге в деревне в сторону ближайшего города удалялся Кузьмич. Лялька догнал Кузьмича. Последние сорок лет Кузьмич не покидал деревню, ничего хорошего его уход не предвещал.

— Куда? — спросил Лялька.

— В Москву, — ответил Кузьмич, поправил на плече старый армейский вещмешок с валютой, хмыкнул, прищурился и ушел.

В Москве Кузьмич отправился на Ленинградку, в Porsche-центр.

— Porsche Carrera GT, — Кузьмич бросил под ноги ошалевшему менеджеру вещмешок с валютой. — Желтый!

Чуть не передавив пешеходов, Кузьмич въехал на Патриарший мост. Залил салон загодя припасенным в канистре бензином. Положил на педаль газа кирпич, бросил в салон зажженную спичку, перекрестился на храм да спустил горящий Porsche с моста.

Улыбнулся. Закурил.

— Дзен, — сказал Кузьмич.

Порно

Лялька тот еще ловелас был. Жена его давно сгинула, но организм упорно желал воспроизводиться. Ходили слухи, что в деревне половина детей — от Ляльки. То ли самогон чудесный получался, то ли Лялька сам по себе такой.

Мужиков в деревне было мало, потому бабы не очень смущались от такого его нрава. Хоть какая-то радость, а много ей, бабе, надо? Не то что Кузьмич. Совсем непонятный. Как жена померла, так женщины ему будто не нужны стали.

Ляльку часто замечали спешащего поутру домой с довольной мордой, как у кота, который сметаны нализался. Было дело, что Лялька так распоясался, что аж Кузьмич приходил ночью уговаривать его потише баб выбирать, а то спать никакой возможности. Крик на всю деревню. А Лялька только довольно жмурился, на уговоры не поддавался. Что взять с блядуна?

Потом из города приехал Тарантино. Так его Кузьмич прозвал. Мужик решил показывать кино в столетней деревне. Техники нагнал. Вместо кинозала разбил посередине деревни огромную монгольскую юрту, стал в нее пускать, кино на большой простыне показывать.

Искусство в деревне любили, потому что никто не знал, что это такое. Так всегда бывает. Больше всего искусство любят и ценят те, кто ничего в нем не понимает.

Кино странное было. Тарантино называл его «порно». Разные сеансы, разные жанры. Лялька больше всего любил ходить на гангбангу Кузьмич на диптрот захаживал.

Потом в деревне странное началось. Лялька сам не свой, по бабам ходить перестал. Бабы тоже как-то все по деревне осунулись, блеск в глазах пропал.

— Что случилось? — спросил Кузьмич Ляльку.

— Расстройство одно: посмотрел я кино это и понял, что бабу-то качественно не могу окучить. Раньше вот как умел, так и делал, все довольны были. Теперь же бабы нос воротят, насмотрелись: позы им не те, волосья на спине им теперь мои не нравятся, да и сам я вижу, что инструмент-то, оказывается, маловат у меня по сравнению с теми, что у Тарантины в фильмах.

Почесал Кузьмич бороду да и сжег юрту тарантиновскую. Обидно ему как-то за Ляльку стало. Да и баб местных жалко, они же теперь грезить будут, а где тут в деревне таких мужиков, как в гангбанге той, сыщешь. И мужикам никакой радости — баб в деревне таких, как в диптроте, тоже нисколько нету.

А Тарантину Кузьмич потом соломой набил да чучело сделал. Хоть какая польза.

Пусть ворон отгоняет.

Погремуха

Старые говорили, что Погремуха дюже красивой бабой в молодости была. Даже из города сваты приезжали, обхаживали, подарками заваливали. Но баба хитрой оказалась — завела себе по любовнику в двух деревнях, помимо столетней, и в городе одного — все чтобы жить безбедно.

Одно время с Катькой-ведьмой дружбу водила, но как растолстела от безделья, перестала. Завидовала люто дочуре Катькиной во внешности, злобой полнилась до выпадения зубов.

Время шло. Чем толще становилась Погремуха, тем злее становился ее язык. Кузьмич говорил, что это пространство равновесие создает — чем больше злобы, тем толще жопа, но в дзен Кузьмича мало кто верил в деревне.

«Самое страшное — злоба, взращенная завистью, спрятанная за маской добродетели», — говорил, бывало, Кузьмич, смачно хватая Погремуху за сиську.

Терпели Погремуху. Своя все-таки, не чужая. Но та только пуще расходилась. В доверие к какой-нибудь молодухе влезет, правду какую-то свою нашепчет, начнет каждый день в гости ходить, потчевать пирогами, сладостями, пока у той жопа размеров Погремухиной не достигнет. Потом еще и опорочит несчастную, сплетен да напраслины наведет.

Очередная осень замерзла над деревней, осыпалась по крышам золотом, налилась сливами туч. Совсем осатанела Погремуха. Танечку сгубить решила.

Танечка — первая краса на деревне, Кузьмич и Лялька внучкой ее звали, обхаживали, каждую улыбку в ней сохраняли. Так Погремуха не купившуюся на пироги Танечку наговорами да зельями извести хотела.

Устал Кузьмич. Пришел к Погремухе, отрезал язык, чтобы сильно не орала, подвесил за ноги к потолку да на жир распустил.

Жир был штукой дефицитной в деревне, а петли на дверях скрипучие.

Пинг-понг

Когда деревня укутывалась в серебро лунного света и засыпала, Кузьмич забирался на самый высокий холм, скручивал тугой чилам, забитый отборным самосадом, закрывал глаза и прекращал создавать столетнюю деревню игрой своего разума.

Пространство сжималось в точку, и на другом конце деревни на такой же высокий холм с закрытыми глазами забирался Лялька. Наливал в самоструганую берестяную кружку душистый самогон, открывал глаза и громко выкрикивал: «Правь!»

Пространство озарялось ослепительным синим пламенем живительного самогона и снова превращалось в столетнюю деревню. Тогда Кузьмич кричал: «Навь!» И снова деревня, закрутившись бешеной юлой, исчезала в небытие.

Тогда Лялька хитро прищуривался, вкусным залпом опрокидывал в утробу добрую порцию берестяного самогона и выкрикивал: «Быль!» Когда раскатистое эхо, простучав стволы деревьев, докатывалось до Кузьмича, тот улыбался в густую бороду и выкрикивал: «Небыль!»

Так каждую ночь, играя в ментальный пинг-понг, Кузьмич и Лялька создавали в своих умах столетнюю деревню.

Лялька материализовывал окружающее пространство: с зелеными холмами, со свечками стройных елей, с кудрями берез, с невесомой синевой бесконечного неба, а Кузьмич населял пространство человеческими пороками, которые принимали образы людей.

Образы осознавали свою самость, тем самым пробуждая мысль; пробудившись, мысли обретали телесную форму, забывали, что они всего лишь проекция чужого сознания, окончательно становились людьми и расходились по домам.

Каждый день материализованные в людей пороки проявляли свою сущность. Кузьмичу, как истинному практику Квантового Дзена, приходилось совершать ритуальное убийство очередного порока. Так были убиты Психолог, Погремуха и даже Лялька, в чем они с Кузьмичом никак не могли разобраться. Кто кого придумал: Кузьмич Ляльку или Лялька Кузьмича.

— Идеалист, — говорил Лялька Кузьмичу.

— Софист, — отвечал ему Кузьмич.

— Квантовый Дзен, — говорили они разом.

Кузьмич и Лялька часто ошибались. Кузьмич — одурманенный чиламом; Лялька — упившись самогона. Тогда возникали искривления, время текло вспять, зима длилась по двадцать лет. Путаница. Люди жили по сто тридцать лет, будучи телами в настоящем, но разумом в прошлом. И вообще много других несуразностей выдавало пространство. Но жить было можно.

Сегодня Лялька допустил роковую ошибку: вместо «Быль» он крикнул «Быть». Кузьмич не нашел что ему ответить, и столетняя деревня, треща квантами по швам, переместилась на двести лет во времени вперед.

Забросило куда-то под Челябинск. Когда-то здесь археологи откопали город Аркаим.

— Дурак, — сказал Кузьмич, затянулся остатками чилама и выпустил густое облако сизого дыма Ляльке в лицо.

— Прорвемся, — перекрестился зачем-то Лялька.

Жало

Арсений Палыч спокойный был мужик, а Ленка — не местная.

Палычу ничего и не надо. С Кузьмичом про дзен вечерами поговорить да днем на пропитание добыть. В соседней деревне зажиточные жили, так он туда носился: кому дров переколоть, где с сенокосом помочь, скотину, может, кому забить или еще что по мелочи.

Арсений не очень рукастый был, забор не поправил бы, но на хлеба краюху, самогон Лялькин, крынку молока всегда хватало. На дзен так вообще деньги не нужны, оттого Кузьмича Палыч сильно жаловал и в друзья записывал.

А Ленка не местная была. Палыч заприметил ее в соседней деревне. Куре башку откручивал — тут она, в платье нарядном. Что-то кольнуло Арсения под ребро, так и замер — в одной руке башка куриная, в другой тушка. Сам довольный стоит, улыбается.

Ленка баба смекалистая, в столетнюю деревню с Арсением жить пришла. Коммерции и других модных слов тут никто толком не знает, она и развернула бурную деятельность. Курей под тысячу, яйцами приторговывать.

Все ладно, да что-то Палыч с каждым днем все серее и серее становился. Про дзен вечерами с Кузьмичом не разговаривал, в соседней деревне никак не зарабатывал. То с метлой по двору, то вообще дома сидит, пироги печет. Кузьмич ему так и говорил:

— Плохой ты стал, Арсений. Пироги какие-то, метла. Где дзен?

— Да какой дзен, — стряхивая с бороды муку, отвечал было Палыч, — Ленка моя дело говорит. Толку с меня никакого, только башки курям и умею вертеть, а тут ни таньги, ни тугрика не сшибить. Она вон какие дела проворачивает — могучая баба. А меня кручина кушает, мож, я Ленке оттого не люб. Спросил на свою голову. А она мне, мол, и не мужик я, раз бабе жалуюсь, вообще срамота, а не мужик — денег мало приношу, телеги своей с лошадью не имею, да еще на ейной осмеливаюсь отрубленные башки курей на помойку возить. Стыдно, говорит, ей за меня и перед людьми совестно, только жалко сильно, потому и терпит. Где у нее это жало жалельное — понять никак не могу.

— Так ты ей жало найди и вырви, а вечером приходи, я тебе про дзен расскажу.

Так и прибил Арсений Палыч Ленку. Жало у нее не нашел, потому по привычке башку открутил, в филейную часть перьев куриных вставил да в середине двора такое чучело определил, чтобы ворон гоняла.

Пришел вечером к Кузьмичу, уселся рядом на холме, а под ногами столетняя деревня стелется, и дом Палыча видно, и двор, и Ленкина жопа с куриными перьями посередине — красота.

— Дзен, — хлопнул Кузьмич Арсения по плечу.

— Дзен, — улыбнулся Палыч.

Агностики

Лялька верил в дзен, а Кузьмич дзен знал. Еще Лялька верил в Кузьмича и считал, что именно по этой причине Кузьмич существует. Кузьмич не спорил с Лялькой, все же тот был почти прав. Кузьмич не верил в Ляльку, но Лялька все равно существовал. Поэтому, по версии Кузьмича, Лялька существовал сам по себе.

И все бы ничего, не ляпни раз Лялька какому-то мужику в черном, как будто бабьем платье про эту путаницу с существованием. Мужик тот дремучий, из города приезжал, окрестности осматривал, всё планы какие-то вынашивал. Кузьмич посмеивался над ним, а как не смеяться: толстенный, в бабьем платье мешком, в шапке странной, цепь неудобная — крестище на ней огромный блестит, а Лялька ему про существование да о том, кто кого придумывает и в чем здесь смысл.

Мужик пропал, затем вернулся.

Сарайку попросил на время, чтобы жить. Лялька ему и выделил. Мужик странный оказался: целыми днями напролет песни пел, дым какой-то по сарайке чадил, все доски в округе собрал, разрисовал рожами страшными, по стенам развесил — дурной совсем мужик.

Кузьмич как-то зашел к мужику в сарайку, а там старух деревенских битком. Перед досками разукрашенными стелятся, что-то просят. Кузьмич тогда спросил мужика:

— Зачем это?

— Чтобы быть ближе к богу, — ответил мужик и закатил глаза.

— К какому? — спросил Кузьмич.

— К единственному, — ответил мужик.

— Ты сам-то кто хоть, милейший: деист, пантеист, пандеист, итсист? — усмехнулся Кузьмич.

Мужик рот открыл, зрачками вращает, понять пытается.

— Ну смотри. Деизм — это когда бог все создал, все поименовал и всем управлять может. Пантеизм — когда все есть бог, и бог во всем, он вездесущ и есть сама жизнь и природа. Пандеизм — это когда осознанная личность сотворяет мир, сливается с ним и перестает быть осознанной личностью, так как становится богом. Вон Лялька пандеист, наверное. Итсизм — когда верят, дескать, что-то есть, а что непонятно. Так кто ты, сердешный? — нахмурился Кузьмич.

Мужик насупился, веник достал да по роже Кузьмича давай им возить, орать истошно, досками со страшными рожами угрожать.

Не понял его Кузьмич. Ляльку позвал, и тот его не понял. Взяли Кузьмич и Лялька мужика и задницей на пчелиный улей посадили. Закурили.

— Не оскорбляй чувств наших, — сказал Лялька.

— Агностики мы, — добавил Кузьмич.

Врач

Из города вчера приехал врач.

Чудаковатый мужик, но Кузьмичу понравился. Ему дом выделили, где психолог раньше жил. Кузьмич не верил в карму, поэтому судьбу психолога пересказывать врачу не стал.

— От чего лечить собираешься? — спросил врача Кузьмич.

— От всего, — ответил врач и убедительно наморщил лоб.

Деятельность мужик развернул бурную. Бабу местную уговорил да перед домом на пень посадил. Настругал бумажек разных, время на них написал, стопочкой сложил:

— Если кто придет к врачу, ты бумажки им эти выдавай, но так, чтобы всем желающим не досталось. Бумажки талонами называй и без них ко мне не пускай, — наказал бабе врач.

— А зачем? — спросила баба.

— Чтобы важности нагнать и очередь создать. Как, по-твоему, все должны понять, что врач — это важно? Глупая ты баба, — подытожил врач.

Болеть в деревне не умели. Чтобы болеть, нужно знать хоть что-то о болезнях, а откуда столетневцам узнать, если даже интернет в деревне был больше невозможен после того, как Кузьмич Ляльку лопатой зарубил. Лялька до сих пор на Кузьмича за это обижался.

— Не прав ты, — говорил он иногда Кузьмичу.

— Не серчай, я и сам тогда помер, — отвечал Кузьмич.

Лялька первый к врачу пошел. Пришел, а баба за пнем говорит, что талонов нет. Те, что стопочкой на столе сложены — все на завтра, и приходить за ними нужно завтра, да пораньше, чтобы успеть.

Лялька всем в деревне рассказал про ситуацию. На следующий день очередь огромная к врачу выстроилась. Болеть никто не умеет, про болезни не знает, а к врачу надо — вдруг талоны кончатся.

За месяц вся деревня в очереди отстояла и про болезни все узнала. Мор начался. Лялька два раза умер. Сначала врач ему рак мозга определил после того, как Лялька рассказал, что Кузьмич его лопатой зарубил. Потом неведомую лихорадку обнаружил из-за прыща на роже.

Кладбище в деревне маленькое, место быстро заканчиваться стало. Да и надоело Кузьмичу внешнего наблюдателя каждый раз включать, как кто-нибудь на тот свет отправлялся после посещения врача.

Пришел к врачу, бабу из-за пня выгнал. Врача на пень посадил, а чтобы не убег — прибил его к пню гвоздями накрепко, да так и оставил. Должен же врач в деревне быть — вдруг проверка какая из города?

— Мумифицируется? — спросил Лялька Кузьмича.

— Мумифицируется, — усмехнулся Кузьмич.

Заранее

Рядом с домом Погремухи несколько холмов. Трава по ним ползет всегда. Зимой и летом. Кузьмич с Лялькой эту странность даже осмысливать не собирались. В столетней деревне и без того несуразностей хватает, а что трава даже зимой зеленая, так это хорошо. Какой-никакой ландшафтный дизайн.

У тех холмов поселился Гоша. Гоша приехал из большого города. Утомила жизнь бурлящая. Постоянно бежать да спешить устал. Лялька так и спросил Гошу:

— Куда бежал-то хоть?

— Успеть бежал.

— Тогда ладно, — ответил Лялька и притаранил Гоше канистру самогона, чтобы замедлился.

Самогон не помог. Усугубил только. Теперь у Гоши все заранее. Он Кузьмичу так и сказал:

— У нас в городе все нужно делать заранее. К поезду заранее — вдруг случится что по дороге. На работу заранее — вдруг дороги забиты, а лучше на электричку, но тоже заранее. Чтобы успеть место сидячее занять.

— Здесь нет электричек, — удивился Кузьмич и почесал бороду.

Вчера Лялька к Кузьмичу за маслом пошел. Увидел очередь у колодца. Толпятся деревенские. Лялька спросил у крайнего о причинах. Сказали — из-за Гоши. У того кадки водой полны, а он все равно каждое утро к колодцу ходит, воду носит. Потом возле ворот выливает. Спросили зачем. Говорит, потому что заранее. Так вот придет однажды, а вода в колодце кончилась. Так он первым об этом узнает. Напугал всех до смерти. Теперь очередь, чтобы заранее.

Лялька Кузьмичу рассказал. Тот сказал, что масла сегодня Ляльке не даст, и выкатил в огород большой чугунный котел. Все масло туда сложил и огонь развел. Попросил Ляльку Гошу позвать.

Позвал.

Гоша пришел, и Кузьмич аккуратно его в масло кипящее поместил, от чего тот сразу сделался красным. Кузьмич сказал ему, что он так с ним заранее.

И Гоша умер.

Распущенного в масле Гошу в ямку вылили. Ямку Кузьмич заранее приготовил.

А вода в колодце так и не закончилась.

Пятое через шестое

«Чтоб ты сдох», — подумал Ушкин и болезненно посмотрел на отдавленную ногу.

«Чтоб у тебя нос на жопе вырос», — продолжил Ушкин мысль, когда круглый и упругий, словно баскетбольный мяч, мужчина толкнул его плечом.

«Чтоб вам всем пусто было», — совсем разошелся Ушкин, когда увидел толпу у эскалатора.

Борис Семенович зашел домой. В груди застыла тяжесть. Борис Семенович хотел вызвать скорую, но не успел. Сердце остановилось.

Владик Ларкин проснулся от неприятного запаха. Долго не мог понять, откуда несет. Зеркало выдало страшное. У Владика Ларкина на лице не оказалось носа. Под копчиком обнаружилось непонятное образование. Владик пощупал, оказалось, что нос теперь на жопе. «Вот откуда запах», — расстроился Ларкин.

Около ста человек сегодня вечером пришли домой и поняли, что в жизни стало пусто. Нет ни предметов, ни людей. Даже мыслей нет. Только интегральное ощущение пустоты. Одна женщина подошла к зеркалу. Оказалось, что в нем тоже пусто. Отражения не было.

— Тебе не кажется, что кто-то пятое измерение через шестое перегнул? — Кузьмич пыхнул трубкой.

— Кажется. Недаром ветер с утра, — Лялька достал фляжечку самогона.

— Что теперь будет?

— Теперь не будет ничего, — Кузьмич лег на спину. Солнечный свет запутался в бороде.

— Долго? — равнодушно уточнил Лялька.

Ушкин закрыл дверь. Мягкое кресло скрипнуло под ним. Телевизор весело запестрил новостями. «Когда же это все закончится?» — устало вздохнул Ушкин.

И все закончилось.

— Не очень долго, — ответил Кузьмич.

Монпансье

Фриц Васильевич — скукоженный, высохший от времени старик. Живет в четвертом подъезде, на последнем этаже нашего дома. Тут я прожил всю жизнь, и всегда здесь был Фриц Васильевич. Кто-то из соседей шутил по этому поводу: «Да сам дом был построен вокруг Полтишка».

Полтишок — так за глаза Фрица Васильевича называли соседи за его ставшее почти приветственным: «Чудный день, правда? Одолжите полтишок на летательный аппарат!»

Фриц Васильевич регулярно клянчил у соседей по пятьдесят рублей на летательный аппарат. Все думали, что он выпрашивает на бутылку, но пьяным я его ни разу не видел. Полтинники Фрицу давали, так как он числился местным домовым, дворовым, в общем, в доску своим.

Человеком Полтишок был чрезвычайно полезным. Двор подмести, одинокой хозяйке гвоздь в кран на кухне забить, бабульке из второго подъезда мусор выкинуть, цветы полить отпускникам — все шли к Полтишку.

Он и рад стараться. Денег за свои услуги не брал, но всегда мог во дворе обратиться к прохожему. Хитро прищурится по-стариковски: «Чудный день, правда?» — ну и дальше про летательный аппарат.

Сейчас мне тридцать три года, а Полтишок выглядит ровно так же, как в то время, когда мне было пятнадцать. Широкая, в огромную зеленую клетку рубаха, засаленный жилет-разгрузка, в карманах которого всегда есть что-то полезное для взрослых и удивительное для детворы. И «крокодилы» найдутся для соседа, чтобы прикурить севший зимой аккумулятор, и щедрая горсть конфет первому попавшемуся карапузу. Бессменные серые валенки зимой, теплый армейский бушлат с выцветшим от времени камуфляжем, вязаная, кислотно-радужного цвета шапка — привет от Боба Марли.

Что за летательный аппарат строил Полтишок, никто не знал и не задумывался над этим. Поймешь разве, что в голове у человека, который старше всех в доме? При этом те из стариков, кому сейчас лет по восемьдесят, помнят Полтишка образца семидесятых прошлого века; говорят, что выглядел так же, как сейчас. Тот же возраст навскидку, только шапку носил другую — ушанку с армейской звездой.

В детстве я часто бывал у Полтишка дома. Его квартира больше похожа на деревенский сарай, чем на квартиру. Среди граблей, каких-то нелепых, вручную плетенных корзин, прочего хлама у Полтишка хранилось сокровище — огромная жестяная банка монпансье.

Иногда Полтишок доставал пыльную коробку из-под кровати, в которой хранилось настоящее чудо — фильмопроектор. Он направлял объектив в потолок и говорил, что смотреть надо в сам луч света. Наблюдать, как в нем танцуют невесомые пылинки. Я часами просиживал на полу, жевал разноцветные конфеты. Полтишок глубоким бархатным голосом рассказывал про какую-то деревню, про ее жителей, которых на самом деле не существует. Я видел, как в теплом луче света от фильмопроектора из пылинок складываются кособокие деревенские домики, сверкающая серебром речка, два холма по краям деревни, на которых сидят два глубоких старика.

— Деда, кто это? — спрашивал я у Полтишка.

— На одном холме Кузьмич, на другом Лялька, — смеялся Полтишок.

Когда я засиживался у Полтишка до темноты, приходила мама, почему-то извинялась:

— Извините, Фриц Васильевич, я за Валентином, — смешно шаркала ножкой.

Полтишок выключал фильмопроектор, по-дедовски гладил меня по голове, говорил:

— Иди, Валентин, завтра придешь, никуда наша деревня без тебя не денется.

Я собирался медленно, нарочно затягивал время. Домой жутко не хотелось. Там было холодно, неуютно. Добрая, улыбчивая, но постоянно уставшая мама в смешном старушечьем халате, который прибавлял к ее возрасту еще лет двадцать. Старый, продавленный диван. Вся мебель в квартире уставшая, казалось, что она уже прожила столько лет, что обзавелась разумом, душой. По ночам эта душа выходила из мебели, бродила по квартире, грустно вздыхала, когда случайно задевала что-нибудь скрипучее.

Мы с мамой уехали из города, когда мне было пятнадцать. С тех пор я здесь не был. И вот теперь, в тридцать три, вернулся.

Два года назад мама умерла. Я знал, что это когда-нибудь случится. Все знают, что смерть — штука неизбежная, но все равно я не смог с этим справиться.

Захотелось вернуться в родной город. Походить по его улицам. Подышать знакомым воздухом. Зайти в родной подъезд. Подняться к квартире и послушать, что там за дверью. Конечно, в ней уже давно живут другие люди, и запах в комнатах совсем другой. Стучаться я не стану. Просто послушаю. Пускай у меня случится слуховая галлюцинация, и я услышу, как скрипит старый паркет под мамиными ногами.

Может, этот скрип заставит расплакаться, чего у меня не получилось на похоронах. Говорят, со слезами выходит стресс и даже горе. Как следует расплакаться. Навзрыд. Чтоб захлебываться. Чтобы рухнула стена черноты, что не позволяет нормально жить. Мне через нее не перебраться, не обойти. Но и ходить вдоль нее сил больше нет.

Я подошел к подъезду. Теперь здесь домофон, и внутрь не попасть за так. Я разглядывал цифры, пытаясь угадать код по кнопкам, которые затерты сильнее других, как услышал за спиной:

— Чудный день, правда? Одолжите полтишок на летательный аппарат!

Я резко обернулся. Передо мной стоял Фриц Васильевич. Он улыбался и смотрел на меня с хитрым прищуром. Старик совсем не изменился. Даже как будто помолодел.

— Привет, Валентин, — сказал Полтишок.

— Здравствуйте, Фриц Васильевич, — ответил я и протянул ему полтинник.

— Славная денюжка, — Полтишок помял купюру и убрал в карман. — Я тебя ждал, есть у меня для тебя кое-что.

Мы зашли к нему домой. Сразу в прихожей Полтишок протянул мне банку монпансье. Я закинул конфету в рот, закрыл глаза и почувствовал, как что-то изменилось. Что именно, я понял, только когда открыл глаза и увидел, что Полтишок намного выше меня ростом. Как тогда, в детстве, мне пришлось задрать голову, чтобы увидеть его лицо. Предметы в квартире стали огромными. Мебель исполинской.

Полтишок достал фильмопроектор из-под кровати. Направил луч света на потолок. Пылинки затанцевали в свете. Из них начали складываться кособокие деревенские домики, сверкающая серебром речка, два холма по краям деревни, на которых сидели два глубоких старика.

— Пойдем, — сказал Полтишок и выключил проектор.

Мы поднялись на крышу. Я как-то не удивился, когда увидел летательный аппарат. Он был в точности таким, каким изображают в энциклопедиях летательный аппарат Леонардо да Винчи. Похожий на вертолет. Только было непонятно, винт у него или парус. Или винтовой парус.

— Сделал, — сказал Полтишок и захлопал от радости в ладоши, как ребенок. — Твой полтинник был последним. Я его больше пятнадцати лет ждал.

Мы сели в аппарат. Мне показалось, что это не он взлетел, а дом под нами исчез. Мгновенно. Парус-винт был неподвижен. Внизу стелилось пушистое покрывало облаков.

Когда облака рассеялись, я увидел кособокие деревенские домики, сверкающую серебром речку, два холма по краям деревни.

— Сказки кончились, — сказал Фриц Васильевич и заложил крутой вираж перед посадкой.

Стена

— Откуда она здесь? — Лялька пнул кирпич в основании стены.

— Она всегда тут была, — Кузьмич пыхнул трубкой и почесал бороду.

— Вокруг деревни никогда не было стены, — Лялька достал фляжечку, цокнул горлышком об зубы и длинно глотнул самогон.

— Это твоя стена, Лялька, она всегда тут была, сейчас ты просто начал ее видеть, — Кузьмич взял у Ляльки фляжку.

Лялька с тоской глянул на Кузьмича:

— Что мне делать?

— Не знаю. Можно попробовать идти вдоль этой стены, тогда возникнет иллюзия, что есть какой-то путь, а у него есть смысл — это обычно называют жизнью. Люди всегда идут вдоль стены, что сами построили вокруг своего мира, но при этом уверены, что живут полной жизнью. Можно попробовать сломать стену или перелезть. Тогда о тебе напишут книгу. Мир любит таких. Сильных и смелых. Удовлетворит ли это тебя? Удовлетворит ли, что весь смысл твоей жизни — ломать стену или перелезать через нее? Можно ничего не делать. Как большинство. Стена есть — такова данность. Значит, надо просто как-то жить с этой данностью. Можно еще перестать создавать стену в собственном уме, ну ты понимаешь меня, да? — Кузьмич хитро прищурился на солнце.

Лялька развернулся спиной к стене, плюнул под ноги и почти побежал в сторону леса.

«Идиот», — подумал Кузьмич.

«Надоело», — подумал Лялька.

Стена растворилась, как только Лялька добежал до леса. Кузьмич посмотрел на простор, который открывался за стеной, на лес, в котором скрылся Лялька.

— Ну не понимаю я, почему он считает, что заблудиться в лесу своих измышлений — выбор, который избавляет от бесконечного хождения вдоль стены собственных заблуждений, — сказал Кузьмич куда-то в бороду.

Он вдруг вздрогнул от голоса над головой. Тихо, словно извиняясь, какая-то женщина сказала: «Извините, Фриц Васильевич, я за Валентином».

Кузьмич с тоской посмотрел в сторону столетней деревни:

— Сказки кончились, — он улыбнулся в небо.

Летуны

— Кто это, — спросил Лялька и ткнул пальцем в небо, — на летательном аппарате?

— Летуны, — ответил Кузьмич.

— И что? — Лялька хлебнул самогон из фляжечки.

— И все, — сказал Кузьмич и отхлебнул из кружки крепкого чая, в котором уже почти растаял огромный кусок сливочного масла.

Бульвар рядом с улицей Гоголя

1

Весна уже была. Деревья, словно оживающие мертвецы из фильма ужасов, тянули корявые пальцы веток в небо, пытаясь схватить плывущие в высоте облака. Схватить и высосать из их пушистых душ всю силу жизни. Сожрать невесомую плоть, впитать и вспыхнуть новой жизнью. Иззелениться липкими молодыми листьями.

Весна уже была, я уверен, иначе откуда я могу знать, что скоро на бульваре рядом с улицей Гоголя аккуратные рукотворные пруды наполнятся водой и включатся фонтаны?

Мой дом последний на улице Гоголя. Это единственная улица в городе, не пересекающая бульвар с прудами. Она упирается в него точно в середине подъездом дома, где я живу. Мне никогда не попасть в ту часть города, что по другую сторону. Я старался, но не нашел ни одного просвета между домами. Если бы дома не были выкрашены в разные цвета, вообще не было бы возможности понять, что это не один, бесконечный вширь и ввысь, дом. Когда я пытаюсь идти в противоположную от бульвара сторону, мне не уйти дальше площади Ленина, что в ста метрах от моего дома.

Я люблю смотреть, как бурлит машинами, автобусами, троллейбусами дорога за площадью. По тротуарам спешат люди. Оттуда, где я обычно стою, их не разглядеть подробно. Они будто и не люди, а массовка в немом кино, двигающаяся слишком быстро из-за того, что те старые фильмы снимали со скоростью пятнадцать кадров в секунду вместо современных двадцати четырех или тридцати.

Долго мне здесь стоять нельзя — минут пять, не больше. Затем поднимается ветер. Я много раз старался ему противостоять, но ни разу не продержался дольше десяти секунд. Ветер крепнет настолько, что сбивает с ног. Только один раз у меня получилось выдержать одиннадцать секунд, но от увиденного я поспешил спрятаться за угол ближайшего дома. Я видел, как озверевший от моей наглости ветер начал размазывать реальность за площадью. Автобусы, машины и троллейбусы, люди на тротуарах, дома и деревья сливались в одну сплошную разноцветную мазню, словно кто-то грубо провел пальцем по еще не высохшей масляной краске на холсте. Но стоило мне спуститься обратно к своему дому, все вернулось на свои места: и люди, и звуки, и наполненная автобусами, троллейбусами, машинами жизнь.

У меня осталась память о той наполненной троллейбусами и машинами жизни. Вся она умещалась в меня, существующего в конкретный день — в день моего рождения. Все, что я теперь о себе знаю — это только мысли, проскочившие в голове в тот день. Была зима. Самое ее начало — злое, колючее, сырое, наивное. Мне исполнилось сорок. Депрессия понемногу выходила из моды. В социальных сетях уже некого было удивить депрессией, тем более страданиями из-за несовершенства мира, и поэтому я не могу сказать, что собирался ровно на следующий день после дня рождения в депрессию спрятаться, но очень хотелось. Может, это она и была, но разве сможет человек, по-настоящему находящийся в депрессии, признать такое?

Кое-что еще тревожило в тот день — почему никто мне не сказал, что я уже взрослый? Я, конечно, видел каждое утро свое отражение в зеркале и вполне объективно относился к тому, что видел, но почему никто не сказал, что я взрослый? Конкретно так не сказал. Безапелляционно. Есть какой-то чек-лист, где нужно проставить галочки напротив правильных вариантов, чтобы можно было подытожить и решить — ну все, я взрослый?

Без чек-листа это даже не итоги, а стэндап-онанизм. Пытался бить воспоминания на кусочки. Тоже не вышло. Получилась артхаусная комедия с кучей смысловых пауз, крупных планов и пейзажей через широкоугольный объектив. Такое чувство, что мою жизнь снимала на камеру мобильного телефона какая-то бестолочь — картинка дергается и в фокусе. Вот в подъезде стоят подростки. На подоконнике бутылка водки. Початая. Кто-то орет этажом выше. Слышен топот. Лает собака. В кадре темнота. Артхаус, напоминаю, — это когда ничего не понимаешь, но чувствуешь себя причастным. К чему причастным, неясно, но дело же не в ясности, да? Дело всегда только в причастности. Попробуй иначе, попробуй быть непричастным, и тут же под тебя найдется хэштег, тебя обязательно куда-нибудь определят. А все почему, а потому, что вселенная не терпит неоднородностей, поэтому не высовывайся и будь причастным. Кадр дергается, будто бестолочь-оператор упал замертво, а телефон уставился камерой в ночное небо. Сыплются редкие снежинки. Появляется румяное круглое лицо друга.

А потом тебе сразу много лет. Ты вроде как недавно из того подъезда выскочил, прямиком из артхауса сначала в ситком, затем в боевик и вроде бы путь теперь в классическую древнегреческую трагедию, но нет! Ужасы, теперь ужасы. Хорроры! Если повезет — триллеры. На работу нужно устраиваться в три тысячи пятнадцатый раз. На «hh» имеется девять разных резюме. Все настоящие: на грузчика, на продавца, на администратора, все равно на какого администратора, но можно и онлайн-магазина; на менеджера проектов, на директора; на оператора баз данных, на системного администратора, на хэтэмыэль-верстальщика; а в навыках: ниндзя кодинга, гуру продаж, просветленный практик эзотерических коммуникаций, тестировщик вселенной и криптографических систем, в правом кармане скрипты, в левом кармане аналитика, а в кобуре револьвер, а в револьвере заряжен барабан на пять холостых выстрелов: биг-сука-дата, сошил-мать его-маркетинг, таргетинг-будь-он-проклят, оптимизация-гори-она-в-аду, дизайн-ненавижу-адаптивный и, на всякий случай — обычный патрон с пулей со стальным сердечником для следующей ночи, если снова не смогу спать, когда снова буду подводить итоги. А вообще я еще: неконфликтный, обучаемый, многозадачный, целеустремленный, обладающий лидерскими качествами.

Из того же дня, когда мне исполнилось сорок, я помню, что ехал в троллейбусе. Маленького человека в школу сопровождал.

Троллейбус полупустой, а нам только две остановки проехать. «Когда мы приедем?» — спрашивает маленький человек. «Мы не приедем никогда», — отвечаю я. «Почему?» — спрашивает. «Потому что это экзистенциальный троллейбус», — говорю. «Иксецентилальный?» — смотрит серьезно так. «Именно», — отвечаю.

Троллейбус останавливается на остановке. Стоит тетка и спрашивает кондуктора (в троллейбусе был живой кондуктор, аутентичный — женщина, на плечах шаль, на ногах угги, сиденье обернуто пледом): «А можно я только одну остановку проеду? Денег нет». Кондуктор аж побелела от праведного гнева и резко так, с напором: «Неееет!» И что-то меня закусило. Когда уже двери закрылись. Говорю: «Жалко тебе, что ли?» — «Ты меня поучи еще, сынок», — залаяла она на меня. Почему мне никто не сказал, что я уже взрослый?

Смотрю на нее, а она примерно моего возраста. Ну или лет на пять старше, не больше. «Дуло залепи», — говорю. В ответ слушаю лекцию об уважении к старшим. Сам думаю: а что вообще происходит? Я ну никак не выгляжу моложе своих лет, что с этой тетей не так? Может, это из-за того, что троллейбус экзистенциальный?

Выходим с маленьким человеком из троллейбуса. Спрашивает: «Иксецентилальный троллейбус — это как?» — «Это такой троллейбус, который никуда никогда не приедет. На нем можно проехать только раз за всю жизнь, если захочешь, можешь не выходить на своей остановке, и тогда ты будешь ехать на нем бесконечно долго и никогда никуда не приедешь». — «Может, поэтому она не пустила тетеньку, потому что та могла уехать в никуда навсегда?» — спрашивает меня маленький человек. «Да», — отвечаю.

Пока шли до школы, три раза бросил маленького человека в сугроб. Сам три раза повалялся. Покатались на льду. Опоздали в школу. Почему мне никто не сказал, что я уже взрослый? Надо же соответствовать. Всегда надо соответствовать. Всегда нужно кем-то быть. Нужно знать свое название. А если уж совсем серьезно — предназначение. А как иначе? Как еще понять, что ты уже взрослый? Не могу вспомнить, в каком именно городе все это было. Не могу вспомнить женщины — матери нашего ребенка. Только подол разлетистого красного платья, аккуратные туфли. Не могу вспомнить лица маленького человека. Только мягкие длинные белые волосы.

Вечером пошел встречать маленького человека из школы, точнее с продленки. Там какая-то мамашка забирала своего маленького человека. Воспитатель? Училка? Как называют этих теток — главных по продленке? Пусть будет просто — тетка. Навскидку, лет на десять меня младше, но ей кто-то давно уже рассказал, что она взрослая. Говорит, такая, мамаше: «Ваш сын орал, бесился, забрался на стол, снял носок и кинул в девочку, отказался соблюдать тихий час». И охает. И ахает. И мамаша охает. Смотрит строго на сына. Стою, думаю: «А что, собственно, не так, по-моему, совершенно нормально провел время, или продленка не для этого?» Почему мне никто не сказал, что я уже взрослый?

Едем с маленьким человеком домой. Теперь на автобусе. Спрашивает: «А этот автобус иксецентилальный?» На нас с удивлением оборачивается парочка. Они лет на пятнадцать меня младше. Отвечаю: «Нет, всё намного хуже, мы сейчас в параллельном декабре». — «Это как?» — спрашивает маленький человек. «Это тот декабрь, который никогда не закончится, в котором никогда не наступит Новый год, никогда не будет весны и лета», — говорю. Парочка смотрит на нас с ужасом. «Интересно, а что будет, если мы с тобой в параллельном декабре сядем в иксецентилальный троллейбус?» — спрашивает меня маленький человек.

Выходим из автобуса. На площади ледяные фигуры, на площади подожгли разноцветным электричеством елку, на площади все моргает, мигает все на площади, на площади этой невозможно почувствовать себя взрослым. Подходим к дому, говорю: «А если в параллельном декабре сесть в экзистенциальный троллейбус, тогда ты никогда не станешь взрослой, тело твое вырастет, вокруг тебя все постареют, а ты никогда никуда не приедешь и будешь всегда такой, какой села в этот троллейбус в параллельном декабре». — «Неплохо», — отвечает маленький человек. «Неплохо», — соглашаюсь я.

Не могу вспомнить ни одного дня после того, как мне исполнилось сорок. Когда я пытаюсь взглянуть выше подола красного платья и красных туфель на высоком каблуке, слышу женский смех. Каблуки стучат по паркету, ноги исчезают за углом. Я заглядываю за угол, но там никого нет. Ни в одной из комнат. Я перестаю искать и ложусь спать. Сон мой рваный. В нем нет ничего кроме подола разлетистого красного платья, женского смеха и мягких светлых длинных волос маленького человека. Так каждый день, каждый вечер и каждую ночь. Я не знаю, сколько это длится. Может, тысячи лет, может, несколько недель. Когда пытаюсь найти в памяти хоть что-нибудь до того дня, когда мне исполнилось сорок, вижу одну и ту же картинку — мне лет пять, я где-то в городе на границе с Монголией. Здесь зима. Здесь снег такой пушистый, что кажется, будто из него можно связать варежки. В сенях ругаются друг с другом куры. Их дед туда определил, и я ненавижу, я боюсь эти сени. Их не миновать, если хочешь пойти ночью в туалет. Еще в сенях за крюк к потолку подвешена туша борова Борьки. Его убили вчера, потому что завтра Новый год. Из Борьки будет холодец, из Борьки много чего будет, потому что Новый год, а я ненавижу сени.

Я стою у двери. Дверь тяжелая, обита каким-то одеялом и клетчатым покрывалом. Я не хочу в сени и не хочу напрудить в трусы. Слышу, как проснулась бабушка. Идет она долго. Шугает кота Барсика, гладит собаку Стрелку, а я по-прежнему стою перед дверью и боюсь всего того, что завтра случится с Борькой. И курей, конечно. Бабушка подходит, гладит по голове и говорит: «Борька сдох, куры — не петухи, а завтра утром тетка Лиза принесет молока из-под коровы, и хлеба напеку. Киселя будешь?» — «Буду», — отвечаю. И нет больше страха. И что? Дело в какой-то конкретной старушке? Нет, конечно, все из-за того, что бабушка моя была метафизическая. И кисель для меня делала густейший. Такой густой, что я ложкой в миске кисель гнал к краям, и это была красная армия, а дно миски белое, и, конечно, это была армия белая. На дворе зима, на дворе город на границе с Монголией, на дворе снег такой, что из него можно сшить шубу, на дворе восьмидесятые годы прошлого века, а у меня в киселе белые победили красных. Я рассказал про это деду, дед сказал, что я — диссидент. Я рассказал про это бабушке, бабушка метафизическая, и потому сказала, что неважно, кто победил, важно, что война закончилась.

У метафизической бабушки были метафизические блюда — и не только мертвый Борька, и не только кисель, в котором закончились войны. Были пирожки, была жареная картошка, был борщ, был плов.

Теперь я тысячу лет в городе, чьего имени не помню. Мой дом последний на улице Гоголя, и мне сорок лет. Я, конечно, готовлю уже лучше, чем готовила моя бабушка. А так быть не должно. Должна у человека оставаться в душе эта теплейшая нежность — бабушкины пирожки. А теперь я сам метафизическая бабушка, потому что «тот, кто убивает дракона, сам становится драконом». Я все готовлю лучше, чем готовили бабушки и мамы. Я даже не понимаю, как могло быть вкусным то, что делали они, и чувствую себя из-за этого еретиком. Мне хочется зарезать Борьку, чтобы проверить, а получится ли из его трупа все так же вкусно. Но Борьки в сенях нет. Сеней нет.

Скоро на бульваре рядом с улицей Гоголя включат фонтаны. Завтра утром, как проснусь, я услышу женский смех. Мелькнет подол красного платья, и я рвану за ним, но за углом никого не будет. Никого не будет ни в одной из комнат. Новый день я начну с того, что выйду из подъезда и отправлюсь в магазин. Идти не больше минуты. Я выйду из подъезда во всем домашнем, настолько близко магазин и весна.

2

Подол красного платья пыхнул ярким, как только я открыл глаза. Я вскочил с кровати. Вот каблуки красных туфель застучали в прихожей. Я туда. Они уже на кухне. На кухне привычная пустота быта: газовая плита, засаленные прихватки, немытая посуда и что-то протухло. Проморгался. Протух, скорее всего, я.

Открыл окно. На улице все еще весна. Бульвар рядом с улицей Гоголя с утра пока еще размазан, будто я не в окно смотрю, а ролик на ютубе в низком качестве. В кармане двести рублей. Вчера было столько же. Завтра будет так же. Одна сторублевая купюра испачкана в крови. Я столько раз этими деньгами расплачивался, столько тысяч лет, что уже знаю наизусть и номера купюр, и потертости, и заломы. Если эти мои две купюры по сто спрятать в разменянном на рублевые сотки миллиарде долларов, я все равно их узнаю. Я бы в привычной городской толпе не смог узнать лицо близкого мне десять лет назад человека, но эти две сотки определю точно. Да и что лица? Я своего лица разглядеть не могу. Пытался, но в зеркалах только блики и пятна.

В лифте я читаю те же самые объявления, что и несколько тысяч лет назад: креветки крупные — 1000 рублей за килограмм. Креветки мелкие — 850 рублей за килограмм, подключение бесплатное, скорость до трехсот мегабит в секунду, позаботьтесь о суставах, ипотека под выгодные проценты, мастер Андрей настроит интернет, проверит компьютер на вирусы, переустановит систему, живет в вашем районе. Лифт замирает с оттяжкой, будто проскочил первый этаж и вернулся обратно. На дверях написано «хуй». В подъезде пахнет кошачьей мочой, но кошку уже давно отсюда выгнали. Дверь в подъезд открыта, сорвана с магнита, и сломан доводчик. На улице пахнет молодым зеленым, старым желтым и высоким синим с редкими белыми прожилками.

Магазин открывается, как только я подхожу к дверям. Выхожу с бутылкой пива и пачкой сигарет. От двухсот рублей остается тридцать рублей мелочью.

К пиву я покупаю пропитанный старым подсолнечным маслом беляш за тридцать рублей у тетки в тесной уличной палатке. Палатка настолько тесная, а тетка настолько крупная, что заполняет почти все пространство внутри. Выслушиваю ту же историю от продавщицы, что и вчера, и позавчера, и тысячу лет назад: «Вот я же беляши эти не жарю? Не жарю! Откуда они берутся? Кто их привозит? Утром прихожу, они уже тут лежат, ждут. Я как проснусь, думаю, что не пойду больше на работу, а потом вспоминаю про беляши, и приходится идти. Иначе как?» Я допиваю пиво и задаю вопрос, который задавал много раз: «А подкараулить? Не уходить домой, дождаться и посмотреть, откуда берутся беляши?» Тетка смотрит на меня как на полоумного: «Совсем что ли? На бульваре ночью нельзя. На бульваре ночью жизни нет». Я выкидываю пустую бутылку в урну. Остатки беляша кидаю пасущимся тут же толстым голубям. Задаю еще один вопрос: «Может, видели, проходила здесь женщина в длинном красном разлетистом платье и в красных туфлях? И девочка семи лет с длинными белыми волосами?» Тетка почему-то смотрит на меня сочувственно, отвечает: «Не видела». Отправляюсь к ближайшей скамейке, где просижу до полудня.

Вокруг снуют люди. Здесь, сидя на скамейке, я замечаю новые лица. Люди спешат, только единицы останавливаются, чтобы оглядеться. С некоторыми я встречаюсь взглядом. Совсем немногие садятся на скамейки поблизости и смотрят в небо, словно пытаются что-то вспомнить. Тех, кто остановился, я могу встретить завтра, тех же, кто спешит, больше не увижу никогда. Здесь, на скамейке, я жду, что среди спешащих промелькнет красное платье, но пока этого не случилось.

В полдень я поднимаюсь со скамейки и иду дальше в сторону набережной, где заканчивается бульвар рядом с улицей Гоголя. Здесь, на набережной, я встречаю монгола. На самом деле никакой он не монгол. Завидев меня, спешит навстречу и представляется: «Андрей Семенович Кац. Политолог». Осторожно жмет руку. Кисть у него тонкая и сухая, будто ветка мертвого дерева. Андрею Семеновичу лет шестьдесят. Носит серый костюм и серую шляпу. И, конечно, он спрашивает меня одно и то же каждый раз: «Молодой человек, а вот как дела в Монголии? Как дела в Монголии, не задумывались разве?» — «Не приходилось», — отвечаю. Мой ответ на самом деле его не интересует, и он пускается в монолог: «Как дела в Монголии? Монголия же есть, а как там дела — непонятно. Что там с правительством? Есть ли какие репрессии? Как вообще президента зовут? А президент в Монголии есть? Как дела в Монголии? Насколько кочевники свободны? Я вот, наверное, хотел бы стать монгольским кочевником. Только совсем настоящим. Чтобы халат на мне цветастый, юрта и многотысячное стадо баранов. Я бы, как в славные монгольские времена, ел мясо, а руки вытирал бы об халат цветастый. И все бы видели, что кочевник я не простой, а вполне даже себе аутентичный. А как дела в Монголии? Молодой человек? Там всё такие же прекрасные бузы готовят, как встарь? Чтобы мяско рубленое и лука сколько надо, и соли, и перца? А тесто крепкое мешают? Как дела в Монголии? В мире всякое творится, а что там, в Монголии, неизвестно. Эпидемии, пандемии, а из Монголии никакой статистики и вообще новостей». — «А как дела в Габоне?» — спрашиваю. «Да причем здесь Габон?» — раздражается. «А Монголия здесь причем? Я напишу большую книгу о Монголии. Я в ней расскажу обо всем, что там происходит. Только бы мне попасть в Монголию». Андрей Семенович замолкает и уходит, неразборчиво бормоча что-то про Монголию. Он идет в сторону пристани и встает в хвост бесконечно длинной очереди в ожидании парома на другой берег.

Я спускаюсь к реке. Здесь каменистый берег, прохладно и почти не видно другого берега. Вдалеке я вижу паром. Мне тоже нужно на другой берег. Я не знаю зачем, но мне необходимо туда попасть. Я вставал в очередь на паром много раз, но очередь никогда не движется, и первый в ней ожидающий в самом худшем положении из возможных. Он точно попадет на паром, если тот пристанет, только паром замер посередине реки и не идет. К закату очередь расходится и на следующее утро выстраивается снова.

Завтра я пойду в другую сторону по бульвару рядом с улицей Гоголя. А сегодня я снова дождусь паромщика здесь, на каменистом берегу. В очереди не знают, что паром не идет, потому что на нем нет паромщика. Он на берегу вместе со всеми. Как и все, каждый день он приходит на берег и сидит недалеко от пристани на берегу. Он замечает меня, подходит и спрашивает: «А ты чего не в очереди?» — «А какой смысл? Паром все равно никогда не придет». Паромщик задумывается и говорит: «Когда-нибудь обязательно придет. Я доплыву до парома и всех перевезу на другой берег. Только мне нужно дождаться последнего пассажира, а он все не приходит». — «Что на другом берегу?» — спрашиваю паромщика. «Тишина. Покой, — задумывается, — и ничего больше».

Солнце плывет к горизонту. Я иду в сторону дома. По пути меня обгоняет толпа людей — не дождавшиеся парома. Останавливаюсь. Жду, когда все они меня обгонят. Последним не спеша идет Андрей Семенович — политолог. Он не узнает меня.

Возле дома я задерживаюсь у подъезда и смотрю, как бабка со второго этажа кормит бездомных котов. Старики даже летом кутаются в теплое. Такие старики, когда старость уже не возраст, а неизбежность. На улице во все горло орет лето, парит от жары асфальт, а старушка в теплом пальто, войлочных ботинках, и пушистая шаль на голове.

Когда-то я этому искренне удивлялся, но теперь и сам надеваю вязаную шапку, чтобы сходить в магазин у дома, даже если лишь слегка прохладно. Такое ощущение, что температура тела поддерживается не только внутренними процессами организма, не только окружающей средой, но и самим течением жизни. От стремительного ее потока, от водопадов и порогов не так уж и холодно, даже когда от мороза искрится и шуршит воздух. А теперь шапка, для похода в магазин у дома.

А ведь когда-то шапка была не столько для тепла, сколько для того, чтобы в нужный момент скинуть с головы и показать, что тебе совсем не холодно. Да и теплая куртка для этого же. Скинуть шапку, расстегнуть куртку, не потому что не холодно, а потому что жизнь — кипящее молоко, с которого не успеваешь вовремя снимать пену, убавлять газ и следить, чтобы не пригорело.

Поднимаюсь на лифте. Дверь в квартиру не заперта и приоткрыта. Я слышу голоса. Женский и детский. Резко открываю дверь. Красное разлетистое платье мелькает в прихожей. Проверяю комнаты, захожу на кухню. В квартире никого нет.

Когда солнце село, на прудах бульвара рядом с улицей Гоголя включили фонтаны и подсветку. Исчезли тени. Ночь всё выкрасила в бледный черный. Последние люди покинули бульвар рядом с улицей Гоголя. Когда выключат фонтаны, я буду уже спать. Буду вспоминать единственный день своей жизни, который еще не потерял краски, и этот же день мне будет сниться.

3

Утро. Я вышел из магазина с пачкой сигарет и бутылкой пива. В кармане позвякивают тридцать рублей мелочью. Иду вдоль прудов на бульваре рядом с улицей Гоголя. Фонтаны выключены. В эту сторону я всегда иду один. Никакой толпы, никто меня не обгоняет. Бульвар заканчивается автомобильной дорогой, но я никогда не видел здесь ни одной машины. Через дорогу не перейти. Сколько раз я ни пытался, всегда происходит одно и то же — появляется курьер с брендированным рюкзаком доставки еды за плечами, подходит ко мне и говорит: «Через дорогу можно перейти только в сторону бульвара, обратно нельзя». Спрашиваю: «Почему?» Курьер улыбается и, словно ребенка, берет меня за руку. Я хотел бы высвободиться, но в руке нет воли, а ноги послушно ступают туда, куда ведет курьер. «Видел женщину в красном разлетистом платье, в красных туфлях и девочку лет семи с белыми волосами?» — спрашиваю. «Видел, они по ту сторону дороги», — отвечает. «Тогда почему я вижу иногда красное платье у себя дома?» Курьер ничего не отвечает. Мы проходим пруды и оказываемся посередине бульвара рядом с улицей Гоголя.

Курьер отпускает мою руку. «Доставку можно заказать?» — спрашиваю. «Нет, по твоему адресу сегодня доставки нет».

Покупаю беляш за тридцать рублей. Выслушиваю вчерашнюю историю от продавщицы, иду к реке и жду паромщика. Сегодня что-то изменилось, мне кажется, что паром теперь ближе к берегу, а очередь на пристани стала меньше. Паромщика я не дождался. Сегодня особенный день, не похожий ни на один из тех, что я проживаю.

Почти бегом пересекаю бульвар рядом с улицей Гоголя и снова оказываюсь со стороны дороги. Я никогда не приходил сюда два раза в один день и не видел, что делает курьер, когда не мешает мне перейти дорогу. А курьер переводит людей с той стороны дороги на бульвар. Ведет, как детей, за руку. Некоторых по одному, кого-то целыми семьями. Каждого просит расписаться за доставку. «Так вот откуда берутся новые люди на бульваре», — думаю.

Доставка продолжалась до заката. Когда солнце почти село за горизонт, курьер доставил на бульвар еще одного человека, снял рюкзак, до отказа забитый расписками за доставку, и, устало выдохнув, сел на него.

«Откуда они все?» — спросил я. «Из жизни». — «А мы тогда где?» Курьер встал, закинул рюкзак за спину и, грубо схватив меня за руку, повел в сторону дома.

Следующим утром, доев беляш и скормив остатки голубям, я не пошел ни в сторону реки, ни в сторону дороги. Я остался тут же, неподалеку, и присел на ближайшую скамейку. Ни разу я не проводил день на бульваре рядом с улицей Гоголя, не двигаясь с места.

Первый раз за все время, что я здесь нахожусь, я попытался вспомнить, как тут оказался. В той жизни, в тот последний день, когда я себя помню до бульвара рядом с улицей Гоголя, тоже ведь никогда не думал, как я там очутился. Жизнь просто текла, иногда бурлила проблемами, словно река на порогах, бывало, и успокаивалась, но никогда я не размышлял, почему я именно здесь и именно сейчас. Так и с бульваром — казалось, он был всегда, и я всегда каждое утро покупал бутылку пива, пачку сигарет и беляш. Каждое новое утро я шел к реке или к дороге. Какое потрясающее открытие — так было не всегда! Погрузившись в размышления, я не заметил, что прошло несколько часов. Очнулся, только услышав громкий, даже резкий, но треснувший от старости голос: «А билет на выход покупать не надо, по-твоему? Я за тобой еще тысячу лет носиться буду?» Передо мной стояла бойкая энергичная женщина чуть старше меня. Она была из тех неугомонных женщин, что уже в двадцать пять лет ходят на собрания жильцов дома, они не дают покоя служащим ЖЭКа, они вызывают полицию, когда кто-то курит в подъезде, но при этом запросто могут со всем своим семейством усесться во дворе жилого дома недалеко от детской площадки, распалить мангал и до вечера жарить шашлыки, потребляя их под водочку, а на следующий день гулять с ребенком на той же детской площадке и орать на соседей, что, дескать, чего они тут устроили пикник с шашлыками: «Сейчас полицию вызову».

«Билет, говорю, покупать не надо?» — заорала она на меня. «Какой билет, теть? На какой выход?» — «Из троллейбуса!» — «Какого троллейбуса! У меня и денег нет!» — разозлился уже я. «Деньги, — женщина подбоченилась и посмотрела на меня, смягчившись. — Не помнит ничего, надо же. Сам все придумал и ничего не помнит. Так и собираешься по бульвару бродить, пока билет на выход не купишь? Или мне шофера позвать?» Я перестал понимать что-либо вообще и смотрел на женщину, не зная, что сказать. Она поняла, что я не собираюсь покупать билет на выход и, повернувшись в ту сторону, где дорога и курьер, охраняющий дорогу, так свистнула, что качнулись деревья. Уже через мгновение я увидел, как к нам бежит курьер и высокий грузный мужчина с рулевым колесом троллейбуса в руках. Я вскочил со скамейки, женщина схватила меня за рукав. Не без труда вырвавшись, я побежал в сторону дома.

Запах в квартире показался непривычным, но приятным, будто на кухне кто-то печет хлеб. Я рванул в комнату, здесь пахло сыростью, но не так, как пахнет в подвале или в жару после ливня, похоже на сырость только что выкрашенных стен. Посередине комнаты стоял мольберт с недорисованной картиной на нем: вот на картине бульвар рядом с улицей Гоголя, продавщица с беляшами, река и мужчина на набережной в сером костюме и в серой шляпе, вот на другом конце бульвара дорога, через дорогу переходит курьер с брендированным рюкзаком доставки еды. Карандашом на дороге обозначены машины, еще не оживленные красками. Площадь Ленина тоже есть, за ней все смазано, кроме четко прорисованного троллейбуса. Я посмотрел по сторонам. Пустая минуту назад комната наполнилась недорисованными картинами тут и там. Не закончена была ни одна.

Я почувствовал, как со спины кто-то подошел и нежно положил руки на плечи. Не стал оглядываться, я уже знал, что это женщина в красном разлетистом платье и в красных туфлях. Незаконченную картину этой женщины я заметил в углу комнаты. «Ты обязательно закончишь, допишешь, и я знаю, что это будет прекрасно, ты должен помнить, кто ты». — «Кто я?» — спросил я, то ли ее, то ли себя. «Художник, милый, ты художник». В другой комнате я услышал детский смех. И, конечно, понял, что смеется девочка лет семи с длинными белыми волосами.

Как одержимый, я рисовал весь оставшийся день. Я дорисовал дорогу с идущим по переходу курьером, я зажег у перехода зеленый свет светофора. Я пустил по дороге поток машин. За площадью Ленина появились люди, появились дома, магазины, а троллейбус подошел к остановке. Паром причалил к пристани. Мужчина в сером костюме и в серой шляпе поднялся на паром. На бульваре рядом с улицей Гоголя включили фонтаны.

Следующим утром я не стал покупать пиво, сигареты и беляш. С картиной я уселся на скамейке и стал ждать. Женщина пришла в тот же час, что и вчера, и сказала: «Ну что, билет на выход покупать будешь?» — «Буду», — ответил я и протянул ей картину. Не посмотрев, что нарисовано, она деловито пихнула холст под мышку и вытащила из кожаной черной сумки рулон троллейбусных билетов. Оторвала один и протянула мне. «На следующей выходи и никогда, слышишь, никогда больше не пытайся создать то, что не собираешься заканчивать, художник, а уж тем более не придумывай то, чего не сможешь объяснить. Троллейбус у него экзистенциальный, не приедет он у него никуда никогда!»

«Я хочу такое же красное платье и такие же красные туфли, как у мамы, когда вырасту», — сказал маленький человек, когда мы вышли утром из подъезда. «Будут тебе платье и туфли», — ответил я. Троллейбус остановился и шумно зашипел дверьми. Мы с маленьким человеком сели в хвосте. «А это иксентинальный троллейбус?» — спросила дочь. «Нет, это обычный троллейбус. В экзистенциальный троллейбус можно попасть только один раз за всю жизнь, и билет в нем покупают на выход». — «Почему на выход?» — «Потому что, если не купить билет на выход, этот троллейбус не приедет никуда и никогда».

Content

Герман Канабеев
Бульвар рядом с улицей Гоголя

Облако

Холмгород

Лучший друг мертвецов

Мотылек

Ночь в Холмгороде

Сторож

Монолог на Пивзаводе

Актриса

Ювелир

Поезд

Сиреневый ворон

Убийца птиц

Собиратель красоты

Суперагент

Бар

Дом

LoLa

Я — любовь

Вода

Отражение

Технополис

Невидимое солнце

Синдром беспокойных ног

Эмма

Кузьмич, Лялька и столетняя деревня

Предчувствие

Никого не осталось

Самогон

Психолог

Молоко и мед

Мячик

Китаец

Дзен

Порно

Погремуха

Пинг-понг

Жало

Агностики

Врач

Заранее

Пятое через шестое

Монпансье

Стена

Летуны

Бульвар рядом с улицей Гоголя

1

2

3