Джонатан Коу

Борнвилл

Грэму Кейвни

BOURNVILLE. A NOVEL IN SEVEN OCCASIONS by JONATHAN COE

Copyright © 2022 by Jonathan Coe

Книга издана с любезного согласия автора и при содействии Felicity Bryan Associates Ltd и Литературного агентства Эндрю Нюрнберга

© Шаши Мартынова, перевод, 2023

© “Фантом Пресс”, издание, 2023

Пролог

Март 2020 года

В зале прилета Венского аэропорта было так малолюдно, что Лорна без труда углядела ее, хоть они и не встречались. У нее были короткие каштановые волосы, мальчишеская фигура и карие глаза – они засияли, когда Лорна выглянула из-за своего исполинского футляра с инструментом и уточнила:

– Сузанне, верно?

– Здравствуйте, – нараспев ответила Сузанне, а затем, после минутного колебания, радушно притянула Лорну в объятия. – Нам же все еще можно так, правда?

– Конечно, можно.

– Я так рада, что вы наконец здесь.

– Я тоже, – машинально отозвалась Лорна. Но не соврала.

– Долетели хорошо?

– Вполне. На рейсе не битком.

– У меня машина. – С внезапной настороженностью Сузанне оглядела глянцевитый черный футляр с Лорниным контрабасом и добавила: – Надеюсь, достаточно вместительная.

Снаружи было так холодно, что, казалось, может пойти снег, а вокруг уличных фонарей лучились в ночном воздухе разреженные янтарные ореолы. По пути к парковке Сузанне задала еще какие-то вопросы о перелете (а температуру в аэропорту проверяли у вас?), спросила Лорну, не голодна ли та (не голодна), и объяснила то-се о распорядке на ближайшие несколько дней. Лорна и Марк поселятся в одной гостинице, но он летит из Эдинбурга и до завтрашнего утра в Вене не появится. Их концерт начнется примерно в девять вечера, а на следующий день они на поезде отправятся в Мюнхен.

– Я не смогу поехать с вами на концерты в Германию, – сказала она. – Как бы ни хотелось. У лейбла нет бюджета мне на поездку. Все почти что на голом энтузиазме. Поэтому же вас встречают на этом вот, а не на длинном лимузине.

Она имела в виду свой автомобиль, десятилетний “вольво-эстейт”, весь в царапинах и вмятинах, и уверенности он Лорне не внушил. Тем не менее для поставленной задачи машина действительно казалась вместительной.

– Сгодится, – сказала Лорна, но, оглядев машину изнутри, обнаружила неожиданную загвоздку. На заднем сиденье размещалось детское кресло, окруженное всячиной, выдающей того, для кого главное – забота о ребенке: влажные салфетки, пищевые обертки, пластиковые игрушки, соски, и все же сильнее тревожило то, что на оставшемся квадратном дюйме громоздились рулоны туалетной бумаги в пластиковых обертках, по девять штук. Упаковок двадцать примерно.

– Прошу прощения, – сказала Сузанне. – Давайте я… Так, давайте сообразим, как быть.

Сперва попытались запихнуть контрабас в машину через дверцу багажника, но тут же уперлись в непробиваемую стену рулонов туалетной бумаги. Лорна извлекла упаковок девять или десять и выложила их на бетонный пол, но протолкнуть гриф инструмента через оставшуюся на заднем сиденье туалетную бумагу все равно не удалось. Тогда они убрали с сиденья верхний слой рулонов, сложили их стопкой по одной стороне салона – контрабас им обеим удалось втиснуть поглубже внутрь, дальше детского кресла, и в итоге головка грифа почти касалась лобового стекла, а дверца багажника закрылась едва-едва. Впрочем, попытка засунуть обратно в салон всю изъятую туалетную бумагу успехом не увенчалась.

– Может, если вынуть инструмент из футляра, – произнесла Сузанне, – и сложить туда туалетную бумагу… Нет, вряд ли поможет.

В конце концов задача решилась, когда Лорна, притиснутая щекой к контрабасному грифу, устроилась на пассажирском сиденье, а Сузанне сложила упаковок восемь или девять туалетной бумаги Лорне на колени – получилась башня до потолка салона.

– Вам уютно? – спросила она, тревожась за Лорну, ведя машину по чуть ли не пустым дорогам к центру Вены.

– Очень, – ответила Лорна. – Они же как подушка безопасности. Если мы во что-нибудь врежемся, они, возможно, спасут мне жизнь.

– По-моему, вам не очень-то удобно. Извините меня, пожалуйста.

– Не волнуйтесь, все в порядке. – Помолчав, она спросила: – Слушайте, вопрос вроде как… напрашивается сам: зачем вы купили столько сортирной бумаги?

Сузанне бросила на нее удивленный взгляд, словно ответ был очевиден.

– Решила запастись. В смысле, может, немножко переусердствовала, но все же… лучше перебдеть, а? – Они проехали еще несколько светофоров. Но Сузанне видела, что Лорна ее объяснений не поняла. – Из-за вируса, ну? – добавила она, чтобы развеять последние сомнения.

– Думаете, все так уж серьезно?

– Кто знает? Но да, мне так кажется. Вы видели записи из Уханя? И по всей Италии уже локдаун.

– Да, я слышала, – сказала Лорна. – Здесь ничего подобного не устроят, правда? То есть концерт завтра точно не отменится?

– Ой, это вряд ли. Все билеты уже распроданы, кстати. Зал не громадный, человек на двести, но для джаза в наше время это неплохо. И какой-то журналист хочет завтра утром с вами пообщаться – для музыкального сайта. Интерес, то есть, живой. Все пройдет гладко, не беспокойтесь.

Лорна позволила себе выразить лицом некоторое облегчение. Эти гастроли – большое дело для нее. Впервые они с Марком вывезли свое живое выступление из Британии; впервые кто-то оплатил больше одного концерта подряд; впервые за год с лишним она что-то заработает музыкой. Днем Лорна была одной из четырех женщин, работавших в приемной пятнадцатиэтажного офисного здания в центре Бирмингема. Ее коллеги смутно представляли себе, что на досуге Лорна музицирует, но изумились бы, если б узнали о происходящем: кто-то платит Лорне, чтобы она приехала в Австрию и Германию, ей бронируют гостиницы – и журналист, подумать только (пусть и с интернет-сайта), желает взять у нее интервью. Долгие недели Лорна ждала этого турне, жила ради него. Если этот диковинный вирусняк сорвет всеобщие планы, велико будет ее разочарование.

Сузанне доставила ее в гостиницу и пообещала заехать утром, сразу после завтрака. Гостиница оказалась скромной, от центра далековато. Номера крохотные, но Лорна была признательна просто за то, что она здесь. Полчаса, а то и больше пролежала она в раздумьях на кровати. Интересно, кому могло прийти в голову оборудовать такую маленькую комнату лампой дневного света, которую нельзя пригасить. Интересно, почему она решила играть на инструменте, который занимает в комнате больше места, чем сама Лорна, и чуть не застрял в лифте. Но интереснее всего другое: с чего реагировать на всемирное распространение вируса покупкой почти двухсот рулонов туалетной бумаги. Действительно ли это жутчайший страх человеческий – из-за чудовищного экономического кризиса, или из-за кризиса здравоохранения, или на грани климатической катастрофы однажды не иметь возможности подтереться?

Она глянула на часы. Полдесятого. Полдевятого в Бирмингеме. Самое время позвонить домой. Под “домом” она понимала Британию, но звонить своему мужу Донни, как раз сейчас тусовавшемуся с друзьями, не собиралась. Не хотелось звонить и родителям, уехавшим в отпуск: они воспользовались неожиданным (и нежеланным) увеличением своего свободного времени – Британия наконец покинула Евросоюз и все британские члены Европарламента остались без работы. Нет, ее звонка ждет бабуля. Лорна пообещала набрать ей по скайпу, как только приземлится в Вене. Бабуля, для которой любой перелет сулил потенциальную катастрофу, неминуемое крушение самолета, сидит дома в смутной тревоге, пока Лорна не позвонит и не скажет, что возвратилась на terra firma[1].

Лорна села на кровати, открыла ноутбук – дешевое приобретение, сделанное у сомнительного торговца электроникой на той же улице, где она жила, и пока служившее ей верой и правдой. Никакого стола или тумбочки в номере не было, и Лорна положила подушку себе на колени, пристроила компьютер поверх, после чего щелкнула по бабушкиному имени в скайпе. Как обычно, ответа не последовало. Его не бывало никогда. И чего она все пытается пробиться к бабуле по скайпу? Сперва надо позвонить по городскому номеру. Городской телефон и письмо, на них бабуля полагалась, а вот современным способам общения не доверяла. Планшет у нее завелся шесть лет назад – подарок на восьмидесятилетие, – но как им пользоваться, она толком не разобралась. Нужно было позвонить ей по городскому телефону, звоня при этом и в скайп, и сопроводить голосом весь процесс. И так каждый раз.

Долго ли, коротко ли, покончив со всей этой суетой, у себя на экране ноутбука Лорна увидела привычную картинку: верхнюю часть бабулиного лба.

– Можешь под другим углом держать? – спросила она. – К себе наклони.

Картинка судорожно заметалась и накренилась не в ту сторону. Теперь Лорне открывался вид на бабулину шевелюру – как всегда, химически завитую и осветленную.

– Так лучше?

– Да не очень.

– Я тебя хорошо вижу.

– Это потому что у меня камера правильно нацелена. Неважно, ба, это неважно.

– Я тебя вижу.

– Это хорошо.

– Поговорить все равно можно.

– Ага, можно.

– Где ты?

– В гостинице.

– В Венеции?

– В Вене.

– Точно. На вид очень мило.

– Ага, уютненько.

– Как долетела?

– Хорошо.

– Без проблем?

– Без проблем. Как ты, ба?

– В порядке. Только что новости смотрела.

– Да?

– Вообще-то немного тревожно. Сплошь вирус то, вирус се.

– Еще бы. Тут о нем тоже говорят. У женщины, которая меня забирала из аэропорта, в машине было рулонов двести сортирной бумаги.

– Двести чего?

– Рулонов сортирной бумаги.

– Что за вздор.

– Ты бы, может, тоже купила про запас.

– Зачем это?

– Или пару-другую банок фасоли или супа – тоже про запас.

– Глупости. Люди с ума посходили. Да и покупает мне все обычно Джек – или Мартин. Принесут что попрошу.

– Наверное. Просто… никто, похоже, не понимает, что произойдет.

– Думаешь, к нам сюда доберется? Вирус.

– В Италии уже есть.

– Я видела. Всем велено сидеть по домам. Будет как чума, да? Как Черная смерть и прочий сыр-бор.

Лорна улыбнулась. Одно из бабулиных излюбленных выражений. Она все время употребляла его не задумываясь. Только она могла назвать Черную смерть “сыр-бором”.

– Ты побереги себя, вот и все, – сказала Лорна. – Сиди дома и береги себя.

– Не волнуйся, – отозвалась бабуля. – Я никуда не собираюсь.

* * *

Первые два утренних часа назавтра прошли в кафе рядом с гостиницей, где Лорна завтракала, давала интервью, а затем пила кофе с Сузанне. Интервью вышло напряженным, опыта разговоров с журналистами у нее не было. Собеседник оказался жизнерадостным хипстером слегка за тридцать, говорившим на безупречном английском; казалось, он хотел расспросить ее не столько о гармониях и блуждающем басе, сколько о Брекзите и Борисе Джонсоне. Когда в конце концов удалось подвести разговор к музыкальной теме, Лорна в итоге рассуждала преимущественно о других членах своей семьи: о дяде Питере, игравшем на скрипке в симфоническом оркестре Би-би-си, а затем вдруг ни с того ни с сего о бабуле.

– Музыкальность у меня, кажется, от нее, – сказала Лорна. – От моей бабушки, Мэри Агнетт. Она замечательная пианистка. Могла бы даже выступать с концертами. Но стала домохозяйкой и матерью и играет “Иерусалим” раз в неделю на собраниях местного ЖИ[2].

Затем пришлось некоторое время объяснять, что такое ЖИ, и к концу этого объяснения Лорна почти не сомневалась, что то, к чему она вела, уже забылось. Какая жалость, что Марка здесь нет. У него подобного опыта гораздо больше, вечно он так потешен, так непочтителен, что все получается куда бодрее.

Но Марк доехал до гостиницы только в полвторого, после чего они с Лорной тут же отправились искать, где бы подкрепиться. Большинство ресторанов в округе оказались невыразительными забегаловками фаст-фуда. Они прошагали минут десять, пока не обнаружили нечто потрадиционнее: сумрачный интерьер с оплывавшими свечами, тяжелые дубовые столы и меню без перевода. Недели спустя Лорне предстояло вспомнить дух того дня – и в ресторане, и вообще в городе – как странный, тревожный: царило напряжение, словно до людей постепенно доходило, что некая перемена, некое незримое и неотвратимое событие того и гляди выбьет из колеи их обыденную жизнь, непонятно как – и к этому никак не подготовиться. Сдержанную настороженность трудно было облечь в слова, но она ощущалась.

Лорна заказала салат и тоник, Марк – мощный открытый сэндвич и два лагера. Лорну Марков рацион беспокоил нешуточно.

– Не смотри так осуждающе, – сказал он ей. – Мне надо питаться, чтобы поддерживать силы. И в Шотландии, между прочим, холодно. Нужно много телесного жира.

Она принялась рассказывать об интервью.

– Он пожелал узнать, как мы познакомились.

Марк задумался, вилка замерла на полпути ко рту.

– Как мы познакомились, я не помню, – проговорил он.

– Помнишь-помнишь. Ты пришел к нам в колледж. У всех нас была возможность с тобой поиграть.

– А, да, точно, – сказал он с видом гораздо более заинтересованным в том, что подцепил на вилку.

– Я была лучшей, – сказала Лорна, ожидая, что Марк подтвердит это кивком. Не подтвердил. – По крайней мере, ты говорил, что я лучшая.

– Конечно, ты была лучшей, – жуя, сказал он.

– И потом мы пошли выпить. Ты спросил меня, какой твой альбом нравится мне больше всех, и я сказала, что до того дня о тебе ничего не слышала.

– А вот это я помню. Меня очаровала твоя прямота и ужаснула твоя дремучесть – в равной мере.

– И потом мы… оттуда и далее.

“Оттуда и далее” означало, что на следующей неделе они играли вместе несколько часов в квартире в Мозли, где Марк в то время ночевал. Затем они начали записываться – удаленно: Марк слал ей файлы из своей домашней студии в Эдинбурге, а Лорна дома добавляла партии контрабаса. Так у них накопилось несколько часов музыки, которую в итоге свели в семидесятиминутный альбом для Маркова австрийского лейбла, и в процессе у них сложился стиль, в котором медленный амбиентный бубнеж, который Марк медитативно извлекал из своей гитары, подкреплялся и обогащался Лорниным вкладом на контрабасе – Лорна рассматривала его как мелодический инструмент, нередко задействуя смычок. Столь стремительно превратиться из многообещающей студентки в записывающуюся музыкантшу оказалось для Лорны чем-то потрясающим, но дело в том, что их дуэт оказался удачным – они с Марком попросту сразу же подошли друг дружке, и пусть британская пресса ими не заинтересовалась и дома концерты устраивать удавалось с трудом, продажи у их первого альбома в остальной Европе были очень даже заметные, а теперь и сами музыканты оказались в Вене, наступил первый день их шестидневных гастролей, и они стремились воссоздать вживую звучание своих студийных записей. В тот вечер, когда Марк отыгрывал очередное соло примерно на середине их сета, Лорна, глядя на него сбоку сцены, размышляла в который раз, как этот человек – этот толстый, небрежно одетый и вообще несколько сомнительного вида пошляк – умел, когда хотел, творить музыку, словно ангел, пальцами и педалями извлекая из своей гитары звуки целого оркестра, заполняя пространство сложными гармониями и обертонами, дробными ходами мелодий, и они держали молодую публику в некоем экстатическом трансе.

– Несчастное мудачье сегодня собралось, – сказал он Лорне, когда они сели после концерта ужинать.

– О чем ты говоришь? Они остались в восторге.

– Я не чувствовал, что мы от них много чего получаем в ответ, – сказал он. – Я в морге публику видал живее.

Сузанне совершенно откровенно оторопела – словно поведение публики было ее личной ответственностью, и Лорна бросилась ее успокаивать:

– Не обращайте внимания. Замечательная была публика. Замечательный вечер. Это он так благодарность выказывает, хотите верьте, хотите нет.

За ужином к ним присоединился Людвиг, хозяин лейбла. Он привел их в ресторан под названием “Кафе Энглэндер”, хотя ничего слишком уж английского в нем не нашлось: еда австрийская, порции щедрые, в том числе шницель – когда его подали, смотрелся он более чем удовлетворительным даже для Марковых аппетитов.

– Вы гляньте, – произнес он, сверкая глазами. – Вы только гляньте на него!

Сузанне и Людвиг просияли, гордые тем, что их национальная кухня вызвала такой восторг. И лишь Лорна, вновь заказавшая салат, вид имела осуждающий.

– У тебя тут три четверти теленка, – сказала она ему вполголоса, чтобы остальные не услышали. – Таким, как ты, ничего такого, как это, нельзя.

– Таким, как я? – переспросил он, наворачивая картофельный салат. – В смысле, таким раскормленным?

– Я этого не сказала. Раскормленным я бы тебя ни за что не назвала.

– Правильно, – сказал Марк. – Потому что я не раскормленный. Мой врач считает, что у меня морбидное ожирение.

После почти двух часов столь насыщенного выступления Марк с Лорной предпочли бы легкую и непринужденную беседу, но выяснилось, что Людвигу это не свойственно. Ему было под шестьдесят, он носил стильную седую шевелюру и коротко подстриженную бородку, имел острый ум и изящную и точную манеру выражаться. Всего через несколько минут он уже расспрашивал их о положении дел в британской политике.

– Как вам известно, Марк, я преданный англофил. В Лондон я впервые приехал в 1977 году, в разгар панка. Музыка эта мне не очень понравилась, а вот мировоззрение очаровало – молодого человека, выросшего в Зальцбурге, ультраконсервативном городе без всякой контркультуры, насколько мне было известно. Помню, в тот год случился серебряный юбилей Королевы, и одно время казалось, будто все поют либо государственный гимн, либо “Боже, храни Королеву” “Секс Пистолз”. В некотором смысле замечательно красноречиво это говорило о вашем национальном характере – эти две песни одновременно у всех на устах. По-моему, примерно тогда же я смотрел фильм из бондианы – “Шпион, который меня любил”[3] и слушал, как публика ликовала, когда раскрылся парашют Бонда и все увидели Союзный гюйс. Опять-таки, до чего по-британски! Одновременно льстить себе и смеяться над собой. Я пробыл в Лондоне три месяца и под конец влюбился во все, с чем соприкоснулся, – в британскую музыку, британскую литературу, британское телевидение, чувство юмора, мне даже начала нравиться тамошняя еда. Я почувствовал, что есть в этом месте энергия и изобретательность, с какой не сталкиваешься больше нигде в Европе, и все делается без чувства собственной важности, с этой необычайной иронией, уникально присущей британцам. И то же самое поколение теперь… что? Голосует за Брекзит, за Бориса Джонсона? Что с ними случилось?

Не успели Марк с Лорной найтись с ответом на этот трудный вопрос, Людвиг продолжил:

– И не один я так думаю. Мы все задаемся этим вопросом. Мы же об умной стране толкуем, как вы понимаете, – о стране, на которую мы когда-то равнялись. А этот ваш поступок принижает вас в наших глазах, вы смотритесь слабее и отчужденнее, и вам это, похоже, очень даже по нраву. И тут же назначаете начальником этого шута горохового. Что вообще происходит?

Глянув на Лорну, Марк отозвался:

– Ну, с чего тут начать-то?

– Думаю, сперва, – произнесла Лорна, – стоит сказать, что Лондон и Англия – не одно и то же.

– Разумеется, – сказал Людвиг. – Это я понимаю.

– Англия и все остальное Королевство – тоже, – добавил Марк. – Я в Эдинбург не просто так переехал.

– И это я понимаю. И все-таки сердцем вы же англичанин, верно?

– Я так себя не определяю. Это не сущностное мое самоопределение.

– Сдается мне, – проговорила Лорна, тщательно подбирая слова, – что “типичного англичанина” вообще не существует.

– Ну, я бы хотел такого отыскать, если б мог, – сказал Людвиг. – А когда найду, задам два вопроса: этот новый путь, который вы избрали в последние несколько лет, – почему вы его избрали? И почему вести вас этим путем вы поставили именно этого человека?

И как раз тут у Сузанне зажужжал мобильник. Она взяла его, просмотрела сообщение.

– Ух ты, – сказала она. – Похоже, вы очень вовремя.

– В каком смысле?

– Сообщают с площадки. Они закрываются с завтрашнего дня – приказ городских властей. Далее никаких публичных событий. Никаких собраний больше чем на пятьдесят человек.

Остальные выслушали сказанное молча. Настроение вдруг сделалось сумрачным.

– Что ж, это было неизбежно, – проговорил Людвиг. – Не первый день обсуждается.

– По крайней мере, не полный локдаун, как в Италии, – сказала Сузанне.

– Это еще впереди, – заверил ее Людвиг.

– Куда нам завтра предстоит ехать? – спросил Марк. – В Мюнхен?

– Я утром первым же делом свяжусь с площадкой, – сказала Сузанне, – и сообщу, что они говорят. Но, я уверена, никаких затруднений не возникнет.

Лорна вновь принялась за свой салат и сделала пару глотков белого вина. Оно оказалось слаще, чем Лорна привыкла, и проскользнуло внутрь, как мед. Она оглядела ресторан и отметила про себя, до чего прекрасный это миг, до чего отличен он от ее жизни в Хэндзуорте, до чего отличен от ее обыденной рабочей жизни – мир радушных лиц, родственных душ, изящества и Gemütlichkeit[4]. Понадеялась, что этот мир у нее не отнимут, пока она не успеет им насладиться.

* * *

Наутро Сузанне приехала к ним на Хауптбанхоф – посадить на поезд до Мюнхена, отходивший в 8:30. Вид у нее делался все более обеспокоенный. В турне у Марка с Лорной предполагалось еще пять концертов: Мюнхен, Ганновер, Гамбург, Берлин и Лейпциг. Теперь уже казалось вероятным, что какие-то, скорее всего, отменят, пусть каждая немецкая земля и принимала подобные решения самостоятельно, по собственному разумению.

– Беда в том, что стоит кому-то одному ввести ограничения, как остальные сочтут, что им тоже так надо. Меня рядом не будет, чтобы все улаживать.

– Разберемся, – сказал Марк. – Если площадки закроются, просто оденемся потеплее и сыграем под открытым небом. Сделаем концерт без электричества. Марк Ирвин и Лорна Саймз, акустика.

– Ой, как жалко будет пропустить! – сказала Сузанне.

– А мы запишем, и вы сделаете концертник.

Она храбро улыбнулась, а затем вроде подалась вперед, чтобы обнять Лорну на прощанье, как обняла ее, приветствуя в аэропорту всего полтора суток назад. Но в последний миг обе передумали и обменялись неловкими жестами, которые теперь уже стали привычными, – стукнулись локтями, такое вот блеклое подобие нормального человеческого соприкосновения. Марк отказался играть в эти игры. Он сгреб Сузанне в охапку, притиснул ее к своему мягкому, выпирающему пузу и сжимал в объятиях секунд десять.

– Простите, никакой дурацкий вирус не помешает нам выразить чувства, – сказал он. – Вы всё устроили здорово. Приглашайте нас при любой возможности, ладно?

– Конечно. Все скоро вернется в свою колею, и мы вас опять позовем.

– Отлично.

Марк поцеловал ее в лоб, а затем они с Лорной взялись за тяжкий труд загрузки инструментов в поезд.

Дорога заняла четыре часа, и Лорне понравилась вся поездка, до последней минуты. Ярко светило солнце поздней зимы, когда они пересекли границу Австрии и вкатились в Германию, пейзаж переменился, преобразился, и Лорна по-туристски наделала несколько десятков снимков заснеженных баварских Альп, городков и деревень, угнездившихся между склонами. Парочку отправила Донни и бабуле, но ни тот ни другая не отозвались. Напротив нее у окна дремал Марк, время от времени всхрапывая и от этого резко просыпаясь. Лорна подозревала, что прошедшей ночью выспаться Марку не очень-то удалось. В гостиницу он с ней после ужина не вернулся – нашел через мобильное приложение для сетевых знакомств какого-то мужика и отправился на встречу с ним куда-то в клуб. О дальнейшем Лорна предпочла не расспрашивать.

Рядом со спящим Марком сидела опрятная, хорошо одетая женщина, листавшая немецкую версию журнала “Вог”. Лорну заворожило, до чего трудно даме оказалось листать страницы, поскольку руки у нее были в тонких кожаных перчатках. В вагоне было тепло, пальто и жакет дама сняла, но при этом в перчатках просидела всю дорогу.

* * *

Вирус преследовал их по всей Германии. В Мюнхене, Ганновере, Гамбурге и Берлине удача не изменяла: площадки оставались открытыми вплоть до их концертов, хотя все четыре закрылись наутро после. Каждый вечер порядок был один и тот же: саундчек, далее концерт, затем быстрый ужин с устроителями. Что ни ужин, разговоры всякий раз возвращались к вирусу, к новым мерам, объявленным властями, к новым фразам вроде “социальной дистанции” и “коллективного иммунитета”, которые все теперь употребляли заправски, к новой эпидемии нервных шуток насчет мытья рук, локтевых приветствий и отмены рукопожатий, к пугающим сводкам о локдауне в Ухане, к рассуждениям о том, как Италия справится с локдауном и не последуют ли за ней прочие европейские страны. Разговоры эти были преимущественно непринужденными и беззаботными, со скрытой изумленной настороженностью, с ощущением, что обсуждаемое не может происходить на самом деле или надвигаться неотвратимо. Хозяева концертных площадок едва справлялись с куда более непосредственными практическими трудностями: сколько продлятся эти закрытия, как оплачивать работу персонала и аренду, хватит ли денег на счетах, чтобы держаться, пока тянется неминуемый кризис. Разговоры тревожные, если вдуматься, но благодаря вину, еде, смеху и человеческой теплоте они получались не просто сносными, но и приятными.

Берлинский концерт сложился, вероятно, лучше всех. В тот вечер Марк играл особенно вдохновенно. Словно знал, что это выступление будет у них в ближайшее время последним, и потому превзошел самого себя, полностью растворившись в музыке, отдавшись ей целиком, с такими погруженностью и самозабвением, какие Лорне казались невозможными.

Была его игра и щедрой – щедрой к Лорне. Как контрабасистке роль ей отводилась всего лишь поддерживающая, но он никогда такого не допускал, неизменно давая ей почувствовать себя равной партнершей. Однако в тот вечер она знала, что он играет на другом уровне и ей ни за что не дотянуться до его терпеливой, неспешной инвенции, до его чудесного потока идей. И ладно. Выступать с ним уже было почетно. Они играли в странном месте – в подвале магазина звукозаписей в бывшем Восточном Берлине, неподалеку от телебашни. Помещалось туда человек семьдесят, и народу набилось битком. Раз-другой Лорна ловила себя на том, что смотрит на толпу молодых берлинцев, притиснутых друг к дружке вплотную, и думала о том, как они вдыхают и выдыхают, прикасаются к стульям, к которым прикасались другие люди, и даже иногда покашливают, и Лорна замечала, что может вообразить себе, как этот крошечный смертоносный организм, о котором они только что узнали, перескакивает с человека на человека, от одного хозяина к другому, ищет себе очередное место обитания, очередную возможность расплодиться и наброситься. В такие мгновения она понимала, что теряет сосредоточенность и подводит Марка, нарушая договор доверия, какой существует между двумя музыкантами, импровизирующими на сцене. И потому она поспешно брала себя в руки и старалась играть дальше с новой включенностью. Раз-другой они с Марком совпадали: апогеи их пыла сливались воедино, и тогда – всего на несколько секунд – достигалось нечто волшебное, и в те драгоценные мгновения публику и исполнителей возносило, время останавливалось и по залу растекалось нечто похожее на блаженство. Лорна жила ради этих мгновений, но, бывало, такого не случалось ни разу за весь концерт. В тот вечер в Берлине они были благословлены: нирвана мимолетно оказалась в пределах досягаемости, и когда они после концерта отправились за едой, улет не закончился ни у кого.

Однако наутро, когда Марк с Лорной добрались до Лейпцига, в гостинице их ждала записка. В тот вечер концерт – последний в их турне – отменили.

Несколько сдувшись, они стояли в вестибюле и чувствовали себя по-дурацки. Лорна вцепилась в исполинский глянцевитый футляр со своим инструментом, одни лишь размеры которого казались как никогда несуразными.

Позвонили Сузанне, та посочувствовала.

– Я же говорила, что, скорее всего, так и будет, – сказала она. Предложила перебронировать им вылет на тот же день, но они понимали, что это потянет за собой дополнительные расходы, которые компании не по карману.

– Незачем, – сказал Марк. – Мы просто поотвисаем и вылетим завтрашним рейсом, на который вы нас посадили. Не волнуйтесь за нас, мы в порядке. Сходим погуляем, посмотрим сегодня город.

Лорна понимала, что именно этим и следовало бы заняться, но воодушевления отыскать в себе не смогла. Ясно было, что в заданных обстоятельствах им повезло, очень повезло почти завершить гастроли, потеряв всего одно выступление, и все же разочарование оказалось сильно. Она отпустила Марка гулять – кто знает, в какие переулки прогулка его заведет, – а сама осталась в гостинице и переключала телевизор с канала на канал, пока не решила напоследок позвонить бабуле. Новости о вирусе сделались откровенно тревожными. У Лорны даже зародилась некая паранойя – не подцепить бы, не надо бы приближаться к людям, жать им руки, позволять на себя дышать. А бабуле восемьдесят шесть, и пусть она в хорошей форме и здорова (не считая аневризмы), тем не менее, если она это подхватит, велика вероятность, что ей придется тяжко. Отношение к вопросам здоровья у нее нынче, похоже, было самое наплевательское, и Лорна сочла, что, наверное, пора внушить бабуле, до чего в ближайшие недели важно беречься.

На сей раз скайп в кои-то веки прогудел всего раза три-четыре, и на другом конце ответили. И на сей раз в кои-то веки не высокий сморщенный бабулин лоб возник в тряском поле зрения, а лицо Питера – младшего брата Лорниного отца, – полностью обозримое и идеально центрированное на экране.

– О, привет, – сказала она. – Я не знала, что ты гостишь.

– Решил сегодня утром вот буквально, – сказал он.

– Приехал на машине из Кью?

– Да, где-то час назад.

Дядя Питер жил один в домике ленточной застройки примерно в полумиле от Кью-Гарденз на юго-западе Лондона. До матери ему было ехать часа два, но он довольно регулярно проделывал этот путь – раз в две-три недели. Овдовела она больше семи лет назад и пусть наконец к этому и попривыкла, он знал – и Лорна знала, – что иногда одиночество казалось ей почти непереносимым. Питер чувствовал, что это его долг – навещать мать при любой возможности.

– Ты с бабулей хотела поговорить? – спросил он. – Сейчас позову.

Лорна осталась глазеть в экран, тот пустовал, пока крупное красивое кошачье в шубе с ярким коллажем черных и белых пятен не вскочило на стол и не вперило в камеру обличающие зеленые глаза, после чего развернулось и открыло Лорне беззастенчивый вид на свой зад.

– Чарли, брысь со стола! – послышался голос Питера, показалась рука, сгребшая недовольное животное, бабулиного преданного компаньона, и убравшая его с глаз долой. Затем экран, повернутый горизонтально, заняли два лица. Бабуля с виду была очень довольна собой. Глаза счастливо блестели – ее младший сын был рядом. Чувствовалось в этом некое торжество.

– Ты посмотри, кто у меня на пороге возник нынче утром, – сказала она.

– Как прекрасно, – сказала Лорна. – Надолго?

– Ты же на ночь останешься, правда? – спросила бабуля у Питера.

– О да. – Затем Питер спросил Лорну: – Так и где ты сейчас?

– В Лейпциге, – ответила она. – А вот концерт сегодня отменили.

– Ох ты! Не из-за вируса же?

– Сейчас тут всё закрывают, по всей Германии.

– Ты поосторожней, – сказала бабуля. – Никаких микробов не вдыхай. И руки мой все время. Вот что надо делать, кажется. Все время мыть руки.

– У меня концерт через две недели, – сказал Питер. – Интересно, получится ли.

– Ты же все равно завтра домой? – спросила бабуля.

– Да.

– Донни, наверное, будет счастлив, что ты возвращаешься целая-невредимая. Чем собираешься заниматься остаток дня?

– Не знаю.

– Сходила бы проведать семейные склепы, – неожиданно произнес Питер.

– Что?

– У нас в Лейпциге родственники похоронены где-то.

– Да?

– Да. Правильно же, мам?

– Ну, это я не знаю. Но твой прадед, – сказала она, обращаясь уже к Лорне, – был немцем.

– Правда? – переспросила Лорна. – Твой отец, в смысле?

– Нет, не мой отец. Дедушкин.

Питер вмешался с поправками:

– Не отец. Его дед.

Бабуля на миг растерялась, а затем согласилась:

– А, да. Дедов дед.

– То есть мой прапрадед, – сказала Лорна.

Бабуля обратилась к Питеру за подтверждением:

– Правильно?

– Правильно. Ты имеешь в виду Карла.

– Он самый. Карл. Дедушка Джеффри.

– И он был из Лейпцига? – уточнила Лорна.

– Ой, этого я не помню. У него был немецкий акцент. Я едва могла понять, что он говорит.

– Да, он был из Лейпцига, – рьяно подтвердил Питер. – Я составлял семейное древо.

– Как его звали? – спросила Лорна, внезапно воодушевившись затеей прогулки по старым кладбищам и посещения могил забытых предков.

– Шмидт, – сказал Питер. – Карл Шмидт.

– Ох, – сказала Лорна. – Не очень-то оно сужает поиск.

– Не особо. Иголка в стоге сена, в общем.

– Думаю, просто схожу в музей или куда-нибудь еще.

– Хорошая мысль.

– Ну, будь осторожна, – сказала бабуля. – И руки все время мой, ради всего святого.

Они попрощались, и бабуля отправилась на кухню готовить чай – третий чайник с тех пор, как приехал Питер. Сын двинулся за ней и встал у кухонного окна, пока мама возилась с кружками и чайными пакетиками. Оглядел сад – цветочные клумбы, за беготню по которым в детстве ему влетало; наклонный прямоугольник газона, с которого Питер катался на санках, когда б ни соизволял выпасть снежок; раскидистый сумах, чьи скелетоподобные ветви и лаймово-зеленые листья он так пристально изучил за долгие послеполуденные часы чтения и грез, – весь этот миниатюрный пейзаж, знакомый во всех подробностях с тех пор, как Питеру исполнилось десять лет, и почти не менявшийся за все последующие сорок девять. Семья переехала сюда в 1971-м. До этого они жили в нескольких милях отсюда – в Борнвилле, где мать родилась и провела свое детство. Этот дом она теперь никогда не оставит, Питер не сомневался, пусть он для нее и чрезмерно огромен. “Тут я и помру”, – уже начинала поговаривать она, очевидно полагая, что это событие все ближе и ближе. Рядом с ее сердцем набухала аневризма аорты. Мало-помалу, миллиметр за миллиметром, год от года. Неоперабельная, как сообщил бабуле врач.

– Она лопнет? – спросила у врача она.

– Может, – ответил врач. – Через год, или через два, или через пять, или через десять. Как повезет.

– А что происходит, когда лопается? – спросила она.

– Происходит то, – ответил врач, – что мы называем летальным исходом.

С тех самых пор она стала именовать аневризму “часовой бомбой”. Ничего с этим не поделаешь, надо просто жить дальше, проклиная то, что с аневризмой нельзя водить автомобиль, и надеяться на лучшее. Или надеяться, что доконает тебя что-то другое – из-за возраста же что-то тебя доконает, верно? Скорее раньше, чем позже. О будущем бабуля размышляла мало, но не застревала и в прошлом, жила текущим мгновением, и эта стратегия исправно служила ей бо́льшую часть века.

Тем не менее Питера изводила эта вот склонность матери жить только ради настоящего. С недавних пор он пал жертвой одержимости семейной историей, возникла она в нем со смертью отца и набрала обороты после того, как Питер остался без пары и с избытком свободного времени. Он рылся в сетевых архивах и перебирал бумаги дома у матери при каждом визите к ней, однако ресурс, которым он по-настоящему желал воспользоваться, – материна память, а с ним работать оказалось трудно. Не потому что маме она отказывала, а потому что прошлое, судя по всему, не представляло для нее никакого интереса. Теми крохами сведений, какие ему удавалось добыть, она делилась неохотно, но, как ни крути, осталась последней выжившей в ее поколении, единственной, кто мог вспомнить семейные истории 1950-х и 40-х годов. Что могла она рассказать, например, о забытом Карле Шмидте, деде ее покойного мужа, при загадочных обстоятельствах приехавшем в Бирмингем в 1890-е и прожившем там, пока шли обе мировые войны, в которых агрессором выступала его родная страна? Какую позицию он занимал? Что за человек был?

– Ой, да я не помню о нем почти ничего, – сказала она. – Я была очень молода. Он казался суровым и страшным. Я боялась его до смерти.

Сидя в кресле у эркерного окна и держа на коленях Чарли, урчавшего в пятне солнечного света, она потянулась к “Дейли телеграф”, раскрытой на странице с кроссвордом.

– Ну-ка давай, – сказала она. – Семь по горизонтали, “Модно одетый человек”, пять букв, начинается с “ф”.

Вопиющая попытка сменить тему, и Питер не собирался ей потакать.

– Что-то же ты наверняка помнишь, – сказал он.

– “Франт”, – сказала бабуля и вписала слово карандашом.

– В смысле, когда ты с ним познакомилась?

Она вздохнула, понимая, что Питер, если уж взялся ей с этим докучать, в покое не оставит.

– Ну, это я, конечно, помню.

– Когда?

– В конце войны.

– То есть году в 1944–45-м?

– Ой нет, я про самый конец говорю. – Она осторожно отхлебнула чай – все еще слишком горячий. – Сразу после того, как война кончилась, – пояснила бабуля. – Про День победы в Европе и прочий сыр-бор.

Событие первое

День победы в Европе

8 мая 1945 года

1

Воздух не пах шоколадом – шоколад был в воздухе. Как-то называть фабрику, стоявшую в центре деревни, было незачем. Ее просто звали Фабрикой. На Фабрике делали шоколад. Шоколад здесь делали шестьдесят с лишним лет. Джон Кэдбери открыл первую лавку в центре Бирмингема еще в 1824-м, продавал там молотые бобы какао для горячего шоколада: как и его братья, он был приверженным квакером и считал этот напиток не только питательной составляющей завтрака, но и здоровой заменой алкоголю ближе к вечеру. Дело устойчиво шло в гору, работников прибавлялось, фабричные территории расширялись, и вот в 1879 году его сыновья решили перенести в Бирмингем все производство целиком. Земля, которую они выбрали, представляла собой в то время холмистые луга. Видели они это так: промышленность и природа должны сосуществовать в гармонии, в симбиозе, опираясь друг на друга. Поначалу производство было невелико. Одноэтажное кирпичное здание, залитое светом с трех сторон – обширные окна открывали вид на окрестные зеленые просторы. Рядом с фабрикой обустроили спортивные поля, сады и детскую игровую площадку. Отсюда центр города казался далеким. Это место звалось деревней и ощущалось деревней. Рабочим приходилось преодолевать не одну милю туда и обратно, и приезжали они на железнодорожную станцию, в те дни носившую название “Стёрчли-стрит”. Такое положение дел невесть сколько продолжаться не могло: к концу XIX века число нанятых на Фабрике выросло с двух сотен до более чем двух с половиной тысяч. В 1895 году компания прикупила еще земель, прилегающих к фабричным зданиям, и вскоре рабочие смогли пользоваться дополнительными местами отдыха и крикетной площадкой. Однако устремления семьи Кэдбери простирались шире. Они воображали себе жилье: недорогие дома, добротные, с просторными садами, где благоденствовали бы деревья, росли бы фрукты и овощи. Сердцевиной проекта по-прежнему оставалось квакерство, а цель стояла такая: “Улучшить условия для рабочего класса и трудового народа в Бирмингеме и вокруг него, обеспечив его улучшенным жильем, с садами и прилегающими общинными территориями”. При всяком удобном случае они покупали и покупали земельные участки в этой провинции к югу от Бирмингема, решительно настроившись не позволять накладывать на эти земли лапу застройщикам менее дальновидным и более жадным до барышей. И вот так деревня прирастала, ширилась, простиралась далее, выбрасывала побеги, цвела, словно растение, пока не покрыла собою сотни акров и не накопила в себе более двух тысяч домов; многие из них, но не все, обжили рабочие Кэдбери, и пусть со всех сторон обступали деревню другие, более привычные предместья – Стёрчли и Коттеридж, Смолл-Хит и Кингз-Хэд, Кингз-Норт и Уэст-Хит, Нортфилд, Уили-Касл и Селли-Оук, – деревня своего характера не утратила. В середине ее размещалась зеленая площадь. Рядом располагалась начальная школа с часовой башней, а в ней – знаменитый карильон. Мимо школы шли Вудбрук-роуд, Торн-роуд и Линден-роуд – тракты эти, как бы ни запруживало их транспортом в последующие годы, всегда хранили покой, пасторальную память о тени и густой листве, запечатленные в самих названиях этих дорог[5].

Как же следует назвать его, это особое место? Можно было б счесть, что людям, наделившим его именем, деревня и все ее приюты, спортивные площадки, миниатюрный пруд с лодками и крикетисты в белой фланели казались воплощением архетипа английскости – едва ли не пародией на нее. Ручеек, вившийся прямо посреди селения, назывался Борн, и многие ожидали, что имя деревне будет Борнбрук. Но деревню породило предприятие, и предприятие это продавало шоколад, и даже в сердцах самих Кэдбери, этих зачинателей британского шоколадного производства, таилось остаточное чувство неполноценности родного продукта по сравнению с материковыми соперниками. Не было ли в изысканнейшем шоколаде чего-то сущностно, прирожденно европейского? Сами бобы, разумеется, всегда прибывали из удаленных уголков империи – тут ничего небританского, – однако превращение их в съедобный шоколад изобрел голландец, и повсеместно была признана истина – пусть и негласно, – что высоты, близкие к совершенству, в изготовлении шоколада освоили французы, бельгийцы, швейцарцы. Если уж состязаться шоколаду Кэдбери в этом поле, следует придать ему такую торговую марку, чтобы в ней слышался отзвук европейской утонченности, материкового изыска.

А потому, решили они, Борнбрук не подойдет. Выбрали вариацию по мотивам. Борнвилл. Название деревни не только основанной на шоколаде, не только ему посвященной, но поистине рожденной из грезы о шоколаде.

2

К утру понедельника 7 мая однозначных новостей по-прежнему не было. Война вроде бы завершилась, но мир пока не начался. Людям не терпелось, все ждали объявления. Предполагалось ли, что все выйдут на работу? Когда позволено будет праздновать? После едва ль не шести лет самопожертвования и обездоленности уместно же спеть сколько-то песен, посидеть у костров, а пабам не закрываться допоздна? Разговаривая через забор, сосед Сэмюэла мистер Фартинг сказал, что это клятое позорище какое-то, простите мой французский, и Сэм согласился, сказав, что правительство нарвется на неприятности, если не даст всем продохнуть и погулять день-другой. Люди припомнят, когда придет время выборов-то.

Насчет политики у Долл взглядов уйма, но участвовать в таких разговорах ее не приглашали. Пока ее муж и мистер Фартинг наводили в мире порядок, стоя у забора на задах, она сверилась с напольными часами в коридоре и отправилась за метлой в кладовку под лестницей. Долл – человек привычки. Без четверти одиннадцать во всякий будний день она отправлялась мести крыльцо, и причина для этого у нее была вполне предметная: именно в это время у детей в школе через дорогу случалась переменка. Долл нравилось выбираться на улицу как раз перед этим, и перво-наперво в ее распоряжении оказывалось несколько минут, когда можно упиться свойственной этому утреннему часу привычной звонкой тишиной Борнвилла. Затем долетал звон учительского колокольчика, и тут же начиналось: постепенно прибывал гомон пронзительных голосов, поначалу приглушенный и неразборчивый, а затем вдруг – во всю глотку, когда распахивались парадные двери школы и восемьдесят семь детишек с грохотом высыпали на игровую площадку. Долл обожала тишину, укрывавшую ее деревню почти весь день, но звуки ближайшей четверти часа обожала даже крепче. Любила она слушать, как перекликаются дети, зовут друг друга по именам, их пронзительные крики в избыточной взбудораженности, их детские песенки, и дразнилки, и игры в классики. Не то чтобы все это можно было отчетливо разобрать или отделить одно от другого – все сливалось в единый хор, в милое беспорядочное попурри детских голосов (хотя Долл знала – и это существенно добавляло к ее удовольствию, – что был где-то там и голос ее дочки, пусть его и не разобрать). Стоя на крыльце с метлой в руке, слушая далекий гомон детских голосов, Долл чувствовала, что одновременно обитает и в прошлом, и в настоящем, и в будущем: он напоминал ей детство, ее школьные годы тридцать лет назад, маленькую церковную начальную школу в шропширском Уэллингтоне – воспоминание древнее, но яркое, – однако напоминал он ей и о том, что эти кричащие и поющие дети станут теми, кто на своих плечах вынесет ближайшие годы, восстанавливая страну после шестилетней трепки, отправляя память о войне на покой. Прошлое, настоящее и будущее – вот что слышала она в звуке детских голосов с игровой площадки на утренней перемене. Словно набегающая приливная волна бурливой реки, далеким контрапунктом “ших, ших, ших” метлы по ступеньке, бестелесный голос шепчет ей на ухо, вновь и вновь, заклинание: все меняется, и все остается прежним.

* * *

Человек привычки, Долл без четверти одиннадцать вышла на крыльцо и назавтра, хотя знала, что детей на сей раз не услышит. Школы сегодня закрыты. И тем не менее борнвиллская тишина казалась глубже обычного – даже в это эпохальное утро. Объявление наконец прозвучало по радио: два дня ликования. Но всяк, ожидавший увидеть пьяный разгул или внезапные пляски на мостовых этих сдержанных, обсаженных деревьями улиц с вереницами спокойных, безмятежных домов, оказался бы разочарован. Дороги, если уж на то пошло, были пустынней обычного. Тишина, если уж на то пошло, была еще абсолютнее. Не нарушалась, пока Долл не закончила подметать и не собралась вернуться в дом: в тот миг она услышала шаги и, обернувшись посмотреть, кто там, увидела, что мимо шагает мистер Такер из дома № 18. В котелке, а также в толстенном шерстяном пальто, невзирая на жару.

– Доброе утро, мистер Ти, – сказала она, желая поболтать. – Что это вы нынче нарядились в рабочую одежду? Вам разве не сообщили?

– Нет, не сообщили, – ответил он чопорно, словно бы вечно негодуя. – Я, как обычно, поехал трамваем в Город и, лишь добравшись до конторы, обнаружил неладное. Двери на замке, никаких объяснений. Хоть объявленье бы на двери – уже что-то. Минутное дело.

– Какая жалость. Зря проездили. Наверное, они думали, что все всё услышали по радио.

– Радиоприемником не располагаю, – сказал мистер Такер.

– А, вон что. У вас два дня отгулов, можете веселиться вместе со всеми. В Роухите сегодня вечером будут жечь костер.

– Найду себе занятие получше, – сказал мистер Такер. – Это нетрудно.

Мистер Такер собрался было двинуться дальше, но тут даже он заметил, что в облике Долл было нечто необычное, и не смог удержаться от вопроса:

– Миссис Кларк… что это, позвольте спросить, у вас на голове?

Он имел в виду газетный лист, сложенный в незатейливое треугольное нечто, украшенное красными, белыми и синими карандашными полосами и сидевшее у Долл на темно-рыжих волосах.

– Это шапка, – сказала она. – Мэри их все утро делала. Хотите, попрошу ее вам такую же сделать?

– Спасибо, нет, – ответил он. – Понимаю, время праздновать, но все же существует и достоинство. Достоинство в любых обстоятельствах.

Мистер Такер отправился дальше, слегка споткнувшись о корень липы, выперший из-под мощения. Он попытался сделать вид, будто этого не произошло, и продолжил свой путь, а Долл изо всех сил постаралась не рассмеяться. Смотрела вслед его удалявшейся фигуре, размышляя о том, до чего он все же загадочный субъект, однако безобидный, живет себе один в восемнадцатом доме, никакого шуму от него, никакого безобразия, сад содержит в порядке, прибранным, все наличники на окнах и на дверях каждые два-три года покрывает свежей краской. Повезло Долл с соседями, вот правда. Борнвилл – высококлассное предместье. Люди тут на голову выше прочих, и это было важно для Долл – она не ощущала никакого противоречия между тремя своими предметами веры: христианством, социализмом и снобизмом.

Она увидела, как мистер Такер открыл парадную дверь и, перед тем как скрыться внутри, обернулся и бросил последний неодобрительный взгляд на бумажную шапку соседки. Шаги его были почти беззвучны, однако теперь, когда он скрылся из виду, вновь чуть ли ни мгновенно низошла эта абсолютная и жутковатая тишина.

До чего странно сегодня в деревне. Всем, казалось, не по себе, все и взбудоражены, и утомлены, словно их раздирало между радостью от того, что война завершилась наконец, и позволением признать, до чего тяжким испытанием она была, а вслед за этим признанием погрузиться в усталую подавленность. Сама Долл не находила себе покоя. Ждала вечернего костра в Роухите, но, помимо этого, чем еще им занимать себя? Как полагалось идти этому дню? Сэму велели взять отгул, и он теперь сидел в гостиной, погрузившись в юмористический журнал с картинками, взятый у Мэри. Вернувшись в дом, Долл подсмотрела за ним, выглянув из-за двери в гостиную, и раздосадовалась поначалу, что он развалился в кресле, не замечая ее присутствия, взгляд вперил в рисованную историю для десятилеток, но смягчилась, заметив улыбку у него на лице, сияние детской радости в глазах, – он следил за свежими похождениями Доблестного Дэна и несусветным потреблением “коровьих лепех”[6]. Порадовалась она, что в душе он, как и прежде, мальчишка и заслуживает чуточки дурацкого удовольствия – после всего, что пережил за последние несколько лет, после всех ночей, проведенных не в тепле и уюте дома рядом с Долл, а на крыше Фабрики, откуда следили за пожарами в городе, когда налетали самолеты. (Большинство ночей не муж лежал рядом с ней в постели, пристроившись к изгибам ее тела, как тому и следует быть, а Мэри свертывалась клубочком и прижимала Малыша Теда к медленно вздымавшейся и опадавшей груди, погружая Долл в неохотный сон мерным приливом и отливом своего невинного посапывания.) А потому не упрекнула она его, а лишь сказала, подначивая:

– Наверстываешь упущенное, так?

Сэм с виноватым испугом отложил журнал.

– Ты же говорил, что намерен взяться за книжки по истории. И еще разок попробуешь дочитать “Войну и мир”.

– Так и есть. Вот только улучу минутку.

Долл взяла журнал.

– “Бойкий Кот”[7], – прочла она, а затем повторила напечатанное на картинке с обложки: – “Бойкий в салки стал играть, и долетели слухи, что главный приз он получил, последовав за нюхом”. – Она бросила журнал мужу на колени. – Взрослый человек – а читаешь такое!

– Ты за этим пришла? Чихвостить меня?

– Нет, я пришла глянуть, чем Мэри занимается. Она вроде шапки делала.

– Доделала. Ушла в сад.

– Ну, нечего ей там прохлаждаться. Есть чем заняться.

– Да ради всего святого, женщина, – вскричал Сэм в отчаянии, – сегодня особый день. Всем полагается праздновать.

– Ну, миссис Баркер явится в половине шестого, как и во всякий вторник. А я уже несколько дней не слышала, чтоб Мэри репетировала. – Она подошла к пианино, подняла крышку банкетки и достала ноты. – Ты посмотри! Она к Бетховену даже не прикасалась.

Сэм неохотно отложил журнал и встал.

– Я с ней потолкую, – сказал он. Долл в это вмешивать ни к чему. Она девочку только расстроит, а дальше жди ссоры.

С трубкой в руке он прошел коридор, кухню и затем маленький застекленный тамбур, который они помпезно именовали “верандой”, и оказался в саду. Мэри сидела под яблоней на неказистой деревянной скамейке, несколько лет назад спроектированной и сколоченной лично Сэмом, – что поразительно, конструкция пока не рухнула и не развалилась. С трехмерными предметами у Сэма получалось так себе, талант у него был в рисовании.

Сэм сел рядом, поднес огонь к трубке, протянул дочери жестянку и позволил понюхать, вдохнуть густой, пьянящий аромат. Она любила запах его табака.

– Читать не хочется? – спросил он, кивнув на закрытую книгу у нее на коленях.

– У меня здоровские мысли, – со всей серьезностью ответил ребенок.

– А. – Сэм два-три раза пыхнул, пытаясь раскурить трубку. – Ну, такие не каждый день приходят. И что же за мысли?

– Я размышляла, как бы получше его убить. Повесить на фонаре или сжечь живьем.

Сэм серьезно глянул на дочь. Подобным садистским порывам она обычно не поддавалась.

– Старика Адольфа, в смысле? Вряд ли стоит об этом беспокоиться. Ему крышка. Может, уже покойник.

– Нет, не Гитлера, – сказала Мэри, пренебрежительно фыркнув. – Он мне без разницы. Я про Бетховена. Хочу, чтобы он помучился.

– Бетховена давно уже нет в живых, – отозвался ее отец. – Так что же он тебе сделал плохого?

– Он сочинил эту пьесу. Дурацкий “Экосез” этот. Я его на прошлой неделе упражняла-упражняла, а он все равно не звучит как надо, и на этой неделе я вообще не занималась, и миссис Баркер будет бешеная. И почему вообще я должна с ней сегодня заниматься? Я думала, сегодня полагается выходной.

– Сегодня выходной и есть. Это не значит, что все должно замереть. Жизнь продолжается. Уж это-то мы усвоили.

– Ни у кого из моих друзей фортепианных уроков сегодня нету, могу спорить.

– Ну, они, в отличие от тебя, на пианино так хорошо не играют. Это, между прочим, ответственность. Когда будешь играть при полном зале в Королевском Алберт-холле через несколько лет – порадуешься, что упражнялась.

Мэри фыркнула.

– Никогда я не научусь так, чтобы в Королевском Алберт-холле играть.

Сэм похлопал ее по коленке.

– Беги в дом и позанимайся немножко, ладно? Мать порадуется, и жить нам всем будет спокойно.

С тяжким вздохом Мэри встала и удалилась. Сэмюэл остался на скамейке, продолжая наслаждаться трубкой в мире и тишине, а несколько минут спустя усладился звуками смертельного поединка дочери с Бетховеном; впрочем, у входа на веранду вскоре возникла Долл и вновь принялась его изводить. На сей раз его внимания, похоже, требовал сад, и ему под недреманным оком супруги пришлось провести почти целый час на четвереньках, прореживая всходы, сажая капусту и окучивая картошку. Работа утомительная, он запыхался, вспотел, а на брючных штанах образовалось два земляных пятна. Не успел закончить, как Долл, сколько-то минут назад оставившая его в покое, вновь возникла на веранде, да еще и с нежданным гостем – ее зятем.

– Привет, Джим. – Сэм встал во весь рост, вытер руку о штаны и протянул ее. – Вот чудеса-то. Гвен спустила тебя сегодня с поводка, что ли?

– Фигурально выражаясь. У нее три соседки в гостях, они там в кухне чаи гоняют и кудахчут, как целый курятник. Вот я и подумал сбежать и проверить, не соблазнишься ли ты со мной на пинту где-нибудь.

– На пинту?

– Да.

– Пива, в смысле?

– Именно.

Сэм смутился.

– Слушай, Джим, у нас в доме пусто. Долл не считает…

– Я не имел в виду здесь. Вряд ли бы стал я заявляться к тебе в дом и требовать выпивки, ну? Думал, сходим в паб.

Ужас от дерзости этой затеи потеснил смущение. Середина дня. Сэм, естественно, понимал, что пабы посреди дня открыты, но ему обыкновенно и в голову бы не пришло навестить паб – уж точно не под носом у жены, скажем так.

– Ты же не против, Долл, а? – спросил Джим, ожидая возражений. – В смысле, обычно-то мне бы и не приснилось сбивать твоего мужа с пути истинного. Но нынче такой день…

Долл осталась не в восторге, это очевидно. Вместе с тем не очень-то получилось бы у нее возражать. Зятя своего Долл почитала и, возможно, даже побаивалась. Он был мужем ее старшей сестры, и это наделяло его немалым нравственным авторитетом. Если он считал, что сегодня прилично отправиться в паб посреди дня, так тому и быть. Просто придется уступить. Требование у нее только одно: муж должен вернуться не позже чем через час.

Однако случиться такое могло вряд ли – во всяком случае, по той причине, что ближайший паб находился более чем в миле от них. В самом Борнвилле никаких пабов не водилось. Пабы остались за пределами этики, на фундаменте которой воздвиглась деревня. Все-таки почти век назад семья Кэдбери мыслила себе жидкий шоколад как альтернативу выпивке. Их предприятие основывалось на принципе умеренности. И когда в 1900 году владения Борнвилл передали борнвиллскому Деревенскому попечительскому фонду, в условиях сделки сказано было, что “продажа, распространение или употребление опьяняющих напитков должно быть полностью исключено”. Коли Сэм и ее зять желали выпить, это придется заслужить, топая пешком.

* * *

И уж они-то заслужили. К его возвращению домой Сэмюэлу успели продать, а сам он успел потребить немалый объем выпивки, и теперь та приятно распространилась по всей его нервной системе. Долл это не порадовало. Осязаемо было ее недовольство, однако впрямую Сэму она ничего не сказала, поскольку в этом доме так не делалось. Мать и отец Мэри ссорились редко. Разногласия возникали, происходил скупой обмен обтекаемыми словами, а затем наступали тихо клокотавшие долгие молчания. Но никто не возносил голоса выше обиженного, капризного тона, в каком Долл произнесла:

– Ты впритык. Почти три часа дня.

– А что будет в три часа дня?

Долл цокнула языком.

– Что будет в три часа дня? – переспросила она. – Ты сколько пинт принял? Мистер Черчилль по радио – вот что будет. Как ты мог забыть такое?

Радио уже включили, и из него с ненавязчивой громкостью изливалась легкая музыка. Сэм устало опустился в кресло, Долл подкрутила ручку приемника и позвала дочку, чтоб спускалась к ним.

– Премьер-министр произнесет речь! – крикнула она. – Такое нельзя пропускать!

Они сидели и слушали мистера Черчилля в том же почтительном молчании, какое сохраняли, когда говорил Король – или преподобный Чэпмен на еженедельной проповеди. Мэри речь показалась очень скучной, на ней едва удавалось сосредоточиться. Первые несколько минут премьер-министр вроде бы исключительно перечислял имена заморских генералов и политиков и рассуждал о подписании пактов и договоров, названия которых тоже казались заморскими. Премьер-министр продолжал бубнить, и Мэри заметила, что веки у отца постепенно отяжелели. Но тут речь наконец сделалась более выразительной: Черчилль объявил, что “боевые действия официально завершатся этой ночью, в первую минуту после полуночи”. Он напомнил всем, что кое-какие немцы все еще воюют с русскими войсками, но добавил, что “это не помешает нам сегодня и завтра праздновать Дни победы в Европе. Сегодня же, вероятно, – продолжил он, – нам следует думать преимущественно о себе. Завтра мы отдадим особое должное нашим русским товарищам, чья мощь на поле боя стала одним из величайших вкладов в общую победу”.

Услышав это, Долл умудренно кивнула и сказала мужу:

– Так и есть, верно? Если б не русские, мы б ни за что не победили.

Но Сэм под непривычным действием трех пинт обеденного пива уснул и теперь тихонько похрапывал, вытянув ноги, запрокинув голову и приоткрыв рот. Долл, глазам своим не веря, покачала головой. Собралась было разбудить его пинком по пяткам, но отказалась от этой мысли, предоставила мужу дремать.

“Германская война, – продолжал премьер-министр, – следовательно, подошла к концу. После нескольких лет плотной подготовки Германия напала на Польшу в начале сентября 1939 года и, следуя нашим гарантиям, данным Польше, а также по соглашению с Французской Республикой, Великобритания, Британская Империя и Содружество Наций объявили войну этой гнусной агрессии. После того, как доблестная Франция оказалась повержена, мы – и нашим островом, и всей единой Империей – боролись в одиночку целый год, пока к нам со своей военной мощью не присоединилась советская Россия, а позднее – колоссальная сила и ресурсы Соединенных Штатов Америки. Наконец едва ли не весь мир сплотился против злодеев, и ныне простерлись они перед нами поверженные. Все сердца на этом острове и по всей Британской Империи преисполнены благодарности к нашим блистательным союзникам”.

Долл поджала губы и вновь закивала в согласии, а Мэри тем временем размышляла о слове “остров”, которое то и дело повторял Черчилль. Никогда о своей стране как об острове она не думала. Это слово напомнило ей о книге, которую тетя Гвен и дядя Джим купили ей на прошлое Рождество. Она называлась “Остров приключений”[8], и мама рассердилась – она считала, что дочь переросла Энид Блайтон: Мэри уже пошла во взрослую школу, и ей полагалось читать Шекспира, Диккенса и прочих подобных. Но Мэри книжку все равно прочла и получила большое удовольствие. Там говорилось о четырех детях, оставшихся на каникулах с тетей и дядей, жившими в доме на морском утесе рядом со зловещим островом – он назывался Остров Мрака, – чуть ли не все время окутанным туманом. Там происходило много всякого таинственного, что, как в конце концов выяснилось, было делом рук некоей банды, хотя настоящим злодеем оказался слуга детей, черный человек по имени Джо-Джо. В общем, книга захватывающая, и с тех пор слово “остров” всякий раз наводило Мэри на мысль о тайнах и приключениях. Напоминание о том, что и сама она живет на острове, было Мэри приятно.

Премьер-министр приближался к финалу своей речи. В заключение он сказал:

“Мы можем позволить себе краткую радость, однако ни на миг не будем забывать о трудах и усилиях, что ждут нас впереди. Япония со всем своим коварством и жадностью остается неукрощенной. Ущерб, причиненный ею Великобритании, Соединенным Штатам и другим странам, ее отвратительные зверства требуют суда и возмездия. Ныне обязаны мы посвятить свои силы и ресурсы завершению нашей задачи – и дома, и за рубежом. Вперед, Британия! Да здравствует основа свободы! Боже, храни Короля!”

Эти три последние фразы, казалось, были задуманы так, чтобы вызвать громогласную радость, но в тихой, непритязательной гостиной на Бёрч-роуд, Борнвилл, их встретили сдержанно. Долл кивала, Мэри вздохнула с облегчением, когда речь закончилась, а Сэмюэл проспал ее чуть ли не всю. Бросив на него последний укоризненный взгляд, Долл встала и сказала:

– Когда твой отец проснется, сделай ему кофе, будь любезна. А у меня дело. – Она потопала наверх и зашла в дальнюю спальню, чтобы снять светонепроницаемые шторы.

Мэри осталась сидеть, слушала радио. После того как завершилась передача с Даунинг-стрит, началась программа под названием “Колокола и празднование Победы”. Сообщения поступали из многих городов, и все они поразительно походили одно на другое: толпы ликовали, звонили колокола, доносились обрывки песен – от “Выкати бочку” до хора “Аллилуйя”[9]. Один репортаж вели из центра Бирмингема, всего в нескольких милях от них, но для Мэри он с тем же успехом мог вестись с другого края света: улицы Борнвилла, если не слушать радио, оставались тихи и пустынны, и самым громким звуком в их доме был отцов храп.

Не успела программа завершиться, мама позвала ее наверх. Велела Мэри слазить на чердак и сложить там светонепроницаемую ткань, которую она поснимала со всех окон в доме. Чтобы залезть на чердак, нужно было достать складную лестницу – Сэмово сооружение, которому Долл не доверяла ни свой вес, ни вес вообще кого бы то ни было из взрослых. Мэри охотно взялась за дело, поскольку лазать по чердаку любила. Заодно можно было еще и кое-что проведать. На чердаке, в тесном просвете между водяным баком и скатом крыши, она держала коробочку, в которой хранила то, что звала своими “сокровищами”. Среди них – ее карманные дневники за 1943 и 1944 годы, четырехлистный клевер, найденный на лугу, когда она ездила на ферму Уорден (ферма дяди Оуэна и тети Айви в Шропшире), кусочек шрапнели, подобранный Томми Хантером у него в саду и обмененный на пакет лакричного ассорти, а также фотография Джона Миллза[10] с его автографом – знаменитый актер удостоил Борнвилл своим присутствием в один волшебный день три лета назад, когда навещал Фабрику, чтобы поддержать ее боевой дух. Втащив коробку со сложенной светонепроницаемой тканью по лестнице наверх, Мэри провела несколько счастливых минут в сумраке чердака, разглядывая свои трофеи и размышляя, что бы такого к ним приобщить, но тут послышался стук дверного молотка, а следом леденивший ее душу голос преподавательницы фортепиано – это напомнило Мэри, что день все-таки уготовил для нее этот ужас. Она неохотно спустилась на первый этаж, чтобы встретиться со своим неминуемым роком.

У миссис Баркер, ее преподавательницы фортепиано, было худое угловатое лицо и соответствовавшая ему отрывистая, строгая манера разговаривать. Голос хрипло однозвучный, и уж чего-чего, а музыкальной страсти в нем не заподозришь. Невзирая на это, она питала беспрекословное почтение к великим композиторам, которому исполнение Мэри бетховенской “Экосез” не соответствовало вовсе. Имелись в этой пьесе четыре особенно трудных, ритмически неподатливых аккорда, которые миссис Баркер заставляла Мэри брать вновь и вновь, пытаясь дотянуть усилия ученицы до сколько-нибудь выраженного рубато; бедная Мэри, лупя по клавишам, в седьмой или восьмой раз продиралась через них и тут, к своему удивлению, увидела в переднее окно, что отец вновь уходит – на этот раз в сопровождении человека, которого Мэри не узнала. Они прошли по дорожке через сад и вместе оказались на улице. А потом исчезли из виду. Что бы это значило?

Когда фортепианный урок завершился, миссис Баркер, сурово откомментировав игру Мэри, отправилась на кухню получить оплату. Мэри двинулась следом. Долл склонялась над самой исполинской кастрюлей, ожесточенно помешивая что-то, лоб изборожден яростью и досадой. Заметив миссис Баркер, она изо всех сил постаралась взять себя в руки, и все же улыбка у нее получилась такая, что кого угодно пробрала бы холодом до самых костей.

– Десять шиллингов, как обычно? – спросила она.

– Все верно. Спасибо.

– Надо полагать, – проговорила Долл, протягивая десятишиллинговую купюру с замятыми уголками, – на ужин вы не останетесь?

Вид у миссис Баркер сделался удивленный, а у Мэри – устрашенный. Что это мама удумала?

– Что ж… – Миссис Баркер вроде помедлила, но обе стороны понимали, что эта заминка для проформы. Семьи у миссис Баркер не имелось, и в тот вечер она, вероятно, предвидела одинокую трапезу.

– Хэш из солонины у нас, – сказала Долл. – Любимое Сэмово блюдо. Специально для него делала, но его, похоже, не будет дома, так что не поест.

– Не захочет? – переспросила миссис Баркер.

– Ушел в паб, – сказала Долл. – Второй раз за сегодня.

– Понятно. Что ж, в таком случае… – Она выразительно вдохнула, словно собралась произвести необратимый рывок во тьму, а не просто принять соседское приглашение. – Как это мило с вашей стороны. С удовольствием угощусь хэшем.

– Вот это дело. Стало быть, не совсем уж зря я так старалась. Мэри, накрывай на троих. Сегодня парадные приборы. Из верхнего ящика буфета.

3

Мэри не нравилось есть этими тяжелыми посеребренными ножами и вилками, которые извлекали на белый свет всего раз-два в году, – они всему, к чему прикасались, придавали горький металлический привкус. И все же ужин удался – горячий, вкусный и сытный. Мэри подумала, какая ужасная жалость, что отцу не достанется, и надеялась, что он не очень проголодается. Но, может, пивом наедаешься. Мать с миссис Баркер позволили себе по маленькому, однако неслыханному стаканчику хереса перед едой и сделались прямо-таки болтливы и задушевны друг с дружкой. Оказалось, ее преподавательница фортепиано – не Медуза горгона, за какую Мэри ее принимала, хотя ее присутствие и разговоры сообщали дому ощутимо иной дух. Спроси у нее кто угодно, о чем ее родители разговаривают за ужином, Мэри ответить не смогла бы, пусть и ела с ними каждый вечер; она знала, что родители обмениваются некими словами, сообщают новости, выражают чувства, однако все сказанное казалось таким обыденным, что не проникало в ее сознание совсем, и Мэри считала, что именно таковы все взрослые разговоры. Но миссис Баркер, похоже, это убеждение опровергала. Она произносила вот такое:

– Конечно же, эта страна после войны никогда не будет прежней.

– Вы так думаете? – отвечала Долл, а ее дочь тем временем подмечала в этих двух простых словах – “конечно же” – отголоски разума и житейской мудрости и восхищалась ими. – Но ведь в этом же и был весь смысл воевать – то есть чтобы сохранить то, что мы имели.

– Не только сохранить. Развивать. Строить на этой основе.

Долл усомнилась.

– Я просто рада, что все закончилось, – сказала она, – дети наши целы, и сами мы теперь сможем крепко спать в своих постелях.

– Правильно ли я понимаю, – сказала миссис Баркер, накалывая на вилку картофельный кубик и закидывая его в рот, – что вы сами внесли небольшой вклад в помощь фронту? Вы же работали на Фабрике?

– Правильно, – ответила Долл. – Всего несколько месяцев, пару лет назад. Им очень не хватало рук, и они выступили с призывом ко всей деревне. На том этапе они почти всё приспособили для подготовки вооружения. Я на производстве была, помогала изготавливать пули, чеки для ручных гранат, всякое-разное.

– И как вам оно было?

– Ой, работа очень скучная. И все же…

– И все же? – подтолкнула ее миссис Баркер. Глаза у нее выжидательно заблестели.

– Ну, я довольна была, должна сказать. Более чем.

– Вам нравилось бывать с другими женщинами? С другими девушками?

– Да, и это тоже. Но еще, знаете… Разнообразие. Выход из рутины. Конечно, Мэри было трудно. Ей приходилось возвращаться из школы в пустой дом, самой делать себе чай…

– И я была не против, – поспешила вставить Мэри. Это правда. Война породила множество эпизодов, от которых ежилась память: краткая горестная эвакуация в Глостершир, например, или по-своему еще более болезненное посещение кинотеатра в Селли-Оук, где показывали “Пиноккио”, – сеанс прервали из-за воздушной тревоги, и все бросились к выходам, а затем бегство домой, в ужасе, под гул бомбардировщиков “дорнье”. Мэри с тех пор панически боялась и фильма, и сказки. Но те месяцы, когда мама работала на Фабрике, были совсем не такими: Мэри совершенно нипочем были те вечера, когда она приходила из школы в пустой дом, доставала ключ из-под горшка в саду и вступала в обнимавшую ее тишину. Без всякого надзора выполняла домашнее задание, играла что хотела на пианино, слушала радио сколько влезет, мазала варенье на белый хлеб слоем толще некуда. Райское время.

– Вот, пожалуйста, – сказала миссис Баркер. – Дети умеют быть гораздо независимее, чем мы им позволяем.

– Да, но те перемены на Фабрике были временные. Все теперь станет как прежде. Снова будут делать шоколад.

– Естественно. И им по-прежнему будут нужны толковые умные работники. Вы бы всегда могли найти себе там работу, если б захотели.

Долл поджала губы.

– Не знаю, как на это посмотрит Сэм…

– Не приятнее было б, если бы на работу вы ходили по утрам вместе, рука об руку? И возвращались бы вместе в конце дня.

Под таким углом образ получался притягательный, без сомнения. Но Долл по-прежнему казалось, что эти соблазнительные предложения имеют мало общего с действительностью.

– Но кому-то же надо смотреть за домом. Это большой труд, между прочим, – содержать его в таком порядке.

– Я в этом не сомневаюсь ни секунды. Но если б вы зарабатывали, разве нельзя выделить часть денег на домработницу? Может, и Сэмюэл мог бы помогать вам с самыми трудными задачами, по выходным.

Тут Долл не смогла удержаться от смеха. То, что показалось практическим предложением, внезапно обернулось чистой фантазией.

– Сэм! Это вряд ли. Он ничегошеньки по дому не делает. И раньше не делал, и дальше не будет. Вот буквально сегодня он час сажал овощи, и потом чуть ли не до конца дня ему надо было отлеживаться.

– Я думала, это из-за пива, – сказала Мэри.

Долл сердито зыркнула, подливая себе воды.

– И от этого тоже.

– Я просто считаю, – продолжила миссис Баркер, – что стоило бы подумать насчет того, чтобы присоединиться к трудящимся, раз война закончилась. Мне известно, что многие мои подруги – все они замужние женщины – это обдумывают. Возможно, окажется, что это добавит вашей жизни удовлетворения. Что же до мистера Кларка… – Она снисходительно улыбнулась. – Не судите его сегодня слишком строго. Это неповторимый повод, миссис Кларк. Действительно красный день календаря. По-моему, всем женам Британии стоит на несколько часов спустить мужей с поводка.

– Кто это был вообще? – спросила Мэри до того, как мать собралась ответить миссис Баркер.

– Ты о ком?

– Тот, с кем папа ушел только что в паб – во второй раз.

– Это мистер Агнетт, – ответила Долл. – Фрэнк Агнетт. Из друзей твоего отца, с работы.

– А! Как ни забавно, я знакома с Агнеттами, – сказала миссис Баркер. – Они живут в Лонгбридж-Эстейт, да? По соседству с одной из моих сестер, так вышло. Вы с ними близко дружите?

– Да не то чтобы. На работе Фрэнк Сэму очень даже приятель. Они вместе играют в снукер, ну и прочий сыр-бор.

– Славная они пара, – сказала миссис Баркер. – Бедной миссис Агнетт, боюсь, не очень-то легко приходилось последние годы. – Ни Долл, ни Мэри, похоже, не поняли, что она имеет в виду, и она добавила: – Миссис Агнетт наполовину немка. По отцовской линии. С соседями ей поэтому было непросто.

– Я не знала, – сказала Долл. – До чего несправедливо. Она же не виновата, что у нее отец немец, верно?

– Именно. Но не все такие понятливые, как вы, миссис Кларк.

За этим комплиментом последовало веское молчание. Затем миссис Баркер глянула на свои наручные часы и сказала:

– Что ж, совершенно неожиданное вышло угощение, но мне пора. Почти пора в церковь.

– В церковь? – растерянно переспросила Долл. – Во вторник?

– Да. Преподобный Чэпмен дает особую службу. Вы не слышали?

– Нет, мне никто не сказал.

– Может, желаете сходить?

– Конечно, – сказала Долл, рьяно вскакивая. Возможность посетить церковь она не упускала никогда. Она обожала это в той же мере, в какой другие женщины любили бегать в киношку. – Мэри, надевай шапку и пальто.

– Мне тоже надо? – переспросила Мэри, и от одной этой мысли сердце екнуло. Ужасный поворот. Отчаявшись, она выступила с безрассудным предложением: – Может, я лучше останусь дома и помою посуду?

– Посуда подождет, – сказала Долл. – Помоешь, когда вернемся. Как раз должно хватить времени перед речью Короля.

Вместе они быстро убрали со стола, натянули пальто и в едином суматошном порыве вышли из дома, Долл едва не забыла запереть входную дверь, а Мэри тащилась позади взрослых, стремительно шагавших по Бёрч-роуд, так не терпелось им вознести благодарность Богу, наконец освободившему их от германского зла.

4

К без пяти девять в “Большом камне” сделалось довольно шумно. В баре-салоне семидесятилетний пианист Алберт уже некоторое время назад истощил весь свой репертуар и теперь, казалось, вновь и вновь наяривал “Выкати бочку”, но всем хоть бы что: было в той песне что-то такое, благодаря чему публика от нее не уставала, – а может, дело просто в том, что все уже так напились, что распевали всякую мелодию и любые слова, какие приходили в голову, что б ни играл пианист. Между тем середину общего бара расчистили от стульев и столов, и там происходило некое подобие танцев: кто-то установил переносной граммофон, и пара десятков завсегдатаев вдохновенно отплясывали джиттербаг, хотя ненадолго пришлось остановиться, когда двое старейших танцоров запутались в гирлянде красных, белых и синих флажков, оборвавшейся и повисшей опасно низко над полом. Один из участников той пары – супруг – споткнулся и рухнул, создав эффект домино, приведший к тому, что семь или восемь танцоров тоже оказались на полу в визгливой путанице рук и ног. Старика, ставшего причиной этой кучи-малы, придавило привлекательной двадцатиоднолетней дамой, и положение это никакого неудовольствия в нем не вызывало, пока дама, миролюбиво смеясь, не освободила его от себя и не поставила его же на ноги, а через несколько секунд они вновь давали джиттербага – на сей раз парно, пока не вмешалась жена и не вытребовала мужа обратно. Наблюдая за развитием этой супружеской комедии, бесновавшиеся танцоры улюлюкали и ревели от одобрительного хохота.

Вдали от этого разгула буйного веселья Фрэнк и Сэмюэл сидели друг против друга в приватном баре – маленьком, обитом деревянными панелями, прокуренном закутке рядом с баром-салоном, но от него вполне отдельном. В этом укромном пространстве, конечно, слышно было состязание Албертова фортепианного музицирования и пронзительного воя граммофона, но и то и другое приглушалось, а потому едва ли слишком мешало беседе – или не мешало бы в любом случае, если б та не исчерпалась и не сошла на нет. Фрэнк был и в лучшие времена немногословен, а у Сэма под действием четырех или пяти пинт, которыми он успел закинуться по прибытии, веки начали тяжелеть – второй раз за тот день. К счастью (наверное), пиво в пабе кончилось примерно три четверти часа назад, и, вместо того чтобы перейти на что-нибудь рюмочное, эти двое держались все это время за свои пустые стаканы. Табак и сигареты успешно заполняли пустоту.

Как бы то ни было, отвлечение все-таки возникло. Алберт прервал игру. Граммофон заглушили. За стойкой хлопнул в ладоши и призвал к тишине хозяин паба Том. Его сын и кто-то из друзей взгромоздили тяжелый приемник на полированную деревянную столешницу бара, включили. Танцоры прекратили плясать и расселись по местам, какие нашлись, а кто-то прокричал:

– Король! Король! – и разговоры быстро иссякли почти совсем. Донесся лишь редкий приглушенный ропот – от тех, кто не был роялистом или просто не желал прерывать возлияния.

– Не хочу я слушать это чертово радио, – громко пробурчал кто-то.

– Это же Король, приятель! – отозвался другой завсегдатай.

– К-к-к-к-король! – подал голос кто-то еще, жестоко передразнивая знаменитое монаршее заикание. Раздался шумный смех, а также осуждающее цыканье и возглас:

– Как не стыдно!

Предыдущая передача еще не завершилась, и пока она тянулась, болтовня присутствовавших вновь стала набирать обороты. Через минуту-другую разговоры сделались такими громкими, что заглушили голос диктора Би-би-си, потонули и первые слова Короля, начавшего свою сухую торжественную речь.

– Тс-с-с-с-с-с-с-с-с-с! – зашелестел всеобщий шепот по всему салону, и трепаться прекратили мгновенно – за вычетом женщины, продолжавшей стрекотать над своим джином с лаймом, пока свирепый лысый мужик за соседним столом не гаркнул:

– Фэнни, Его Величество говорит. Имей уважение, закрой хлебало в кои-то веки.

Послышались смешки и улюлюканье, а затем слово в “Большом камне” дали Королю.

“Сегодня мы благодарим всемогущего Господа, – начал он, – за великое… освобождение. (Пауза перед “освобождением” была мучительной и многих слушателей вынудила смущенно и сочувственно поморщиться.) Вещая из старейшего столичного города нашей Империи, войной потрепанного, однако ни на миг не сломленного и не поверженного, – вещая из Лондона, я прошу вас присоединиться к моей благо…” – Казалось, до второй части слова он не доберется никогда.

– Ну же, приятель, давай! – вскричал кто-то, и Король словно услышал его: преодолевая треск радиоволн, его губы смогли вылепить наконец три финальных слога:

“…дарности”.

По залу разнесся вздох облегчения.

Затем Король, похоже, собрался, и в речи его прибавилось уверенности.

“Германия, – продолжил он, – враг, втянувший в войну всю Европу, наконец побежден. И все же на Дальнем Востоке нам еще предстоит разбираться с японцами, недругом настойчивым и жестоким. На это должны мы обратить всю свою решимость и все наши ресурсы. Однако в этот час, когда устрашающая тень войны оставила наши сердца и дома на этих островах, мы можем наконец отвлечься – ради благодарности и чтобы обратить наши мысли к задачам, какие предстоят всему миру вслед за победой в Европе”.

– Вот где мой Дэвид – в Японии, – пробубнил кто-то. – Бог знает, что эти мерзавцы с ним сейчас вытворяют. – А затем громче, чтобы всем было слышно: – Блядские япы! Хуже сраных фрицев!

– Эй! Потише ты! – одернул его Том из-за бара. – И за языком следи при дамах да когда Король говорит.

Однозвучный же монолог катился себе дальше, теперь неостановимый.

“Задумаемся, что именно поддерживало нас все эти почти шесть лет страдания и опасности. Знание, что все поставлено на карту – наша свобода, наша независимость, само наше существование как народа, – но вместе с тем и знание о том, что, защищая себя, мы защищаем свободы всего мира, что наши цели – цели не только этой нации, не только Империи и Содружества, но и каждой страны, где ценят свободу, а законность и право выбора неотделимы друг от друга. В чернейшие часы мы знали, что порабощенные и разделенные народы Европы полагаются на нас, их надежды были нашими надеждами, их уверенность укрепляла и нашу веру. Мы знали, что, если не справимся, рухнет последняя преграда на пути мировой тирании”.

– “Наши цели, – повторил Фрэнк, – цели не только этой нации”. Хорошо сказал, это точно. Моему тестю понравилось бы. Как думаешь? Хорошо же сказано, а?

Но Сэм толком не слушал. Голос Короля его раздражал – не заикание, а вот эти манерные, сплющенные гласные английских высших классов, звучавшие для Сэма иностранной речью. Как бы ни пытался, не мог он понять, почему все (включая его жену, голосовавшую, как и он сам, за лейбористов) выказывали столько почтения и пиетета этому скучному человеку и его избалованной семье.

“Есть большое утешение, – продолжал Король, – в мысли о том, что годы тьмы и опасности, в которых выросли дети нашей страны, завершились, слава Богу, навсегда. Мы проиграем, а кровь дражайших наших окажется пролитой впустую, если победа, ради которой они погибли, не приведет к устойчивому миру, основанному на справедливости и доброй воле”.

– Вот-вот! – вскричал Сэм, все же ощущая, что должен из вежливости к своему другу-роялисту выказать какое-никакое согласие, и решил, что со словами “мир”, “справедливость” и “добрая воля” соглашаться можно запросто, не поступаясь при этом своими принципами.

“К этому, следовательно, обратим наши мысли в сей день заслуженного торжества и гордой скорби, а затем вновь примемся за работу, исполненные решимости, все как один, не совершать ничего недостойного тех, кто погиб за нас, и сделать этот мир таким, какой желанен их и нашим детям. Такова задача, с которой мы теперь связаны честью. В час опасности мы смиренно вверили цели наши в руки Божьи, и Он был нам и силой, и защитой. Возблагодарим же за милосердие Его и в этот час победы вверим себя и новую свою задачу водительству той же сильной руки”.

Вновь возникла долгая пауза, самая протяженная, и до безмолвных слушателей постепенно дошло, что речь завершилась.

– Гля… справился, – произнес кто-то.

– Молодец! – воскликнул кто-то еще, заскрежетали по полу стулья, и все воздвиглись на ноги: из радио полился государственный гимн. С пылом и чувством выводили все эту помпезную мелодию, и еще до конца первого куплета в глазах у большинства уже стояли слезы. И тут Сэм бросил встревоженный взгляд на часы, нетерпеливо потеребил Фрэнка за руку и сказал:

– Я сказал Долл, что мы с ней встретимся в четверть. Сейчас почти столько. Я как пить дать не успею.

– Я с тобой, – сказал Фрэнк. – Мои тоже в Роухит собираются.

Они поспешно набросили пиджаки и принялись проталкиваться сквозь толпу в салоне. Пели теперь вразнобой и немного невпопад, но тем не менее с большим чувством. Слова в последних куплетах знали немногие, а потому импровизировали или же повторяли и повторяли первый куплет. Сэм задумался, долго ли публика пробудет в пабе – речь уже прозвучала, да и пиво кончилось. Костер в Роухите может оказаться развлечением популярнее. Сэм заметил, что не они одни уходят.

5

Освеженная и приободренная не только словами преподобного Чэпмена, но и самим получасом, проведенным в церкви, Долл добралась домой с лучезарным блеском в глазах, который не смогло погасить даже запинчивое снотворное выступление Короля по радио. Затем они с Мэри вновь набросили пальто, заперли дом и влились в толпу, направлявшуюся к костру. Ближе к концу дня прорезалось солнце, и наступил теплый приятный вечер со все еще остававшейся в небе легчайшей синевой. Повернули на Вудбрук-роуд и далее двинулись вверх по склону к игровым полям, и Мэри не могла не заметить, что некоторые улицы приложили гораздо больше усилий, чтобы отметить сегодняшнее событие, чем ее улица. Между деревьями на Торн-роуд висели гирлянды британских флажков, а на следующей улице на мостовой расставили столы на козлах и лавки, кругом сплошь остатки пирогов и сэндвичей, соседи сидели компаниями, болтали и тянули последнее пиво из бутылок, распевая время от времени куплеты песен. Почему, размышляла Мэри, ее улица обязательно такая тихая и сдержанная, почему этой улице вечно нужно производить впечатление превосходства и считать такие вот празднования несколько ниже собственного достоинства? Заметила она и свет, лившийся из всех окон. Мало кто задернул шторы, и после стольких лет глухих занавесей – прошлого, тянувшегося сколько она себя помнила, еще со времен до шестого ее дня рождения, – упоительно диковинным было теплое свечение всех этих огней, со всех сторон, каждый слегка отличался от прочих лучистостью и силой. А на игровых полях света будет еще больше, еще больше тепла. Костер и фейерверки. Мэри крепко стиснула материну руку, смакуя предвкушение и поеживаясь от охватившей ее дочерней нежности.

Отец ждал их, как и договаривались, на углу Хит-роуд и Селли-Оук-роуд. Не один. Рядом с ним стоял человек, с которым Сэм ушел в паб, а еще женщина и пара сильно постарше. Мать с отцом при встрече не поцеловались и не обнялись. Совершенно не в их привычках было такое. Долл оглядела мужа с головы до пят – заметила слегка набрякшие веки, едва заметное покачивание тела – и, делая собственные выводы о его состоянии, неодобрительно цокнула языком и стала ждать, пока ее представят незнакомцам. Поскольку Сэму это оказалось невдомек, последовало многосекундное молчание, прежде чем Фрэнк протянул руку и сказал:

– Здравствуйте, миссис Кларк. Вы же не знакомы с моей женой Бертой, верно? А это… – Фрэнк повернулся к пожилой паре, – мистер и миссис Шмидт. Мать и отец Берты.

– Очарована, без сомненья, – произнесла Долл и едва не присела в книксене, до того внушительной была фигура высокого сумрачного мужчины, пожавшего ей руку и слегка поклонившегося. На нем был черный “хомбург”, который он приподнял, поклонившись и явив высокий лоб и негустую путаницу беловатых волос. Носил он безукоризненно подстриженные усы, костюм-тройку в тонкую полоску, а также серебряные часы на цепочке, безупречным полукругом свисавшей из жилетного кармана. Впрочем, при всей его величественности общие взгляды притягивала его супруга. Была она ростом почти с него и вдвое шире. Эпитеты “дородная” и “крепко сбитая” не отдавали должного этой громаде, закутанной в бесформенное кашемировое пальто и увенчанной шляпой-колоколом – этим символом кокетливой женственности, ей совершенно не шедшей. Она держала мужа под руку, словно кошка в когтях – беспомощную мышь, и смотрела на него с пылом, в котором перемешивались обожание и лютое собственничество.

Вся их компания устремилась через ворота на игровые поля и принялась протискиваться сквозь толпу, пытаясь подобраться ближе к костру, ярко горевшему поодаль. Фрэнк с женой высматривали своего сына Джеффри – он должен быть где-то тут. Мэри надеялась, что парнишка окажется приветлив, поскольку уже затосковала по детскому обществу, но когда они его наконец нашли, разочаровалась: Джеффри и впрямь выглядел приветливым, но был гораздо старше нее, чтобы с ним задружиться. Шестнадцать, а то и семнадцать лет, по крайней мере. Он был с компанией молодых людей его возраста или даже старше, и, что еще хуже, большинство их выпивали. В руках у них были бутылки пива, а также здоровенная бутылка виски, которую они передавали по кругу. Джеффри действительно выглядел юношей застенчивым и тихим, и, казалось, ему неловко в компании этих друзей или приятелей. Высокий и голенастый, плечи покатые, как у молочной бутыли, он держался в нескольких шагах от них, словно бы его раздирало между отчужденностью и желанием быть замеченным и принятым. Вожак же группы выделялся тем, что шуму от него было больше, чем от всех остальных, говорил он чаще и настырнее, а также имел более развязные повадки; звали его, как Мэри впоследствии узнала, Нил Бёркот. И нескольких секунд не прошло после того, как она оказалась рядом с этой буйной ватагой, а он уже улюлюкал и подначивал кого-то из новоприбывших.

– Гля, ребятки! – заорал он, перекрикивая шум толпы и шарманки. – Вы гляньте на это! Гляньте на Кеннета! – Имя он произнес медленно, подчеркивая чопорный выговор. – Гляньте, как нарядился. Эй, Кенни, ты что затеял? Явился на блядский костер с фасонистой ленточкой на шее!

– Привет, Нил, – отозвался предмет этого комментария с подчеркнутой учтивостью. – Я решил, что повод особый и заслуживает усилий. Следи за языком, кстати. Тут дамы и дети.

Между этими двумя явно ощущалась некая история вражды, поскольку в ответ на отповедь Нил мгновенно зашагал к Кеннету, вперившись ему в лицо, а затем, взявшись за игривый ярко-желтый шейный платок, красовавшийся на Кеннете, презрительно сдернул его набок и произнес:

– Слишком уж выдаешь себя, Кенни. Мы всегда считали тебя бабой. А теперь знаем наверняка.

Кеннет сказанным пренебрег и двинулся поприветствовать кого-то еще из той же компании, кто (под недобрым взглядом Нила) тепло пожал Кеннету руку и сказал:

– Привет, Кен, ты, значит, дома теперь?

– Да. На прошлой неделе вернулся.

– Триполи, верно?

– Некоторое время там, да. Последнее расположение было в Риме.

– Италия, э? Небось повидал всякое. Есть что порассказать, сдается мне?

Кеннет улыбнулся.

– Сберегу для мемуаров.

Мэри внимала всему этому разинув рот. Думала, что человек этот – наверняка необычайно храбрый, раз побывал в таких далеких краях и сражался за свою страну. А еще он был очень хорош собой, и Мэри восхитил его желтый шейный платок. С ним Кеннет смотрелся невероятным франтом, а тот второй парень, так грубо с платком обошедшийся, сделался ей отвратителен.

– Орехи! – вдруг вроде бы ни с того ни с сего объявил Фрэнк. Его жена Берта глянула на него изумленно – как и Долл с Сэмом. – Там вон человек орехами торгует, – показал Фрэнк пальцем. – Жареный соленый арахис. Пойду возьму пакетиков. Кто хочет?

– Фрэнк, – произнес его тесть, роясь в брючном кармане в поисках мелочи. – Нечего тебе платить за нас всех. Позволь мне внести свой вклад.

– Чепуха, опа. Горсть орешков меня совсем не разорит. – С этими словами Фрэнк отправился добывать лакомство.[11]

Для Мэри в этом обмене репликами самым поразительным показалось одно – выговор мистера Шмидта. Она, конечно, помнила, что он немец, но почему-то не ожидала, что речь у него будет звучать по-немецки. Или, во всяком случае, не столь мощно и несомненно по-немецки. И не одна она это заметила: Нил Бёркот, заслышав мистера Шмидта, вперил в него настырный взгляд.

– Ты знаешь этих людей, дорогой? – спросила Берта Агнетт у сына, пока та компания нежелательных личностей дурачилась, болтала, выпивала и спорила, – такое поведение к антиобщественному не отнесешь, и все же казалось, что оно все время на грани. – Наверняка же хороших школ они не оканчивали.

– Кое-кто оканчивал, – сказал Джеффри. – Вот он (показывая на Нила) на три класса старше меня учился, пока его не выгнали.

– Понятно.

– Просто настроение хорошее, – сказал мистер Шмидт, предлагая Нилу улыбку, – она была замечена, однако осталась без ответа. – Не это ли сегодня главное?

Дочь его в этом, судя по всему, сомневалась. Жена стиснула ему руку с такой силой, что он поморщился.

И тут по толпе пробежала рябь – медленное крещендо зачарованности: раздался первый залп фейерверков, и через несколько секунд иссиня-черное небо взорвалось шумом и светом. В воздух взмыло попурри из ахов и вздохов. Фейерверки стреляли и стреляли, Мэри глядела на отца и думала, что замечает в его глазах нечто незнакомое – некое двойное зрение, словно он внимает зрелищу, но в то же время вспоминает что-то еще. Много лет спустя, уже состарившись, она сохранит отчетливую память о его тогдашнем непроницаемом лице и станет гадать, думал ли он о других ночных небесах, какие видел в предыдущие несколько лет с высокой крыши Фабрики, о черноте, исчерканной крест-накрест прожекторами, о гуле самолетов над головой, о городе, сотрясавшемся от грохота бомбежек и противовоздушного огня, о разоренном городском пейзаже, испещренном пожарами повсюду, докуда хватало взгляда. И вот они, эти другие, безопасные взрывы и каскады света, и хвосты жара и огня, в чем-то похожие на праздничную пародию всего того, что отцу, наверное, довелось увидеть. В послевоенные годы трудно было сказать, возвращался ли он в мыслях к тем долгим ночам, к тем авианалетам. О них он не говорил никогда. Но странно: Мэри навсегда запомнила мимолетную загадочность любимого и знакомого отцова лица в ту ночь куда живее, чем то, что случилось потом, хотя то, что случилось потом, было гораздо более захватывающим.

Неприятности начались, когда объявилась еще одна компания молодежи – она протолкалась сквозь толпу и приблизилась к костру. Вроде то были друзья Нила, поскольку, проходя мимо, проорали ему что-то приветственное. Кто-то из них толкал тачку с грубо сработанным чучелом – что-то примерно похожее на человеческую фигуру, гротескное туловище, усаженное более-менее торчком. Ни с каким человеком, живым или мертвым, чучело сходства не имело, однако определялось безошибочно, поскольку на потрепанном пиджаке, наброшенном на туловище, красовалась нарукавная повязка со свастикой, а посередине яйцевидного лица, какие снятся в страшных снах, под носом, изображаемом прищепкой, виднелись маленькие квадратные усы, изготовленные из щетины выброшенной метлы или щетки. Как только люди осознали, кого это чучело должно изображать, оно вызвало всплеск насмешек и улюлюканья, и те достигли пика, когда тачка добралась до места назначения и ее содержимое швырнули в огонь. Германский канцлер тут же вспыхнул, а толпа – особенно та часть, которая была рядом с Мэри и ее семьей, – принялась бесноваться. Послышались вопли “Жечь его! Жечь мудака!”, отчего мистер Шмидт возвысил голос и произнес:

– Господа, ну правда! Держитесь хоть каких-то приличий в присутствии этих юных дам, если можно!

Возможно, из себя их вывел особенно этот призыв к приличиям, но тут Нил слетел с тормозов. Он ринулся к мистеру Шмидту, размахивая уже пустой бутылкой из-под виски.

– Карл, берегись! – возопила его жена, однако и это оказалось ошибкой.

– Как, говорите, звать его? – процедил Нил. – Карл – немецкое же имя, а? Муж у вас немец, что ли? (Пожилая пара не ответила.) Ну и? Ты фриц или как?

– Я натурализованный английский гражданин, – начал мистер Шмидт. – Я живу в этой стране больше…

– Ты блядский фриц, вот ты кто, – отрезал Нил. – И у тебя хватило наглости явиться сегодня сюда, когда вы последние пять лет бомбили нас в говно и убивали наших парней за границей.

– Я к этому не имею никакого отношения, – стоял на своем мистер Шмидт. – У меня… – Но продолжить ему не дали.

Почти ничего из того, что случилось дальше, Мэри не запомнила. Звон разбитого стекла, внезапный полный разворот и исчезновение Нила (они с дружками удрали), а затем мистер Шмидт – на земле, из раны на лбу течет кровь, рану бинтует Кеннет, сняв с себя желтый шейный платок и сделав из него импровизированную повязку. Все дальнейшее Мэри забыла. Никаких воспоминаний о том, как она оказалась дома, никаких воспоминаний, как тот самый желтый платок попал к ней домой вместе с ней, никаких воспоминаний, как она подобрала его с земли, что, вероятно, произошло посреди сумбура и суматохи. Но наутро платок нашелся в кармане ее платья. Клок переливчатой желтой ткани, теперь испятнанной засохшей кровью, сложившейся в абстрактные узоры по всей длине платка.

Рана, как выяснилось, оказалась не опасной. Мистер Шмидт был скорее оглушен, нежели ранен. Его семья не смогла уговорить его подать в суд. Он не хотел никакой шумихи, желал лишь оставить всю эту историю позади. Они очень старались его переубедить, но все впустую. Старик он был упрямый. Долл и Сэмюэл, узнав эти новости от Фрэнка несколько дней спустя, пожали плечами и сказали, что это превеликая жалость, поскольку такое хулиганье должно быть наказано, однако выбор за мистером Шмидтом. Далее детали той истории постепенно сгладились и размылись, она заняла свое место в мифологии Фрэнка, Берты и остальной их родни в виде расплывчатой и всеми одобренной версии, в которой на выручку своему деду пришел Джеффри. И только Мэри помнила эту историю по-другому – но кто бы поверил впечатлительной девочке? – и дорожила своим воспоминанием о героизме и отваге Кеннета, доказательство которым в виде окровавленного шейного платка она хранила у себя, запрятав на чердаке вместе с четырехлистным клевером, подписанной фотокарточкой Джона Миллза и всеми остальными своими детскими сокровищами.

Событие второе

Коронация Елизаветы II

2 июня 1953 года

1

После того как наладчик ушел, Сэм позвал Долл в гостиную, и минуту-другую они стояли, держась за руки, и с безмолвной гордостью глядели на поразительный новый предмет в углу. Простой дизайн, состоявший из двух половин: верхняя – 17-дюймовый экран, бледный зелено-серый и слегка выпуклый, нижняя – короб с динамиком в нем и двумя бакелитовыми ручками на решетке, громкость и настройка. Между верхней и нижней половинами шла полоска из черной пластмассы, а по центру красовалась заглавная буковка “Ф”, означавшая, что этот телевизор произвела манчестерская компания “Ферранти”[12]. Этот стильный прибор был тем, что, судя по всему, было необходимо, чтобы получить доступ к волшебному царству, куда в последние годы устремлялось все больше британцев, – в сообщество телевизионных зрителей. Теперь и Сэм с Долл смогут приобщиться к старому доброму варьете в лондонском театре Столла, посмотреть выступления модной танцевальной труппы “Телевизионные топ-звезды” в “знаменитейших лондонских светских местах”, понаблюдать за скачками в Кемптон-парке и за женским хоккеем на стадионе “Уэмбли”, посетить экскурсию по “Историческим домам Англии”, познакомиться с “Обзором разведения кур на ферме” и, посмотрев “Королевскую иву”, выяснить, как изготавливают крикетные клюшки[13]. Долл сможет получить “практическую помощь домохозяйке” от Джоан Гилберт в передаче “По дому”, а Сэм – перенять политическую мудрость ведущих программы “В новостях”, вместе же они пополнят свои знания благодаря популярной викторине “Животное, растение, минерал?”[14]. А в те продолжительные часы дня, когда телевидение Би-би-си не показывало вообще ничего, телевизор можно было скрыть: палисандровые дверки закрывались, пряча за собой экран и динамик, и снаружи все это выглядело как добротный коктейльный шкафчик. Долл эта часть устройства нравилась больше всего, и она провела несколько блаженных часов, экспериментируя с тем, как выглядят на телевизоре всевозможные вазочки и цветочные композиции. Финальное решение, как ей казалось, смотрелось наиболее привлекательно. Вам и в голову не придет, что там телевизор. К сожалению, такого нельзя было сказать об их доме, теперь обезображенном громадной уродливой телеантенной, ужасно портившей опрятный силуэт крыши и щипца. Долл умоляла Сэма придумать что-нибудь, но он заверил ее, что тут ничего не поделаешь: антенна должна быть в точности на том месте и именно под таким углом, никак иначе.

Долл отправилась на кухню баюкать свое горе в обычном для себя насупленном молчании, Сэм вышел наружу – еще раз поглядеть на оскорбительное уродство из сада перед домом. Сам-то он не понимал, из-за чего жена так расстроилась. Антенна очень бросалась в глаза, это правда, но были в ней и красота, и современность. Ее сверкающий металл и острые углы сообщали всему свету: да, мы живем в изысканном доме, вместе с тем мы новые елизаветинцы, вплываем в 1950-е на волне технологических перемен. И чего Долл противится? За три года до этого, в декабре 1949-го, на холме рядом с Саттон-Колдфилдом установили исполинский телепередатчик, милях в десяти отсюда, и до того важной новостью это сочли, таким научным чудом, что люди специально ездили посмотреть на него – настоящую семейную экскурсию устраивали на целый день. Среди таких были и они с Долл и Мэри – и пусть Долл вроде бы не очень-то восхитилась возникшей перспективой и не очень-то поразилась, увидев сам передатчик, их поездка (по его воспоминаниям) оказалась памятной. Сэм огорчился, упустив “Фестиваль Британии”. Он бы хотел свозить семью в Лондон, посетить Саут-Бэнк, осмотреть “Купол открытий” со всеми его многочисленными и разнообразными научными экспонатами и, конечно, “Скайлон”[15] – чудесную сигароподобную скульптуру, закрепленную стальными кабелями так, что она словно бы висела над Темзой. Уговорить Долл и Мэри на эту поездку ему почему-то не удалось, пришлось довольствоваться чтением обо всем тамошнем в газетах, но Саттон-Колдфилд был куда как ближе, а передатчик впечатление производил по-своему столь же сильное, как и “Скайлон”, насколько представлял себе Сэм. Благодаря новой телевизионной антенне Сэм чувствовал связь с передатчиком, а через него – с Радиовещательным центром в Лондоне, и Борнвилл уже не казался отрезанным от большого мира. Было у Сэма это сильное чувство, что людей по-новому сблизили эти электромагнитные волны, разбегавшиеся из столицы во все города, деревни и поселки страны. А потому не станет он снимать антенну с крыши – и менять ее положение так, чтобы она меньше бросалась в глаза, тоже не будет. Это сила прогресса – и сила единства. Сила добра.

2

Джеффри начал ухаживать за Мэри осенью 1951-го, когда она еще училась в школе. Каждое утро они ехали одним и тем же автобусом, Мэри – к себе в школу, Джеффри – в студгородок. В то время Джеффри было двадцать два, а Мэри – семнадцать. Вел он себя с ней по-джентльменски учтиво, ничего дерзкого, никаких заигрываний. В основном они просто разговаривали, но и тогда ни о чем серьезном речь не шла. Обычно о спорте, поскольку оба с ума сходили по теннису. Мэри выросла и стала хорошенькой спортивной девушкой. Как-то удался ей этот непростой фокус – при широких плечах и в целом при сильном, мускулистом торсе сохранить силуэт песочных часов, изящество и утонченность в движениях, что привлекало внимание многих мужчин вокруг, не только Джеффри. Она была капитаном школьной команды по лакроссу, звездой школьного тенниса, а недавно записалась в юношескую секцию теннисного клуба в Уили-Хилле. Едва прослышав об этом, Джеффри тоже записался. Они играли вместе два-три раза в неделю, по выходным дням и вечерами, когда хватало света. Игра их, как это часто бывает, отражала их натуры: Джеффри – неспешный, осмотрительный, разумный и изобретательный в ударах по мячу, однако ему мешала нерешительность; Мэри – полная противоположность: сильная, быстрая, порывистая, она всегда искала скорейшее и самое действенное решение любой задачи, не предаваясь никакому анализу и не оглядываясь на собственные ошибки. Джеффри и Мэри в некотором роде дополняли друг дружку, мешкотность Джеффри уравновешивала недостаток вдумчивости у Мэри. После игры они пили лимонад или лаймовую газировку в клубной комнате и вели увлеченные непринужденные разговоры. Поначалу Джеффри пытался говорить с ней о своей учебе, но оба осознали, что для Мэри его рассказы – темный лес. Она стремительно, одним чутьем понимала свои пределы, знала, что́ способна понять, а что́ – не способна совсем, и о том, что понять была не способна, она не желала слышать. Ей достаточно было знать, что Джеффри изучает античку, очень умен и пишет диплом по Вергилию, а может, по Овидию, без разницы, – и в тех очень редких случаях, когда рассказывал о своей двухгодичной травме недавней воинской повинности, Джеффри утверждал, что выжил, коротая в казарме вечера за переводами из “Оливера Твиста” и “Николаса Никлби” на латынь.

Другие члены клуба так привыкли видеть Мэри и Джеффри вместе, что все решили, будто они пара, еще до того, как сами они поняли, что ею стали. А потому участнице клуба по имени Джейн Сандерз в один прекрасный день – в июле 1952 года – показалось естественным предложить сыграть пара на пару.

– Из Лондона приезжает на день-другой мой брат, – сказала она, – мне нужно чем-то его занять, вот я и подумала, не притащить ли его сыграть в пятницу вечером. Давайте с нами? Мне кажется, пары у нас вполне равные по силам.

– Интересно, какой у нее брат, – сказала Мэри, когда они с Джеффри катили на велосипедах домой в тот день. Для нее вот это “из Лондона” предполагало утонченность несусветной высоты.

– Кеннет? Я с ним немного знаком, – отозвался Джеффри. – В одной школе учились, он года на два-три старше. Вряд ли ты помнишь, но он был тогда на вечере Дня победы. Там с моим дедом еще случилась заварушка.

Мэри – она бы лично применила слово покрепче “заварушки” – поневоле взбудоражилась от мысли, что ей вновь предстоит увидеться с героем того вечера. По крайней мере, она считала его героем. О том вечере у нее осталось совершенно смутное и ненадежное воспоминание – семь лет прошло все-таки, – и тем не менее ей не давало покоя то, что она никак не могла вспомнить, какую роль во всем этом сыграл сам Джеффри. Конечно же, толпа изрядная, недостатка в желающих предложить мистеру Шмидту помощь или прогнать виновных прочь не ощущалось, однако недоумевала она потому, что участия Джеффри она не помнила совсем. Быть может, он просто был слишком неспешен в действии, как это часто случалось на теннисном корте. Но, как ни крути, это ж его дедушка… Вот что во всем этом было странно.

Когда пришло время их матча против Джейн и ее брата, они их переиграли так, что любо-дорого: два сета – ноль. На самом деле старалась в основном Мэри, Джеффри был не в форме – отбивая мячи, казался неповоротливее обычного, а Кеннет рьяно гонял его по корту, и победа Мэри с Джеффри в основном случилась благодаря повторявшимся ошибкам Джейн. После игры, поскольку вечер выдался теплый, они заказали напитки и вышли с картонными стаканчиками на берег Борна, речушки, струившейся вдоль северной границы клуба; затуманенные буро-зеленые воды ее предлагали приют редким колюшкам, а также услаждали взоры теннисистов.

Кеннет прицельно подсел к Мэри и похвалил ее за игру.

– Неплохой у вас удар слева, девушка.

– Спасибо. Много играешь в Лондоне?

– Я б играл, но вечно времени нет.

– Кеннет ужас как занят, – похвасталась его сестра. – Берет штурмом мир журналистики.

– Сочиняю тексты о благотворительной продаже пирогов и истории о старушках, вызывающих пожарных, когда котята не могут с дерева слезть, – сказал Кеннет с громадной самоиронией.

– С этим покончено. – Остальным Джейн пояснила: – С понедельника он начинает в “Ивнинг стэндард”.

– Поздравляю! – сказала Мэри, а вот Джеффри спросил довольно кисло:

– Чего ты вообще подался в это грязное дело – в журналистику?

– Я не считаю, что оно грязное, – отозвался Кеннет. – Совсем не считаю. Мне кажется, сейчас в этой стране происходит много всякого интересного – общественные перемены после войны и все такое, – и журналистика должна играть в этом важную роль. Объяснять людям всякое. Чтобы они были в курсе.

Джеффри фыркнул.

– Как по мне, это очень идеалистический взгляд.

– Это оттого, что ты интересуешься только тем, что произошло две тысячи лет назад, – сказала Мэри. – Древний Рим и прочий сыр-бор.

Джеффри, может, и готов был оставить тему, но ее реплика ужалила его и вынудила продолжить.

– Короче, я не считаю, что эта страна сильно меняется, – сказал он. – Сразу после войны вроде казалось и впрямь, что есть такая опасность, но теперь, раз у нас опять какое надо правительство, все встало на свои места.

– Опасность? – переспросил Кеннет. – Вот что, по-твоему, делало правительство Эттли? Обустраивало Национальную службу здравоохранения?[16] Строило государство всеобщего благоденствия? Ты считаешь это все опасным?

– Ой, ну же, мальчики, – взмолилась Джейн. – Не начинайте с политикой. Не о чем, что ли, поприятней поговорить в такой милый вечер? Ты знаешь что-нибудь про судомоделизм, Джефф?

– Судомоделизм? Не очень, а что?

– Моя очаровательная сестра, – пояснил Кеннет, – уломала меня пойти с ее сынишкой в Вэлли-парк завтра утром, перед моим возвращением в Большой Дым. Он ожидает увидеть человека, который знает, что делает, а я понятия не имею.

– Как хороший журналист, выедешь на блефе, не сомневаюсь, – сказал Джеффри.

– Чего ты с ним такой резкий был? – спросила потом Мэри, когда Джеффри провожал ее домой. Перевалило за девять, очередной летний вечер подходил к концу. Тенистые улицы Борнвилла все еще затапливал бледно-зеленый свет.

Вместо ответа Джеффри задумчиво проговорил:

– Джейн все правильно сделала, что вышла замуж за Дерека Сэндерза. На пару ступенек поднялась.

– На пару ступенек?

– По общественной лестнице. Они с Кеннетом не очень-то отсюда, между прочим. Росли в Коттеридже, в малюсеньком “ленточнике”. Я его видел разок. Как есть стена-к-стене.

Вы только послушайте его, подумала Мэри. Ты-то со своими родителями до сих пор живешь в бунгало. Деревянном вдобавок. Но сказала она только это:

– Думаешь, значит, они из простых?

– Нет, но, надо сказать, они из низов среднего класса, а не из середины среднего класса, как мы с тобой, – ответил Джеффри. И добавил: – Он этот свой выговор брумми скинет в Лондоне быстренько, вот увидишь.[17]

Мэри не понимала, какая разница, из низов ты среднего класса, из середины его или еще откуда. И даже не замечала, что у Кеннета есть какой-то выговор. Джеффри же в тот вечер – сплошная заноза в известном месте. Что это на него нашло?

Возле калитки в их сад они остановились, и Джеффри опустил теннисные сумки на землю, чтобы взять обе руки Мэри в свои. Сопротивляться она не стала, однако сердце ее к этому не лежало.

– Я вот что хочу сказать, – продолжил Джеффри, – я завтра еду гулять. Утром приедет кузина Шила со своим женихом, мы собираемся в Молверны. На пикник.

– Вот как?

– Его зовут Колин. Колин Тракаллей, – продолжил Джеффри, словно это имело значение. – Думаю, семейство поручает мне его оценить.

– Насчет выговора? – спросила она с подначкой.

Джеффри вопросом пренебрег.

– Хочешь с нами? Вчетвером будем. Было бы здорово, если б ты согласилась. Ну, то есть, для меня здорово.

Мэри помедлила. На завтра планов у нее не было. Вместе с тем у нее сложилось намерение – намерение столь смутное, что планом его назвать вряд ли можно. И на Джеффри она не на шутку сердилась.

– Извини, не могу, – сказала она. Нужна была ложь. Врать она умела так себе, но быстро измыслила кое-что. – Я обещала маме, что поеду с ней по магазинам в Город. На целый день. С обедом в “Рэкэмзе” и все такое.

– Эх, ну что ж, жалко. – Он вздохнул. – Эх, ну что ж, – повторил, а затем склонился к ней с прощальным поцелуем. Случилась мимолетная путаница: Джеффри потянулся к ее губам, а она подставила щеку, и в итоге поцелуй пришелся в ухо. Вот правда, после полугода ухаживаний могли бы уже научиться.

– Спокойной ночи, – прошептала Мэри, вспыхнув, и добралась аж до самой двери в дом, прежде чем вспомнила, что забыла свою теннисную сумку на тротуаре; пришлось вернуться.

То лето 1952-го благословила безупречная погода, и наутро тоже было великолепно, тепло и солнечно. Суббота начала июля, и к тому времени, когда Мэри добрела до пруда с судомоделистами в Вэлли-парке (не самый обычный для нее маршрут, конечно, однако почему бы и нет?), солнце было в зените и глубокая синева неба отражалась в спокойных водах. Игровое поле за прудом и высокие дубы отграничивали таинственные земли Вудбрука, тянувшиеся вдоль него, создавая сценический задник столь пасторальный, что запросто верилось, будто вокруг сельские края, и лишь шум машин с Бристол-роуд нарушал эту иллюзию. Но даже машин в то утро было мало. Борнвилл, казалось, объят был невыразимым спокойствием, едва ль не зачарован. На скамейках у воды сидели несколько человек, на пруду же виднелись три суденышка, одно – Кеннета и его племянника; они следили, как лодочка покачивается на середине, из-за штиля совершенно для них недосягаемая.

– Доброе утро, – сказал Кеннет с видом довольным, но не очень-то удивленным. – У нас тут кризис. Это Тимоти, кстати. Я рад, что ты пришла. Время, впрочем, не самое удачное.

– Как вы собираетесь ее доставать? – спросила Мэри.

– Придется подождать ветерка, наверное. Но сейчас его, кажется, немного.

Тимоти, не обеспокоенный положением, убрел поглядеть на уток, а Мэри и Кеннет уселись на скамейку на солнышке.

– Отец водил меня сюда, бывало, – сказал Кеннет, наклонив голову, ловя теплый свет. – До войны. Здесь ничего не изменилось. Нисколько.

– Мне здесь очень нравится, – сказала Мэри. – Но не верится, что ты особо скучаешь по этим местам. В Лондоне столько всяких дел, если сравнить.

– Это правда, – отозвался он.

– Ты когда туда переехал?

– Чуть больше года назад. Ты права, тогда и впрямь казалось, что как раз там все и происходит. Фестиваль только-только начинался. И все новостройки возникали на Саут-Бэнк. “Скайлон”, Сады удовольствий[18]. Уйма всякого замечательного.

– Здесь, надо полагать, в общем, задворки.

– Не то чтобы, – сказал Кеннет. – Скорее, оазис, может. Тут очень… укромно, да? Они привилегированные – те, кто здесь живет, но сомневаюсь, что местные так на это смотрят. Как лондонцы, живущие в Хэмпстеде[19]. Люди, которым в жизни повезло, не очень-то любят, когда им об этом напоминают.

– Считаешь, мне повезло?

– Конечно. Могла бы родиться где угодно в какой угодно семье. А родилась здесь. И это очень здорово.

Как раз тут к ним подбежал Тимоти – обратить внимание дядюшки на продвижение их судна. Его наконец сдуло с середины пруда, и кораблик устремился к дальнему берегу. Кеннет взял племянника за руку, и они вместе бросились ловить лодочку. Мэри поначалу чувствовала себя довольно-таки уязвленной его замечаниями – ей не казалось, что ее семья “привилегированная”, и само слово ей совсем не нравилось, – но она, как это было ей свойственно, отмахнулась от этого чувства и со всем вниманием принялась наблюдать, как те двое вылавливают свою яхту. Кеннет явно любил детей и умел с ними общаться, и у Мэри в списке желательных мужских качеств это занимало высокое место. Они вновь запустили лодочку – на этот раз, кажется, получилось лучше поставить ее на курс, и она прямиком устремилась к Мэри; оказалось, когда судно подобралось поближе, что это хорошо сработанная миниатюра, корпус выкрашен в глянцевитый насыщенный красный, паруса легонько надувались на ветру. Сияя гордостью обладателя, Тимоти не сводил с кораблика глаз и шагал за ним вдоль берега.

Удовлетворенный ходом дела, Кеннет вернулся на скамейку к Мэри. Некоторое время они молчали. Затем Мэри как бы между прочим спросила:

– А Дартфорд близко от Лондона?

– Дартфорд? Довольно близко, да. Где-то полчаса на поезде, думаю. А что?

– Я туда в сентябре еду. Там колледж, учат физической культуре.

– Физической культуре? В смысле – физкультурный?

– Верно.

– Собираешься быть учительницей физкультуры, значит? Толково. Уверен, у тебя получится. Сколько там пробудешь?

– Три года. То есть в Лондон я буду ездить довольно часто.

Кеннет намек уловил не сразу, однако ему это все же удалось.

– Хорошо, – отозвался он, суя руку в карман, – в таком случае нам и правда надо встретиться. Я хотел сказать… в смысле, если тебе нужно, чтобы кто-то показал тебе город.

Он извлек из брючного кармана блокнот, записал свой адрес и телефон и вырвал страничку. Мэри постаралась не выхватить ее чересчур рьяно.

– Спасибо, – сказала она, и пусть оставшееся время, проведенное с ними, пролетело слишком быстро и не завершилось ничем более волнующим, чем рукопожатие, каким ее одарили племянник и дядюшка, Мэри не очень расстроилась. Она снова отыщет Кеннета осенью, вот что важно. С какой целью она это сделает, Мэри, как обычно, не задумалась.

3

14 сентября 1952 года

Мама с папой довезли меня из Бирмингема, мы прибыли в колледж Дартфорд в три часа дня. До чего унылое место. У меня сердце рухнуло в ботинки, как только въехали в ворота. Распаковали мои вещи, я помахала на прощанье, пришла наверх и поплакала немножко у себя в комнате. Ужасно стыдно, потому что объявилась Элис, одна из девочек, с которыми мне тут жить. Придется привыкнуть, что здесь у меня нет личного пространства! Совсем другое дело, не моя спальня на Бёрч-роуд. Но Элис, короче, очень по-доброму со мной, и тут еще есть другая девочка, ее зовут Лора, она тоже милая. Может, нам тут всем вместе будет очень даже весело, когда попривыкнем.

27 сентября 1952 года

Первая поездка в Лондон, встретиться с Джеффри. Подмочило дождем, к сожалению, но нам это все равно не помешало, и день получился славный. Встретились у поезда на Юстоне, попили на станции чаю с пирогом и пошли в Британский музей. Самое настоящее образование, когда Дж. ведет экскурсию! Говорит немного, но знает, по-моему, все обо всем. А потом вернулись на вокзал, и он так долго целовал меня на прощанье, что чуть не упустил свой поезд и в итоге за ним бежал. Я села в метро до Чэринг-Кросс и вернулась в скучный старый Дартфорд, сплющенная в блин. Очень скучаю по Дж.

26 октября 1952 года

Все устоялось, я очень даже привыкаю к распорядку. Он довольно простой: нас кормят, потом мы выходим на улицу и жжем то, что съели, потом они нас опять кормят, и мы это жжем, и так далее в том же духе. Еда – типичная набивка, что называется. Тост и кукурузные хлопья на завтрак, булки и пончики – перекус до обеда, что-то горячее и сытное на обед (фарш и фасоль повар любит больше всего, похоже), сконы или кексы на полдник, а затем что-нибудь чуть полегче на ужин – сырный или ветчинный салат, а следом фрукты. Я бы тут набирала фунт за фунтом веса, если б не заставляли столько тренироваться! Хоккей, нетбол, теннис, бег, волейбол. Кто его знает, что будем делать, когда вечера станут длинными и похолодает. Надо думать, сплошной спортзал! Никакой пока преподавательской практики, она со следующего семестра.

Вчера опять Лондон, повидаться с Джеффри. Третий раз. Потихоньку прокладываем свои маршруты в городе, как заправская парочка кокни. Обычно идем в какой-нибудь музей или в галерею, а потом гулять по большим паркам, и дальше ужин – перед тем, как Джеффри ехать домой. Вчера мы раскошелились и отправились аж в “Мезон Лайонз” у Мраморной арки. Я взяла coq au vin[20] – очень смело! – а Дж. выбрал ассорти на гриле, и оно оказалось таким громадным, что он не смог доесть. Ужасная грусть после его обычного отъезда. Чуть не заревела в поезде по пути сюда, но вовремя взяла себя в руки.

22 ноября 1952 года

Собиралась написать Кеннету с тех пор, как только сюда приехала, но никак не могла набраться наглости. Ну и незачем было волноваться, потому что он прислал мне на этой неделе милую открытку с приятнейшим предложением. Сказал, что у него есть лишний билет в театр на какой-то лондонский спектакль и не хочу ли я пойти с ним? Хочу ли? Попробуйте-ка меня удержать!

Он не сказал, что за спектакль, и я не знала, пока мы не оказались в театре, – давали новую Агату Кристи, о которой было столько разговоров, “Мышеловка”[21]. Перед спектаклем мы выпили настоящего шампанского в баре (я не рискнула спросить, сколько оно стоило, Кеннет все равно сказал, что может списать это как накладные расходы), однако, увы, времени на ужин после показа не осталось совсем, иначе я бы не успела на последний поезд. Пришлось сделать себе на кухне тост с сыром, и завершение дня вышло несколько смазанным, но я проголодалась до смерти, да и не беда, в общем, поскольку время мы провели замечательно. До чего хороший из Кеннета собеседник. Он говорит гораздо больше, чем Джеффри, и знакомится с такими интересными людьми. Я бы могла слушать его часы напролет.

А спектакль, должна сказать, меня скорее разочаровал, и я подумала, что по сравнению с ее книгами он паршивенький. Очень медленный и очевидный. Я рада, что посмотрела, поскольку его, наверное, скоро снимут с показа.

14 января 1953 года

Ну что ж, и снова каторга, так сказать. На этот раз скучаю по дому сильнее прежнего. До чего милейшее Рождество у нас получилось, все были вместе, и столько прекрасного времени с Джеффри. Буду помнить тот день, когда мы долго катались на коньках в Роухите. Теперь-то снова лямку тянуть, и пусть это здорово – опять увидеться с Элис и Лорой, жуть какое искушение удрать на станцию и первым же поездом уехать домой. Интересно, станет ли когда-нибудь полегче? Остается лишь держаться за мысль, что мы с Дж. через десять дней снова увидимся.

Десять дней! Сейчас кажется, будто это целая вечность.

14 марта 1953 года

Ну и денек. Не знаю, как обо всем этом вообще писать в дневнике. Руки трясутся так, что ручку едва держу.

Во-первых, ничего этого могло бы не случиться, если б я приняла приглашение Кеннета отправиться с ним на “закрытый показ” в какую-то галерею в Хэмпстеде. Увлекательная затея вроде, и я едва не согласилась, но отказать Джеффри никак не могла – я же знала, как он ждал этой встречи, чтобы сходить со мной в зоопарк. Я его встретила у поезда в 11:30, и мы, как обычно, съели тяжеленный обед, а потом пошли в зоопарк, где на входе очередища была грандиозная. Но нам все равно было здорово. Что забавно, Джеффри со мной в павильон с рептилиями не пошел, у него ужасный страх змей, и он на них смотреть не может, даже если они надежно за стеклом. Есть в нем иногда всякое странное. А после зоопарка мы пошли в парк и сели у декоративного пруда, и такая была романтическая атмосфера, и тут-то он сказал последнее, что я ожидала услышать: “Мэри, дорогая, пойдешь за меня замуж?” – сказал он, и сердце у меня чуть не лопнуло. Конечно, я сказала “да”. И теперь я официально помолвлена!!! Не умещается в голове. Последние сутки я провела на Седьмом Небе, и все кажется сейчас неправдоподобным. Само собой, я позвонила маме с папой и сказала им, и они тоже вне себя от счастья, хотя папа спросил меня все же, не кажется ли мне, что я, может, слишком еще молодая для помолвки, но он, наверное, не всерьез, мне кажется, он просто был совершенно потрясен и не знал, что сказать.

18 мая 1953 года

Еще один приятный день в Лондоне с Джеффри. Пошли в ювелирный квартал, поискать, где можно расточить кольцо, потому что оно мне слишком мало. В этой части Лондона ни я, ни он не бывали, и мне там, в общем, понравилось, а вот Джеффри, кажется, было несколько не по себе. Более того, когда мы вернулись на Оксфорд-стрит, он был совсем не в своей тарелке, и я спросила, что случилось, и он сказал: “Ты видела, сколько там цветных было в автобусе?” Конечно, я заметила, но ничего толком про это не думала. Я все еще не понимаю, чего так расстраиваться. Живи и дай жить, так я скажу! Потом у нас был довольно тихий вечер в Хайд-парке. Было очень жарко и солнечно, и мы просто легли на траву, и я плела венки из маргариток, а Джеффри читал свою книжку. Я на него за это немножко дулась, но он был в очереди на эту книгу полтора месяца, поэтому, наверное, прощу его. Называется “Казино «Рояль»”, про шпиона, который вроде как очень смелый и неотразимый. Джеффри однозначно увлекся, судя по всему, и совсем не обрадовался, когда я ему на голову положила большущий венок, пока он читал. Мне показалось, что в венке он смотрится очаровательно, однако Джеффри не понял юмора.

23 мая 1953 года

Как быть с Днем коронации? Остаться в Лондоне с друзьями или вернуться в Борнвилл к семье?

Хорошо, что у мамы с папой вовремя завелся телевизор. Судя по всему, его только на прошлой неделе доставили, и они вздохнули с большим облегчением, потому что слыхали, что кого-то поставили на очередь, на месяцы вперед, и “Аренда приемников”[22] сообщила, что ко Дню коронации телевизор никому гарантировать не может. В общем, у родителей теперь есть – и совершенная прелесть, со слов папы.

Но вроде как это слегка безумие – ехать в такую даль, в Бирмингем, и смотреть по телевизору, когда по-настоящему оно все будет происходить с доставкой на дом, как говорится. Тут целая ватага желающих пойти со всей толпой, и они спрашивают, пойду ли я с ними, и велико искушение, кстати. Вообразить только – увидеть саму Королеву в карете!

А поверх всего прочего сегодня утром я получила письмо от Кеннета, он спрашивал, поеду ли я в Лондон в тот день, и сказал, что хотел бы встретиться, если я еду. Было бы, конечно же, здорово повидаться. На самом деле, думаю, это все и решает.

Джеффри расстроится, конечно, если я не приеду, но я напишу ему, что его с семьей, раз у них нет телевизора, мои мама с папой приглашают посмотреть у них. Могу спорить, не они одни воспользуются возможностью!

4

Долл положила трубку и вернулась в гостиную.

– Фрэнк звонил, – сказала она.

Сэм, вперившийся в экран, ее не услышал.

– Поберегись! – заорал он на телевизор.

– Поберегись? Чего поберегись?

– Там вон клятая акула, – пояснил он.

Долл наклонилась и вгляделась в картинку.

– О чем ты говоришь? Какая акула?

– Там! – настаивал Сэм, тыкая пальцем. – Во всяком случае, по-моему, это акула.

Он показывал на черно-белый квадрат, состоявший из одних лишь пятен и клякс серого, посветлее и потемнее, и видно их было сквозь густую метель помех.

– Не акула это, – раздраженно сказала Долл. – Это человек в гидрокостюме. Фрэнк звонил, говорю.

– Этот французский парняга, – продолжил Сэм, вторично не обращая внимания на предложенную новость, – ныряет с аквалангом и берет с собой камеру. Ты не поверишь, что там есть. Они нашли корабль, пролежавший две тысячи лет. Две тысячи лет! Рядом с Иль-дю-Гранд-Конк.

– Индюк что?

– Иль-дю-Гранд-Конк. У французского побережья. Где Марсель. “Гранд-Конк” называется. Наверное, означает по-французски “большой нос”.

– Совершенно без разницы, – сказала Долл и воздвиглась между мужем и телеэкраном. – Зачем мне знать про Индюк-Ранконг? Мне какая с этого польза? Зациклился ты, вот что. Всякую старую дрянь смотришь.

– Дрянь? Как ты можешь! Да это настоящее просвещение!

– В третий раз повторяю: звонил Фрэнк. Берта желает знать, можно ли ей прихватить с собой отца.

– Не загораживай, – сказал он, раздраженно маша рукой. – Прихватить отца куда?

– Сюда, конечно.

– Зачем она хочет его сюда прихватывать?

– Да что ж такое-то, а! Они придут в гости во вторник! Смотреть коронацию. Сто раз тебе говорила.

– А, да. – Тон у Сэма внезапно переменился. Сэм словно присмирел и усовестился. – Ты и правда говорила. Вот только…

– Что “только”?

– Ну, видимо, вылетело из головы. Потому что я сказал мистеру Эф, соседу, чтоб заглядывал. Он приведет Дженет и обоих детей.

Долл уперла руки в боки и в ужасе уставилась на мужа.

– Что-что? Как мы все тут поместимся? Четверо их плюс Фрэнк с Бертой, и Джеффри, и Карл…

– Кто такой Карл?

– Отец Берты, немец! Плюс мы с тобой. Это десять человек. Где мы все рассядемся? Как мы их напоим-накормим?

Вернувшийся на палубу Жак Кусто что-то говорил на камеру – возможно, рассказывал о своем последнем погружении, но с таким густым французским акцентом, что Сэм едва ли понял хоть слово. Долл осознала, что вновь утратила внимание супруга и никаких ответов на свои вопросы не получит. Как обычно, с возникшими домашними хлопотами ей придется управляться самостоятельно. Она вздохнула и вышла из комнаты.

* * *

Наутро, когда в дверь постучали, Долл открыла и обнаружила на пороге свою мать Джулию, а при ней – очень знакомый темно-синий чемодан.

– Ох нет, – сказала Долл, – ты опять его бросила, да?

– Я опять его бросила, – сказала Джулия голосом визгливее и пронзительнее привычного – прямой удар по ушам.

– Что на этот раз стряслось?

– А? Что?

– Ты слуховой аппарат с собой взяла?

– Нет. Он опять потерялся.

– Ох, ма…

– Ну так что, ты меня пустишь в дом или мне стоять на пороге все утро?

Долл развернулась и понуро отступила внутрь, покорно приглашая войти. Мама последовала за ней. Расставания с мужем у нее случались часто и непредсказуемо, обыкновенно возникали из-за какого-нибудь бытового разногласия, которое быстро разрешалось по телефону после того, как они давали друг другу немного остыть. Долл давно пришла к выводу, что для матери это не более чем повод обустроиться на несколько дней в дочернем доме и воспользоваться некоторыми его благами, не отвлекаясь на мужа. Долл охотно принимала бы ее и без повода, но по неким причинам матери нравилось обставлять дело так. И, разумеется, в этот раз имелась и еще одна причина, потому что не на кухню за Долл она пошла, а прямиком в гостиную, где Сэм в недолгом уединении с удовольствием разглядывал рисованные истории на последней странице “Дейли миррор”.

– Здрасьте, бабушка, – сказал он, вставая. – Вот так сюрприз.

– Это он? – Она глянула на телеприемник и уважительно присвистнула. – Ух, красивый, а?

– Долл вам чай заваривает?

– Большущий какой, да? Главный предмет на всю комнату.

– Останетесь у нас пока? Отнести чемодан наверх?

– Ну давай, включай.

Сэм вздохнул. Слух у нее явно теперь хуже прежнего. Ну или же новый телевизор заинтересовал ее так, что все остальное перестало существовать.

– Сейчас ничего не показывают, – сказал он. – Не в это время суток.

– Ну давай, включай, – сказала она громче некуда.

– Ничего не показывают, – повторил Сэм. – Программа начинается сильно после обеда.

– После обеда? Ну, тогда и ни к чему. Отнеси-ка чемодан наверх, и я прилягу до обеда. Я без сил. Что у нас на обед? Мне бы салата с ветчиной.

5

Мэри предложила встретиться на лестнице Национальной галереи, но Кеннет знал, что это невозможно, – и действительно, в тот день и Трафальгарская площадь, и сама лестница были невероятно запружены людьми. Кто-то ради того, чтобы занять место, спал здесь всю неделю. Поэтому Кеннет предложил встречаться в обыкновенно тихом переулке возле вокзала Виктория. Мэри объявилась в самом начале одиннадцатого в сопровождении Элис и Лоры, своих соседок по комнате, и молодой представитель лондонского газетного мира их вполне подобающе обворожил. Сегодня на нем вновь был очередной шейный платок – на сей раз не желтый, а темно-синий. Элис с Лорой тут же запали на Кеннета. Следуя хитроумному маршруту, проложенному Кеннетом, этот разношерстный квартет сумел пробраться к Вестминстерскому аббатству в обход самых непролазных толп. Но даже тем путем оказаться хоть в какой-то близости к самому аббатству едва удалось через добрые минут пятьдесят.

– Ух ты, ну и толпы! – сказала Элис, пока они протискивались по Олд-Пай-стрит. – Вы жуть какой ловкий, Кеннет, знаете тут все эти углы и закоулки. Без вас мы б не справились.

– Ну, я не местный, – сказал он, – но разбираться научился.

Мэри невыразимо гордилась тем, что нашла им такого находчивого проводника. Наконец они добрались до Сториз-Гейт, дальше хода не было, и выяснилось, что вид на аббатство, хоть какой-нибудь, загорожен пятью-шестью рядами плотно стоявших зрителей. Океан британских флажков расстилался докуда хватало взгляда.

– Какая досада, – сказала Элис. – Мало что увидим.

Но у Мэри нашелся ответ. Она извлекла из сумки интригующий предмет явно домашнего изготовления – длинный картонный цилиндр с зеркальцами, приделанными с обоих концов.

– Узрите, – торжествующе произнесла она, – изделие рук гения Джеффри.

* * *

Сидя в гостиной у родителей своей невесты, Джеффри поневоле размышлял, воспользуется ли Мэри в то утро его остроумным изобретением. Почти все последнее пятничное утро он мастерил этот перископ, и хотя она поблагодарила Джеффри в письме, он не был уверен, что она досконально поняла его назначение или собирается взять с собой в Лондон. И так, в том числе, проявлялось у Джеффри настойчивое ощущение, что Мэри недостаточно высоко его ценит. Ощущение, несомненно, иррациональное: он же, в конце концов, сидит в доме ее родителей вместе со своими матерью, отцом и дедом, и тут им рады так, будто они все одна семья. Будто они с Мэри уже поженились. И все-таки он понимал, что никогда не будет целиком в этом уверен, пока они с Мэри не принесут клятвы, а обручальное кольцо не окажется у нее на пальце.

Перед телевизором в гостиной у Долл и Сэма уже собралось семь человек. Людно, однако не чрезмерно. Мать Джеффри Берта – на одном конце дивана, раздражительная Джулия – на другом, на подлокотнике рядом с ней чашка с чаем, а на коленях тарелка с удовлетворительно высокой горкой диетического печенья. Между ними расположился Карл Шмидт, теперь уже восьмидесятиоднолетний, – он туго втиснулся между двух женщин и с виду был этим премного доволен. В самом деле, с тех пор как годом раньше скончалась его несносная супруга Нелли, дочь и зять заметили в старике подспудную, но вместе с тем выраженную перемену, незнакомый огонек призрачно замерцал у него в глазах, а в уголках рта сквозила теперь непривычная полуулыбка. Он словно отчасти вернул себе жажду жизни и смотрелся теперь лет на двадцать моложе.

Фрэнк и Сэмюэл заняли оставшиеся кресла, Сэмово – поближе к телевизору, чтобы можно было дотянуться до ручек регулировки, поскольку каждые несколько минут картинка принималась дрожать и плыть так, что скоро уже и не разберешь ничего. Это почему-то происходило всякий раз, когда они ставили чайник или открывали дверцу холодильника. Долл принесла еще три стула из столовой и лучший предложила Джеффри: как жених Мэри, он получил статус почетного гостя. Сама Долл устроилась на неудобном стуле в глубине комнаты, и видно ей было плохо.

Наблюдать за всем этим по телевизору казалось чудесным, сказочным – сидеть в Бирмингеме и быть свидетелями этих событий в тот самый миг, когда они разворачиваются в Вестминстерском аббатстве. Во многих смыслах телевизионная картинка не безупречная замена действительности, но были у нее и несомненные преимущества. Например, телевизионная аудитория получала возможность слушать голос комментатора, пояснявшего происходящее. На фоне торжественной музыки из телевизионного звукоусилителя зазвучал почтительный голос Ричарда Димблби[23]:

“Пока мы ждем, музыка заполняет все здание. Сцена открывается нам в великолепии красок. Сейчас все почти неподвижно. Мы наблюдали за тем, как все складывается воедино, подобно мозаике, фрагмент за фрагментом…”

– Подобно чему? – проорала Джулия что есть мочи.

– Мозаике, – повторил Сэм медленно и выразительно. – Он говорит “подобно мозаике”. Много разных цветов.

– Говорил бы он погромче. Можно чуть прибавить громкости?

– Он все толкует о красках, – пожаловалась Берта. – Но мы-то красок не видим. Хоть бы сказал нам, какие они.

Голос продолжал:

“…с самого раннего утра, пока аббатство еще было почти пустым, и к теперешнему мигу, когда ждем мы среди всего этого чарующего убранства, у этого креста под нами, с троном в перекрестии. Неразъемная чреда епископов, облаченных в сутаны и стихари…”

– Что там епископов? – переспросила Джулия. – Что он сказал?

– Неразъемная чреда, – ответил Сэм, произнося все слова по слогам, – сутаны и стихари.

– Чреда? Это что значит? Что такое неразъемная чреда?

– Понятия не имею. И не спрашивайте меня, что такое сутана, потому что я не знаю.

– Сутана – это что на епископе надето, – пришел на выручку Фрэнк.

– Ну уж это мы все знаем.

– Где? – спросила Джулия.

– Где? В церкви, конечно.

– Нет, в смысле, на что у них это надето? Сутана – это на головах у них?

– Нет, там у них митра, кажется.

– Я думала, митры у них в руках.

– Нет, то епископский жезл.

– Прошу вас, прошу вас! – с неожиданной страстью вдруг воззвал к ним Карл Шмидт. – Вы можете притихнуть? Мы пропускаем важнейшие подробности церемонии.

Такова была властность его тона, что все умолкли, и в следующие несколько минут с комментарием Би-би-си состязался лишь звук безжалостного уничтожения Джулией груды печенья.

Сидя в глубине комнаты, Долл отметила про себя, что все пока складывается неплохо. С таким количеством гостей она управится. Соседи Фартинги же опаздывали. Может, в итоге решили не приходить вовсе. Не успела она утешиться этой мыслью, как в дверь громко постучали. Открыв стучавшим, она увидела перед собой шестерых совершенно не знакомых ей людей – мужчину, женщину и четверых детей.

– Я знаю, о чем вы подумали, но об этом можно не беспокоиться, – сказал мужчина и протянул ей большой бумажный пакет, туго набитый предметами в вощеной обертке. – Мы пришли со своими сэндвичами.

* * *

Сама церковная церемония коронации должна была длиться три часа, а потому, как только Мэри с друзьями ухитрились мимолетно, одним глазком увидеть, как Королева входит в Вестминстерское аббатство (они передавали друг другу перископ, обильно восхищаясь изобретательностью Джеффри), задерживаться в том месте смысла было немного. Они решили пробиться к Хайд-парку и попытаться расположиться так, чтобы хорошо видеть королевскую процессию, когда после обеда она проедет по Ист-Кэрридж-роуд. Солнце Лондону в тот день не улыбалось, и в воздухе уже повисла тонкая морось, грозившая перерасти в ливень. Неважно. Они постелили на траве коврик, отвинтили крышки термосов и разлили по кружкам чай. Дух этих юных патриотов какому-то там дождику не подмочить.

* * *

Незнакомец оказался братом мистера Фартинга, со всей семьей приехавшим из Ковентри. Мистер Фартинг, судя по всему, пригласил его на совместный просмотр, нимало не озаботившись сообщить об этом хозяевам. К счастью, все шестеро готовы были сидеть на полу – как и сам мистер Фартинг, объявившийся десятью минутами позже с женой и двумя дочками. Все они сбились в тесный полукруг прямо перед телевизором, и зрителей теперь стало семнадцать.

Комментатор продолжал:

“И вот, вдали справа, в юго-восточном трансепте ждут пэры Королевства. Мы видим, как, облаченные в великолепные одеяния, они сидят, войдя один за другим и пара за парой в это историческое здание по столь знаменательному случаю, их великолепные плечи укрыты мантиями и накидками, украшенными белыми горностаями, обшитыми золотом, а венцы их лежат у них на коленях”.

– Горностаи! – проговорила миссис Фартинг. – Представляю, до чего они, надо полагать, мягкие.

– Все равно что здоровенного персидского кота гладить, – согласилась с ней ее невестка.

“Обозревая пустые хоры, мы видим передний ряд пэресс, тиары их во блеске и переливах, пэрессы сидят напротив своих супругов – пэров…”

– Очень поэтично, правда?

– Очень. “Во блеске и переливах…”

– Прелестные тиары, должна сказать. Как считаешь, они и к завтраку вот так одеваются? Эдак вот: пэр в своих горностаях, а пэресса – в тиаре и всем остальном. “Передай кукурузные хлопья, милая”.

Миссис Фартинг расхохоталась и продолжала смеяться, пока муж не ткнул ее – бережно, однако выразительно – пальцем в бедро. Она обернулась и увидела, как с дивана смотрят на нее в упор Берта, Джулия и Карл Шмидт. Сделала серьезное лицо и вновь уставилась в телевизор.

“…И по-прежнему два незанятых кресла, и ждет в одиночестве юный герцог, королевич по крови. Роскошный золотой ковер укрывает всю алтарную часть храма и смыкается с темно-синим ковром, прячущим под собою черно-белые клетки пола в капелле аббатства”.

– Синий! – сказала Берта. – Я почему-то думала, что он красный.

– Приятно, что он теперь сообщает нам цвета. Помогает отчетливее представить.

“…Сейчас мы смотрим с востока, по-над алтарем, вниз, на зрительские места и, так сказать, по всей длине храма. Вы видите темно-синий ковер хоров, он уходит за пределы нашего поля зрения. По обе стороны от синего ковра, на резных дубовых хорах аббатства, сидят наши досточтимые гости. Взгляните: в пяти-шести сиденьях от нас женская фигура, склоненная вперед, она читает – это великолепная Салоте, королева Тонги”[24].

– Кто? – громко переспросила Джулия. – Кто она? Королева чего?

– Тонги, – уведомил ее Сэм.

– Африканка! Господи, спаси нас.

– Тонга не в Африке. Это в Тихом океане.

– Ну, они ж там все черные, верно? Вы гляньте на нее.

“…Рядом с королевой, восшествовавшей в аббатство нынче утром, двое сопровождавших ее офицеров Гвардии казались карликами”.

– Слыхали? Она привела с собой двух карликов. Где они, вы их видите?

– Ой, да тише уже. Нет никаких карликов. Откуда им там взяться?

– Ну, неизвестно же, что они там в Тонге замышляют.

“Женщина, состоящая на службе у Содружества, и сегодня единственная присутствующая в аббатстве полноправная королева – помимо королев нашей собственной королевской семьи…”

– Слыхали? – Сэм обратился к теще, возвысив голос до предела, отчетливо проговаривая все слова. – “На службе у Содружества”. Поэтому неважно, какого она цвета, верно?

“…И всех их – епископов, пэров, пэресс, а также королевских персон, дипломатических и государственных лиц в великом их собрании – итого присутствует семь тысяч”.

– Гля, семь тысяч! – сказал Фрэнк. – Уйма народу в одну-то церковь, а?

В дверь вновь громко постучали.

– Если в том же темпе продолжится, у нас в гостиной будет столько же, – пробурчал Сэм, а Долл встревоженно встала и отправилась узнать, кто пожаловал.

* * *

Примерно в час дня дождь постепенно стих, и Кеннет предложил прогуляться по Хайд-парку. Процессии не ожидалось еще часа два, не меньше, но Элис и Лора волновались, что потеряют выгодное место обзора, завоеванное ранним прибытием их компании.

– Может, вы его покараулите нам всем? – предложил Кеннет. – А мы с Мэри быстренько прогуляемся вокруг пруда. А следом ваша очередь будет.

– Ну что же! – произнесла Элис, наблюдая за удаляющейся парочкой. – На этот счет выбора он нам никакого толком не оставил, а? Интересно, что бы сказал бедняга Джеффри, увидь он, как его невеста разгуливает по Лондону под ручку с таким-то красавчиком.

– Темный омут она, Мэри наша, – согласилась Лора, качая головой. – Темный омут.

Мэри отдавала себе отчет, как подействовало на подруг такое вот похищение ее для внезапного тет-а-тет. Кеннет же, казалось, держался как ни в чем не бывало. Ненавязчиво прокладывая путь и никаким очевидным образом не обращая внимания на то, что Мэри вложила свою ладонь в его, он вел их привольным маршрутом мимо питьевого фонтанчика и оркестровой веранды, направляясь к памятнику королеве Каролине на западном берегу Змеиного пруда. Они шли против людского потока – почти все спешили к Парк-лейн и маршруту процессии.

– Как думаешь, Элис с Лорой удержат наши места? – спросила Мэри, не желая упустить второй мимолетный взгляд на королевскую карету.

– Должны. Они очень даже способные, по-моему. В любом случае это ж не конец света, если мы их упустим, верно?

Мэри засомневалась, правильно ли поняла.

– Ты же будешь писать что-то о сегодняшних событиях? – спросила она.

– Ой, там сегодня десятки людей уже готовят репортажи. Только если найти какой-то иной угол. Я пытался заинтересовать их людьми с моей улицы, которые устраивают антикоронационную вечеринку, но такой материал никто не хочет покупать.

– Антикоронационную вечеринку? – переспросила Мэри.

– Хочешь верь, хочешь нет, – сказал Кеннет, – есть люди, считающие, что все это дело – попросту глупая забава. Предлагали они вполне веселое. Республиканские песни, карточные игры с колодой без короля и королевы. Думаю, до инсценировки казни самую малость не дойдут.

– Всякие, похоже, люди на свете бывают… – сказала Мэри. – Но ты же не считаешь, что это глупая забава, правда?

Кеннет оглядел толпу вокруг них: тысячи людей, море британских флажков, красно-бело-синие розетки, торговцы, предлагавшие вразнос флажки, вымпелы и всевозможную патриотическую мелочевку, – и произнес:

– Не знаю, что я думаю, если честно. Как-то это несколько чересчур. Рискну сказать, что людям пока еще нужно взбодриться после того, что мы пережили в войну, и тем не менее, знаешь, я в самом деле считал, что все пойдет иначе. Считал, что мистер Эттли нашел путь и мы все двинемся по этому пути вслед за ним. Но вместо этого мы его выперли, и теперь… теперь у нас вот это. В смысле, посмотри только! Когда ты последний раз такое видела? На День победы, наверное.

– Когда был костер в Роухите, – сказала Мэри.

Он глянул на нее.

– О, точно – ты же была там, в ту ночь, так?

– Конечно. Тогда-то мы с тобой и увиделись впервые.

Вид у Кеннета сделался искренне удивленный.

– Правда? Вряд ли.

– Ты не помнишь, что и Джеффри там был?

– Джеффри я, конечно, помню. Мерзкая была стычка там с его дедом-немцем.

– Ну вот, я там тоже была. Я все это видела.

Он прищурился, задумался.

– Там была одна девчушка… – Вновь повернувшись к ней, он изумленно произнес: – Так это была ты?

Мэри кивнула.

– А ты не понимал?

– Нет, даже в голову не приходило.

– Мне показалось таким геройским – как ты ему помог тогда.

– Я помог? Там толпа будь здоров собралась в тот вечер. Куча народу бросилась помогать.

– Ты был главный.

Кеннет заметил поодаль редкость – пустую скамейку и предложил рвануть к ней. Они ускорили шаг, и Кеннет сказал:

– Паршивец он, этот парняга Бёркот, который все это затеял. Мы с ним однокашники. Он в ту ночь удрал, я не успел ему даже сказать ничего, но через несколько месяцев мы с ним столкнулись опять. Он возник как-то вечером и оказался рядом со мной в “Зайце и гончих”, весь из себя невозмутимый.

Скамейка оставалась пустой, и они с облегчением устроились на ней, хотя почти тут же Мэри поневоле ощутила под собой холод и сырость. Ну и подумаешь – здесь было мило и открывался величественный вид на неспокойные металлические воды Змеиного пруда.

– Видно было, что со мной он разговаривать не хочет, – продолжил Кеннет, – но давать ему спуску я не собирался. Сказал, что ему повезло до сих пор не угодить в тюрьму, – и это чистая правда, – а он фыркнул и спросил, как могло пойти по-иному с немцем на таком-то празднике. Разумеется, ответов я б ему дал множество разных, да только смысла, в общем, никакого. Штука в том, что я уже видал много таких, как он, – даже воевал рядом с такими. Что ж, они куда отважней были, чем этот, мои приятели в армии, но настрой имели такой же. Скажи им, что воюешь с фашизмом – или даже просто за демократию, – и они решат, что ты рехнулся. Для них все сводилось к самообороне: немцы хотели нас завоевать, покорить нас, и мы, черт бы драл, их остановим. (Прости за выражения. Они-то сами, как ты понимаешь, выбирали что покрепче.) Попросту “мы против них”, понимаешь ли. В этом, конечно, ничего плохого нет. Сражались они, исходя из таких убеждений, героически, этого у них не отнять. Но попросту считали, что идет война с немцами, и, по чести сказать, если завести с ними разговор о политике, так выяснится, что кое у кого из них взгляды не очень-то далекие от нацистских. Прости, но вот так оно есть. Может, это тебя шокирует.

– Нет, не очень, – сказала Мэри. (Ее это скорее заинтриговало, нежели шокировало. Джеффри с ней никогда так не разговаривал.)

– Просто я считаю, что есть определенное представление, которое кое-кому хочется иметь о войне. Что дело было в политике. Что все считали, будто настоящий враг – фашизм. А я не уверен, что это так. Это некий миф. Миф, на который все больше клюют леваки.

Улавливая, что от нее ожидают отклика, но по-прежнему не до конца уверенная, что понимает, о чем Кеннет толкует, Мэри сказала:

– Леваки… Ты имеешь в виду лейбористов, так?

– Противников тори, да. – Кеннет улыбнулся, но улыбка получилась не снисходительная. В ней было много приятия. – Ты политикой не очень увлекаешься, да? И правда, с чего бы? С чего вообще кому-то ею увлекаться?

– У меня родители за лейбористов, – сказала Мэри, по неким причинам, неизъяснимым для нее самой, гордившаяся этим фактом. – Читают “Дейли миррор” и все такое. А вот семья Джеффри нет. Там пробы ставить не на чем. А у тебя как?

– Сейчас за лейбористов. Но мне не кажется, что человека следует определять по тому, как он голосует раз в несколько лет. Посмотрим, чем все обернется.

– Видимо, тебе как журналисту в любом случае положено быть непредвзятым.

Кеннет рассмеялся.

– Вряд ли это имеет значение – на том уровне, которого я пока достиг. Но широта взглядов – это всегда хорошо, да.

* * *

Стоя на пороге гостиной, Долл обозрела открывавшийся ей вид и убедилась, что, вопреки ужасающему количеству народа, посягнувшего на суверенитет ее дома, положение осталось более-менее управляемым. Благодаря ее тяжкому труду на кухне у всех было что пить и чем угоститься. В этом ей помогла племянница Силвия, прибывшая примерно в полдень вместе с родителями – Гвен и Джимом. Силвии было двадцать девять, и в ней имелось нечто меланхолическое: мужчина, за которого она собиралась замуж, коммивояжер по имени Алекс, помолвленный с ней уже почти пять лет, оказался негодяем, никчемным вралем с целой вереницей невест по всей стране. Правда всплыла всего несколько недель назад, и Силвия погрязла в депрессии, погрузилась в едва ли не полное молчание, во взгляде ее – отстраненная рассеянность и разочарование. Долл смотрела на нее сейчас – Силвия устроилась в углу гостиной на табуретке из кухни – и понимала, что пусть племянница и вперяется в телевизор, на церемонию она вряд ли обращает внимание.

– Что с ней такое? – спросила Берта у Джулии, потянувшись к ней через Карла, чтобы толкануть в бок.

Успокаивающие переливы голоса Ричарда Димблби вновь заструились из телевизионного динамика:

“А теперь звучит вступление к великому Генделеву гимну «Садок-священник». На середине гимна Королева приготовится к миропомазанию – действу, начавшемуся с воззвания к Духу Святому. Это самая сокровенная часть церемонии, ибо она и есть освящение Королевы. Лишь когда будет миропомазана она, как помазал Соломона Садок, может быть она коронована”.

– У нее романтическое разочарование, – проорала Джулия громче обыкновенного.

– Ох, бедняжка.

“Пока звучит гимн, с нее снимут алое монаршее облачение и все украшения и оденут в простой белый льняной наряд. В этом белом наряде, что столь контрастно смотрится среди окружающего величия…”

– Пять лет ждала, чтоб этот парень решился. Мы, конечно, все видели, что этого не случится никогда. Но иногда же цепляешься за свои надежды, верно? Приходится, когда деваться некуда.

“…впервые займет она, – подытожил мистер Димблби, – место Короля Эдуарда”.

Тут Силвия покинула свой табурет и в слезах выбежала из комнаты.

* * *

– Пора бы нам уже возвращаться к нашей смотровой точке, – сказала Мэри.

– Хорошо, – сказал Кеннет, – ты давай. А вот мне, наверное, пора убегать.

– Убегать? Но ты же не видел карету. Такое ведь нельзя пропускать?

– Переживу.

Разочарована была Мэри не столько тем, что Кеннет уходит, сколько причиной этого ухода.

– Я не очень-то монархист, знаешь ли, – виноватым тоном сказал он. – Я подумал, что ты уже, видимо, догадалась.

– Но нам обязательно нужны король или королева, – возразила Мэри. – Это традиция, это английская история, это… это всё.

– Ничего слишком уж английского в нынешних нету, – смеясь, сказал он. – Они скорее немцы, чем англичане. Не хочу сказать, что не люблю свою страну. Я ее люблю…

– Ну конечно же, любишь, – сказала Мэри. Сомнений на этот счет у нее явно не было никаких. – Ты ж за нее сражался, верно?

– Сражался, да, – сказал Кеннет.

Уловив перемену у Мэри в голосе, он решил не упускать миг, ибо он собирался сообщить ей о чем-то куда более важном, чем о своих взглядах на наследственную монархию. Взяв ее за руку, он повел ее по тропе вокруг пруда. Вновь начался дождь, и теперь уже довольно сильный, но ни Мэри, ни Кеннет зонтик не прихватили. Из кармана куртки Мэри выудила платок и плотно повязала им голову.

– Слушай, – проговорил Кеннет. – Пока я не ушел, мне надо тебя кое о чем спросить. Надеюсь, ты не сочтешь меня чересчур прямолинейным.

Они шли дальше в полном молчании, пока у Мэри не истощилось терпение.

– Ну же, давай, выкладывай.

– Я знаю, ты уже какое-то время встречаешься с Джеффри.

– Да. И?

– Ну, в смысле, как оно у вас? Насколько все серьезно?

Сердце у Мэри запнулось.

– Почему ты спрашиваешь?

– Потому что хочу почаще с тобой видеться. На самом деле гораздо чаще. – Трепеща от нервного напряжения, Мэри молчала, и он продолжил болтать: – У тебя, скажем так, занятая жизнь – ты студентка и все такое прочее, но…

– Мы помолвлены, – проговорила Мэри. И теперь умолк Кеннет. – Прости, – вновь заговорила Мэри, – надо было раньше тебе сообщить. Не знаю, почему не сказала.

– Но… ты же кольца не носишь, – сказал Кеннет.

– Оно у ювелиров, – ответила Мэри. – Растачивают.

Он вновь умолк.

Они приближались к Ист-Кэрридж-роуд, и там действительно делалось все многолюднее. Повсюду напирали люди, толкались и протискивались поближе, чтобы хоть одним глазком углядеть процессию; все шумели, смеялись, распевали по нескольку строк отовсюду – от “Правь, Британия” до “Почем та собачка в витрине”[25]. Не самые идеальные обстоятельства для последнего разговора эмоционально взбудораженной пары. Кеннет решил, что поспешное отступление – вероятно, лучшая тактика.

– Знаешь, пора мне вострить лыжи, – сказал он. – При таких-то делах я до конторы доберусь не скоро.

– Ладно, – расстроенно отозвалась Мэри.

– Я тебе напишу, хорошо?

– Да, пожалуйста.

(Но он никогда ей больше не писал.)

– И когда я в следующий раз приеду в город, – добавила она, – может, увидимся еще.

(Но и этого не случилось.)

– Заметано. – Он поцеловал ее в щеку – привычный жест, однако продлился этот поцелуй не положенную секунду-другую, а получился отчего-то раза в четыре или в пять дольше необходимого, и прекратить его пришлось самой Мэри, бережно отодвинув Кеннета от себя. Может, сказал он “прощай”, а может, и нет, ей потом, как оказалось, трудно было это припомнить, однако миг-другой – и его уже не стало, его поглотила толпа, и он бесследно исчез из виду. Мэри все всматривалась и всматривалась в подвижную гущу людей, чтобы уловить хоть мельком его удалявшуюся фигуру, но куда там, – зато она отчетливо углядела светлые кудри Элис и принялась энергично протискиваться сквозь многочисленные ряды тянувших шеи веселых мужчин, женщин и детей, пока не воссоединилась с подругами.

* * *

В гостиной почтительно притихли. Зрители молчали, молчал в этот миг и телевизор – если не считать фонового шипения и треска, едва уловимого слоя белого шума, весь день сопровождавшего трансляцию. Все в комнате чувствовали, что сейчас произойдет нечто значительное, хоть и не понимали толком, что именно. По крайней мере, до тех пор, пока вновь не послышался голос Ричарда Димблби, который начал объяснять:

“Королева приняла все королевские облачения. Сейчас она принимает бесценные великолепные коронационные регалии и саму корону. Но сперва… Ее Величество возвращает державу, и архиепископ надевает Королеве на четвертый палец кольцо, это перстень с сапфиром, поверх сапфира – рубиновый крест. Этот перстень нередко именуют Обручальным кольцом Англии”.

– “Обручальное кольцо Англии”, – повторила Гвен едва ли не шепотом. До чего изысканный оборот.

– Интересно, кто это его так именует, – произнесла Джулия. – Ни разу раньше не слыхала. – Но даже она говорила сейчас потише.

“Подан знак, и вот со всех сторон появляются пажи, несущие венцы тем, кто участвует в церемонии… Настал миг коронации Королевы”.

Долл стояла за диваном. Заслышав эти слова, она почувствовала, как защипало глаза, и полезла за носовым платком, чтобы промокнуть слезы. Этот жест не ускользнул от Джеффри, наблюдавшего со своего места в комнате за остальными девятнадцатью зрителями, покуда те пялились, онемевшие и зачарованные, в телевизор. Он и сам увлекся драмой мгновенья, однако его внимание привлекали не только картинки на экране, но и воздействие, которое они оказывали на этих зрителей. Для Джеффри то мгновение, когда корона опустилась на монаршую голову, стало апогеем, разрядкой. Эти финальные этапы церемонии ему, как и всем остальным, не очень-то помог понять даже телевизионный комментарий, однако Джеффри тем не менее постиг некое ощущение правильности, и таинство лишь усилило его, а не подорвало. Джеффри не было дела до того, какая там атмосфера воцарилась в послевоенные годы: казалось, после войны сорвались с цепи опасные силы – рационализм, инклюзивность, равенство, – и они угрожали потрясти самые основания старого порядка. Но теперь вот эта громоздкая, мудреная, непостижимая церемония показалась ему глотком спертого воздуха, влекшего зрителей обратно в мир более ранний, более устойчивый, – мир, укорененный не в сомнительных человеческих ценностях, а сделанный целиком и полностью из ослепительных абстракций и оккультных иерархий. Прямо у него на глазах даже сама Королева, эта неподвижная, непроницаемая двадцатисемилетняя женщина в сердцевине всего обряда, перестала быть просто человеком в каком угодно осмысленном значении и сделалась лишь символом. Что целиком и полностью правильно. Такова ее судьба.

Вы посмотрите, сказал себе Джеффри, до чего все тут заворожены торжественностью происходящего, принимают его правду, его неизбежность. Даже (глядя на Долл, пока думал эту мысль)… даже социалисты! Старый обычай вновь взял верх. Вновь взяла верх традиция. И так оно будет всегда. Англия не меняется.

И лишь когда корона упокоилась надежно у Елизаветы на голове, Джеффри позволил себе долгий выдох – чуть ли не вздох облегчения – и осознал, что все это время не переводил дух.

* * *

– Боже, храни Королеву!

– Да здравствует Королева!

Вновь и вновь истошно выкрикивали это Элис и Лора, но все равно было их едва слышно, столь громки были вопли и гомон тысяч людей, теснившихся со всех сторон. Они были примерно в двухстах ярдах от балкона Дворца. Слишком далеко, и не разглядишь ничего в подробностях, видны им были лишь четверо стоявших на балконе: дети Чарлз и Энн, растерянно махавшие морю вскинутых лиц, а за ними королевская чета – Филипп и Елизавета, губы сжаты в застывших улыбках. Мэри, вглядываясь через перископ, была очень довольна: вид на королевскую семью она получила в точности такой, на какой рассчитывала весь день, а чтобы протолкаться так близко, потребовались добрые полтора часа. В Дартфорд можно было возвращаться в полном удовлетворении. И все же присоединяться к ликованию подруг не хотелось. Смешанные переживания, какие взбаламутил в ней этот день, были слишком сложны и в ликующих криках не выразимы. Вид той семьи из четырех человек, стоявших на балконе, – как раз такой семьи, какую она сама надеялась и желала обрести в ближайшие годы, – переполнял ее надеждой, а сверх того было еще и удивительное заявление (или почти заявление) Кеннета: здесь тоже есть о чем поразмышлять. В поезде по дороге в Дартфорд она почти все время молчала и не обращала внимания на возбужденную болтовню подруг, а сны в ту ночь являли собой буйную суматошную смесь воображаемых сцен из грядущей жизни – ее, Джеффри и страны, которая была им родной. Возможным казался любой ход событий.

Событие третье

Финал чемпионата мира: Англия против Западной Германии

30 июля 1966 года

1

5 июля 1966 года

Дорогая моя Берта!

С восторгом получил я твое письмо, невероятно тронут твоим предложением разместить нас в Бирмингеме, когда мы с Лотаром приедем в гости. Поверь, когда писал тебе о нашем приезде, я не напрашивался на подобное приглашение! Я просто считаю важным поддерживать такие семейные связи, сколь бы далеким ни было наше родство, – особенно, конечно же, в свете последних исторических событий. Иначе говоря, я усматриваю в этом возможность внести вклад, пусть и малый, в улучшение англо-германских отношений. И потому мы с Лотаром благодарно принимаем твое предложение и очень ждем встречи у тебя дома. Я привезу кое-какие фотографии, документы и памятные предметы, связанные с молодостью твоего отца Карла в Лейпциге, какие ты, надеюсь, сочтешь интересными, а может, они представят для тебя и некую сентиментальную ценность…

2

1960-е перевалили за середину, Мэри теперь тридцать два. Они с Джеффри женаты уже одиннадцать лет. У них трое сыновей – десяти, восьми и пяти лет. Карьера Джеффри заложила неожиданный поворот, и ныне этот умствующий выпускник-античник – банковский управляющий в Солихалле. Но на работе он счастлив – и счастлив в браке. Счастлива вся семья.

Кузина Силвия тоже счастлива – в общем и целом. За романтическим разочарованием все же перепала удача: следующим летом, проводя в Швейцарии походный отпуск, она познакомилась с мужчиной. Звали его Томас Фоули, в ту пору он был госслужащим из Лондона. Они поженились и некоторое время пожили в пригородном Тутинге с новорожденной дочкой Джилл, но затем Силвия уговорила мужа переехать в Среднюю Англию, и теперь они обитают на Моньюмент-лейн, на вершине Лики-Хиллз, всего в нескольких милях от Борнвилла. Мэри и Силвия не просто кузины, но и хорошие подруги, пусть и разница в возрасте у них десять лет. Встречаются раз в неделю, не реже. Счастливые времена.

Даже страна по-своему счастлива. Пятидесятые для Великобритании легкими не были. Все тянулся и тянулся послевоенный режим жесткой экономии. Нормирование товаров, казалось, не отменят никогда. Империя начала распадаться, а с нею и британская уверенность в себе. Но сейчас вроде бы забрезжило некое возрождение, не экономическое или политическое, а культурное. Через несколько дней Джон Леннон скажет миру, что “Битлз” популярнее Иисуса. Песня лета – “Солнечный денек” группы “Кинкс”, она вторую неделю подряд возглавляет хит-парады. Кузины видели, как “Кинкс” поют в “Топе поп-музыки”, они эту еженедельную передачу смотрят вместе с детьми. Они знают все группы: “Кинкс”, “Битлз”, “Роллинг Стоунз”, “Холлиз”, “Ху”, “Херманз Хермитс”, “Дэйв Ди, Доузи, Бики, Мик энд Тич”[26]. Со смутным томлением смотрят они еженедельно на этих длинноволосых смазливых юнцов, гримасничающих перед камерами в цветастых рубашках с обширными воротничками; песни кажутся депешами из другого мира – мира мелодии и цвета, свободы и невесомости, неоднозначности и беззакония. В ста милях отсюда Лондон явно свингует. А Борнвилл? Не то чтобы.

Сегодня Мэри и Силвия привели младших детей на пруд, где запускают модели кораблей. Тот самый пруд, где летом 1952-го Мэри нашла Кеннета с его племянником, но об этом она сейчас не думает. Это было невозможно давным-давно. Обе женщины в коротких платьях без рукавов, в солнечных очках и соломенных шляпках. Дует нежнейший ветерок, небо в легчайших облаках. Во всем остальном Борнвилл, как обычно, – сама неподвижность.

Ни у сына Мэри (Питера), ни у сына Силвии (Дэвида) нет игрушечного кораблика, не понимали бы они, что с ним делать, если б таковой имелся, но Дэвид прихватил с собой пластиковую модель “Буревестник 4”[27], она в некотором роде плавучая, и мальчики взялись развлекаться ею, Силвия же говорит:

– Приятно смотреть, как они играют вместе. Похоже, ладят, да?

– Ладят, – соглашается Мэри. – Я рада, что Дэвиду Питер нравится. В садике у него друзей немного, по-моему.

– Да? Интересно, почему так?

– Застенчивый, наверное. Робкий он малыш. Весь в отца.

Силвия поглядывает на Мэри. Не впервые уже слышит она, как Мэри говорит что-то подобное – в общем, не критикует Джеффри, но в то же время и не хвалит. Подмечает, что замужем они обе за очень похожими мужчинами: оба безнадежно сдержанны и необщительны.

– Джеффри застенчив, это известно, – говорит она, пытаясь придать сказанному положительный заряд, – но вы поэтому такая хорошая пара. Ты сама очень приветливая и компанейская. Может, вышло бы чересчур, если б вы оба такие были.

– Хм-м. Может быть. Просто хотелось бы, чтобы Джеффри не был таким… Ну вот как он общается с Джеком, например. Бедный мальчик до смерти хочет, чтоб его взяли на какой-нибудь матч Кубка мира. Но Джеффри ни в какую. Отказывается наотрез.

– Я слыхала, оно может оказаться неважнецким, – замечает Силвия. Кое-что из событий Кубка мира происходит прямо у них на пороге: аргентинская команда, как ни невероятно, живет в гостинице “Олбени” в центре Бирмингема, и в Вилла-Парке запланированы три матча, но никто из ее друзей (или даже их мужей) разговоров об этом не ведет.

– То ли дело у нас, – говорит Мэри. – Чокнулся он на футболе, Джек-то. У него в спальне фотокарточками и схемами футбольных матчей все стены увешаны. Он тебе назовет имя любого играющего за Англию и сколько голов тот забил в прошлом сезоне. И ему надо всего ничего – чтобы Джеффри сводил его на матч в Вилла-Парке.

– А почему не сводит?

Мэри качает головой и выдыхает слова:

– Я не знаю. – Затем, подумав миг, говорит: – Хотя на самом деле знаю все же. Ты понимаешь, он, кажется, считает, что это вульгарно. Для таких, как он, по чину теннис и гольф, а не футбол. И в Вилла-Парк он не поедет, потому что это ему паршивая часть города и если там оставить машину, с ней что-нибудь случится. Он ужасный сноб, скажу я тебе. Это у него от родителей, думаю.

– Или от деда.

– От деда?

– Я с ним один раз виделась – у твоих стариков. В день коронации. Он был, помню, жуть какой чопорный.

– Карл? Да, он был чопорный, но вообще он нормальный. В душе он был славным и милым человеком.

– Поверю тебе на слово.

– Я толком не успела в нем разобраться, что уж там, но перед его смертью мы приятно поболтали немножко. Что странно, он жуть какой больной был, а я жуть какая беременная Джеком, и тут Джеффри говорит, что мистер Шмидт хочет меня увидеть, и я пошла к нему, и мы повидались – он сидел на кровати, в том же домике, где прожил пятьдесят лет, и смотрелся так, что краше в гроб кладут, но мы поболтали какое-то время, полчаса или где-то так, и он сказал, до чего счастлив, что я беременна и что Джеффри скоро станет отцом, а сказать он мне хотел, что Нелли – его жена – всегда говорила, что времена, когда ее дочки были маленькими, остались счастливейшими в ее жизни, и он хотел, чтобы я это знала, и надеялся, что ближайшие годы такими для меня и станут.

– Да, и впрямь милый человек вроде, – признает Силвия. – И как, стали?

Мэри задумывается над ответом.

– Счастливейшие времена в моей жизни? Наверное, да – пока.

3

– С этим всё, – говорит Мартин походя и бросает журнал комиксов старшему брату на постель.

Джек поднимает голову от “Ивнинг мейл”, от которой старательно отрывает страницу, прежде чем обстричь ее ножницами и вклеить к себе в альбом с вырезками из прессы, посвященными чемпионату мира.

– На этой неделе хорошее, да? – говорит он.

– Да, ничего.

Обсуждаемый журнал – “Победитель”. Мартину он не очень-то по вкусу. Малоинтересны ему истории о сорвиголовах Второй мировой войны. Он холоден к похождениям “Убийцы” Кеннеди. Приключения Мэтта Брэддока, кавалера Креста Виктории, – на этой неделе тот сражается за штурвалом “бофайтера”[28] против немецкого самолета-минера – никакой страсти в нем не пробуждают. Этим он отличается от старшего брата, тот упоенно поглощает все это, неделю за неделей: истории военных подвигов, которые, как бы ни различались в подробностях обстоятельств, всегда можно свести к простейшему поединку между любезным англичанином и трусливыми немцами, и исход у них всегда один и тот же – просто самой своей английскостью англичанин всегда берет верх над немцем, как бы ни шли дела в гору у фрица. (Более того, чем круче была та гора, тем грандиознее торжество, а чем призрачнее победа, тем слаще ее вкус.)

– Смешного там маловато, – добавляет Мартин. – Я думал, комиксы должны быть смешные.

– Не все, – говорит Джек. – Ну, короче, вот тебе анекдот. Как называется немец, участвующий в финале Кубка мира?

– Не знаю, – отвечает Мартин.

– Арбитр.

Брат смотрит на него непонимающе.

– Не дошло.

– Потому что их команда никогда в финал не попадет.

Мартин осмысляет сказанное. Не стыкуется.

– Я думал, у них команда вроде хорошая.

Джек вперяет в него сердитый взгляд и берется за ножницы.

– Да, хорошая. Это просто анекдот такой.

– А чего ты вообще вырезаешь оттуда?

Вытягивает шею, глядит на вырезанную газетную страницу и видит смазанный снимок неулыбающегося человека преклонного возраста. Сопровождающая заметка сообщает, что субъект на снимке – “мистер Роналд Такер, проживающий по адресу Бёрч-роуд, 18, Борнвилл; 55 лет”, его осудили за два случая непристойного публичного поведения и приговорили к полугоду в тюрьме.

– На обратной стороне, балбес.

Мартин переворачивает страницу и обнаруживает заметку, какая, несомненно, способна привлечь одержимого футболом старшего брата. В заметке две фотографии: чернявый футболист в аргентинской форме – и добродушного вида мужчина в медицинском комбинезоне, сияет улыбкой в объектив, в руках держит какой-то хирургический инструмент. Заголовок гласит: “У АРГЕНТИНЦА РАТТИНА БОЛИТ ЗУБ”.

– Кто это? – спрашивает Мартин.

– Капитан аргентинцев. У него разболелся зуб, и этот вот дядька его удалил. У него зубной кабинет прямо здесь, дальше по улице. – Он отрезает квадратик клейкой ленты и принимается вклеивать страницу к себе в альбом. – Я бы на его месте, – продолжает он, – укол не стал вкалывать.

– Почему?

– Аргентишки гнусно играют. Лишь бы обжулить противника. И им плевать, что это всем видно. Позорят игру. Худшая команда во всем чемпионате.

– Хуже западных немцев?

– Те не такие паршивцы, как аргентишки. – Поднимает взгляд. – Это правда, что у нас троюродный брат немец?

– Да.

– И мы с ним увидимся на выходных?

– Да. Здорово, правда?

– Не очень, – говорит Джек. – Вряд ли у нас есть что-то общее. О чем разговаривать?

– Ну, о футболе, – говорит Мартин. – По-моему, это само собой.

4

Капитан аргентинской команды, вынужденный удалять зуб посредством стоматолога в бирмингемском пригороде, – не единственный иностранный футболист, поневоле познакомившийся с принимающей страной лучше, чем планировал. Пока турнир набирает обороты, Англия – которую в эти послевоенные годы можно было бы упрекнуть за некоторую свернутость внутрь себя самой, – оказывается, приоткрывает двери гостям из других уголков мира, и разные футбольные культуры начинают соприкасаться.

Итальянская сборная, когда ее привозят селиться в общежития Дарэмского университета, незамедлительно заменяет всю мебель. Матрасы особенно неприемлемы, сообщают они газетчикам.

Команда из Уругвая приезжает на первую тренировку в спортивный центр Хаунслоу и обнаруживает, что зал перебронирован и уже занят местной скаутской группой. Уругвайцы растерянно наблюдают, как юные следопыты играют в догонялки, чехарду и бегают эстафету, водрузив на голову кресла-мешки; в конце концов спортсмены отправляются на поиски другого тренировочного места.

Футболисты из Северной Кореи, которых поселили в Мидлсбро, жалуются, что не могут уснуть из-за шума аэропорта Тиссайд. Впрочем, принимая у себя этих гостей-коммунистов, местные жители обрели новое понимание связи с Лондоном и другими мегаполисами. “Люди в Мидлсбро чувствуют себя частью страны”, – заявляет официальное лицо.

Самый популярный телесериал в стране – “Человек из Ю.Н.К.Л.”, и русские, как выясняется, так же без ума от него, как и англичане. Все массово ломятся в парикмахерскую в Дарэме и требуют “стрижку под Роберта Вона”[29].

Болгары просят предоставить им команду-противника для тренировки, и группа добровольцев из муниципалитета Манчестера с радостью предоставляет гостям такую возможность. Все получают полное удовольствие от игры, в которой болгары побеждают со счетом 12:1.

Случается небольшой скандал: французскую команду обвиняют во взимании с английских фанатов платы за автографы.

Сообщается, что португальская команда, размещенная в Уилмзлоу, привозит с собой шестьсот бутылок вина и несколько бочек оливкового масла первого отжима, предположив (безошибочно), что удобоваримой замены этим продуктам они в Англии не отыщут.

Испанцам их команда медиков наказывает не пить британскую сырую воду, поскольку от нее им может сделаться нехорошо.

Тем временем футбольного ветерана Рона Флауэрса просят назвать преимущества, какие английская команда получит, играя дома, и он не задумываясь говорит, что главное преимущество – “возможность питаться правильной едой”.

Действительно ли причина в этом или есть какое-то другое объяснение, плотнее связанное с их футболистскими умениями, однако английская команда начала показывать солидный прогресс. За достойной ничьей 0:0 с Уругваем следует победа – 2:0 – над Мексикой. Победа над Францией 20 июля на стадионе “Уэмбли” гарантирует англичанам место в четвертьфинале. Публика начинает замечать уверенную игру, и, похоже, это состязание наконец привлекает к себе внимание не только таких приверженных фанатов, как Джек, но и вообще всей страны.

5

Джеффри сдает задом (автомобиль “остин А60 кембридж”, белый, как волчья ягода, с каштаново-бордовой полосой по борту), выкатывается с подъездной дорожки.

Первые несколько минут из Борнвилла в Уэст-Хит они едут по Бёрч-роуд, мимо дома, где Мэри родилась и прожила первые два десятка лет. Проезжают они и мимо дома номер 18.

– Вот где он живет, – говорит Мэри, показывая за окно. – Занавески, я смотрю, опущены. Держится тихо.

– Где живет кто? – встревает с заднего сиденья Питер.

– Да один человек, давний знакомый.

Мартин поворачивается к брату и шепчет:

– Он в тюрьму попадет.

– За что? Что он сделал?

– Он целовал других мужчин.

Питер распахивает глаза.

– Где?

– Не знаю… в рот, наверное.

Джек хохочет.

– Да он не про это спрашивает. – Подается к младшему брату и говорит: – В общественных туалетах.

Мать оборачивается его одернуть.

– Ладно, вы там, хватит.

– Мам, я не по…

– Хватит, я сказала. – Вновь устраивается на своем сиденье. – Такие мужчины – ниже нижнего. Помнить вам надо только это. Ниже нижнего.

Этот красочный оборот проникает Питеру в сознание и там застревает. Слова мечутся у него в голове остаток пути, который он проводит в задумчивом безмолвии. Семейный автомобиль грохочет мимо Тёрвз-Грин, затем поворачивает на Оук-Уок. Воскресный день, 12:45, на дорогах тишь. Но что-то все-таки меняется, подспудно, однако глубинно, стоит им съехать с главной дороги. Начинается район под названием Лонгбридж-Эстейт. (Позднее он будет называться Остин-Виллидж.) Питеру, младшему из трех сыновей Мэри, это место кажется зачарованным. Старшие братья, сидящие рядом с ним на заднем сиденье, – бесстрастный Мартин, порывистый и нетерпеливый Джек – такого духа словно бы не улавливают, но эта трехрядная дорога отмечает вход в мир, который, как видится Питеру, еще более особенный, чем сам Борнвилл. Они оставляют позади безликие дома, расплодившиеся недавно многоэтажки – 1960-е, одним словом, – и их переносит в места загадочные и волшебные. Здесь три улицы – Кони-Грин-драйв, Сентрал-авеню и Хоксли-драйв, – параллельные друг другу и связанные между собой дорогами поменьше; перекрестия между ними – череда заросших травой круговых развязок, на которых высажены яворы. Все здесь в зелени и листве, покойно. Вдоль каждой основной улицы видны дома, но до чего же чудны́е! Свежевыкрашенные, белые, обшитые внахлест одноэтажки, напоминающие о Новой Англии, – можно вообразить себе их, безмятежные, на берегу океана в Род-Айленде. Как они возникли здесь, в юго-западном углу Бирмингема? Их привезли морем, уже готовые, все двести, из Бэй-Сити, Мичиган, в 1917-м, когда Херберту Остину спешно требовалось поселить рабочих его стремительно развивавшегося автозавода. Позднее их начали продавать молодым парам, нуждавшимся в удобном, умеренно недорогом жилье, – парам наподобие Фрэнка и Берты Агнетт, приобретших такой домик на Хоксли-драйв в 1924 году, где они с тех пор и живут, все сорок два года, к великой зачарованности их внука, малыша Питера, которому в этом доме и его окрестностях нравится все. Ему нравится светлая, заставленная растениями входная терраска, гостиная с причудливой старомодной мебелью, кухонька на задах, где царит пухлобокий американский холодильник, лесенка с деревянными ступеньками за задней дверью, где дом на несколько футов возвышается над землей и есть пространство размером с ребенка, куда можно закопаться, спрятаться, затаиться и слушать взрослую жизнь над головой, тяжелые шаги по половицам, приглушенные голоса. Ему нравится продолговатый сад, его густо засаженные овощные грядки по одну сторону и душистые цветочные клумбы – по другую, разделенные мощеной дорожкой, идеальной для игры в классики. Но это все попросту прелюдия. Эта дорожка ведет тебя ярдов двадцать к настоящему чуду этого места, венцу его во всем великолепии – к убежищу. К бомбоубежищу – так его называют взрослые, хотя у Питера представления о бомбежках самые смутные и такие же смутные представления о том, почему его дедушке с бабушкой когда-то понадобилось строить убежище от бомб. Постройка чудесно замаскирована, крыша покрыта торфом, а деревянная дверь выкрашена в тот же травянисто-зеленый. (В последующие годы, вспоминая визиты в этот дом, Питер отметит, что убежище поразительно походило на дом Бильбо Торбинса[30] в “Хоббите” – книге, которую он некоторое время считал величайшей из всего написанного.) Спускаешься в подземные недра убежища по семи ступенькам, сделанным из кирпича, – лестницу спроектировал сам Фрэнк той жуткой осенью 1939 года, – и ныне, как обычно, Питеру так неймется навестить это место, что он первым делом говорит бабушке:

– Привет, ба, можно я пойду играть в убежище?

Берта улыбается ему, но Питер чувствует в ее улыбке укоризну.

– Лучше после обеда. У нас гости, и тебя им еще не представили.

Урезоненный Питер ждет, пока ему сообщат имена стоящих перед ним людей – высокого бледного мужчины-щепки примерно отцова возраста и коренастого чернявого мальчика чуть поприземистей Джека (хотя на самом деле он старше Джека на два года). На мужчине пиджак и галстук-бабочка, каких Питер прежде не видывал, а на мальчике несуразные длинные шорты ниже колен.

– Это Фолькер, – говорит Берта, представляя мужчину-щепку, – Фолькер – твой троюродный дядя. А это Лотар (представляя мальчика), твой троюродный брат. Они приехали аж из самого Гютерсло, это в Германии.

Гости протягивают руку. Питер на миг смешивается, а потом догадывается, что это для пожатия. Протягивает свою. Джек и Мартин подают и свои. Происходит путаный обмен: две немецкие руки тянутся к трем английским, соприкасаются, сцепляются, расцепляются, сцепляются заново в эдакой колыбели-для-кошки – пылкие, но неловкие рукопожатия. Берта наблюдает, одобрительно сияя.

– До чего же замечательно, – говорит она. – Наконец-то встретились две половины семейства.

Все садятся обедать. Все девятеро несколько стиснуты за маленьким обеденным столом, но Берта сегодня утром настояла, что вся семья должна сесть вместе, и не допустила даже мысли, чтобы кормить взрослых и детей раздельно. Заготовила целое меню холодных закусок. Как всегда, Питера, когда он за столом у бабули с дедом, до странного зачаровывает – и до странного отвращает – предлагаемая снедь. До сего дня он не осознавал, что у бабулиной стряпни немецкий уклон, доставшийся ей от Карла, ее отца, настаивавшего на том, чтобы обучить жену готовить картофельпуффер и шпетцле, айнтопф и риндерруладе[31], и эта традиция передалась трем его дочерям. Питер не знал, что именно это объясняет привкус холодного мяса – оно бывало слаще, или острее, или копченее английской ветчины, какой мать кормила дома, – или странные, ярко-зеленые, уксусные, совершенно несъедобные маринованные огурчики, наваленные сбоку тарелки, где они и остаются всякий раз к концу трапезы, нетронутые. А сегодня еда еще более немецкая, чем обычно. На столе тушеная капуста, жгучая желтая горчица и темно-коричневый, грубый, зернистый ржаной хлеб, совершенно никак не соотносимый с тонкими белыми ломтиками, к каким Питер привык. В ужасе ковыряет он еду у себя на тарелке и одновременно завороженно наблюдает, до чего увлеченно Фолькер с сыном налегают на поданное, время от времени учтиво и одобрительно покряхтывая и то и дело нахваливая: “Чудесно! Лучше, чем дома!”

– Завтра, – говорит Берта, – я предложу вам полноценное английское меню. Пирог с мясом и почками. Но сегодня хотелось чего-то такого, чтоб вы почувствовали себя как дома.

Вопреки удовлетворительной трапезе и неповторимости повода разговор не течет так свободно, как на это все надеялись.

– Большой это город – Гютерсло? – интересуется Джеффри у своего двоюродного брата.

– Примерно семьдесят пять тысяч жителей, – отвечает Фолькер. – Приятное место. Есть парк, много превосходных магазинов, и дома не очень дорогие. Родители переехали туда, когда мне было восемь лет, а семья моей жены там обитает еще дольше. Нам очень нравится, и переезжать мы не планируем.

– Она не захотела сюда с вами приехать? – пробует поддержать разговор Мэри.

– Что, простите?

– Ваша жена. Посмотреть футбол.

Фолькер смеется.

– Ой, нет-нет! Они с сестрой Лотара с удовольствием остались дома, уверяю вас. Футбол – совсем не по их части.

– Как вчера прошла игра? – спрашивает Мэри. Ей нравятся все виды спорта, пусть футбол и не самый любимый, и то, как развиваются сейчас состязания, ей куда интереснее, чем ее мужу или свойственникам.

– Ноль – ноль, – отвечает Лотар на блистательном английском. – Довольно скучно, вообще-то. Я в нашей команде разочаровался. Думал, они забьют пару голов, а то и больше.

– А Аргентина? – спрашивает Джек. – Они по правилам играли?

– Было много фолов, – говорит Фолькер. – Был эпизод такой, шесть или семь игроков разом спорили между собой, судье пришлось остановить игру, и главный тренер аргентинцев выбежал на поле жаловаться. Кого-то из его команды выперли.

– Типично! – говорит Джек. – Альбрехта, верно?

– Он очень пристально следит за играми, – гордо говорит Мэри. – Имена всех игроков в любой команде знает.

– А чего ты вчера на игру не пошел? – спрашивает Лотар. – В твоем родном городе.

– Некому было меня взять, – объясняет Джек, голос исполнен горечи. – Папа не любит футбол. На футбол меня водил только дедушка. Он меня брал смотреть “Волков” и “Уэст Бром”[32]. Но они с бабулей переехали. Живут за много миль от нас, в Озерном крае. (Сэм и Долл уехали из Бирмингема два года назад и устроились на старости лет в Конистоне, их отъезд Джек ощущает мучительно. И дело не в том, что некому водить на футбол. Он скучает по дедушкиному юмору, по его сердечному доброму присутствию, по тому, как он общается с детьми – без всякого следа неловкости или снисхождения. Джек не пытается скрывать, что Сэма и Долл он куда как предпочитает отстраненным суровым отцовым родителям.) – Тон у Джека обиженный, но не то чтобы глубоко убежденный: – Я, конечно же, видел матч по телевизору. Так обзор даже лучше. И Западная Германия сыграла не очень-то здорово, я считаю.

Не успевает Лотар ответить, как встревает Мартин:

– Почему, кстати, Западная Германия? Почему вся Германия не играет?

– А. Ну, это история долгая и сложная, – говорит Фолькер. – По окончании войны Германию поделили. Ваша страна и Соединенные Штаты отвечали за западную часть. Советский Союз – за восток. Ваш прадед Карл – из Лейпцига, сейчас это часть Восточной Германии. Там много нашей родни живет до сих пор. К счастью, мои родители переехали в Гютерсло в 1930-е, и мы поэтому на Западе.

– А почему к счастью?

– Потому что Восток не свободный. Это коммунистическая страна. Все действия тамошних жителей известны тайной полиции, а нашим родственникам нельзя выехать из страны и навестить нас. Только по очень особым причинам – на похороны, к примеру, – и то нужно просить разрешения, и зачастую оформление занимает столько времени, что когда его выдают, бывает уже поздно.

– И у них нет футбольной команды?

Фолькер улыбается.

– Конечно, есть. Но она не очень хорошая.

– Папа говорит, что Гарольд Уилсон[33] – коммунист, – сообщает Джек. – Правда, пап?

От того, что ему приписывают столь дерзкое мнение, Джеффри неимоверно конфузится и буквально ерзает на стуле. Поначалу не находит никаких слов.

– Быть того не может, – одергивает Джека Фолькер. – Британский премьер-министр?

– Ну… – наконец произносит Джеффри. – К этому он настолько близок, что почти никакой разницы.

– Поверь мне, – говорит Фолькер. – Я посещал Восточную Германию. Я видел коммунизм в действии. Ваш премьер-министр нисколько не коммунист.

– Может, и нет, – говорит Фрэнк, приходя на выручку сыну, – но он на коротком поводке у профсоюзов, а это последнее, что нам сейчас надо. Профсоюзы в этой стране и так слишком сильны. В частности, поэтому у Германии все так хорошо складывается, по-моему. Не профсоюзы правят там бал.

– Ну, я в этом не уверен… – дипломатично говорит Фолькер.

– Чем ты тогда это объяснишь?

– Чем я объясню Виртшафтсвундер? Немецкое экономическое чудо? – Отхлебывает “Либфраумильх”[34], добытое Фрэнком в местной винной лавке, слегка морщится. – Возможно, опасность победы в войне состоит в том, что эта победа дает ощущение торжества и достижения – вполне заслуженно – и потому кажется, что на некоторое время можно позволить себе расслабиться. Тогда как поражение – особенно такое, какое пережили мы, – не оставляет выбора: необходимо вновь вставать на ноги и браться за дело, напрягая все мышцы, какие есть. Совершенно такова философия нашего канцлера, мистера Эрхарда[35].

Воцаряется глубокомысленная тишина.

– Передай масло, пожалуйста, – просит Берта, подаваясь к Мэри, и пока происходит это желанное вмешательство, Джеффри склоняется к Фолькеру и доверительно говорит:

– В этой стране мы такие вещи не очень-то обсуждаем, между прочим. За обеденным столом с семьей – без политики. Я бы на твоем месте оставил эту тему.

Фолькер миг-другой усваивает предложенный совет – или, вернее, этот наказ. Затем любезно обращается к Джеку:

– Опять-таки говоря о футболе: соглашусь с тобой. Мы вчера сыграли не блестяще. Будем надеяться, что в среду выйдет лучше.

– На эту игру вы тоже собираетесь, да? – не удерживается от вопроса Джек.

– Мы приехали смотреть все матчи, – хвастается Лотар. – В среду Вилла-Парк, а дальше, когда наша команда выиграет, поедем в Шеффилд, потом на следующую игру, в Ливерпуль, и в конце концов отправимся в “Уэмбли” – смотреть, как наша команда победит в финале и заберет с собой кубок чемпионата.

Джек вперяется в него, целиком переполняясь ненавистью. Мысли его таковы: этот мальчишка поедет в “Уэмбли”? Он окажется на стадионе “Уэмбли” и посмотрит финал, а меня при этом не пускают в Вилла-Парк на моей же улице? Ярость пожирает Джека.

– Чепуху ты говоришь, – холодно произносит он. – Кубок мира выиграет Англия.

Лотар фыркает.

– Никто в это не верит.

– Вы даже в финал не попадете. Или даже в полуфинал, или даже в четвертьфинал.

Вместо ответа Лотар берет со стола самый отвратительный пищевой продукт – длинный маринованный огурец, пропитанный уксусом, ядовито-зеленый и несколько вислый, вид у него, как у радиоактивного слизня, – и запихивает его целиком в рот. Жует со всем мыслимым удовлетворением, после чего звучно сглатывает. Джек наблюдает с отвращением, желая, чтобы его стошнило. Мальчика этого он уже ненавидит пылко и страстно.

– Помочь вам убрать со стола, бабуля? – спрашивает Мэри, вставая.

– Ой, это очень мило, спасибо. – Берта обращается к Фолькеру: – Пока мы готовимся подавать пудинг, может, покажешь Джеффри и мальчикам фотокарточки, которые мы смотрели вчера?

– Да, конечно.

Со стола в другом углу комнаты Фолькер берет картонную папку, и в ближайшие несколько минут Джек, Мартин и Питер вынуждены делать вид, что им интересны эти древние черно-белые снимки, частично столь выцветшие, что разобрать что бы то ни было едва ли возможно, однако запечатлены на них, судя по всему, почти исключительно отцы семейства с узкими рублеными лицами, украшенными либо долгими белыми бородами, либо несусветными завитыми усами, а облачение – от строжайшего и бескомпромиссного официального до полного немецкого военного обмундирования при медалях, а в одном случае еще и с длинной устрашающей рапирой. Трое мальчишек не ощущают никакой связи с этой чередой тевтонских шаржей. К счастью, довольно скоро подают чашки с салатом из консервированных фруктов, им обеспечивают съедобность, залив сгущенным молоком, и быстро поглощают, после чего позволено наконец выйти из-за стола.

Все четверо строем минуют кухню и усаживаются тесным рядком на скамейке при входе в сад, хотя Питеру места, в общем, не хватает, и он, так и не обеспечив его себе, вынужден довольно неудобно устроиться, скрестив ноги, на мощеной дорожке. Выдумать, о чем бы поговорить, им не удается, но Мартин принес с собой маленький транзистор, включает его, возится с настройкой и ловит “Легкую программу”[36]. Как раз на последние минуты комедийной передачи. Джек узнает голос выступающего и говорит:

– О-о, это Кен Додд[37], он такой смешной вообще.

Скорее чтобы подкрепить сказанное, нежели оттого, что действительно понимает юмор, Джек оставшиеся пять минут передачи сгибается от хохота, Мартин при этом взирает на это презрительно, а Лотар – растерянно.

Джек обращается к Мартину и спрашивает:

– Кто говорит, что у немцев нет чувства юмора, э? – Мартин не отвечает, и Джек выдает соль шутки: – Да почти все! – Никто, кроме него, не смеется, но сам он смеется за всех четверых. Затем – Питеру: – Ты куда?

Питер встал и направляется по садовой тропке. Начинается следующая радиопередача, и она его страшит: это концерт “Менестрелей Джорджа Митчелла”[38], также известных под названием “Черно-белых менестрелей”, и хотя он их, конечно, не видит, достаточно вспомнить их жуткие зачерненные лица, которые пугают его всякий раз, когда появляются в телевизоре, – с этими их дикими гримасами и белогубыми застывшими улыбками. Кроме того, ему невтерпеж забраться в убежище. Спустившись по лесенке и с натугой открыв дверь – та громко ноет ржавыми петлями, – он включает голую лампочку, свисающую с перекрытия; лампочка отбрасывает тусклый свет на садовые инструменты и мешки овощей, расставленные на полу. Вдоль всей стены тянется широкая деревянная полка, вплоть до самой двери на задах убежища, и, пройдясь туда-сюда пару раз и рассмотрев варианты, Питер решает превратить эту полку в гоночную трассу для двух машинок “динки”[39], которые он с собой повсюду таскает в кармане. В дело идут жестянки с краской, канистры с маслом, бобина бечевки и даже несколько луковиц-шалот из джутового мешочка – из них получается полоса препятствий, по которой он терпеливо проталкивает свои машинки, попутно ведя нескончаемый диалог у себя в голове, воображая разговор двух комментаторов с Би-би-си. Питер в голос изображает звук моторов, а также вздохи и ликование завороженной публики. И так поглощает его эта игра, что он теряет всякое чувство времени и даже не замечает Джека – тот спускается в эту угрюмую обитель, грубо вторгаясь в вымышленный мир Питера.

– Чем занимаешься, козявка?

Питер хватает машинки с полки и резко оборачивается, вид у него виноватый, хотя ничего плохого он не делал.

– Просто играю. – Он возвращает машинки в карман. – А где все?

– У них там был очень скучный разговор, – отвечает Джек. – И сейчас они пошли гулять, а это еще скучнее. Давай, может, в картишки перекинемся?

Питер удивлен и польщен. Его старший брат, которого он боготворит, обычно таких приглашений не делает. Беда лишь в том, что Питер никаких карточных игр не знает. Джек пытается объяснить правила виста с выбыванием и “двадцати одного”, но они слишком сложны. В итоге играют в “снип-снап-снорем”. Питер чувствует себя виноватым, и ему стыдно за то, что он недостаточно взрослый или смышленый, чтобы играть с братом в настоящие карточные игры, но Джек вроде не в обиде. Он скорее озабочен. Лоб его хмур, сосредоточиться толком не удается, и Питер выигрывает четыре из первых пяти игр. Питеру не по себе. С самого обеда брат явно не в своей тарелке. Что-то его расстраивает. Разговору за обеденным столом Питер внимания не уделял – у него есть привычка витать в облаках, отстраняясь от любой ситуации, если она кажется чересчур сложной, или чересчур неловкой, или попросту слишком скучной, однако он догадывается, что дело в их новом родственнике. Какой бы ни была причина, Питеру неспокойно. Невыносимо видеть брата таким выбитым из колеи, и Питер готов сделать все, что в его силах, чтобы Джеку полегчало. Джек слегка приободряется; чуть погодя ему вроде как удается сосредоточиться, и он побеждает в четырех играх подряд.

Джек как раз тасует карты, и тут они слышат шаги. Это Мартин с Лотаром. Они завершили прогулку и несут дары.

– Смотрите, – говорит Мартин, – бабуля дала нам на всех. – Это шоколад “Борнвилл”, сделан “Кэдбери”. Простой, темный. – И Лотар привез шоколад из Германии.

– Нам? – спрашивает Джек.

– Если хотите, – не слишком-то радушно говорит Лотар.

– Ладно, давайте глянем, чем они различаются. – Джек берет у Мартина плитку шоколада “Борнвилл”, отламывает две полоски и дает по половинке каждому из трех мальчиков. – Имей в виду, – говорит он Лотару, – английский шоколад – лучший в мире. А “Кэдбери” делает лучший шоколад в Англии. У нас оба дедушки там работали, и бабуля там работала, и все ее сестры там работали, и… короче, это лучший шоколад в твоей жизни.

Слова брата удивляют Питера. Он совершенно точно знает, что простые шоколадки “Борнвилл” Джеку не очень-то нравятся. Он никогда их не покупает, а если предлагают, почти никогда не угощается, предпочитая “Дейри Милк”. Говорит, что “Борнвилл” слишком горький и слишком терпкий. Но вот сейчас показательно откусывает квадратик и жует, закрыв глаза, словно этот вкус погружает его в блаженство.

– М-м… – мычит Джек, – м-м, до чего же вкусно. Давай, Лотар, попробуй, попробуй лучший в мире шоколад.

Лотар отламывает квадратик и небрежно закидывает его в рот. Жует, глотает и говорит:

– На мой вкус, жирноват. Но вообще, наверное, ничего.

– Ничего? – переспрашивает Джек. – Ты мне хочешь сказать, что шоколад “Борнвилл” фабрики “Кэдбери” просто “ничего”? Ясно, что ты не ценишь качество. Ну-ка, посмотрим, что у тебя.

Берет у Лотара плитку немецкого шоколада. Обертка у нее лиловая, украшена привлекательной картинкой: фермер ведет одинокую корову по альпийскому лугу. Белым вытеснено слово “Милка”, а под ним подзаголовок – “Хохфайне Альпенмильх-Шоколаде”. Джек распечатывает шоколадку и обнюхивает ее так, будто она ядовитая. Судя по всему, удовлетворенный, отламывает, как и в первый раз, четыре кусочка и раздает всем.

Все они кладут свой кусочек в рот одновременно. Мартин молчит, а вот Питер тут же воодушевляется. Этот шоколад чудесно сливочный, легкий, с насыщенным вкусом. Более того, это запросто может быть самый приятный шоколад в его жизни.

– Очень здорово! – говорит он. – Можно мне еще? – Но, повернувшись к Джеку и протягивая ему ладонь, Питер видит нечто устрашающее. Лицо Джека перекошено, он хватается за горло и исторгает такие звуки, будто давится. Лицо у него делается ярко-красным, он выплевывает недожеванный квадратик шоколада на пол убежища.

– Фу! – вопит он. – Ужас! Гадость какая! На вкус как… как… Да я не знаю, что это за вкус вообще. Самая жуткая жуть на свете. Ты нас отравить хочешь?

– Отравить? Ты рехнулся?

– Нет, я не рехнулся. Знаю я тебя.

– Откуда ты меня знаешь? Мы только что познакомились.

– Вы, немцы, вечно пытаетесь отравить англичан. На прошлой неделе такое было вот.

– На прошлой неделе? О чем ты вообще?

– На прошлой неделе “Убийцу” Кеннеди поймали нацисты и пытались его отравить. Дали ему чашку чаю, а в ней был яд. Он сделал вид, что пьет, а сам выплюнул.

– Я не нацист.

– Ты ж фриц, так?

– Я не знаю, что это значит. Я это слово первый раз слышу.

– Ну вот как “Убийца” Кеннеди разбирается с фрицами.

Джек хватает с деревянной полки бобину садового шпагата и начинает ее разматывать. Движения его стремительны и бойки, однако Лотар так изумлен, по правде сказать, что Джек мог бы возиться, вообще никуда не спеша.

– Давай, – говорит Джек самому младшему из братьев. – Давай его свяжем. Посмотрим, какие секреты можно выведать у этого грязного швайнхунда[40].

Питер понимает, что происходит: это игра. Джек хочет отыграть с Лотаром какую-то историю из журнала “Победитель”. Держит бобину, а Джек тем временем обматывает Лотара шпагатом. Несколько секунд Лотар это терпит, но затем начинает сопротивляться, и тут Джек грубо бросает его на пол.

– Швайнхунд! Думмкопф![41] – кричит он.

– Ай, это вообще-то больно! – Упав, Лотар вывихнул лодыжку.

– Плевать, – говорит Джек. Его враг лишь наполовину связан, а потому Джек прижимает его к полу, усевшись на него верхом и держа его за запястья. – Выкладывай все, грязный ты немецкий трус! Выкладывай свои секреты!

– Да, выкладывай нам все! – визгливо вторит ему Питер и легонько пинает Лотара в левую ляжку.

– Ну, – говорит Лотар, – вот что я вам скажу. – Очень быстро и без особых видимых усилий он выскальзывает из хлипких уз, опрокидывает Джека ничком и заламывает ему руки за спину. – В школе я учусь дзюдо, у меня синий пояс. И если ты еще хоть раз меня пальцем тронешь – это касается (тут он повертывается к зачарованному Питеру) и тебя… если кто-то из вас еще раз тронет меня хоть пальцем, я с вами разделаюсь. С обоими.

Он еще разок толкает лежащего на полу Джека, встает, отряхивается и затем выбирается на дневной свет размеренным, ровным шагом. Через миг ошарашенной тишины за ним следует и Мартин.

Джек и Питер остаются одни. Джек садится, трет тыльную сторону ладони – ее поцарапало, она слегка кровит. На Питера он смотрит осуждающе.

– Помощи от тебя никакой.

– Извини. Мы же просто играли.

– Именно. Просто играли.

Он встает и хромает к лестнице. Питер следует за ним. Вскоре все четверо оказываются в гостиной, где взрослые допивают кофе. Фрэнк и Фолькер возобновили дискуссию о промышленных успехах Британии и Германии. Берта торжествующе улыбается. Все ладят. Все счастливы. Семейное сборище, несомненно, удалось.

6

Оба матча в среду важные. В игре после обеда в Вилла-Парке, на которой присутствуют Фолькер с Лотаром, Западная Германия побеждает Испанию – два гола против одного. На стадионе “Уэмбли” в тот же вечер смотрит Джек по родительскому ненадежному и неприлично маленькому телевизору у них дома в Борнвилле, как Англия побеждает Францию со счетом 2:0.

Из-за поражения своей команды испанский тренер преисполняется стыда. Британская пресса на все голоса именует это абсурдным выражением средиземноморской истеричности – тренер ударяется в слезы и сообщает собравшимся репортерам: “Я ухожу. Бросаю футбол. Сегодня с футболом для меня все кончено. Поражение Испании для меня невыносимо”.

Не уступает ему и итальянский тренер, чья команда тоже повержена, он обращается к другой толпе репортеров и сообщает им: “Я пока не разговаривал с игроками, потому что они слишком расстроены. Что толку в разговорах? Они все равно что чада без родителей. Но хуже всего мне. Никому не под силу понять, до чего это скверное чувство. В том состоянии, в каком я сейчас, никаких оценок отдельным игрокам или матчу в целом я давать не могу”.

Но эти памятные излияния материковых эмоций отойдут на второй план из-за неурядиц, связанных с четвертьфинальным матчем между Англией и Аргентиной в субботу, 23 июля. Через тридцать пять минут после начала игры капитан аргентинской команды Раттин удален с поля за постоянное сопротивление западногерманскому арбитру и его решениям. Поначалу Раттин отказывается покинуть поле, и игра остановлена на семь минут, пока игрок препирается с судьей, в спор вмешивается множество официальных представителей аргентинской стороны и членов ФИФА. В некий миг даже кажется, что из игры сейчас выйдет вся аргентинская команда. Джефф Хёрст забивает единственный гол в этой игре – на семьдесят восьмой минуте, однако аргентинские игроки непреклонно уверены, что они бы выиграли, если б команду не уменьшили на одного человека, и в конце матча разыгрываются безобразные сцены: аргентинские футболисты толкают судью, пока тот шагает к выходу с поля, а один даже вроде бы заносит кулак, и тут вынуждены вмешаться полицейские и официальные лица чемпионата. Кто-то из втянутых в происходящее представителей ФИФА говорит позднее, что видел, как аргентинские игроки “пинали и толкали” арбитра: “Я взял одного игрока за плечо и развернул его, чтобы записать его номер. Оказался номер двадцать, Онега, и он мне плюнул в лицо. Доводилось мне видеть игроков, расстроенных поражением или даже в слезах, однако тут случилась массовая истерика. Устрашающе. Стычки продолжались всю дорогу с поля вплоть до раздевалок”.

В интервью после матча тренер английской команды Алф Рэмзи говорит: “Нашу лучшую игру мы покажем против команды, которая выйдет играть в футбол, а не вести себя, как животные”.

Взбешенные этим комментарием, аргентинцы заявляют, что мистеру Рэмзи запретят въезд в их страну, пока он не извинится. Его слова “ниже его и ниже нашего достоинства”, говорит Хуан Сантьяго, глава аргентинской делегации на чемпионате мира. “Он был либо не в здравом рассудке, либо в наркотическом опьянении”.

Тренер аргентинцев Хуан-Карлос Лоренцо говорит: “Мы все теперь хотим только одного – покинуть Англию и вернуться домой. Чемпионат мира для нас испорчен”.

Сообщают, что в Буэнос-Айресе для защиты британского посольства наняли вооруженную охрану, столь сильными сделались антианглийские настроения. Аргентинская газета “Кроника” сообщает: “Англичане украли матч. Они все те же пираты, что разворовали Карибы и присвоили Мальвинские острова”.

Мистер Рэмзи позднее отзовет свой комментарий и признает его “непростительным”.

Результат игры от этого, впрочем, не меняется, и потому Англия попадает в полуфинал. Как и Западная Германия, разгромившая Уругвай со счетом 4:0 в ливерпульском Гудисон-Парке. Обе команды выигрывают свои полуфинальные матчи, устранив тем самым Португалию и Россию. Это, как ни невероятно, означает, что в финале чемпионата мира по футболу 1966 года, 30 июля, на стадионе “Уэмбли” сыграют Англия и Западная Германия.

Подобная комбинация, конечно, перегружена недавними болезненными историческими событиями, однако привлекать к этому внимание – значит несомненно нарушать правила английского такта и приличий.

Утром в день матча Джек открывает отцову “Дейли мейл” и читает обзор футбольного корреспондента газеты Винсента Малкроуна. “Сегодня западные немцы могут взять над нами верх в нашем национальном спорте, – пишет Малкроун, – но это более чем справедливо. Над ними в их спорте мы брали верх дважды”.

7

– Чего бы вам не приехать? – говорит Силвия по телефону. – Томас в отъезде, нам с Джилл неинтересно, Дэвиду не с кем матч смотреть. Он будет в восторге, если ваши мальчишки посмотрят с ним. И телевизор у нас гораздо больше вашего. А мы посидим в саду или прогуляемся по Бикону, пока футбол идет.

И вот в день финала чемпионата, сразу после раннего обеда, вновь выкатывается белый “остин-кембридж”, и Джеффри везет все семейство в дом Силвии и Томаса на Моньюмент-лейн, что на вершине Лики-Хиллз.

Это внушительный дом, обставленный в современном стиле, очень отличном от традиционного консервативного декора, какой предпочитают в своем борнвиллском двухквартирнике Джеффри и Мэри. Мэри иногда забывает, что Томас родом не из Средней Англии. Он вырос в Сарри и с юных лет работал в Лондоне; даже во время войны он, вспоминает Мэри, был госслужащим где-то в Уайтхолле. После того как они с Силвией познакомились и поженились, пара сколько-то прожила в Лондоне – в Тутинге или где-то там – и осталась гораздо более осведомленной в делах столичных, нежели теперь Мэри. Томас нередко наведывается туда по делам, иногда они с Силвией ездят в Лондон на выходные, посещают те магазины, улицы и достопримечательности, какие недолго знакомы были и Мэри, пока та жила в Дартфорде, однако ныне они кажутся ей такими же далекими и невсамделишными, как бульвары Парижа или каналы Венеции. Похоже, на Кингз-роуд появился новый магазин – Мэри прочитала о нем в цветном журнале “Санди таймз”, – он называется “Среда обитания” и специализируется на современной минималистичной мебели в скандинавском стиле, и хотя Силвия почти ничего там не покупала, если не считать пары ковриков и держателя для зубных щеток, этот магазин, очевидно, глубоко повлиял на нее: в ее доме нет никакого барахла, безделок, семейных сувениров, китайских статуэток, шеренг фотокарточек в рамках – всего того, чем нравится заполнять свой дом Мэри. И конечно, когда б ни перешагивала Мэри порог кузининого дома, она чувствует, как оказывается в чуждой ей обстановке. Стену между гостиной и столовой снесли, чтобы получилось единое воздушное жилое пространство, однако на этом дерзновение не заканчивается, вдобавок к этому разделительная стена между гостиной и кухней тоже снесена, и вот так весь первый этаж дома – по сути, единая большая комната с обширными витринными окнами на французский манер, и смотрят они на сад и холмы вдали. Исходную лестницу на второй этаж убрали и заменили ее консольной, добавив тем самым еще больше света и простора. Мебель зализанная и стильная (и, по мнению Мэри, довольно неудобная), система “хай-фай” (у которой Томас любит коротать вечера, слушая свою коллекцию малоизвестных классических записей) у них “Банг-унд-Олуфсен”, но лучше прочего у них телевизор (произведенный компанией “Ай-ти-ти”) с чистыми изящными очертаниями и экраном гораздо больше и яснее, чем все, что Мэри видела прежде. Силвия уже разложила перед телевизором подушки полукругом, чтобы разместить Дэвида и трех братьев Агнетт перед дневным матчем.

В разноцветных плошках выложены легкие закуски и прочая еда, какую можно таскать руками, для взрослых налиты мартини, для детей – лимонный и апельсиновый соки с мякотью.

В дом Силвии дети Мэри приглашены впервые. Мартин и Питер ведут себя как ни в чем не бывало, а вот Джек не может скрыть восхищения. Он бродит по громадной комнате на первом этаже, с разинутым ртом взирает на аудиосистему, на телевизор, на зрелищную панораму за окнами, смотрит со смесью оторопи и томления на немногочисленные, тщательно отобранные украшения, среди которых блестящая серебристая модель “Атомиума”[42] с брюссельской Всемирной выставки 1958 года. Мэри наблюдает за ним и знает, о чем он думает: все это лучше того, что у нас дома. У этих людей больше денег, чем у нас. Я хочу жить в таком доме. Не сейчас, так потом.

Снаружи закончился дождь, и день теплый, пусть и серый. К счастью, садовая мебель под пляжным зонтом осталась сухой, и Силвия, Джеффри и Мэри усаживаются со своими мартини, а девятилетняя Джилл составляет им компанию – с лимонным соком и книгой про Нэнси Дрю[43].

Прошел дождь и на стадионе “Уэмбли” – примерно на полчаса раньше, но поле осталось сырым и набухшим, и это благая весть для английской команды, привычной к подобным условиям. Джек в восторге. Пока звучат государственные гимны, он всматривается в лица толпы на заднем плане, однако изображение слишком размытое, никаких деталей не разглядеть, и вычислить Фолькера с Лотаром не удается, хотя Джеку известно, что они наверняка где-то на трибунах.

Тут швейцарский арбитр дует в свисток, и матч начинается.

– Началось! – кричит Джек матери в саду.

В прочих случаях Мэри, возможно, неохотно оставила бы Силвию в компании мужа, чьи речи зачастую бывают сухи, а иногда и просто отсутствуют. Но сегодня он, несомненно, блистает. Надо признать, рассуждает он на темы, Силвии близкие – как ей лучше всего управлять своими финансами. Силвия, по ее же словам, расходует чрезмерно и залезает в минус, однако Джеффри говорит ей, что у его банка есть решение: новая услуга под названием “платежная карта”, глянцевитый кусочек пластика, его просто показываешь в любом магазине и тем самым обеспечиваешь себе кредит на месяц, бесплатно. Мэри его речи напоминают о том, каким внимательным и участливым умеет быть ее муж, особенно когда разговаривает с женщиной, и временами (к ее удивлению, если учесть его увлечение древними языками) до чего воодушевляется он, рассуждая о новациях и свежих технологиях. Так или иначе, Силвия, похоже, совершенно зачарована, и Мэри спокойно оставляет их в саду, устремляется в дом. Вскоре она уже сидит по-турецки на полу и увлеченно следит за ходом игры.

Первые несколько минут протекают напряженно. Англия извлекает все возможное из скорости на поле и много раз создает голевую ситуацию, но через двенадцать минут от начала матча гол, ко всеобщему ужасу, забивает Германия. Рей Уилсон, играющий левым защитником, пытается после немецкой атаки отбить мяч головой, но удается ему в итоге передать пас прямиком немецкому нападающему Хельмуту Халлеру, и тот мгновенно пользуется этим преимуществом и отправляет мяч мимо бросающегося за ним вратаря англичан Гордона Бэнкса. Мэри, Мартин и Дэвид хором стонут и хватаются за головы. Питер, все еще не вполне понимающий правила футбола, с виду слегка растерян. И только Джек вроде бы невозмутим.

– Это всего лишь неудача, – говорит он, – но в некотором смысле может быть и добрый знак. С самой войны любая команда, забивающая в финале чемпионата мира первый гол, в итоге проигрывает. – Это, похоже, тот факт, который Джек не выпускает из внимания все эти дни. На его слушателей это производит впечатление и поддерживает их.

И действительно, его уверенность оказывается оправданной. Всего через шесть минут Джефф Хёрст, английский центральный нападающий, выравнивает счет. Бобби Мур наносит стремительный свободный удар, давая Хёрсту возможность мощного паса головой, мяч легко пролетает мимо Тильковски, немецкого вратаря. 1:1. Публика на “Уэмбли” беснуется. Беснуется, пусть и потише, и публика у телевизора Силвии.

К перерыву счет все еще 1:1, Мэри возвращается в сад.

– Очень увлекательно там, – говорит она. – Вы зря пропускаете.

– Придем смотреть второй тайм, – говорит Силвия. – Но у нас с Джеффри тут интереснейший разговор.

– Да? – любопытствует Мэри. Наверняка же ее банковские дела не заняли у них сорок пять с лишним минут?

– Он мне рассказывает, – говорит Силвия, – что вы собираетесь переезжать.

– Ой. Ну… в общем, собираемся.

Мэри, по правде сказать, по-прежнему счастлива в Борнвилле, но Джеффри недавно выразил неудовлетворенность. Слишком уж отчетливых причин он не предлагает. Говорит что-то общее – “все тут меняется слишком быстро” или даже “катится под гору”, – смутно намекает на то, что, дескать, пора бы убраться из центра Бирмингема, “все не то, что раньше”, рассуждает о чрезмерной скученности и о том, что ему надо соседей более “нашего толка”. Рассуждает о том, что надобно быть ближе к природе, к холмам, чтобы свежего воздуха побольше, и ходить на долгие прогулки; для Мэри все эти соображения глубоко привлекательны. Но она сопротивляется переменам, и на то, чтобы Джеффри добился своего, уйдет несколько лет.

– Я попыталась убедить его переехать сюда. Соседями стали бы.

Мэри эта мысль тоже нравится. Они обсуждают ее вплоть до начала второго тайма, и тут Мэри возвращается в дом.

Над “Уэмбли” вновь заряжает дождь – легкая морось, никак не угрожающая матчу, хотя покрытие поля, несомненно, развозит. Повсюду на трибунах раскрываются зонтики. Англия нападает яростно, возникает множество голевых положений, от которых замирает сердце; Мэри и мальчишки вопят от досады.

Наконец Силвия, Джеффри и Джил вынуждены вернуться в гостиную – посмотреть, из-за чего весь этот шум. Прежде чем усесться на диване, Силвия на миг-другой замирает, чтобы оценить красоту сцены. Она видит Мэри, сидящую на полу, вокруг нее четверо мальчиков, все глаза вперены в экран, и Силвия осознаёт, что Мэри сейчас в своей стихии: окружена детьми, поглощена спортом. Образ безупречного счастья. Когда обе они состарятся, а дети уже много лет как станут взрослыми, именно такой Силвия будет с удовольствием вспоминать двоюродную сестру.

За двенадцать минут до конца игры случается внезапное чудо: Мартин Питерз забивает для Англии второй гол, перехватив мяч у Бобби Мура и загнав его мимо Тильковски всего в пяти-шести ярдах от штанги. Никаких надежд у немецкого вратаря. “Да! Да!” – вопят Мэри с Джеком, и теперь уже нет в комнате никого, кто не трепещет от непредвиденного невероятного откровения: Англия, возможно, того и гляди выиграет. Еще двенадцать минут. Двенадцать минут отделяют их команду от непревзойденной славы.

Смотреть почти невыносимо. Но взгляда от экрана телевизора никто из них не отводит. Истекают одиннадцать мучительных минут, но все вроде бы складывается гладко. Английскую оборону западные немцы прорвать не в силах.

И тут, всего за минуту до конца, судья принимает поразительное решение. Джека Чарлтона, подпрыгнувшего, чтобы отбить мяч, и при этом навалившегося на немецкого игрока, считают нарушителем, и назначается штрафной удар.

– Никакой это не фол! – протестует Мэри. – Почему фол? Он же всего-то…

– Замолчи, мам! – говорит Джек. – Они пробьют в любой момент. Рассусоливать не будут.

Удар действительно происходит очень быстро – на него назначен Лотар (ненавистное имя!) Эммерих. Мяч влетает в штрафную площадку англичан несколько небрежно, происходит некая борьба за обладание им, но вдруг защитник Вольфганг Вебер завладевает мячом и с близкого расстояния вгоняет его в ворота. Ничья. Ничья на последней минуте! Немецкие фанаты на стадионе “Уэмбли” с трудом верят в такую удачу, и во всем их ликовании и прыжках Джек воображает Фолькера и его отвратного сынка, их торжество где-то там на трибунах, как крепко и восторженно они обнимаются. Онемев от отчаяния, он ищет взглядом своего отца, тот флегматично смотрит, что показывает телевизор, и принимает этот чудовищный исход событий с тем же сумрачным стоицизмом, с каким, похоже, принимает он любые житейские невзгоды и разочарования.

– И что же дальше? – спрашивает Силвия.

– Добавленное время. Будут играть еще полчаса.

– Пойду поставлю чайник.

– Нет времени! Они уже начинают.

Собравшись было встать с дивана, Силвия плюхается обратно и сосредоточенно подается вперед, уже втянувшись в драму происходящего. В первые четыре минуты добавленного времени Англия предпринимает три попытки гола: первый – Алена Болла, этот удар вратарю удается перенаправить в перекладину; второй – Бобби Чарлтона, Тильковски перехватывает на линии ворот; третий – Роджера Ханта, удар с двадцати ярдов, он просто летит мимо. Каждая попытка порождает сперва ахи предвкушения, а следом – разочарования. Но четвертый подобный удар оказывается еще более зрелищным. Англичане проворно приближаются к воротам, пас Хёрсту, Хёрст с мячом обходит своего преследователя, разворачивается и бьет. Мяч не дается в руки Тильковски, однако попадает в перекладину и отскакивает за линию ворот – или на линию, поди пойми. Так или иначе, немецкий защитник выбивает его прочь.

– ГО-О-О-О-О-О-О-О-ОЛ! – орет Джек что есть мочи.

– Был гол? – спрашивает Мэри. – Это гол?

На поле воцаряется неразбериха. Поначалу судья вроде бы дает сигнал продолжать игру, но затем уходит посовещаться со своим помощником. Комментатор Би-би-си не находит слов.

– Никакой это не гол, – говорит Мартин.

– Никакой, – соглашается Дэвид.

– Еще какой чертов гол!

– Джек! – одергивает его мать. – Следи за выражениями, тут родственники.

Этим замечанием Джек пренебрегает, поскольку арбитр принял решение – и оно сенсационное: гол засчитан. Довольный Джек поворачивается к младшему брату и кузену, направляет на них обвиняющий перст.

– Три – два! – распевает он. – Три – два, три – два, три – два! Это был гол, понятно? Наша страна забила гол, а вы не поверили. Предатели!

– Ой, не болтай чепухи, – говорит Мартин, неимоверно раздраженный торжеством брата.

– Мы выиграем! – Джек вскакивает и пускается в преждевременный победный пляс. – Англия выиграет чемпионат мира!

– Сядь и заткнись, – велит Мартин. – Впереди еще четверть часа. Что угодно может случиться.

И действительно, из того, как складывается этот матч, Мартин прав. Сегодня вечером, кажется, возможно все. И будет еще один сюрприз, однако на этот раз не выход немцев на ничью. В последние секунды добавленного времени, когда кое-кто из зрителей убежден, что игра завершена, и устремляется на поле, Бобби Мур выдает искусный длинный пас Джеффу Хёрсту, а тот последним ударом этого дня заколачивает мяч в сетку.

– ГО-О-О-О-О-О-О-О-ОЛ-Л-Л-Л! – вновь орет Джек, и тут уж все присоединяются к его ликованию, хотя Мартин все-таки не удерживается от реплики:

– Ну подфартило им немножко. Судья уже свистнул.

– Нет, не свистнул! Ты чего вообще? Чего цепляешься? Не хочешь, чтоб мы выиграли, что ли? – Джек трясет брата за плечо. – Англия выиграла чемпионат мира, приятель. Не будь таким занудой все время.

– Я все равно не считаю, что третий гол в счет.

– Боже всемогущий…

Достучаться до брата Джеку не удается, и как раз в этот миг он впервые в жизни понимает, в чем состоит глубокий философский раскол между ними. Тем временем его младший брат и Дэвид, которые, похоже, того и гляди станут лучшими друзьями, убегают во двор и уже гоняют там мяч, пытаясь воссоздать памятные эпизоды прошедшего матча; сад Силвии – их поле на “Уэмбли”. Джек потрясен тем, что им неинтересно посмотреть величайшие мгновения этого вечера: Бобби Мур принимает золотой кубок Жюля Риме[44] и вздевает его над головой перед ревущей толпой и самой Королевой. На долгие годы останется в памяти, как Мур благовоспитанно вытер потные ладони о шорты, прежде чем пожать Королеве руку, чтобы не замарать ее белых перчаток. Пришло бы это в голову капитану западногерманской команды? Нет, конечно. Вести себя как следует умеют только британцы!

Через полчаса, когда семья возвращается домой дальними пригородами Бирмингема, улицы уже полны людей, вышедших отпраздновать, у всех банки и кружки с пивом; Джек вновь и вновь прокручивает в голове два последних гола. Именно то, из-за чего Мартин принимает эту победу с оговорками, Джека переполняет восторгом: Англия не просто победила – она победила едва-едва, один гол ей присудили после обсуждения, а второй совпал с финальным свистком. В точности как “Убийца” Кеннеди или Мэтт Брэддок, кавалер Креста, они победили немцев в последнюю минуту, одолели их вопреки всему и увернулись, оказавшись на волосок от погибели. Победа принадлежит им – и никому другому.

Победителю достается все – это безупречный закон, решает Джек, и в спорте, и в жизни.

Мартин меж тем впитывает все происходящее вокруг с привычной последовательной осмотрительностью и замечает, как отец обращает внимание матери на домик на перекрестке, и слышит, когда они проезжают мимо:

– Я о таком вот говорю. Помнишь, когда-то был милейший угловой магазинчик?

– И до сих пор есть, – отвечает Мэри.

– Да, но ты посмотри, что у них в витринах написано. Это вообще что за язык-то?

На улице магазинщик в тюрбане забирает деревянный ящик, полный каких-то экзотических овощей, – что это за овощи, Мэри невдомек – и вносит его в магазин. Компания из четверых мужчин и одной женщины, с виду уже в сильном подпитии, ковыляет мимо, горланя: “Англия! Англия! Англия!” – едва не налетает на магазинщика и чуть ли не вышибает ящик у него из рук.

В восторге от наблюдаемого, Джек опускает стекло в машине и выкрикивает:

– Две мировые войны и Кубок мира!

Компания взрывается хохотом, показывает Джеку большие пальцы, а двое мужчин подхватывают женщину к себе на плечи и несут ее дальше по улице.

8

Дорогая Мэри!

Было очень приятно познакомиться с тобой и твоим семейством в прошлом месяце в Бирмингеме. Мы с Лотаром дорожим бесценным воспоминанием о нашем обеде в чудесном доме Берты.

Время в Англии мы провели очень приятно и интересно и особенно довольны тем, что удалось наконец восстановить связь с нашей английской родней. Конечно же, “вишенкой на торте”, по твоему выражению, стала бы победа Западной Германии в чемпионате мира! Однако все и сразу не бывает. Мы с Лотаром сочли, что в тот день выиграла лучшая команда.

Ощутимо было разочарование твоего сына, что посмотреть игры ему удастся только по телевизору, а не лично, а потому, помня о нем, мы с Лотаром купили две программки финального матча на стадионе “Уэмбли”, в том числе на долю Джека. Прилагаю одну. Передай ее, пожалуйста, Джеку от Лотара, с наилучшими пожеланиями, в память об их первой встрече.

С горячим приветом,

Фолькер

* * *

Радость обладания настоящей программкой финала чемпионата мира по футболу 1966 года для Джека несколько подпорчена обидой на такой великодушный жест его немецких родственников. Тем не менее у подарка есть потенциал сделаться драгоценной реликвией, если сохранить его в безупречном состоянии, однако через несколько недель после получения почты Джек изуродует программку, подрисовав гитлеровские усики изображениям немецких игроков. После этого она окажется в старом сундуке, переживет череду переездов, но свет дня не увидит вплоть до воскресенья 27 июня 2010 года, когда Джек и его двадцатиоднолетний сын Джулиэн сядут смотреть вторую по счету игру в чемпионате мира, где Англия выступает против Германии, – игру для Англии катастрофическую, она закончится поражением со счетом 4:1. Когда удар Фрэнка Лэмпарда попадает в перекладину и отчетливо пересекает линию ворот и арбитр не засчитывает гол, зеркальный отзвук того, что произошло в 1966-м, несомненен. После игры Джек рассказывает сыну всю историю того знаменитого матча и, чтобы проиллюстрировать сказанное, извлекает тот сувенир из гостевой спальни. Но Джулиэна, когда тот видит, что вытворил его отец с фотографиями игроков много лет назад, это решительно не забавляет. Более того, он в ужасе и не пытается это скрыть. И лишь тогда Джек, устыдившись своей юношеской выходки, втихаря выбрасывает программку.

Событие четвертое

Инвеститура Чарлза, принца Уэльского

1 июля 1969 года

От: Дэвид Фоули

Отправлено: пятница, 22 июля, 2005 11:42

Кому: Питеру Агнетту

Тема: Хланбедр

Дорогой Питер!

Прошло несколько недель с тех пор, как ты мне написал, прости, что долго не отвечаю. Первым делом вот что: ты спрашивал, нет ли у меня фотографий, какие можно было бы добавить в альбом, который ты делаешь на золотую свадьбу твоих родителей. Мне удалось найти только одну, но она хороша: наши семьи в отпуске в Хланбедре, на коротких летних каникулах в 1969-м. Нас восемь человек, сидим возле вашего жилого прицепа (судя по всему, снимал мой отец), после барбекю, вид у нас очень счастливый и довольный. В первом ряду пятеро детей, взрослые сидят позади нас. Особенно здорово получились твои родители, улыбка твоей мамы, как обычно, озаряет весь снимок. (А ты, как обычно, цепляешься за нее, как за спасательный круг. На этой фотокарточке – вроде бы держишься за ее ноги.) Прикрепляю к этому письму. Боюсь, файл великоват – почти 2 МБ! Надеюсь, компьютер у тебя загрузит его без проблем.

Кстати, передай, конечно же, мои поздравления твоим маме с папой. Пятьдесят лет в браке – это целое достижение. Мои родители тоже, наверное, смогли бы, если б мама так рано не ушла. Впрочем, я всегда считал, что у твоих родителей брак несколько крепче, нежели у моих. У мамы с папой с годами накопилось немало трудностей – их, в общем, хватало уже тогда, когда мы в тот отпуск вместе ездили. Но, конечно, ты бы в свои юные годы ничего не заметил.

На самом деле я откопал этот снимок больше трех недель назад, сразу после того, как ты мне написал, и собрался было ответить сразу, но вот это сообщение я сочинял в итоге так долго, что закончил только вчера вечером. Получились довольно подробные воспоминания о той неделе. Шлю их тебе еще одним приложением к этому письму – с некоторыми колебаниями, должен признать. Надеюсь, я не чересчур разоткровенничался: кажется, кое-что из того, что я пишу, тебе может быть трудно читать, но, сам знаешь, мое всегдашнее кредо как писателя – говорить правду как можно прямее. (НАХЕР ВСЕ ЭТО ВРАНЬЕ, как говорил великий Б. С. Джонсон[45].) Надеюсь, моя память не внесла никаких сильных искажений, дело было тридцать шесть лет назад, как ни крути! Но в ту пору я уже начал вести свои знаменитые дневники, а потому знаю, во всяком случае, что даты и время верны. Дело в том, что я всегда хотел написать что-нибудь о той неделе, о нас и о Шонед и о водохранилище над Капел-Келин[46] – все это было и остается живым у меня в мыслях, и вот теперь ты меня вдохновил. Ты сказал, что собираешься произнести небольшую речь на праздничном вечере у родителей, а потому, если с этой целью захочешь выбрать что-то из моего рассказа, – вперед. В любом случае надеюсь, все сложится великолепно. Уверен, вы чудесно побудете вместе всей семьей. В той части Девона в это время года очень красиво.

С большой любовью,

Дэвид

* * *

Вслед за этим Питер тут же щелкнул по приложенному файлу и прочел:

КАПЕЛ-КЕЛИН

Воспоминания Дэвида Фоули

Итак, Питер, вот что я помню.

Шли короткие каникулы лета 1969-го. Мне было десять, а тебе почти восемь. Дневник я веду уже второй год. Каждое Рождество начиная с 1967-го и далее получал (среди прочего) в подарок от родителей “леттсовский” настольный дневник[47]. Бросил я эту привычку в 1980-е, но недавно вернулся к ней, и поэтому теперь у меня почти двадцать томов таких дневников; я пишу эти строки, а разноцветные корешки и золотые надписи смотрят на меня с полки над моим столом. Поэтому с абсолютной точностью могу указать не только дату нашего отъезда (воскресенье 31 мая), но даже время: десять утра. Мы ехали колонной из трех автомобилей. Твой отец тогда уже продал свой “остин-кембридж” и купил солидный голубой “1800” – исходя из того, надо полагать, что у этой машины хватит мощности, чтобы возить ваш новый жилой прицеп. Его они с Джеком и тащили в той машине. Твоя мама в своем бодром маленьком “хиллмене-импе” – в середке нашей колонны, с ней Мартин и ты. Замыкающими ехали мы вчетвером, набившись в мамин “моррис-майнор”. В последние пару лет папа начал зарабатывать серьезные деньги в рекламном деле и с этого купил себе “ягуар”, но в тот раз он остался дома. Подозреваю, папа хотел на нем ездить по возвращении, а кроме того, не верил, что мама не попортит ему автомобиль на узких валлийских проселках.

Мой дневник, переполненный мельчайшими бытовыми подробностями, сообщает, что мы в том путешествии останавливались дважды. Первый раз – в Хлангиноге в долине Танат, чтобы желающие сбегали в туалет. Здесь же поменяли рассадку: мы тогда с тобой, как ты помнишь, уже близко сдружились, и я попросился в машину к твоей маме, чтобы мы ехали вместе. Мартин же решил пересесть к отцу и старшему брату в машину, тащившую прицеп. Ты, твоя мама и я поехали первыми, вверх по тому крутому склону, что тянется до окраин заповедника “Сноудония”, где пейзаж вдруг делается диким и распахнутым, а главная опасность для водителя – овцы, выбирающиеся на узкую извилистую дорогу. Манера вождения твоей мамы зачаровала меня. Мои родители водили осторожно, на поворотах тормозили, сбрасывая передачу на любом перекрестке или светофоре. У твоей матери на все это не было времени. Она вела на предельной возможной скорости и пролетала эти серпантинные извивы с мастеровитой уверенностью гонщика “Формулы-1”. Если машина впереди нее шла слишком медленно, она обгоняла ее при первой же возможности и тоже не всегда в самый безопасный момент. Несколько минут – и прицеп вашей семьи и автомобиль нашей остались в милях позади нас, далеким воспоминанием. А потому, когда мы прибыли к Хлин-Келин, водохранилищу в четырех-пяти милях за Балой, нам еще предстояло скоротать немало времени, пока подтянутся остальные.

Мы расположились на берегу водохранилища и устроили пикник. Никакой особой нужды в нем не было: до места назначения у побережья оставалось меньше часа пути. Но час дня, пора обедать, а семейное расписание трапез твоя мама блюла. Она сложила в дорогу несколько стопок сэндвичей с сыром и огурцом, завернутых в фольгу, пакеты с картофельной соломкой и термосы с чаем, и есть это все полагалось сейчас, ни часом позже и ни получасом раньше. И все же вежливости ради надо было дать остальным подтянуться, а потому она повела нас к воде, пока ждем.

Тут надо сказать пару слов о моих тогдашних несколько особых отношениях с твоей матерью. Я не только приходился ей родственником (она мне двоюродная тетка, видимо, хотя, как ты помнишь, мы всегда звали ее просто “тетя Мэри” – так же, как ты звал мою мать “тетей Силвией”), она еще и вела у меня в школе физкультуру. И вот поэтому, в некотором чудно́м смысле, я знал ее лучше, чем ты, – или, во всяком случае, я знал ту часть ее жизни, которая была скрыта от тебя; та часть ее жизни, о которой ты, вероятно, никогда и не задумывался (потому что рабочая жизнь наших родителей не представляет для нас, детей, совсем никакого интереса), была мне очень знакома. Более того, твоя мама не только вела у меня физкультуру: роль, которую “миссис Агнетт” играла в жизни нашей школы, была гораздо масштабнее. Она еще и давала уроки фортепиано, играла на этом инструменте на утренних школьных собраниях, а иногда читала нам что-нибудь в конце учебного дня.

Впрочем, бывало, из-за того, что моя учительница мне еще и родственница, возникали трудности – например, если я набедокурил и ей приходилось меня наказывать. Настоящей опасности это почти не представляло, что да, то да, поскольку ребенком я был почти патологически смирным. И все же отчетливо помню один случай, когда подобная дилемма все же возникла. Как и многие мои сверстники, я периодически подпадал под влияние самого зловредного и шалопутного мальчишки во всей школе, которого звали Тони Бёркот. Было в нем некое темное обаяние, он наводил немалый страх и был прирожденным проказником, хотя слово это на самом деле толком не отражает его поведения, которое к концу нашей учебы в школе далеко вышло за пределы проказ: хулиганство, криминал, а разок и сексуальное насилие. Большинство мальчишек в нашем классе по очереди становились его не вполне добровольными прихвостнями, и как раз когда пришел мой черед, случилось нечто странное: в туалетах и других стратегически значимых точках появились многочисленные объявления, сообщавшие всем, что наблюдается СЕРЬЕЗНАЯ НЕХВАТКА ВОДЫ, для мытья рук и для питья всем следует расходовать МИНИМАЛЬНЫЕ ОБЪЕМЫ ВОДЫ и НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ НЕ ОСТАВЛЯТЬ КРАНЫ ОТКРЫТЫМИ после того, как ими воспользовался. Естественно, Тони Бёркоту это послужило неотвратимым искушением, и он занялся тем, что на утренней переменке прошелся по всем туалетам – и девчачьим, и мальчишечьим – и пооткрывал все краны; меня он привлек в помощники. Но тут приключилась двойная проруха: нас застукали на месте преступления не просто в наихудшем месте – в туалете для младшеклассниц, – но в придачу поймал нас там самый неудачный для нас человек – твоя мама: она зашла, как раз когда мы завершали свой саботаж. То был один из самых болезненных эпизодов в моей юной жизни, и он до сих пор запечатлен у меня в памяти. В том преступлении мы с Тони явно были подельниками, а потому ни о каком фаворитизме речи не шло – твоя мама не могла спустить меня с крючка, лишь дружелюбно пожурив, и мне предстояло испытать на себе полную меру ее официального порицания. Срам был невыносимый, и дело не в том, что именно она мне сказала, а в мучительном понимании, явном для нас обоих, что все это чудовищно театрально, что всего лишь на прошлой неделе я был в кино с миссис Агнетт и тремя ее сыновьями, а на следующей неделе наши семьи собирались отправиться в субботу в Силверстон посмотреть автогонки. Ни при каких условиях не стала бы она так разговаривать со мной в подобных обстоятельствах – ей бы и в голову не пришло меня порицать или отчитывать даже со всей мягкостью, просто из уважения к моей матери. И тем не менее теперь она выговаривала мне все это, обращаясь и со мной, и со злодеем Тони Бёркотом одинаково, будто мы два сапога пара. Это была ложь и фальшь. Она назначила нам кару – мы должны были остаться после уроков собирать мусор, и до конца дня лицо у меня пылало от стыда, пока она со столь присущей ей добротой не прекратила мои мучения, улучив тихую минутку, отведя меня в сторону, когда завершился последний урок, и сказав: “Ты же понимаешь, что мне пришлось, да?” Я кивнул, не в силах встретиться с ней взглядом, и затем задал странный, едва ли сообразный вопрос, отчего-то терзавший меня последние несколько часов: “А почему на самом деле воды не хватает?” Она объяснила, что с местным водопроводом возникла какая-то неувязка, объявление прозвучало в региональных новостях, произошла авария, пробой, треснула труба в Уэст-Хэгли – название места отчего-то засело у меня в голове, – но волноваться не о чем, скоро починят и все опять заработает, и мне от этого очень полегчало; тут она отвела меня туда, где устроились на травке возле игровой площадки мои одноклассники, два-три десятка детей расставили кружком стулья и под вечерним солнцем слушали, как она необычайно ярко и выразительно читает книгу “Том и полночный сад”[48], придавая жизни персонажам, а иногда (подозреваю) даже обогащая историю присказками и отступлениями собственного сочинения. Она была – и, не сомневаюсь, как ты мог бы сказать мне, остается до сих пор – замечательной рассказчицей.

И, возвращаясь к основному сюжету, уж историю так историю она рассказала нам в тот день в Уэльсе, Питер! Помнишь?

Она вела нас к берегу водохранилища по дикой тропке среди камней и деревьев, а затем, поглядев недолго на воду, сказала:

– Здорово тут, а, ребята?

Мы кивнули. Место было живописное, и, по-моему, я только-только вошел в возраст, когда начинаешь ценить красоту природы. Вместе с тем, как ни крути, это всего лишь водохранилище, не очень-то восхитишься, в общем.

– Никогда не догадаетесь, – сказала она, – что тут внизу, под водой, целая деревня.

И тут мы оба встрепенулись. Твоя мама заметила, что завладела нашим вниманием, и продолжила:

– О да. Под этим озером целая деревня. Подводная деревня. Дома, лавки, церковь. Церковь – главное здание, прямо посередине. Колокольня такая высокая, что она иногда едва не торчит над водой. Рядом лавки мясника, хлебодельца…

– Свечных дел умельца? – подал голос ты, вспомнив детский стишок[49].

– А как же. Все лавки – вдоль одной улицы, а в конце той улицы – деревенская площадь, на ней башня с часами и сцена для оркестра…

– Там, под водой, живут люди? – спросил ты.

– Нет, люди давно уехали. Оставили всю деревню. Бросили. Вот отчего такое странное чувство.

– Может, там внизу водятся привидения. – (Это мой вклад в разговор.) – Призраки людей, которые жили здесь когда-то.

– Очень даже возможно, – сказала твоя мама. – Под водой иногда видны тени. Я всегда думала, что это отражения облаков, но, может, ты прав. Может, это призраки сельчан. – Она обратила на нас взгляд, чтобы проверить, как на нас подействовали ее слова, и, видимо удовлетворившись результатом, сказала: – Ну да ладно, нам, кажется, пора возвращаться к машине. Остальные подтянутся с минуты на минуту и будут голодные.

Она принялась карабкаться обратно к автомобильной стоянке, но мы за ней поначалу не двинулись. Ни ты ни я не хотели уходить отсюда. Ты глазел вдаль на воду, и взгляд у тебя был зачарованный. Я же вглядывался в глубину, пытаясь уловить проблеск тех расплывчатых, невнятных призраков, каких в моем воображении вызвал к жизни рассказ твоей мамы. Вдалеке и слева тянулась еле выступавшая из воды каменистая плоскость, а прямо перед ней из-под поверхности возносилась впечатляющая серая цилиндрическая конструкция. То были, конечно, гравитационная плотина, удерживавшая содержимое водохранилища, и заборная башня. Но в то время я всего этого не знал и никакого особого внимания на эти рукотворные добавки к пейзажу не обратил. Слишком уж увлекся размышлениями об этом чудесном затопленном селении и его водных обитателях.

– Вернемся? – наконец спросил ты. – Нельзя же, чтобы они всю картошку съели, нас не дождавшись.

И вот так мы поели на пикнике и поехали к нашему месту назначения, но в машине говорили мало, слишком увлеченные только что услышанной историей и совершенно неожиданным путешествием, в какое взяла нас твоя мама, – в странствие по затерянному волшебному царству, переполненному самыми что ни есть потусторонними фантасмагорическими образами.

* * *

Стоянка жилых прицепов, где забронировали место твои родители, оказалась попросту полем. Полем в глухомани. Тем не менее там было очень красиво. Чтобы туда добраться, надо въехать в Хланбедр со стороны Харлеха и свернуть налево у паба “Виктория Инн”. Через несколько сотен ярдов оказываешься на поразительно узкой дороге, ведущей поначалу вдоль реки Артро. Оглядываясь в прошлое, могу лишь поражаться искусности, с какой твой отец, таща прицеп, преодолел этот путь и не побил машину. Неудивительно, что он, подъехав к стоянке, казался очень довольным собой. Обустраивая прицеп на отведенном ему участке и подключая его к запасному аккумулятору, который прихватил с собой (твой отец в таких вещах, помню, всегда был находчив), он сыпал шутками и был в приподнятом настроении. Побыть с семьей и друзьями в безлюдье – вот что, похоже, открывало его с наилучшей стороны.

Поле, где вы остановились, принадлежало фермеру, чей дом стоял в нескольких сотнях ярдов, угнездившись в небольшом распадке под деревьями. И вот тут наши семьи на некоторое время расстались. Мы сняли на неделю домик самого фермера. Он (его звали Глин) собирался ту неделю провести с женой и дочкой в маленьком сарае, который немудряще оборудовал для жизни, чтобы в летние месяцы сдавать основной дом английским отпускникам, жаждавшим вкусить валлийской буколической идиллии. Пускать людей с жилыми прицепами к себе на поле – инициатива для Глина, судя по всему, в ту пору сравнительно свежая, и она тогда не очень-то сработала: в ту неделю ты и твоя семья были у него единственными постояльцами. Впрочем, Глин, обеспечивая необходимое для жизни, не то чтобы лез из кожи вон. Проточной воды не было – за ней приходилось идти к дому и там во дворе качать ее из колонки, а место утилизации отходов (человеческого организма, скажем так) представляло собой большую прямоугольную яму в земле, прикрытую несколькими досками, сбитыми встык. Через день-другой после нашего приезда из ямы, вынужден сказать, начало заметно пованивать.

* * *

В воскресенье 1 июня я проснулся поздно – в девять с чем-то – и лежал в постели, прислушиваясь к попурри приятных звуков, какие нес утренний ветерок: чириканье дроздов, далекое журчанье реки и Бах – первая часть Партиты ми мажор № 3 для скрипки соло, BWV 1006.

Конечно же, последнее в этом списке добавлял ты. Уже тогда ты показал себя юным гением скрипки, а твоя мама не позволяла тебе пропускать ежедневные упражнения, даже в доме-прицепе невесть где. Я выбрался из постели, что-то набросил на себя и вышел на двор фермы, откуда мне видно было поле, и на нем я увидел нечто сюрреалистическое, но зрелищное: пюпитр тебе поставили на свежем воздухе рядом с прицепом, и ты, стоя перед ним в утреннем свете, развлекал овец безупречным исполнением прихотливого сочинения Баха. Ну, я мало что понимаю в классической музыке (а в ту пору не понимал ничего), но мне понравилось – и понравилось так сильно, что досадило будь здоров, когда музыку прервал звук включенного транзистора. Я развернулся и увидел фермерскую дочку Шонед – та сидела на ступеньках, приемник лежал у нее на коленях. Он играл песню, которая мне тогда жутко не понравилась, и я ее с тех пор не люблю – “По-своему”[50]. От этой слезливой патетической баллады у меня свело зубы с первого же куплета, а она все тянулась и тянулась нескончаемо вплоть до своего выспренного финала. Я решил подойти и предъявить Шонед свое мнение.

– Терпеть не могу эту песню, – сказал я ей.

Мы до этого ни разу не разговаривали, и вот эдак представляться вышло резко, но ее, похоже, это не смутило.

– И я, – сказала она.

– Выключи тогда.

– Нет, сейчас что-нибудь получше уже начнется.

– Мне не слышно, как мой друг играет на скрипке.

– В том-то и дело. Я поэтому и включила. А то кажется, будто он кота душит.

На глаз она была примерно моего возраста (на самом деле на год старше), ее бледное веснушчатое лицо обрамляла каштановая шевелюра, кудрявая от природы. Невзирая на жаркое солнце, на Шонед был толстый шерстяной свитер, от которого крепко, но приятно пахло фермерским зверьем. Вид у нее был задиристый, и мое присутствие здесь, посреди ее родных мест, ее, похоже, совершенно не смущало.

– Мне нравятся “Битлз”, – сказала она. – А тебе?

– Да, – сказал я. “Битлз” нравились всем.

Она запела первый куплет “Вернись”[51], я подхватил, и дальше мы пели хором. Но я умолк, осознав, что позади нас возник какой-то человек, – я засмущался. Он появился из сарая, кивнул Шонед, окинул меня быстрым оценивающим взглядом, а затем двинулся через двор к металлической калитке. Вытащил пачку сигарет, закурил, после чего оперся о калитку и, покуривая, принялся оглядывать поля.

– Это мой дядя, – сказала Шонед. Она говорила теперь потише, хотя он бы с такого расстояния не услышал все равно.

– Он живет с вами? – спросил я.

– Он живет повсюду, – сказала она. – Где бесплатно покормят, как мама говорит. Он у нас тут уже больше недели. – Шонед прищурилась и добавила: – Небось и сигареты не его. – А затем, внезапно сменив тему: – Ты из Англии, да? Из какой части?

– Из Вустершира, – сказал я. Таков был мой обычный ответ, выученный от матери, – она была ужасный сноб и не любила признаваться, что у ее дома вообще-то бирмингемский почтовый индекс.

– Я не знаю, где это.

– Посередине.

– Никогда не была в Англии. Да и не хочу, если честно.

– Кто ж тебя упрекнет. Зачем тебе? Тут гораздо красивее.

– Через некоторое время тут становится скучно. Мы так далеко от всего. Полчаса надо ехать до кинотеатра. Я бы хотела жить в каком-нибудь большом городе вроде Аберистуита.

– Это где? – спросил я. Об Аберистуите я слышал впервые.

– Недалеко отсюда. У них там университет есть и все такое. Я там была… раза два или три. Ты бы видел, как там! Магазины! Сотни магазинов.

– В Бирмингеме тоже много магазинов, – похвастался я, не желая отставать.

– Не столько, сколько в Аберистуите небось.

– Ну, у вас тут зато море рядом. – Она глянула на меня непонимающе, и я добавил: – Чтоб купаться.

Тут Шонед фыркнула.

– Этим занимаются только те, кто сюда в отпуск приезжает. Я сама хожу купаться редко-редко. У меня родители фермеры. Они возделывают землю. Это тяжкий труд. Вот это все… – она повела рукой вокруг, – оно не только для того, чтоб глазеть, между прочим.

Тут распахнулась задняя дверь дома. Сперва никто не вышел, но послышались голоса с кухни, моих мамы с отцом, они ссорились.

– …Никогда ничего не говоришь мне, – услышал я мамин голос.

– Ой, что за чушь, – отозвался отец.

– Я не понимаю, зачем тогда мы женаты вообще, если ты со мной не разговариваешь.

– Ты, как обычно, истеришь.

Это вроде бы положило конец дискуссии – по мнению моего отца, во всяком случае. Он вышел из дома и миг-другой постоял на пороге, стараясь успокоиться. Огляделся по сторонам, обозрел окружающий мир – включая дядю Шонед, – а затем заметил и нас с Шонед рядом, изобразил натужную улыбку и побрел к ступенькам, на которых мы сидели.

– Знакомитесь? – спросил он, и на этот вопрос ни я, ни Шонед не нашлись с ответом. – До чего прекрасный день, – продолжил он, и мы опять не знали, что ему на это сказать. А затем, показывая на калитку, он задал Шонед вопрос куда проще: – Кто это?

– Мой дядя Тревор, – ответила она. – Мамин брат.

– Он тут живет?

– Иногда.

Отец кивнул, еще раз глянул на нас и произнес без всякого смысла:

– Ладно. Так держать, – после чего двинулся к калитке. Я смотрел ему вслед и размышлял – как размышляют все дети во все времена, – почему у меня родители такие странные и зачем они рвутся предъявлять свою странность именно тогда, когда рядом со мной другие дети. Лицо у меня горело от стыда, но Шонед, кажется, ничего неподобающего не заметила. Она посвятила свое внимание настройке транзистора, что и хорошо, поскольку мой отец повел себя еще страннее. Он подошел к Тревору поговорить, но звуки, донесшиеся из его уст, не имели для меня никакого смысла. Мне потребовался миг-другой, чтобы понять, что отец говорит на иностранном языке. Он произнес всего пару слов, и тут Тревор глянул на него изумленно и ответил на том же языке. Я догадался, что говорят они по-валлийски. По-валлийски! С каких пор мой отец владеет валлийским? Фонтан сюрпризов он, вот уж точно. Следующий сюрприз не заставил себя ждать: Тревор предложил отцу сигарету, и тот, к моему ошеломлению, взял ее, сунул в рот и принял от Тревора огонек. Невероятно. У нас в доме не водилось пепельниц, а гостей, желавших покурить, неизменно просили выйти в сад – даже ночью и в дождь. Что вообще происходит?

Впрочем, прежде чем я успел обдумать это все, Шонед – ей никак не удавалось найти на радио ничего такого, что достойно прослушивания, – встала и внесла предложение, от которого нельзя отказаться:

– Хочешь, пойдем змей смотреть?

– Здесь есть змеи? – переспросил я, догоняя ее бегом, потому что она уже шагала к полю, где стоял ваш прицеп.

– Погоди, сам увидишь, – ответила она.

– А моего друга можем с собой взять? – спросил я. – Питера.

– Отчего б и нет? – ответила Шонед. – Лишь бы перестал на скрипке играть.

Мы заложили небольшой крюк и прервали твою репетицию на полутакте. Услышав, что музыка умолкла, твоя мама высунула голову из-за двери, чтобы выразить свои возражения, но я сказал ей нечто, как я надеялся, умиротворяющее:

– Мы просто сходим посмотреть змей, тетя Мэри. Питер быстро вернется.

И мы поспешили прочь, пока она не успела ответить.

Тогда-то я впервые в жизни – думаю, что и ты тоже, – увидел ужа в природе. Откуда Шонед знала, что они там будут и мы на них посмотрим, мне неизвестно. Но они нашлись – на тропинке вдоль вашего поля, на каменной стенке, сложенной всухую и заросшей травой; три змеи, мать и, возможно, двое деток грелись на утреннем солнце, сонно перевившись между собой. Шкурки у них были светло-зелено-бурые, они безупречно сливались с окружающей средой. На нас они внимания поначалу не обратили, великодушно позволив нам разглядывать их минут пять или больше, пока они сплетались и расплетались уютными дремотными кольцами. И лишь когда мне стало скучно и я попробовал потыкать в мать палочкой, найденной у дороги, они обиделись и лениво ускользнули в дрок по соседству, где их след и простыл.

* * *

После этого Шонед на пару-тройку дней стала неофициальным членом нашей семьи. Она присоединялась ко всем нашим походам, шли ли мы на пляж, или ехали к Хлин-Ком-Бихан (которое мы прозвали “Озером отзвуков”) на очередной пикник, или восходили к серым средневековым плитам, которыми вымощена тропа Болх Тиддиад (их мы назвали “римскими ступенями”). Ни твой, ни мой отец не брали отпуска на ту неделю, а потому уехали воскресным вечером в Бирмингем на “1800”-м твоего отца и вернулись только вечером в пятницу, когда пришла пора забрать нас домой. Это означало, что с добавлением к нам Шонед гендерное равновесие в нашем отряде выровнялось; впрочем, помнится, моя сестра никакого стремления подружиться с Шонед не выказала, и неразлучной троицей стали мы – ты, я и Шонед, сплоченным трио, проводившим вместе почти все время тех нескольких благословенных дней тепла и солнечного света.

Чары, наведенные историей, которую рассказала твоя мама о подводной деревне, начали слегка рассеиваться, но как-то раз под вечер (в среду, подсказывает мне дневник) они воскресли, когда мы поехали в Харлех осмотреть тамошний замок. Шонед с нами не было – ее отправили к дедушке в Рексам на пару ночей, – и мы с тобой обследовали развалины вдвоем. И как раз когда мы взбирались по ступенькам на проездную башню, меня посетило видение.

– А что, если там был замок? – сказал я.

– Где замок? – спросил ты.

– Под водой. – Честно говоря, посмотрел ты на меня недоверчиво, и я попытался живописать эту картину словесно. – Огроменный разрушенный замок. И в нем живет семья морских змеев. В смысле, озерных змеев. Они обвивают старые колонны…

– Как те ужи, – сказал ты.

– Точно. И там есть подземная комната, набитая сокровищами.

– Какими сокровищами?

– Кораллами, – решительно сказал я. – Потому что в подводном мире это самая большая драгоценность. Не золото, не серебро и не алмазы. Кораллы.

Мы стояли наверху башни и смотрели на воду – на Ирландское море и полуостров Хлин. Не знаю, как оно было у тебя, а вот мое воображение разогналось вовсю, как паровоз, к которому пока не прицепили вагоны.

– Надо это записать, – сказал я. – Надо нам с тобой вместе написать рассказ.

Ты, похоже, сомневался.

– Рассказ? О чем? Что там произойдет?

Ответа у меня тогда еще не было, но вдохновение пришло вечером – и из неожиданного источника. После Харлехского замка мы поехали в Портмадог, рано поужинали рыбой с картошкой (объедение), сидя на портовой стенке, а затем пошли в кино. Давали повторный показ “Шаровой молнии”, кино про Джеймса Бонда. Тогда совершенно обычным делом было раз в несколько лет по новой давать такие фильмы на большие экраны: управляющие кинотеатров, старательно пытавшиеся привлечь публику новейшими кинолентами – большими провальными мюзиклами вроде “Привет, Долли”, например, или “Покрась свой фургон”[52], – всегда могли собрать полный зал, предложив такую вот странную подростковую садо-патриотическую фантазию, какие в 1960-е годы по некоей причине наводили гипнотические чары на всю нацию. И твоя, и моя мама были влюблены в Шона Коннери и, казалось, не представляли себе затеи привлекательней, нежели оказаться с ним в одном гостиничном номере, где он бы зверски уестествил их, как только выдалась бы ему свободная минутка между драками с вражескими приспешниками или там очередным политическим убийством, совершенным по ходу дела посредством верного “вальтера ППК”. В ужасе отводя взгляд от экрана, когда там показывали очередной припадок Бондова любвеобилия, я посматривал на лица наших мам в дымчатом свете кинотеатра и с тех пор помню это выражение беспомощного, едва ли не мучительного томления, эти затуманенные глаза, эти губы, разжатые в грезах вожделения. Как бы ни смущало меня это зрелище, оно лишь временно отвлекло от захватывающего импульса фильма, а разрешился он в последние полчаса чередой подводных баталий. Наблюдая за тем, как противники, облаченные в гидрокостюмы, убивают друг друга в мутных карибских глубинах, где лица едва узнаваемы, каждый участник – просто черный силуэт-амфибия со шлейфом пузырьков из аквалангов, я вновь поймал себя на мысли о затопленной деревне Хлин-Келин и принялся воображать развязку истории, какую мы могли бы придумать в тех декорациях.

Наутро мы проснулись в проливной дождь, никак не намекавший на то, что после завтрака поутихнет. Наши бестрепетные мамы предложили поездку в Аберистуит и поход по тамошним магазинам. Как и прежде, мы с тобой сидели в машине у твоей матери. От Хланбедра до Аберистуита путь не самый близкий, почти кто угодно проделывает его часа за полтора, но твоей маме удалось сократить его по меньшей мере на десять минут – благодаря ее обычной тактике ускоряться до семидесяти на прямых отрезках, влетать в повороты, не выжимая тормоз, и решительно обгонять более медленный транспорт даже в самых опасных условиях (и в тот день ливень не поколебал ее ничуть). Когда наша машина с ревом вкатилась и замерла на прибрежной автостоянке, мы с тобой запыхались от восторга и, поскольку остальные отстали, у нас было навалом времени, чтобы навестить киоск, торговавший сластями и шоколадками. Ты выбрал себе плитку шоколада “Дэйри Милк”. Я довольно-таки по-снобски воздержался.

(Тут надо объясниться, наверное, – на случай, если ты не догадывался. У нас в семье отношение к шоколаду было очень элитистское. В 1950-е мой отец сколько-то прожил в Бельгии и пристрастился к бельгийскому шоколаду. И в нашем доме ели только его. Само собой, в городе семейства Кэдбери это чистая ересь. Папа привозил домой по нескольку тоненьких плиток из каких-то дорогих магазинов, когда наезжал в Лондон, и поэтому шоколад мы с Джилл вообще ели редко. Я знаю, что твоя мама при этом покупала тебе по маленькой плитке “Кэдбери” ежедневно. Ты как-то раз сказал мне, что такие шоколадки дожидались тебя после школы. Дома на каминной полке стояли студийные снимки тебя, Мартина и Джека, и каждый день, когда вы возвращались из школы, перед каждым портретом в рамке лежала шоколадка. Помню, как ты рассказал мне об этом и до чего завидно мне стало. И конечно, через несколько лет я восстал и, пока другие подростки экспериментировали с наркотиками и алкоголем, я торчал на “Фрут-энд-нат”, “Бар Сикс” и “Кёрли Уэрлиз”[53].)

Позднее, бродя под дождем по улицам Аберистуита, мы, помню, прошли мимо университетских зданий, и моя мама сказала твоей:

– Вот тут он сейчас живет, да? Может, он там и вот в эту минуту.

Это предположение, казалось, породило в них нервную дрожь воодушевления, и когда я уточнил, кто этот “он”, твоя мама сказала, что речь о принце Чарлзе, старшем сыне Королевы и наследнике престола. Она читала в газете, что он сейчас живет в Аберистуите, учится в университете и готовится к инвеституре – церемонии присвоения титула принца Уэльского, которая произойдет через несколько недель.

– Учится? – переспросил я. – И что же он изучает?

– Валлийскую историю, наверное, – ответила твоя мама. – “Оуэна Глендоуэра”[54] и прочий сыр-бор.

Вынужден признаться, их воодушевления я не разделял. Кому какое дело, что этот заносчивый принц сейчас в нескольких сотнях ярдов от нас штудирует книжки по валлийской истории в какой-нибудь университетской библиотеке? Меня сильнее вдохновил визит в местный канцелярский магазин – канцелярские товары были моей новой странной страстью. Я купил себе модный блокнот формата А4 в узкую линейку и с красивым акварельным изображением Харлехского замка на обложке. Особенно обворожила меня эта акварель – вслед за нашим посещением самого замка накануне, и так вышло, что, послушав вполуха разговор наших мам о принце Чарлзе, я взял себе в голову, что инвеститура состоится именно там. Конечно же, иметь в виду надо было замок Кернарвон, но, наверное, для мальчишки (особенно для английского мальчишки) один валлийский замок почти неотличим от всех прочих.

В тот вечер, вернувшись в Хланбедр и к нам в фермерский дом, – а дождь продолжал лить как из ведра – я призвал тебя к себе в комнату и сказал, что мы начнем вместе писать рассказ. Я показал тебе первую страницу блокнота, где уже вывел:

ПОДВОДНАЯ ДЕРЕВНЯ

Дэвид Фоули

при участии Питера Агнетта

Эти слова сопровождали очень изысканные иллюстрации подводных домиков, окруженных русалками и морскими коньками, но они почему-то не привлекли твоего внимания.

– Мое имя гораздо мельче твоего, – возразил ты.

– Конечно. Это же я придумал сочинять рассказ.

– Мы его вместе будем писать?

– Да.

– Тогда почему не сделать “Дэвид Фоули и Питер Агнетт”? Почему тут “при участии”?

На одно нетерпеливое мгновение я задумался над этим вопросом, никакого ответа не нашел и сказал:

– Слушай, если ты продолжишь задавать дурацкие вопросы, мы его так никогда и не напишем. Давай за дело.

И остаток того дня именно этим делом мы и занимались. И на следующее утро. К обеду пятницы наш шедевр был готов. Ничего из того, что я впоследствии написал, не возникало ни так быстро, ни с такой легкостью. Законченный рассказ был длиной страниц двадцать – двадцать пять, что для объединенных усилий двух мальчишек очень неплохо, по-моему. После довольно развернутой и, возможно, несколько чересчур подробной экспозиции, где порядочно внимания уделялось описанию деревьев-водорослей и косяка громадных белых китов, возящих на своих спинах пассажиров, – киты выполняли задачи общественного транспорта – мы взялись за основной сюжет. Он касался жителей вражеской деревни, располагавшейся в озере по соседству, которые напали на Капел-Келин и осадили ее (как они туда добрались, в рассказе не уточнялось – путь, надо думать, пролегал по суше). Задача захватчиков – наложить свою злодейскую лапу на запасы кораллов, лежавших в хорошо охраняемой сокровищнице под развалинами замка. Излишне упоминать, что вторжение привело к многочисленным подводным сражениям, описанным такими вот непомерно развернутыми пассажами: “Он выстрелил из лучевого пистолета, и пуля поразила его врага в самое сердце, из-за чего во все стороны брызнула кровь, которая привлекла свору смертоносных акул”. В конце, впрочем, отважные обитатели Капел-Келина выпроводили орды захватчиков, мир был восстановлен, и все опять стало хорошо.

В тот день после обеда мы дали блокнот твоей маме и уселись на диван в углу дома-прицепа, напрягшись от предвкушения, пока она читала написанное от начала и до конца. На похвалу она была щедра. Понятия не имею, действительно ли ей все это по-настоящему понравилось – нашлось у нее несколько уместных критических замечаний (“Кое-где довольно жестоко, а?” Довольно забавно слышать такое от поклонницы фильмов о Джеймсе Бонде), – но, как обычно, она явила свой гений – давать детям почувствовать себя признанными и оцененными. Видимо, благодаря этому гению я, нимало не интересуясь тем, что могла бы сказать об этом рассказе моя мама, удовлетворился вердиктом твоей настолько, что весь вечер сиял от собственной авторской состоятельности.

На самом деле тот вечер принес и другие счастливые подарки. Во-первых, солнце наконец-таки вышло. Во-вторых, наши отцы приехали из Бирмингема примерно к семи – навалом времени впереди для барбекю на ужин. А чуть погодя после них объявилась из Рэксема и Шонед. И пока ты, твой отец и я шли по подъездной дороге к ферме, нас обогнала и вкатилась на фермерский двор машина Глина. Оттуда выпрыгнула Шонед и крепко обняла нас обоих. Должен сказать, что этот ее жест показался мне едва ли не чрезмерным. К физическим знакам приязни от девочек я не привык. Следом она вложила свою ладонь в мою и потащила за собой по тропе, а ты бежал за нами, стараясь не отставать. Мы уселись на наши привычные ступеньки, и она, едва обмолвившись с нами парой слов, достала подарок от дедушки – упаковку карточек с изображениями разных лесных зверей, и мы принялись играть в нокаут-вист. Тем временем отец Шонед начал выгружать то-се из машины, и когда Тревор вышел из сарая помочь ему, они тут же заговорили по-валлийски. От этого твоему отцу сделалось болезненно неловко. Он проделал весь этот путь прицельно для того, чтобы увидеться с Глином – заплатить ему за недельный постой на его поле, как выяснилось, – но он при этом не понимал, похоже, как привлечь внимание хозяина. Мучительно было наблюдать, как он болтается поблизости, а эти двое не обращают на него внимания и продолжают разговаривать, словно его там нет. Наконец Глин сжалился над твоим отцом, заметив его присутствие, и тот обратился к фермеру с ужасающим “Вечер добрый, сквайр!”, изображая некую жуткую псевдопростонародность, какая не имела ничего общего с тем, как он обычно разговаривал, – или, вернее, как обычно разговаривает вообще кто угодно, потому что ну кто обращается к кому бы то ни было “сквайр”? – а затем выдал некую в той же мере чудовищную реплику о том, что он явился вручить свой “фунт мяса”[55], и выражение это вышло настолько несуразным, что Глин поначалу вроде даже не понял, о чем вообще речь. В конце концов твоему отцу все же удалось донести, что именно он хотел сказать, и передача денег состоялась. Позднее он пожалуется твоей матери, что те двое говорили по-валлийски и это исключило его из беседы, и она его поддержит – у нее (с ее слов) был подобный же опыт в местных магазинах:

– Стоит только войти, как они заводят беседу, – сказала она. – Только чтоб сделать тебе неловко.

– Они нас не любят, сама понимаешь, – отозвался он, но она возразила:

– За что? Что мы им сделали? Мы же не лезем ни к кому, верно?

– Я не имею в виду нас с тобой, – пояснил он. – Я имею в виду нас. Англичан. Валлийцы нас просто не любят.

Но дело, думаю, было гораздо больше в том, что, по моей памяти, этот человек, вполне любимый родственниками – да и кем угодно, с кем он близко знался, – попросту не догадывался, как разговаривать с двумя посторонними людьми, особенно столь далекими от него самого по общественному положению.

Прости меня, Питер, за то, что я цепляюсь за эти подробности. У меня нет желания насмехаться над твоим отцом и его светской неловкостью. Но, думаю, по мере того как человек взрослеет, входит в средний возраст – что, несомненно, происходит с тобой и мной, – он начинает интересоваться загадкой собственной самости, и ключ к этой загадке – отношения между человеком и его родителями. Я своего отца не понимаю. И не понимал никогда. Пока я был ребенком – в те времена, о которых я сейчас пишу, – он приезжал и уезжал, покидал нашу общую жизнь и возвращался, следуя, судя по всему, своим капризам. В начале того десятилетия он работал в отделе по связям с общественностью в “Нерпа-Промыслах” в Шёрли, где изготавливали электрические детали для автомобилей, но через несколько лет уволился и взялся помогать с открытием бирмингемского отделения большого рекламного агентства. Их головная контора находилась в Лондоне, и потому с тех пор он много ездил в столицу, но не только туда, много у него было контактов, похоже, и в Восточной Европе, а потому он то и дело летал в Венгрию, Восточную Германию, Чехословакию. Из своих поездок возвращался с чудны́ми подарками и сувенирами из Восточной Европы (для нас) и пластинками классики, произведенными студией “Супрафон” (для себя). Нам с Джилл эти подарки, разумеется, нравились, но то были просто жесты, никакого настоящего тепла или близости между нами не ощущалось. Отец держался с детьми отстраненно, вплоть до холодности, но в его случае я всегда чувствовал, что таков его выбор – он умел, когда хотел, быть с людьми приветливым, – тогда как немногословие твоего отца всегда казалось мне очевидным признаком того, что он в присутствии незнакомых застенчив и не уверен в себе. И рассказываю я тебе все это сейчас, вспоминая ту поездку в Уэльс, по той причине (или такова одна из причин, во всяком случае), что, вероятно, было в той неделе нечто – особенно в смысле той разницы, как мой отец общался с Глином и Тревором и как с ними общался твой отец, – изводящее меня и подталкивающее к предположению (или надежде), что отыщется в ней ключ от его натуры, от тайн, какие он, сдается мне, копит и прячет до сих пор.

Как, возможно, и все мы.

Ярчайшую иллюстрацию разницы между нашими отцами довелось увидеть на следующее утро: маму и нас с Джилл ждал сюрприз. Вроде был уговор, что мы выезжаем в десять утра друг за другом вместе с твоей семьей, как и на пути сюда, но тут мой отец велел нам бросить сборы и объявил, что до вечера мы никуда не едем. Почему? Он втерся в доверие к Глину и его зятю так близко, что они решили отправиться все вместе на рыбалку. Стоял очередной прекрасный солнечный день, и они собирались вверх по Артро, вооружившись удочками, сэндвичами с ветчиной (их предоставила мама Шонед) и дюжиной банок горького “Дабл Даймонд”.

Моя мама отозвалась на эту новость с холодной яростью.

– Ты делаешь что, к черту, захочешь, да? – услышал я ее слова, и меня они потрясли, поскольку слово “черт” я не слышал от нее ни разу. – А нам всем что прикажешь делать до вечера?

– Своди детей на пляж, – беззаботно ответил мой отец. – Встретимся здесь же вечером и поедем домой часов в шесть.

Мама уловила в его голосе ледяную, едва ли не презрительную ноту властности.

– Похоже, дай тебе волю, нас могло бы вообще не существовать, – проговорила она.

Они сказали друг другу еще сколько-то подобных слов, но я их помню плоховато. Наверняка переврал и эти. Но зато памятно то чувство – совершенно новое и леденящее, – что в отношениях моих родителей что-то, возможно, всерьез наперекосяк, и это что-то я до той поры принимал как должное, как некий фон и, несомненно, фундамент моего детского бытия, а оно не таково, каким я его себе представлял, и потенциально может покачнуться и осыпаться, а может даже и рухнуть. (И я не очень-то заблуждался, поскольку в то же лето нас с Джилл на несколько недель забрали в Шропшир наши дедушка с бабушкой, когда мои родители уехали куда-то – кажется, во Францию, – чтобы там восстановить свой брак. Похоже, у них в той или иной мере получилось, поскольку далее – по крайней мере, насколько я помню – все у них стало получше.)

Ну да ладно, это все позже. А пока нам с мамой и с Джилл нежданно выпал дополнительный день у моря, и Шонед, как обычно, была при нас, и мы провели тот день в дюнах у ближайшего пляжа – длинной песчаной полосы, тянувшейся вдоль Мохраса (у англичан он называется Островом ракушек). Именно здесь, в этих дюнах, пока Джилл с мамой купались в море тем утром, Шонед повалила меня на землю, легла на меня всей собой, поцеловала в губы и сказала, что выйдет за меня замуж. Она не просила меня жениться на ней, обрати внимание, – она объявила, что́ произойдет. Выбора мне не оставили – впрочем, я был исключительно польщен и обрадован. И все же, как ни странно, я не помню, что́ сказал ей в ответ.

Так или иначе, наша новая связь доверия и близости позволила мне осмелеть, и я решил оказать Шонед честь – дать ей почитать наш рассказ. На пляж вместе с полотенцами, маской, фрисби и набором для крикета я прихватил и блокнот. Церемонно вручил его ей, и вид у нее был подобающе потрясенный, когда я сообщил, что это мое сочинение (возможно, о твоем вкладе я умолчал) и что я собираюсь, когда вырасту, стать писателем – вернее, я им уже стал. И затем предоставил ей читать, а сам отправился прогуляться по пляжу, лелея сладостное знание, что девочке, в которую я влюблен, прямо сейчас открывается, что ее юный жених ни много ни мало творческий гений.

Я прошел весь пляж, следуя изгибу полуострова (это именно полуостров, а не остров), пока не добрался туда, где пляж делался каменистым, и там побыл некоторое время у промоин в валунах, высматривая креветок или крабов или другие признаки морской жизни. Решил дать Шонед на чтение не меньше сорока пяти минут, поскольку с таким делом спешить не надо. Текст плотный, в нем много изящной словесности, да еще и иллюстрации можно разглядывать. А потому я брел обратно очень медленно, вдоль самого прибоя (прилив почти добрался до верхней точки), иногда по середину голени в воде. Она была холодна, и купаться не хотелось. Время шло, на пляже делалось люднее, в воздухе звенели крики детей, игравших в мяч, бросавшихся с воплями в воду, требовавших родительского внимания. Вечные звуки. В буквальном смысле слова. Прошлое, настоящее и будущее – вот что улавливаешь, слушая детские голоса. Летящий по воздуху шепот, он говорит тебе: все меняется, и все остается прежним. И я до сих пор слышу те голоса вместе с плеском моря, мягко бившегося о пляж, и крики чаек, вившихся надо мной. Вижу себя – того, каким я был в то утро: полосатая футболка, темно-синие шорты, стою в море почти по колено, размышляю… Бог его знает о чем. Ни о чем значимом, рискну сказать, мне просто неймется получить обожание, каким того и гляди оделит меня Шонед.

Когда я вернулся к нашему месту в дюнах, мама с Джилл уже вылезли из воды, накупавшись, и теперь обсыхали. Шонед сидела чуть в стороне, подтянув коленки к подбородку. Жевала яблоко. Я заметил, что блокнот она вернула в нашу пляжную сумку.

– Ну? – спросил я, плюхаясь рядом с ней.

– Что “ну”? – переспросила она, еще раз хрустко откусывая.

– Ты прочла рассказ?

– Да.

Я ждал первых похвал. Они не прозвучали.

– И?..

– По-моему, я в жизни не читала ничего более дурацкого.

Я вытаращился на нее. Трудно было поверить, что она действительно произнесла эти слова. Сперва показалось невозможным.

– В… – Я запнулся. – В каком смысле?

– Ты вообще знаешь хоть что-то про Капел-Келин? – спросила она. – Ты вообще знаешь, где это?

– Конечно, знаю. Мы там остановились по пути сюда на прошлой неделе. У нас там пикник был.

– А, то есть минут десять провели там, да?

Я не ответил. Затем она задала мне вопрос, не относившийся к делу, как мне показалось.

– Ты знаешь, какой у моего дедушки в Рэксеме дом?

– Нет, конечно.

– Ужасный. Это ужасный малюсенький современный дом, окруженный ужасными малюсенькими современными домами на одном большом участке. Стены уже потрескались, крыша течет, а окно в спальне, где я сплю, такое маленькое и так высоко на стене, что кажется, будто ты в тюрьме. Дедушка этот дом не выносит. Он от этого переезда так расстроился, что у него все волосы выпали.

– Какое отношение это имеет к моему рассказу? – спросил я.

– Где, по-твоему, он жил, пока они его не перевезли?

– Пока кто его не перевез?

– Городской совет.

– Не знаю… И где же?

– В Капел-Келине, само собой.

Даже этот ответ был не тем, какого я ожидал. Более того, никакого смысла я в нем не видел.

– Ты хочешь сказать, что он жил под водой?

– Царь небесный, тупее тебя никого не знаю. Деревня еще несколько лет назад не была под водой. Они выгнали оттуда людей и затопили ее. Они затопили всю долину.

Она все повторяла и повторяла это “они”, не объясняя, о чем речь. Это очень донимало.

– Кто? – спросил я.

– Англичане. Вы. Ваша братия.

В этом тоже было мало смысла.

– Зачем им?

– Потому что они хотели сделать водохранилище. Чтобы обеспечивать Англию водой.

Я осмыслил сказанное и затем вынужден был признать:

– Это не очень-то справедливо.

– Не очень-то. И уж точно несправедливо, что мой дедушка, проживший в той деревне всю свою жизнь, вынужден был бросить свой дом и переехать в этот ужасный новый, в Рэксеме. Вот поэтому вся эта дребедень про разрушенные замки, забитые сокровищами, и про людей, которые там катаются на морских коньках, – это просто… – Она подыскивала точное слово, но удалось ей договорить только вот так: – Просто барахло какое-то, если честно.

Я сидел и молчал. Ужасно. Хуже худшего, что со мной вообще приключалось. Хуже измывательств Тони Бёркота и его шайки и хуже той выволочки, которую устроила мне твоя мама. На миг мне показалось, что я расплачусь.

– Но если это правда, – сказал я, не желая, чтобы хоть что-то из сказанного было правдой, – люди бы гораздо крепче на все это злились.

– Ой, люди злятся еще как. Просто до вашей братии никогда не долетает. Вы сюда приезжаете только в отпуск. Но люди злятся, будь спокоен. Слышал бы ты, что мой папа и дядя Тревор говорят об этом. И Капел-Келин – не единственное, что их злит. А вообще всё.

– В каком смысле “вообще всё”?

– Все, что связано с тем, как ваша братия обращается с валлийцами.

– Можно ты не будешь говорить “ваша братия”? Лично я…

Шонед не обратила внимания и продолжила:

– Начать с этой вот дурацкой истории – с принца Чарлза и того, что он будет принцем Уэльским.

– Но принц Чарлз и есть принц Уэльский, – сказал я.

– И кто же это придумал? Мы его не звали быть нашим принцем. Уж если назначать принца Уэльского, пусть он будет валлийцем, может? Почему принц – англичанин?

При такой постановке вопроса встречных доводов у меня не нашлось.

– Нас уже тошнит от того, как нами помыкают, верховодят нами, нашу воду воруют и все прочее. И вот эта его коронация – последняя соломинка.

– Ты разве не будешь смотреть это по телевизору? – спросил я. – Когда его назначат принцем? Я думал, все по всей стране будут по телевизору смотреть.

– Нас в школе, может, заставят, – ответила Шонед. – Но сама я смотреть не стану. Закрою глаза и пальцами уши заткну. – Она уже накрутила себя на полную мощность гнева. – И мне не нравится твой глупый рассказ, и сам ты мне больше не нравишься. И я совершенно точно не пойду за тебя замуж. Отменяется.

Чтобы подчеркнуть сказанное, она ушла болтать к Джилл – к которой едва хоть словом обратилась за всю неделю, – и не успел я понять, что вообще случилось, они вскочили, побежали по берегу вместе, прихватив мою фрисби, и начали кидать ее друг дружке. Я не мог не заметить, что получалось у обеих очень скверно. Но в общем и целом то было слабое утешение – при моих-то литературных устремлениях, столь красноречиво повергнутых в прах, не говоря уже о том, что я был причастен (пусть и совершенно пассивно) к, вероятно, кратчайшей в истории помолвке.

* * *

Воспоминаний о том дне у меня не осталось. В смысле, о 1 июля 1969 года. Кое-какие подробности сохранил, как обычно, мой дневник. Трансляция инвеституры началась на Би-би-си-1 в 10:30 и длилась пять часов и три четверти. Посмотрели это навряд ли многие. Помню, всю школу согнали к некоему времени в актовый зал – возможно, ближе к полудню – смотреть церемонию по телевизору. Меня раздирало двумя противоположными порывами. С одной стороны, я впитал достаточно праведного гнева Шонед, чтобы относиться к предстоящей пантомиме скептически, и я сам себе нравился в образе циника, отщепенца, бунтаря – того, кто сдует всю эту помпу ехидным комментарием вполголоса, адресованным моим однокашникам. С другой стороны, по пути в актовый зал я не смог удержаться и не похвалиться тем, что всего месяц назад был в том самом замке, где назначили церемонию, и описал во многих подробностях восхождение на проездную башню и вид на Ирландское море. Увидев, что место церемонии – вообще другой замок, который я совсем не узнал, я ужасно сконфузился и накрепко заткнулся.

Плохое качество черно-белой картинки, без четкости и контраста; свет из окон в актовом зале, отраженный от телеэкрана, из-за чего разглядеть что-либо делалось еще труднее; толстый слой пыли, покрывавший деревянные половицы, на которых мы все сидели на коленках или по-турецки, – вот самые живые мои воспоминания о том дне. Плюс некое смутное ощущение, что сейчас творится история, – знание, что и у остальных школьников по всей стране отменили уроки и дети сидят теперь в своих пыльных актовых залах и смотрят то же самое неувлекательное по телевизору. Среди них, разумеется, и Шонед. Принц Чарлз произнес старательным, выверенным, невыразительным своим валлийским языком речь к нации, я вообразил себе, как Шонед кривится, и в приступе внезапной солидарности с ней крепко зажмурился и демонстративно заткнул себе уши пальцами. Впрочем, ненадолго. Довольно скоро моя решимость ослабла, я открыл глаза, чтобы оглядеться и узнать, многие ли заметили этот самобытный бунтарский поступок. Все не сводили взглядов с телеэкрана или же витали в собственных детских мирах, рисуя пальцами в пыли, глазея в окно или мечтая удрать на улицу. Никто не заметил. Никто, кроме твоей мамы, тети Мэри, миссис Агнетт, – она сидела с остальным преподавательским составом по одну сторону от телевизора, облаченная в тренировочный костюм, и по-учительски укоризненно грозила мне пальцем.

За этим жестом, впрочем, была любовь и даже некое соучастие. И глаза ее улыбались. В точности так же, если вдуматься, как и почти всегда.

Событие пятое

Свадьба Чарлза, принца Уэльского, и леди Дианы Спенсер

29 июля 1981 года

Как встать мне, если ты не пал?

Роберт Уайатт, “Британская дорога”[56]

1

27 июля 1981 года

Мартин сидел в постели, на коленях у него лежал блокнот, пальцы сжимали шариковую ручку. Вокруг кровати полдюжины чайных ящиков и картонных коробок. Времени на распаковку у них пока не нашлось, но крошечная комнатка была уютной, несмотря на хаос. Мартину нравился покатый потолок над кроватью и то, что он мог говорить с Бриджет, не повышая голоса, хотя она при этом в ванной чистила зубы. Ему нравилось знать, что, когда он просыпается поутру, летний свет уже льется в окно, смотрящее на восток. Но более всего ему нравилось, что он вновь обитает в Борнвилле, менее чем в полумиле от дома, где провел первые двенадцать лет жизни. Это казалось подобающим возвращением на родину.

Вверху чистой страницы он написал: “НОВОСЕЛЬЕ / КОРОЛЕВСКАЯ СВАДЬБА”. Они все еще не выбрали цель домашнего праздника. Ну, на самом деле и то и другое, в том-то и дело. Ниже Мартин уже составил более-менее исчерпывающий список гостей. Мать с отцом. Всё еще живые бабушки Долл и Берта, а также дед Сэм. Братья Питер и Джек. Нынешняя девушка Джека Патриша. Вопрос уперся в новых ближайших соседей.

– Ты спросила у Тейлоров, хотят ли они прийти?

– Да.

– И что они сказали?

Бриджет возникла на пороге ванной, зубная щетка торчит изо рта, губы в пене от зубной пасты.

– Ну, я поговорила с Хизер, сказала ей, что мы позвали друзей и родственников, чтоб посмотреть свадьбу Чарлза и Дианы, и спросила, хотят ли они зайти.

– И?

– Она сказала, что королевская семья – надутые паразиты, пирующие на зловонном трупе поломанной общественной системы.

– Считаем это за отказ, значит?

– Думаю, да.

– А в остальном они какие?

– Вроде очень приятные. Она одолжила мне свой секатор, чтоб я могла одолеть вьюн на задах дома.

Она вернулась в ванную. Вновь послышались сплевывание и бульканье.

– А те, которые с другой стороны? Как их звать, говоришь?

– Гупта. Сатнам и Парминдер. Показались очень приветливыми. Сказали, что непременно заглянут.

– Хорошо, – сказал Мартин, добавляя их к списку. Он поднял взгляд и угрюмо пососал кончик ручки. Незваная мысль пришла ему в голову – она касалась того, как может повести себя рядом с этой парой его отец, – но мысль эту Мартин оставил при себе.

– И сколько получается? – спросила Бриджет.

– Десять. Не считая нас.

Бриджет вышла из ванной и втиснулась рядом с ним на постель. Кожа ее была теплой даже через ткань футболки и пижамных шортов.

– Тесновато будет, верно? – спросила она.

– Ну, в тот день, может, не все явятся. Папа говорил, что, может, лучше в гольф бы сыграли.

– Что? Твой отец должен быть с нами. Он правда так сказал?

– Ой, ну не знаю. Может, я не расслышал. Если честно, мне все равно, придет он или нет. Душа компании из него так себе.

Бриджет глянула на него с любопытством.

– Ты последние несколько дней слишком уж ополчаешься на него.

– Я?

– С вечера четверга, когда вы повидались.

Мартин провел черту под списком гостей и ниже вывел новое слово: “СТОЛ”.

– Чем будем кормить и поить народ?

– Что-то случилось? – настаивала Бриджет. – Вы поссорились, что ли? Ты в тот вечер домой вернулся в ужасном настроении.

– Я тебе говорил, – сказал Мартин. – Фильм барахло. Зряшная трата времени.

– Фильм про Бонда, – сказала Бриджет. – Ты любишь фильмы про Бонда. Не мог же он быть таким уж паршивым. Всем понравился.

Мартин вздохнул.

– Он просто выводит меня иногда, вот и все.

– Роджер Мур[57] или твой отец?

От этого хоть улыбка возникла наконец.

– Отец. Он превращается в угрюмого старого хрыча.

– Не старый у тебя отец. Сколько ему? Пятьдесят?

– Пятьдесят два.

– Ну, передай ему от меня, что его явка обязательна. Передай, что я очень расстроюсь, если его не будет. – Мартин не ответил, и она добавила: – Вы же с ним разговариваете, правда? – На это ответа тоже не последовало. – Да господи, Мартин, что случилось в четверг?

– Не хочу я об этом говорить, ладно?

Он захлопнул блокнот, положил его на прикроватный столик и выключил лампу. Лежа спиной к Бриджет, он почувствовал, как ее рука змейкой опоясывает ему талию, скользит вниз, направляется прицельно к нему в пах. Но даже на эту соблазнительную увертюру он не отозвался.

2

13 октября 1980 года

Вот каково было бы кредо Мартина, если б оно у него имелось: умеренность во всем. В 1976 году он окончил школу в Кингз-Нортон с умеренно хорошим набором оценок “А”. Поступил в Ланкастерский университет, чтобы изучать там французский и немецкий, – этими языками он владел умеренно свободно. В 1980-м – после четвертого курса, включавшего в себя умеренно приятный год за рубежом, – он окончил учебу с умеренно хорошим рейтингом 2.1. Его преподавателям он казался тихим, разумным и легко обучаемым; они позабыли его начисто, как только он покинул стены вуза. После Ланкастера Мартин вернулся в Среднюю Англию, на лето съехался с родителями и принялся прочесывать объявления о работе в “Бирмингем пост” – искал что-нибудь подходящее его талантам. То была первая пора правления Маргарет Тэтчер, и безработица росла неудержимо. Однако Мартин не сомневался, что обретет искомое – карьеру, которая подарит ему личное удовлетворение, чувство приносимой обществу пользы и финансовое вознаграждение. Желательно, чтобы всего в меру.

Поиски привели его обратно к фабрике “Кэдбери”, этому исполину мест, где Мартин провел детство. Он заметил объявление о вакансии в отделе досуга персонала – требовался помощник управляющего. Позиция мелкая, но Мартин решил, что ему подойдет – по крайней мере, на первых порах. Человек более настырный мог бы подчеркнуть свои академические заслуги, но Мартин в своей заявке на вакансию заикнулся о них лишь мимоходом. Впрочем, ему так или иначе повезло: собеседование назначили, и работу он получил – при зарплате для начала скромной, но ему пообещали умеренные надбавки. И вот в понедельник 13 октября 1980 года мама подвезла его, умеренно нервничавшего, но вместе с тем и умеренно воодушевленного, к железнодорожной станции Барнт-Грин; осенний день с его синими небесами светился надеждами и возможностями.

Мэри и Джеффри, десятью годами ранее переехавшие из Борнвилла, обитали в доме на полпути к вершине Роуз-Хилла, на широкой дороге, прорезавшей леса по обе стороны крутого подъема и ведшей автомобилистов прочь от дальних пригородов Бирмингема к границам вустерширской глубинки. В это утреннее время по дороге тек оживленный поток машин, везших работников вниз с холма на завод “Бритиш Лейленд”[58] в Лонгбридже к восьмичасовой смене, но Мэри это не смутило, и она быстрым и решительным маневром загнала свой автомобиль в общий поток. Протащившись за машиной, шедшей перед ней, вплоть до круговой развязки у Кофтон-Хэкетта, она вильнула вправо, подальше от других участников движения, и смогла наконец разогнаться до более приемлемых пятидесяти пяти миль в час. Мартин вынужден был вцепиться в дверную ручку и задаться вопросом, почему его мать любую поездку осуществляет на бешеной скорости.

– Мы рано, – сказала она, когда они подъехали к переезду на Файери-Хилл-роуд без четверти восемь.

– Немудрено, – заметил Мартин.

– Раз так, поехали, хочу тебе показать кое-что, – сказала мама и, вместо того чтобы повернуть к станции, поехала к самой деревне Барнт-Грин, где остановилась возле домика на краю ленточной застройки, перед которым на клочке сада стоял знак “Продажа”. – Что скажешь? – спросила она.

– Для вас с папой? – переспросил удивленный Мартин. Он понимал, что их нынешний дом для них великоват – Джек уехал, Питер в музыкальном колледже и вернется разве что временно. Но такая смена показалась Мартину чересчур.

– Нет, для бабушки с дедушкой. Хочу, чтобы они переехали обратно. Сейчас справляются, но они там слишком далеко.

“Там” – это в Конистоне, в Озерном крае. Последние шестнадцать лет Долл и Сэмюэл обитали там с тех самых пор, как в 1965-м Сэм уволился с “Кэдбери”. Но места, которые они с готовностью обжили поначалу, когда только ушли на пенсию, – первые годы все свое время они посвящали прогулкам по холмам, катанию на лодке и живописным автопробегам по озерным берегам – в последние несколько лет сделались для них трудны. Старикам перестало нравиться то, что они в нескольких часах езды от единственной дочери, да и у Сэма здоровье испортилось. Сперва простата. А теперь у него развился постоянный кашель и одышка.

– У дедушки же не рак, верно? – спросил Мартин.

– Мы не знаем, – ответила Мэри. (Но подозревала, что у отца рак легких, и когда Мартин задал этот вопрос, что-то незваное всплыло из глубин ее воспоминаний: запах банки с табаком. Запах, неизбывно связанный с ее детством, с садом у дома на Бёрч-роуд. До чего же нравилось ей брать у него эту банку и подносить ее к самому носу, вдыхать дымное, бесконечно уютное благоухание.) – Ему надо проверяться. И надо, чтобы он был здесь и мы могли бы отвезти его в “Королеву Елизавету”[59], там поймут, что с ним делать. Вот я и подумала перевезти их сюда. Как тебе?

По мнению Мартина, вид у домика был унылый. Он вспомнил дом дедушки с бабушкой в Озерном крае, вид на Конистон-Уотер, многие каникулы, которые они с братьями провели там в 1960–1970-е, и не смог вообразить их возвращение в эти стесненные невзрачные условия.

– Думаю, им подойдет, – сказал он. – В любом случае поближе к тебе.

– Очень даже, – согласилась мама. – Так я смогу приехать к ним через пять минут, а не через четыре часа. – Она включила первую передачу, ловко развернула машину на три четверти оборота, и они вновь тронулись. – Предложу покупку этим же утром, – закрепила она сказанное, предоставив Мартину изумляться, как и много раз прежде, ее способности жить так же, как она водила машину: быстро и решительно, почти не глядя в зеркало заднего вида.

* * *

Когда Мартин вернулся после первого дня работы на станцию Барнт-Грин, Мэри уже ждала его в машине.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он. – Я собирался прогуляться.

– Прогуляться? Это на несколько часов.

– Ты же не будешь каждый день приезжать и забирать меня со станции.

– Почему нет? Мне нетрудно. Как несколько лет назад было, когда ты еще учился.

Да, подумал Мартин, в том-то и беда. И сердце у него упало еще ниже, когда, оказавшись дома, он плюхнулся в кресло с “Ивнинг мейл” и услышал, как мама подала голос из кухни:

– Не забудь про яйцо!

Мартин огляделся.

– Какое яйцо?

– У твоей фотокарточки!

И действительно, возле его фотопортрета в рамке на каминной полке мама оставила сливочное яйцо “Кэдбери”[60]. Мартин забрал его и принес в кухню.

– Что это такое?

– Сливочное яйцо.

– Мама, мне больше не десять лет.

– Шоколад можно есть в любом возрасте.

– И я работаю на “Кэдбери”. Меня окружает шоколад. Все пропахло шоколадом. Весь день я буквально дышу шоколадом. Последнее, чего мне хотелось бы, когда оказываюсь дома, – это съесть шоколадку.

– Ну оставь на потом, если сейчас не хочешь.

Пока он собирался с ответом, в дверь позвонили.

– Это твой брат. Сказал, заскочит вечером. Сходи впусти его, а?

Джек все еще был в рабочем костюме, пусть и ослабил узел галстука, а пиджак закинул за плечо.

– Привет, братан, – сказал он. – Как там мир какао-жмыха с тобой обходится?

– Ну, по первому дню, – начал Мартин, – должен сказать…

Но у брата не было никакого интереса дослушивать ответ на свой вопрос – он быстро протиснулся мимо Мартина в гостиную. Мама вышла поздороваться и нежно поцеловала его в щеку.

– Привет, милый, хочешь сливочное яйцо?

– Да, будь добра.

Он раскинулся на диване, снял обертку с яйца и с удовольствием заглотил его в два захода.

– Угадай, кто приедет на следующей неделе на завод? – с полным ртом шоколада обратился он к брату.

– Принц Чарлз, – отозвался Мартин.

– О… она тебе сказала, да?

Мартин кивнул.

– Заикнулась, да. Эдак мимоходом, знаешь, раз пятьдесят-шестьдесят. А ты-то сам с ним встретишься?

Завод, как уже было сказано, – “Бритиш Лейленд” в Лонгбридже, где Джек работал в ту пору стажером в отделе продаж. Последние несколько месяцев вся его работа была сосредоточена на запуске новой модели – “остина-метро”, и от этого запуска зависело все на свете, даже, по мнению некоторых, выживание всей компании. Рекламное агентство, которому поставили задачу продвигать эту модель, выбрало патриотическую тему с отсылкой к роли Британии во Второй мировой войне. Газетную рекламу зарядили еще в конце лета, убеждая в ней автолюбителей, что им понравится водить новый “метро”, слоганом “Этот час может стать для вас самым приятным”. Принц Чарлз должен был почтить завод своим присутствием в день запуска, а несколькими неделями позднее стенд “метро” на Британском автошоу должна была посетить Маргарет Тэтчер. Тема всей кампании – национальное обновление, тема, к которой, как было известно, с особенным пылом относится сама премьер-министр. Канули в прошлое предсмертные, экономически чудовищные, забастовочные 1970-е, Британия больше не была хворым инвалидом Европы, больше не стыдно было хвалить родную страну, выражать патриотическую гордость и утверждать, что славные дни Британии вовсе не минули, – в таком ключе предлагала Тэтчер свою риторику, и “Бритиш Лейленд” решили соответствовать положению и предложить новую машину, которая восстановит веру в национальный автопром.

– Реклама по телевидению начнется сегодня, – сказал Джек брату. – На середине “Улицы Коронации”[61].

– Ты для этого заехал? – спросил Мартин. – Чтобы усадить нас всех смотреть рекламу?

– Такое нельзя пропускать. Я ее видел, и она обалденно потрясная. У тебя ком в горле встанет, гарантирую.

Перед захватывающей премьерой Мэри, Джеффри и двое их сыновей поужинали, и за ужином Мартина допросили о его первом рабочем дне. Рассказал он немногое. Вопреки любым разговорам о национальном обновлении, Британию все еще мучили трудности, связанные с повышением цен на нефть, и правительство недавно спустило указание властям на местах о необходимости снизить температуру в общественных плавательных бассейнах на два градуса.

– И Тед, мой новый начальник, и его зам потратили почти все утро, решая, выполнять ли и им это указание. Понижать ли температуру в бассейне для персонала. То есть, понимаете, подать пример – в соответствии с этическим кодексом “Кэдбери”. Или оставить ту же температуру и показать всем, до чего им повезло трудиться в такой фирме, как “Кэдбери”, и не иметь нужды плавать в общественных бассейнах. А после обеда, когда всё решили, мне пришлось сочинять объявление об этом в “Борнвилл ньюз”.

Повисла выжидательная пауза.

– И?.. – спросила Мэри.

Мартин поднял взгляд от шарлотки с яблоками.

– И – что?

– Что решили?

– А. Решили понизить температуру.

Досказывать эту историю до конца он не собирался, поскольку, с его точки зрения, финал вышел разочаровывающий. Куда более интересным в его первый день работы оказалось то, о чем он в семье не упоминал, но оно теперь занимало его. Обедая уединенно за одним из длинных общих столов в кафетерии, он заметил группу из четырех женщин, сидевших в нескольких ярдах от него. Особенно обратил он внимание на одну. Приметил, как она тихонько улыбается, пока другие болтают, как время от времени она бросает на него взгляд, приметил округлость ее щек и темно-карие глаза, почти того же оттенка, что и “кэдберийский” “Дэйри Милк”. Но не заговорил с ней и точно знал о ней лишь ее имя (потому что слышал, как к ней обращались другие женщины).

Джек глянул на часы и встал.

– Пойдем, – сказал он. – Через пять минут начнется.

Они перебрались в гостиную и включили телевизор, настроенный, как обычно, на Би-би-си-1. Нажимая на третью кнопку, чтобы переключиться на Ай-ти-ви, Мартин почувствовал, что совершает едва ли не преступление – до того редко смотрели этот канал в родительском доме и столь сильно было негласное неодобрение родителей. Им предъявили “Улицу Коронации” – сериал, постоянно привлекавший двадцать миллионов зрителей, но никто в семье Мартина ни разу не смотрел и нескольких секунд этого сериала. Они понятия не имели, как зовут персонажей на экране и о чем они говорят. Мартин увернул громкость до упора, и в озадаченной тишине они смотрели, пока титр “Конец первой части” не возвестил о начале рекламной паузы.

Рекламу “метро” показали второй.

– Вот она! Поехали, – с гордостью сказал Джек, закидывая ногу на ногу и складывая руки на груди.

Поначалу, когда реклама только началась, Мартину показалось, что он смотрит старое британское военное кино. Первый кадр показал флотилию из четырех военных десантных судов, угрожающе выстроившихся вдоль берега. Зловещий голос диктора произнес нараспев:

“Некоторые из вас заметили, что в последние несколько лет в Британию вторглись итальянцы, немцы, японцы и французы”.

Слово “вторглись” прозвучало так, будто его чуть ли не выплюнули, – со свирепым ударением на первый слог. Носовые слипы у судов опустились, и по ним покатилась армада “фиатов” и “ниссанов”, “ситроенов” и “БМВ”. Но преисполниться ужасом от этого зрелища публика не успела: картинка сменилась, возник заводской конвейер, по которому двигались полусобранные автомобили, а комментатор провозглашал:

“Теперь у нас есть чем отбиваться. Новый «остин-метро»”.

Далее последовали всевозможные данные об аэродинамике автомобиля и его расходе топлива, но не слова, а изображение приковывало взгляды: флотилия лихих новых машин споро гнала по шоссе, толпы зрителей смотрели с моста, ликуя и размахивая Союзными гюйсами. Автомобили въехали в открыточного вида деревеньку, где пришлось ударить по тормозам, чтобы пропустить некоего седовласого фермера с двумя пони, переходившего ручеек, – идиллическая английская пастораль. Фоновая музыка внезапно сделалась громче, более узнаваемой – оркестровая аранжировка “Правь, Британия”. Автомобили продолжили двигаться по деревне, вниз по мощеной улице, украшенной гирляндами красных, белых и синих флажков. Стоя перед громадным британским флагом, пожилой джентльмен – грудь увешана медалями, он явно ветеран войны – вытянулся во фрунт и отдал честь. Заиграл духовой оркестр. Жители деревни махали проезжавшей автоколонне платочками из окон…

– Иисусе Христе, – сказал Мартин.

Джек глянул на него резко.

– Что?

– По-моему, перебор, не?

Запись почти закончилась.

“Новый «остин-метро», – объявил диктор. – Британский автомобиль (пауза для пущего эффекта)… ПОБЕДИТ ВЕСЬ МИР”. – И, пока звучали эти слова, эскадра автомобилей добралась до места своего назначения – до белых скал Дувра, где в торжествующем закатном свете они сбились на вершине скалы, чтобы держать дозор и не допустить возвращения захватнических орд.

– Как-то не очень надежно, – проговорил Джеффри, заметив, до чего близко стоят две машины к обрыву.

– Одну, кажется, уронили, – с довольной улыбкой отозвался Джек. – Соскользнула и упала прямо на пляж. К счастью, водителя внутри не было. Ну, что скажете?

Потянувшись за своим стаканом с виски, отец предъявил одну из свойственных ему непроницаемых фраз:

– Незабываемо.

– Это не из “Папиной армии”[62] ли человек был? – спросила Мэри, имея в виду ветерана в орденах. – Он похож… как его… на капрала Джоунза.

– Вряд ли. Просто какой-то актер, наняли для съемок на день.

– Ну, очень хорошо вышло, – уверенно сказала она. – Не сомневаюсь, после этой рекламы вы их продадите сотни.

– Всем местным торговцам показали на прошлой неделе.

– И?

– Они в восторге. Сдуреть в каком восторге.

Мартин несколько мгновений помолчал, а затем, осознав, что и от него ждут каких-то слов, задал вопрос:

– Победит в чем?

– Что, прости? – переспросил Джек, доливая пива себе в стакан.

– Этот мужик сказал, что этот автомобиль победит весь мир. Победит в чем?

– Не тупи, – сказал Джек. – Победит в… изготовлении автомобилей, конечно же. В производстве.

– Это же не состязание вообще-то, а? Не футбольный матч.

Джек вздохнул.

– Какой же ты наивный. Конечно же, это оно и есть. Это именно так и есть. Ты о конкуренции слыхал, да? Что мы, по-твоему, собираемся делать? Раздавать эти машины на благотворительность?

– Нет, но… “Победит весь мир”. Странная какая-то формулировка, разве нет? Странное восприятие. “Мы против них”.

– Мартин, – произнес его брат, похлопывая по спине, – вернись на землю. Шестидесятые кончились. Семидесятые кончились. У нас новый премьер-министр, ты не заметил? И она не верит ни в какую хипповскую чепуху. Отныне мы против них, и только так и будет. Игра на выбывание. Положи что-то на весы – что произойдет? Одна чаша опустится, другая поднимется. Таков естественный порядок вещей. И если мир разделится на победителей и проигравших, я знаю, на какой стороне хочу оказаться сам. Нам всем предстоит делать этот выбор. И тебе стоит – да побыстрее, пока не остался позади.

В тот же вечер, когда Мартин читал в постели, мама зашла пожелать ему спокойной ночи.

– Я бы не обращала особого внимания на брата, – сказала она. – Шума много, толку мало.

– Понятное дело.

– Он безобидный. Хороший парень.

– И это мне тоже понятно.

Она поцеловала его в лоб и, перед тем как выйти из комнаты, добавила:

– Я с тобой как с маленьким, да?

Мартин улыбнулся.

– Есть немножко.

– Ничего не могу с собой поделать. Когда вы, дети, вырастаете, это ужасно. Дом такой пустой. Очень здорово, что ты вернулся.

Мартин уже собрался было сказать ей, что надолго не задержится, но не нашел в себе сил. Сказал лишь:

– Ну, пока я здесь, да и Джек недалеко, и Питер не теряется, так что… все неплохо.

– Понятное дело, милый. Спокойной ночи.

Она ушла, а Мартин задумался о том, какой томительный взгляд возникал у Мэри, когда б ни заходила речь о ее младшем сыне. Всех своих мальчишек она любила равно, в этом Мартин не сомневался, любимчиков у нее не водилось, и все же… Между мамой и Питером имелась близость, на какую они с Джеком никогда и не надеялись.

Что ж, семейная жизнь полна загадок. Мартин выключил свет, улегся на бок, закрыл глаза и, прежде чем провалиться в сон, пробормотал имя – Бриджет.

3

29 июля 1981 года, 7:00

Для Мартина доступ к собственному большому полноцветному телевизору казался чудом даже бо́льшим, чем съем дома. Он поставил будильник на половину седьмого и пообещал Бриджет, что после быстрого душа начнет делать сэндвичи для гостей, но когда она спустилась из спальни в начале восьмого, он валялся на диване, не замечая ее, и смотрел не отрываясь мультик для малышей.

– Наверстываешь упущенное, а?

От неожиданности Мартин виновато встрепенулся.

Бриджет собралась было выдать еще один саркастический комментарий, но действие на экране привлекло ее внимание, и она села рядом с Мартином.

– Ой, мне раньше очень нравился “Том и Джерри”.

– Этот не из старой классики, – сказал он. – Этот – шестидесятых. Ужас.

– Но ты все равно его смотришь.

Мартин уловил намек и встал.

– Сэндвичи.

– Я тебе помогу.

Они оставили телевизор включенным и из кухни слышали начало репортажа со свадьбы: он начался в четверть восьмого, более чем за три часа до самой церемонии. Последующие полтора часа были посвящены нескончаемому обсуждению платья леди Дианы и сообщениям из замка Балморал и замка Кернарвон, где, судя по всему, не происходило почти ничего. Мартин и Бриджет занялись стряпней и перемещением стульев в гостиную.

В девять тридцать, раньше назначенного, прибыла Мэри. С ней приехали ее родители – Сэм и Долл, она забрала их из нового дома в Барнт-Грин. Они там прожили несколько недель, им это не полюбилось нисколько. Мартину показалось, что выглядели они ветхими, подавленными и очень-очень старыми. Но при всем том они были счастливы повидать Мартина и нисколько не скрывали своего любопытства к Бриджет. Долл официально пожала ей руку, а вот Сэм был радушнее.

– Я вас только на одной фотокарточке и видел, – сказал он. – Не слишком ли я забегу вперед, если поцелую вас?

Сэм вытянул сморщенные губы в трубочку и приложился к ее гладкой щеке. Долл сердито зыркнула на него и позднее, когда они остались одни в гостиной, сказала:

– Зачем тебе понадобилось ее целовать? Вечно ты заходишь слишком далеко.

Мэри наскоро обняла Бриджет и спросила, не надо ли помочь на кухне. Мартин тем временем принес бабушке с дедушкой кофе и постарался их обустроить. Пока их собралось в доме всего пятеро, но места уже не хватало. Даже мебель казалась маловатой для Сэма – тот сидел в кресле напряженно, неловко, крепко держась за ручку своей кружки с кофе, опертой о его хрупкое колено. Прибывшие Питер с Джеффри привезли с собой Берту; прежде Сэм встал бы, чтобы обнять ее, – невзирая ни на какие противоречия между ними, Сэм относился к вдове своего старого друга с нежностью – однако сегодня сил у него на это не нашлось.

– Привет, Сэм, – сказала она, склоняясь и прижимаясь щекой к его щеке. – Давненько не виделись. Аж с похорон Фрэнка. – Обращаясь к Долл, она сказала отрывистее: – Долл.

– Берта, – отозвалась Долл в том же тоне. Ни та ни другая не помнили, отчего отношения между ними испортились, но они испортились. Запыхавшаяся Берта опустилась на диван.

– С Мартином поздороваюсь чуть погодя. – Подавшись вперед, она вытянула шею, чтобы заглянуть в кухню. – Это, видимо, его девушка, да?

– Да, – ответила Долл.

– Вы знакомы? Как она?

– Вроде очень учтивая. Сэм ее поцеловал, и она не возражала, ничего такого.

4

27 февраля 1981 года

Как-то раз, через несколько месяцев после того, как Мартин приступил к работе на “Кэдбери”, кто-то где-то, перебирая картотеку работников фабрики, заметил интересный факт: выпускник вуза по специальности “современные языки”, свободно владевший французским и немецким, прозябает в отделе досуга, и таланты его никак не применяются. Последовало несколько телефонных звонков, организовали неформальное собеседование, и Мартину вскоре предложили другую работу – вторым помощником начальника отдела экспорта, с особой ответственностью за скандинавские территории.

– Почему Скандинавия? – спросил он в первый же рабочий день.

– Почему бы и нет? – встречно спросил его новый начальник. Звали его Пол Дейнтри, и он казался очень приветливым.

– Ну, потому что я говорю по-французски и по-немецки. Я бы решил, что Франция и Германия более очевидны.

– Сильный довод, не поспоришь, – сказал Пол. – Видимо, стоит сказать ему, а, Каш?

“Каш” – Кашифа Базаз (помощница начальника отдела экспорта, с особой ответственностью за Соединенные Штаты). Она была третьим сотрудником в большом, приятном кабинете с открытой планировкой, смотревшем окнами на служебную парковку и далее на одно из крикетных полей. Пол сидел в расслабленной позе, скрещенные ноги лежали на столе; теперь он встал и подошел к витринному окну.

– Все не так просто, как может показаться, видите ли, – сказала Кашифа. – Беда в том, что нам приходится считаться с ЕЭС.

– В каком смысле?

– Вам нравится шоколад “Кэдбери”, Мартин? – спросил Пол, развернувшись и обратившись к Мартину в лоб.

– Да, я его люблю.

– Небось выросли на нем, да?

Мартин кивнул.

– Ну разумеется. Мы все на нем выросли. Это часть нашего детства. Часть того, что мы есть как страна. Что-то, что нас сплачивает. Вкус “кэдберийского” “Дэйри Милк”. Мило. Пища богов. Однако наши друзья и соседи на материке придерживаются других взглядов, верно, Каш?

– Увы, так и есть.

– Ну давайте, изложите ему.

Кашифа подалась вперед за своим столом.

– ЕЭС, – театрально начала она, – не считает шоколад “Кэдбери” – да и вообще любой британский шоколад – шоколадом.

Мартин непонимающе вытаращился.

– Они говорят, что в нем слишком много растительного жира и мало масла какао.

– Но… Это же дело вкуса, разве нет?

– К сожалению, нет, – сказал Пол. – Суть Европейского экономического сообщества в том, что люди, входящие в него, придерживаются одних и тех же стандартов. А в том, что касается шоколада, британцы, похоже, недотягивают.

– Мы не поставляем во Францию и Германию, – пояснила Кашифа.

– И в Бельгию, и в Испанию, и в Италию… ну, вы поняли.

– Но это же возмутительно, – сказал Мартин. – Что можно с этим поделать?

– Мало что, – отозвался Пол. – Можем лоббировать Брюссель. Можем попытаться изменить законодательство, что подразумевает нескончаемые голосования и утверждения комитетов. Это тянется уже восемь лет, и я предвижу впереди еще десять. Тем временем… загоните как можно больше плиток в Швецию и Норвегию.

В кабинете на миг воцарилось уныние – все трое осмысляли чудовищную несправедливость и нынешнее свое бессилие ее устранить.

А затем Пол взялся за “Дейли мейл”, лежавшую на столе у Кашифы, и глянул на первую страницу, где под заголовком, объявлявшим помолвку принца Чарлза и леди Дианы Спенсер, красовался их снимок.

– И все-таки, – сказал Пол, – не сплошь мрак и ужас, а? Гляньте на эту парочку. Юная любовь – вот что сейчас так необходимо нам, чтобы воспрянуть.

И это, как Мартин поймет вскоре, было для его нового начальника типично. Лишить его бодрости духа надолго не могло ничто, в своем отделе он изо всех сил старался подбадривать коллег и поддерживать воодушевление. Позднее на той же неделе он предложил им всем выпить и поесть вместе в пятницу вечером. Позвал двух машинисток из соседнего кабинета, а когда Кашифа сказала, что у нее уже есть на тот вечер договоренность с коллегой из юридического отдела, Пол сказал:

– Не беда, берите с собой и ее. Или это он?

– Нет, просто подруга, – сказала Кашифа. – Вам понравится, с ней весело. Ее зовут Бриджет.

* * *

Поначалу Мартин подумал, что она решила не идти. Вечер они начали в пабе “Клифтон” на Ледивуд-роуд, и хотя народу было больше, чем он предполагал, – одна машинистка по имени Дурназ пригласила нескольких своих двоюродных, и большинство из них, похоже, прихватили с собой своих парней или девушек, – Бриджет среди них не оказалось. Через час или около того они отправились за полмили оттуда, в Стони-лейн, где Кашифа с Полом заскочили в мини-маркет за пивом и вином. Судя по всему, у ресторана, куда они собрались, не было лицензии на алкоголь. Несмотря на всеобщее приподнятое настроение и удовольствие оказаться в той части города, где он никогда прежде не бывал, – здесь почти все магазинные вывески были на урду, а по воздуху из лавок и ресторанов плыл сладкий дух незнакомых специй – Мартин уже начал было отчаиваться, но тут приметил знакомый силуэт Бриджет: она ждала их у какого-то индийского заведения под названием “У Адиля”, и туда они все вроде бы направлялись. Внутри обнаружились еще какие-то друзья Кашифы, и собравшиеся втиснулись на лавки вокруг стола со стеклянной столешницей, рассчитанного на двенадцать человек. Мартин сидел за несколько мест от Бриджет, но теснотища была такая, что ему открывалась немалая возможность заговорить с ней, если б только ему пришло в голову о чем. Все вокруг, похоже, отчетливо знали, что́ желают заказать, а Мартин совсем застеснялся признаться, что он ничего не понимает в кашмирской кухне и вырос на материном понятии о карри, сводившемся к тому, что надо взять остатки вчерашней курицы, залить безвкусным соусом из пакета и бросить во все это горсть изюма. В конце концов кто-то из двоюродных родственников Дурназ подсказал Мартину взять масалу с ягненком с добавкой муската и целикового черного кардамона; как и все остальные блюда, это подали шкворчащим в штампованной стальной плошке, где масалу и приготовили, и предполагалось, что есть ее надо без приборов, зачерпывая упоительно вкусную жгучую гущу кусочками наана – превосходно легкого и влажного. Мартин решил, что это самая чудесная пища за всю его жизнь. Поинтересовавшись, как это называется, он ненароком породил перепалку, поскольку Кашифа сказала, что это балти, а кто-то возразил, что никогда такого названия не слышал, что Кашифа его придумала, из-за чего та очень возмутилась и заявила, что знает, о чем говорит, она даже знает человека, который это блюдо создал, – он раньше работал как раз в этом ресторане, его звали Рахим, и он был зятем невестки ее тетушки, а следом кто-то из девушек сказал “чепуха”, балти (потому что они-то это слово слышали) изобрел совершенно другой повар, лучший друг ее дяди, и звали его Бхаскар, он работал в арабском заведении на Мозли-роуд, и стало ясно, что происхождение этого нового кулинарного изыска, возникшего то ли год, ли два назад, уже обросло мифами.

Теперь уже все наелись до отвала, вино и пиво лились привольно, и новым предметом для спора стала помолвка принца Чарлза и леди Дианы, что большинству казалось осторожным лучом света в конце сумрачной и унылой зимы, но Дурназ сказала, что от динамики в этой паре у нее мурашки, а тринадцать лет между мужем и женой – слишком большая разница в возрасте.

– Есть в нем что-то жутковатое, – сказала она. – Не могу толком сказать, что именно. Вряд ли она понимает, во что ввязывается.

– Чушь, – сказал Пол Дейнтри и с великим авторитетом обратился ко всему столу: – Тут как в сказке – когда такая женщина выходит за принца. Любая о таком мечтает.

– Я – нет, – сказала Кашифа. – Мне подавай мужчину моего возраста, будьте любезны. Да и вообще, вы заметили, что он ответил, когда у него тот ведущий спросил, влюблены ли они друг в друга? “Что б там ни означало это «влюблены»”, – ответил он. Не очень-то он романтик, а?

– Лично я считаю, – сказала Бриджет, – что вид у него такой, будто он бы замутил не с ней, а с ее братцем.

Женщины расхохотались, а у мужчин, выросших на телекомедиях, где женщины служили мишенями для шуток, а не теми, кто шутит, вид сделался смущенный, однако и они изо всех сил постарались рассмеяться за компанию. Мартин же не столько повеселился от самой шутки, сколько от того, как Бриджет ее подала. Он уже успел обнаружить, что семья у нее в Глазго, и ему полюбился ее музыкальный шотландский выговор.

До юго-запада Бирмингема Мартин ехал в одном кэбе с Бриджет, Полом и Морин, второй из двух машинисток. Выбравшись из энергичной незнакомой части города и двигаясь по Бристол-роуд и Нортфилду с его безрадостной вереницей забегаловок “рыба-картошка”, бургерных и супермаркетов “Сэйнзбери”, Мартин почувствовал, что притих и даже слегка подавлен. После того, как он много недель подряд видел Бриджет только безмолвными проблесками в кафетерии, они наконец провели вечер рядом, но никакой особой связи не возникло, грома не прогремело. Он сидел в углу кэба, нянча эту мрачную мысль, и тут Морин воодушевленно отметила, до чего они здорово потусовались.

– Замечательно, – сказала она. – Каждую неделю так надо.

Предложение это показалось Мартину чрезмерным, и он не смог не отозваться:

– Ну, каждый месяц, может.

Возникло краткое молчание, но долго скрывать свое веселье Бриджет не умела.

– А, да, – сказала она, обращаясь ко всем разом и при этом в частности к Мартину, – голос разума…

На этих ее словах Мартин глянул на Бриджет. Улыбалась она с вызовом, в голосе безошибочно слышалась упоительная ирония. Взгляды их встретились – на долгий, долгий миг.

5

29 июля 1981 года, 10:20

Солнце заливало светом собор Святого Павла, миссис Тэтчер восходила по ступеням, укрытым красной ковровой дорожкой, а в нескольких шагах позади следовал за ней ее супруг Денис.

– Во что она вообще одета? – проговорила Долл. – У нее такой вид, будто на похороны приехала.

Берта не согласилась.

– Я считаю, она смотрится очень стильно. Как раз выдерживает правильный тон.

– А чего она вся в черном?

– Это не черный. Это темно-синий.

– Ее там вообще быть не должно, – высказался Сэм. – Вы гляньте, как она ухмыляется. – Тут он крикнул в телевизор: – А с безработицей что, а? С миллионами людей на пособии?

– Угомонись, ради всего святого, – сказала его жена. Бросила нервный взгляд на Джеффри, но тот – характерно для себя – сделал вид, будто этот всплеск социалистического негодования не заметил.

– Да ладно, пап, – сказала Мэри. – Прочувствуй настрой. Она же все равно тебя не услышит, ну?

– А жаль. Я б ей высказал.

Тем временем прибыли соседи Мартина – Сатнам и Парминдер, у обоих по целому подносу, загруженному едой. Мартин отвел их в кухню, где подносы заняли место рядом со всем тем, что уже тянуло на серьезный банкет.

– На вид обалденно, – сказала Бриджет. Присмотрелась к тарелкам. – Расскажите в двух словах, что у нас тут.

– Тут немножко самос, – пояснила Парминдер, снимая пищевую пленку. – Сделала не очень острые, поскольку не всем такие нравятся. Еще тут панир тикка и тандури алу. Это овощные кебабы. А в чашках райта и зеленое чатни – домашнего приготовления.

– Всё домашнего приготовления, – с гордостью подтвердил Сатнам.

– Изумительно, – сказала Бриджет. – Спасибо вам большое. Проходите в комнату и устраивайтесь. Мы подготовим это все к подаче. – Мартину же, после того как гости прошли в гостиную, она прошептала: – Как твоя семья это будет есть?

– Бог знает, – сказал Мартин. – Бабуле даже французская заправка в салате не нравится.

– Ну, хорошо, что мы наделали кучу сосисок в тесте.

Сатнам и Парминдер зашли в гостиную, но поначалу их никто не заметил. Все вперились в телевизор, где показывали лестницу Святого Павла, а публика под лондонским солнцем ликовала и махала руками.

– О-о, смотрите, – произнесла Берта. – Нэнси Рейган явилась.

Не узнав имени, Долл глянула на Берту и стала первой, кто заметил новых гостей. Встала и пожала руку Парминдер.

– Здравствуйте, Нэнси, – сказала она. – Очень рада с вами познакомиться.

6

21 апреля 1981 года

В тот день, выйдя на работу после пасхальных выходных, Мартин вернулся в родительский дом и обнаружил там постороннего человека – молодую привлекательную женщину, оказавшуюся гостьей не чьей-нибудь, а отца.

– Кто это там с отцом? – спросил он Питера, проводившего у родителей пасхальные каникулы и сейчас сидевшего за кухонным столом с романом Джона Фаулза в мягкой обложке; уши у него были закрыты громадными наушниками, воткнутыми в кассетный магнитофон “Саньо”. У плиты мама осмысляла инструкцию на упаковке со спагетти – собиралась приготовить “болоньезе”, новое экзотическое добавление к своему кулинарному репертуару.

Питер стащил наушники с головы.

– Что?

– Кто эта женщина там с папой?

– Его секретарша.

Что у отца есть секретарша, Мартин даже не догадывался. (Как и Питер с Джеком, в отношении отцовой рабочей жизни Мартин был непробиваемо нелюбопытен.)

– Ее зовут Пенни, – добавила мама.

– И что же она тут делает?

– Понятия не имею, – сказал Питер.

– Он ей показывает свой новый прибор, – ответила Мэри. – Компьютер.

– Очень хорошенькая, должен заметить, – сказал Мартин, еще раз украдкой глянув в кухонный дверной проем.

– Ты разве не собирался со своей новой девушкой сегодня вечером гулять? – не без подтекста поинтересовался Питер.

– Собирался. Это не означает, что мне нельзя слова сказать о том, что какая-то другая девушка хороша, правда же? Тебе разве не кажется, что она хорошенькая?

– Мне это, если честно, не очень-то интересно в любом случае.

Умолкнув, Питер нацепил наушники, а Мартин – под предлогом забрать из гостиной грязные чашки – отправился туда, чтобы поглядеть, что происходит у отца с этой таинственной секретаршей. Он застал их за журнальным столиком – они передвинули его к телевизору и поставили на него новый портативный компьютер Джеффри. Компьютер был приобретен в магазине в центре Бирмингема субботним вечером и доставлен домой с великим воодушевлением, какого остальные члены семьи разделить во всей полноте были не в силах. Назывался он “синклер зет-экс-81” и представлял собой черный пластиковый ящик, оснащенный четырьмя десятками кнопок с буквами и цифрами, которые выглядели как клавиатура пишущей машинки, но на ощупь так не казалось. Чтобы видеть, что печатаешь, нужно было подключить коробочку к телевизору. Пенни как раз пыталась напечатать на экране какое-то письмо. Мартин увидел, что ей уже удалось сегодняшнее число, слова “Вниманию заинтересованных лиц” и “Спасибо за ваше письмо от”.

– Трудные какие кнопки тут, – пожаловалась она.

– Уверен, вы привыкнете, – сказал Джеффри. – И вообще это очень ранняя разработка. Через год-другой все наверняка улучшится.

– Я бы предпочла обычную пишущую машинку, – отозвалась она. А затем добавила с улыбкой, обращаясь к Мартину, когда он потянулся за ее чашкой: – Здравствуйте.

– Вы допили? – спросил он.

– Да, спасибо. Я Пенни.

– Мартин.

Она бросила взгляд на каминную полку, и улыбка у нее сделалась игривой.

– Я знаю, – сказала она. – Узнала. Вы тут тот, который симпатичный.

Мартин, сроду ни с кем не заигрывавший, не нашелся что на это ответить.

– Почему тут шоколадка все же? – спросила она, имея в виду “кэдберийский” “Дабл-декер”[63], лежавший перед портретом Мартина.

– Ой, даже не знаю, чего он тут лежит… – запинаясь, ответил Мартин, забирая шоколадку и довольно бестолково перекладывая ее на буфет.

Джеффри не терпелось продолжить объяснения.

– Дело в том, что с таким компьютером это письмо придется писать всего один раз. Затем нужно сделать так, чтобы компьютер запомнил его, и когда понадобится отправить такое письмо в следующий раз, достаточно лишь заменить имя. Представляете, сколько сил вам это сэкономит!

– И как же он запоминает письмо?

– А! Вот это, видите ли, интересный нюанс. Здесь применяется пленочная запись. Магнитофон. Мартин, где кассетный магнитофон твоего брата?

– Он его слушает в кухне.

– Пойди принеси его, а?

Питер шумно воспротивился предложению прервать радость от прослушивания Третьего фортепианного концерта Прокофьева ради того, чтобы его отец мог продолжить свою несуразную научную лекцию, но в конце концов обиженно сдался и отнес прибор в соседнюю комнату. Затем ушел к себе в спальню, чтобы там дальше читать роман Джона Фаулза, и эпизоду этому он не придаст никакого значения еще тридцать два года – вплоть до весны 2013-го, уже после того, как умерла миссис Тэтчер, а Британия повоевала с Ираком, погибла леди Диана и чуть было не рухнула мировая финансовая система, разрушены уже были башни-близнецы и пала Берлинская стена, и пятидесятиоднолетний Питер, сидя под лампой у себя в кабинете в Кью, сочинял поминальную речь для отцовых похорон, – и тут его раздавило внезапным, давно отложенным переживанием вины: когда отец пытался заинтересовать их новыми технологиями, никто из них – ни сам он, ни Мартин, ни Джек, ни даже Мэри – никогда толком не слушали, не принимали отца всерьез. Он давно оставил попытки увлечь их латынью или греческим, но вот правда, почему не удалось ему это и применительно к другому его увлечению? Разве не купил он Питеру (за большие деньги) “сони-уокмен”, объяснив, что отныне сыну незачем таскать с собой тяжелый магнитофон, когда б ни захотел Питер послушать музыку? Разве не взял напрокат для семьи первоклассный видеопроигрыватель, поскольку счел, что в этом будущее развлекательного досуга, хотя сам никогда телевизор не смотрел? Разве не взялся привезти домой секретаршу, чтобы показать ей возможности упростить ее работу посредством “синклера зед-экс-81”, поскольку семье его не было до компьютера никакого дела? Почему, размышлял Питер в ту ночь, они никогда не обращали на отца внимания? Возможно, потому, что Джеффри всегда было трудно настырничать, предъявлять свою увлеченность – особенно если учесть, что главенствовала в семье Мэри и всю их супружескую жизнь никогда не пыталась понять ничего из того, что ее муж находил таким интересным, таким насущно важным. Какова бы ни была причина, в тот вечер – вечер 17 апреля 2013 года – Питер оглянулся на 1980-е и вдруг остро посочувствовал своему покойному отцу, столь исполненному тогда тихого воодушевления, того чувства зарождающихся возможностей, какое он не умел выразить, не знал, как им поделиться. В свете лампы в кабинете, в маленьком доме на окраине Кью словно бы как не бывало тех тридцати двух лет и замер ход времени…

* * *

Но тогда это было еще в тридцати двух годах впереди. Если же двинуться на еще больший срок – на тридцать шесть лет – в прошлое, в вечер Дня победы в Европе 1945 года, там дедушки Мартина Фрэнк и Сэмюэл сидели в баре паба “Большой камень”, маленьком, обитом деревом, прокуренном закутке рядом с основным залом, но от зала довольно-таки отделенном. В этом уединенном пространстве они курили свои трубки и сигареты в дружеском почти полном молчании и слушали по радио победную речь Короля Георга VI. Мартин и Бриджет заняли в точности те же места, но знать этого не могли – вечером 21 апреля 1981 года, в тот вечер, когда Джеффри привел в дом секретаршу, чтобы показать в действии “синклер зед-экс-81”, в тот самый вечер, когда они отправились в кино на Кингз-Нортон смотреть “Огненные колесницы” и, все еще не готовые попрощаться и разойтись по своим отдельным домам, как раз перед закрытием решили зайти что-нибудь выпить. Но сидели они в приватном баре не напротив друг друга, как Фрэнк и Сэмюэл. Они устроились вплотную, рядом, на одной банкетке, касаясь плечами, прижавшись бедрами. Не спеша, с удовольствием потягивали выпивку, а между глотками целовались, и глядели друг другу в глаза, и растворялись в улыбках друг друга. Разговор тек медленно, нежно и шепотом.

– Понравился фильм? – спросила Бриджет.

– Понравился, – сказал Мартин. – Очень понравился.

– Хороший, да?

– Очень хороший.

– Музыка обалденная.

– Мне тоже кажется, что обалденная.

– Надо купить ее.

– Да, надо.

– Вангелис. Раньше ни разу не слышала.

– Грек.

– Та сцена на пляже…

– Как они там бегут…

– И музыка…

– Красиво.

– Каков был посыл?

– Посыл?

– Как думаешь, был там посыл?

– Верь в себя.

– Следуй своей мечте.

Произнеся эту фразу, Бриджет улыбнулась и добавила:

– Или нет – применительно к тебе. Раз уж ты у нас Голос Разума и все такое.

Мартин сказал с театральным негодованием:

– Мечты у меня имеются.

– Скромные, я уверена.

– Считаешь, я скучный?

– Нет. Я считаю, что ты поразительный. Среди всех, кого я знаю, ты самый упоительно… разумный. – Погладив его по руке, она добавила: – Когда ты последний раз позволял себе настоящий порыв, Мартин? Что-то неожиданное?

И тут Мартин удивил ее, обдумав вопрос и ответив:

– Вообще-то сегодня.

– Сегодня? – Она чуть подалась назад. – Правда?

– Да, правда.

Она выждала, не решит ли он пояснить, улыбка у нее делалась все шире. Мартин молчал, и она сказала:

– Ладно, верю. И что же ты сделал? (Ответа вновь не последовало.) Записался на урок самолетовождения и собираешься стать летчиком?

Мартин покачал головой.

– Подал на увольнение из “Кэдбери” и собираешься полгода работать в кибуце?

И снова Мартин покачал головой.

– Ладно, сдаюсь. Что же?

Мартин глубоко вдохнул и объявил:

– Я вступил в СДП.

Прошло по меньшей мере пять секунд, прежде чем Бриджет поставила бокал с вином и расхохоталась.

– Что-что ты сделал?

– Сегодня, – произнес он тихо, но с гордостью. – Я стал полноправным членом Социал-демократической партии.

– И вот так… – проговорила Бриджет, осознав эту новость, – вот так ты воплощаешь свою мечту?

Если вообще можно выпивать насупленно, Мартин показал, как это делается, насупленно отхлебнув своего “Гиннесса”.

– Очень даже, – сказал он. – Ты же консерваторов не поддерживаешь?

– Не особо.

– За кого тогда будешь голосовать на следующих выборах? За лейбористов?

– Я об этом не думала. Выборов-то в ближайшее время не будет, верно?

– Значит, так: за лейбористов голосовать нельзя. Их целиком подмяли под себя экстремисты. Но теперь есть альтернатива. Эта новая партия – ничего более вдохновляющего с британской политикой, с тех пор как… да сколько себя помню. Они реалисты, прагматики, они… чего ты на меня так смотришь?

Выражение лица у Бриджет и впрямь стало неоднозначным. Не понять, то ли ей вновь захотелось прыснуть от смеха, то ли наброситься на Мартина и овладеть им прямо на столе.

– Ты красивый, когда сердишься, только и всего.

– Я не сержусь.

– Ладно, ты красивый, когда чем-то слегка увлечен.

Он бросил на нее взгляд и уязвленный, и вместе с тем чрезвычайно счастливый.

– Ты меня подкалываешь, да? – спросил он, и Бриджет кивнула. – Я на самом деле не против.

– Почему ты не против? – спросила Бриджет, придвигаясь к нему еще ближе.

– Потому что… Ну, потому что я в тебя влюбился, – проговорил Мартин.

Слова висели в тесном пространстве между ними несколько секунд – заряженные, необратимые. Он ждал ее ответа. Не мог разгадать загадку ее глаз, смотревших на него неотрывно.

– Ты слышишь? – переспросил он. – Я сказал, что влюбился в тебя.

– И я в тебя, – сказала Бриджет и наконец одарила его долгим нежным поцелуем, после чего добавила: – Что б там ни означало это “влюбился”.

7

29 июля 1981 года, 11:10

– Всем доброе утро, – сказал Джек, влетая в гостиную и втаскивая за собой свою тогдашнюю девушку. – Простите за опоздание. Мы прибыли каретой, но у нас одна лошадь упала и получила серьезное увечье надкопытья. Очень болезненное, надо полагать. До слез.

Джеков юмор почти никто и никогда не понимал, однако всех – особенно старших в семье – он вроде бы приободрял, их питала веселость Джека. Казалось, он добавляет энергии всем присутствующим – во всяком случае, ему это удавалось гораздо лучше, чем Питеру, поскольку тот притащил с собой свой громоздкий кассетный магнитофон и еще более громоздкие наушники и уже сидел, нахохлившись, в кресле в углу и слушал музыку, параллельно читая “Игру в бисер” Германа Гессе и не обращая никакого внимания на картинки в телевизоре и на беседу вокруг. Видя, как младший брат вот так отгораживается от празднования, Джек стащил наушники у Питера с головы и сказал:

– Слушай, давай-ка ты чуточку постараешься. Моцарта послушать можешь в любое другое время.

– Это вообще-то Сэмюэл Барбер[64], – сказал Питер, буравя брата сердитым взглядом.

– Оставь его в покое, – сказала Мэри, ероша волосы младшему сыну. – Тебе хорошо, правда, лапуль?

Похоже, движение это уж точно допекло Питера даже больше, чем слова брата. Неохотно, сохраняя вид подчеркнуто презрительный, Питер обратил свое внимание к телевизору и согласился посмотреть вместе с остальными.

– Ничего, если тут плюхнусь? – спросила девушка Джека, присаживаясь на подлокотник дивана рядом с Парминдер. – Я Патриша, кстати. Вы посмотрите, сколько народу! Это где все происходит, в Вестминстерском аббатстве?

– В соборе Святого Павла, – ответила Парминдер.

– Тот, кто там комментирует, только что сообщил о трех тысячах гостей, – сказала Мэри.

– Вот что нам в этой стране удается как следует, а? – сказал Джек.

– В смысле – спускать миллионы фунтов на бессмысленные церемонии? – уточнил Питер.

– Ой, отстань, Ленин.

– Немудрено, что в последние недели столько волнений.

– Иисусе, лучше б ты остался в наушниках. – Патрише он сказал: – Выпить не желаешь? Я пойду гляну, что дают. Обслуживание в этом заведении ужасное, должен заметить.

Он убрел на кухню, где Мартин и Бриджет по-прежнему усердно готовили еду.

– Привет, голубки, – произнес он.

Мартин – резавший огурец – оделил брата приветственным хмыком, а Бриджет отдалась в несколько слишком энергичное объятие, на какие Джек был горазд.

– Что нужно сделать, чтобы разжиться тут парой пива? – спросил он.

– Сам бери, все в холодильнике, – сказал Мартин. – Извини, мы почти закончили. Проведу тебе экскурсию по дому через минуту, если хочешь.

– Экскурсию? – переспросил Джек, со смехом склоняясь к холодильнику. – Без обид, братан, тут очень мило и все такое, но с тем же успехом можно было бы предложить пеший поход внутри телефонной будки, не?

– Может, места у нас мало, – сказала Бриджет, – зато нам обоим тут нравится.

– По-моему, в этом состоит секрет успешного брака, – сказал Джек и не смог скрыть ухмылки, когда, потянувшись за двумя пивными стаканами, с зачарованным ужасом заметил, как вдумчиво и прилежно его брат режет огурец. – Батюшки, ты его так никогда не дорежешь, – сказал он и отобрал у Мартина нож. – Ну-ка, дай я попробую.

Джек взялся приканчивать огурец очередью быстрых ударов и через несколько секунд рубанул себе по указательному пальцу. Добыли кухонное полотенце, рану подставили под кран с холодной водой, кровь с прилегающей территории вытерли.

– Всегда лучше медленно, но верно, – напомнил брату Мартин. – Или ты забыл нашу последнюю игру в снукер?

8

8 мая 1981 года

Позвать дедушку в пятницу вечером на Фабрику придумал именно Джек.

– Это его отвлечет, – сказал он Мартину по телефону. – И, если повезет, навеет приятные воспоминания.

В свой новый дом Сэм с Долл еще не переехали – продажа отчего-то затянулась надолго, но с домиком в Конистоне они уже простились. Их мебель и пожитки упаковали и перевезли на хранение, а сами старики пока перебрались в старую спальню Джека в доме дочери на Роуз-Хилл. Все знали, что это на время, но Сэму все равно было трудно. С Джеффри он не очень-то ладил и зятевым гостеприимством пользовался неохотно. Сделался угрюм и молчалив. У него болело в суставах, в легких, в паху. От Долл практической пользы было немного, а потому бремя заботы об отце и поддержания в нем бодрости целиком пало на Мэри, а у нее в ту пору была вдобавок непростая работа в школе для детей с особыми нуждами. Она теперь тоже выглядела уставшей и озабоченной. А потому сочла затею Джека проявлением заботы.

– Давайте отвезем его в рабочий клуб, – добавил Джек. – Он говорил, что частенько бывал там в свое время.

И вот в четыре часа в пятницу они стояли по обе стороны от деда и, бережно держа его под руки, помогали подниматься по широкой лестнице, ведшей в просторную отдельную комнату с высоким потолком, которая располагалась в укромном и тишайшем углу Фабрики. Здесь древние венецианские ставни, покрытые пылью, отсекали почти весь послеполуденный свет, тяжелые абажуры смягчали и без того тусклое сияние ламп, а воздух был густ от завитков сигаретного дыма и табачного духа. В центре комнаты размещались два бильярдных стола, бледно-зеленое сукно и красное дерево перекликались по тону с выцветшими обоями, какими комната была оклеена, и обшарпанной мебелью, расставленной по сторонам. Во всем Борнвилле алкоголь продавали только здесь, и между двумя громадными окнами располагалась стойка, за которой молодой человек в белом смокинге, с прилизанными черными волосами и пресыщенным видом, тер бокалы. Столики в основном пустовали. Четверо мужчин играли в карты, еще один непроницаемо вперялся в пространство, потягивая пинту горького, а дерзкая женщина почитывала газету за джином с тоником. Первый бильярдный стол был занят, поэтому Мартин двинулся ко второму и принялся устанавливать шары для партии в снукер. Джек вынул из держателя на стене три кия, один предложил деду, но Сэм покачал головой.

– Нет, я просто погляжу.

– Уверен?

– Да, у меня глаз уже не тот, что раньше.

– Давай я тебе выпить куплю в любом случае.

– Светлый эль, будь любезен. Половинку.

Игра началась неспешно. То есть Мартин начал, посвятив больше минуты первому удару, а затем – после того как Джек попытался и не сумел загнать красный, – потратил еще пять минут на тройной удар (красный-синий-красный), заработав этим всего лишь семь очков.

– Господи боже, – сказал Джек, потягивая двойной скотч, – с такой скоростью, как ты играешь, мы тут до полуночи застрянем.

– Ты уверен, что не хочешь попробовать, дед? – спросил Мартин, протягивая Сэму его кий.

– Мне и так хорошо. Может, погодя разок-другой. Славно просто быть здесь. – Он с довольным видом огляделся по сторонам. – Батюшки, немало я тут времечка провел в сороковых-пятидесятых. И с тех пор, скажу я вам, тут мало что изменилось.

– Я собирался кое-что спросить у тебя, – сказал Мартин. У него опять выдался перерыв, поскольку Джек забил красный, а затем беспечно промахнулся с простым розовым, и Мартин теперь прогуливался вокруг стола, под разными углами разглядывая то, что обещало быть довольно легким ударом. – Когда ты здесь работал, вы много шоколада на материк продавали?

– На материк? Ну, я не знаю. Это не мой отдел был. Я же чертежником служил. Делал технические чертежи, разрабатывал машины. А что?

– В наши дни, – сказал Мартин, заталкивая красный в лузу и переходя к коричневому, – нам в Европу шоколад продавать не разрешается.

– Не разрешается? Это кем же?

– ЕЭС. Мы, судя по всему, недокладываем масла какао и используем слишком много растительного жира.

– Невероятно, – проговорил Джек. – Чертовы французы, как пить дать. Или немцы. Или и те и другие разом. Ты собираешься забить этот шарик или будешь просто смотреть на него еще полчаса?

– Не торопи меня, – сказал Мартин. Он легонько тюкнул кием по шару, и тот с приятным щелчком толкнул коричневый и закатил его в угловую лузу. Но соседний красный оказался упущен.

– Фрэнка про такое бы спрашивать – вот кого, – сказал дед. – Но мне кажется, дело упирается в войну.

– Почти все упирается в войну, – сказал Джек.

– Как так? – спросил Мартин.

– Ну, тогда масла какао не достать было, сам понимаешь. Дефицит. Пришлось изменить рецепт плиток “Дэйри Милк”. “Рацион-шоколад” его называли. Меньше какао, больше жира.

– А после того, как нормирование отменили, рецепт восстановили?

– Ну, не уверен. К тому времени люди уже привыкли. Им стало нравиться. Тот вкус напоминал им о войне, что ли.

– Зачем кому-то напоминание о войне?

– Потому что Британия тогда была великой, – сказал Джек.

Мартин, пытаясь загнать красный шар, вскинул взгляд на Джека. Мартина всегда удивляло, как Джеку сходят с рук подобные заявления – без всяких уточнений, без раздумий о том, что́ он произносит. Именно Джек из них троих, осознал Мартин, унаследовал материну порывистость, ее способность следовать своему чутью. Ей это, в общем, удавалось. Будет ли удаваться и ему?

– Твоя беда, – сказал Сэм своему старшему внуку, – в том, что ты вечно слишком торопишься. Надо чуть больше времени уделять всему. Сперва думай, потом прыгай, как говорится.

То был комментарий, не связанный с политическим высказыванием Джека. Теперь они уже вышли на парковку, и Сэм имел в виду подход внука к снукеру: Джек проиграл Мартину три к двум – почти исключительно из-за того, что совершил несколько поспешных невынужденных ошибок.

– Ой, так никуда никогда не доберешься, – сказал Джек. – Вечно кто-нибудь обскачет. – (Они подошли к машине Мартина – “остин-аллегро” 1976 года, оттенка авокадо.) – Елки-метелки, вы гляньте на этого старого крокодила! Ты на этом сейчас ездишь?

– Мне только такое по карману, – сказал Мартин. Новая работа принесла надбавку, но невеликую. И все же он гордился тем, что у него теперь свой автомобиль. – Но дело свое знает. Из точки А в точку Б довозит.

Машина Джека – блестящий новенький “остин-метро”, недавно представленный и Маргарет Тэтчер, и принцем Чарлзом, и вдобавок, если верить слухам, на нем же теперь ездила леди Диана Спенсер – стояла в нескольких ярдах поодаль. Коротко по-братски пожав друг другу руки, Мартин с Джеком расстались, и младший повез деда за несколько миль в их общий временный дом.

* * *

Поездка с Сэмом на Фабрику, судя по всему, возымела желанное действие. За ужином в тот вечер настроение у него было необычайно приподнятое. Чтобы добавить торжественности, Долл выбралась из оцепенения и запекла в духовке жаркое на всю семью. Как обычно, мясо она зажарила до неузнаваемости. Когда бабуля готовила, достоверно определить употребляемое в пищу животное можно было только по соусу, который подавали к блюду: мятный соус означал ягнятину, яблочный – свинину, а хрен – говядину. Сегодня соус был яблочный.

Сэм уминал за обе щеки.

– Вкуснотища, – сказал он. – Молодчина, ма.

– Приятно видеть, что к тебе вернулся аппетит, – сказала Мэри.

– Сегодня взбодрился. – Накладывая себе на тарелку добавку яблочного соуса, он добавил: – Жалко только, что не удалось повидать Мартинову даму.

– Ну, никто из нас пока не имел такого удовольствия, – сказала Мэри, и в голосе у нее слышалась искренняя обида.

Глаза у Сэма блеснули, и он проговорил:

– Я начинаю подумывать, что ее не существует.

Возвращение этих его игривых повадок всех очень порадовало – даже самого Мартина.

– Существует, конечно же, – сказал он, подхватывая дедов тон.

– Доказательств никаких, – заметил Сэм.

– Ладно. – Мартин встал. – Желаете доказательств? Будут вам доказательства.

Он сходил к маленькой гардеробной под лестницей, порылся в карманах куртки и вернулся с цветной фотокарточкой.

– Вот, пожалуйста, все – знакомьтесь с Бриджет, – произнес он и вручил фотоснимок матери.

Мэри приняла фото и несколько мгновений внимательно его разглядывала. Казалось, она тщательно выбирает слова.

– Какая хорошенькая девушка, – сказала она наконец. А затем, обращаясь к Мартину: – Мне казалось, ты говорил, что она из Шотландии.

– Да. Из Глазго.

Мэри передала фотокарточку Джеффри. Он извлек очки из кармана рубашки, надел их, взглянул на фото, снял очки, сунул их в карман рубашки и, не говоря ни слова, передал фото Долл. Лицо его было маской – неподвижной и ничего не выражавшей.

Долл поднесла фото к самым глазам, затем чуть отодвинула, прищурилась, чтобы изображение пришло в фокус, а затем сказала, глядя на Мартина, однако обращаясь ко всем за столом:

– Батюшки, она же черная, как туз пик.

– Ладно, ма, – быстро вмешавшись, заговорила Мэри. – Вслух это говорить необязательно.

Долл продолжила держать фотографию, пока у Сэма не кончилось терпение и он не сказал:

– Мне позволено будет глянуть? – Тут она передала снимок мужу. Он мельком посмотрел на фото, после чего вернул его Мартину со словами: – Молодец. Похоже, ты себе добыл красотку.

– Ты с ней обращаешься так же? – поинтересовалась Долл. – В смысле… ты с ней обходишься так же, как обходился бы с любой другой девушкой?

– Что за дурацкий вопрос, – сказал ее муж.

Мартин подумал то же самое, но улыбнулся и ответил со всей возможной вежливостью. Бабушке было все-таки почти восемьдесят, росла она совсем в другое время, и он понимал, что любые ее слова – дурацкие или нет – всегда благонамеренны. Его больше обеспокоило то, как отреагировал отец. Джеффри не произнес ни слова.

9

29 июля 1981 года, 11:20

Джеффри продолжал молчать даже после того, как леди Диана взошла по церковным ступеням, а супруга обратилась к нему за поддержкой.

– Он же не был, правда? – настойчиво спросила она.

– Что?

– Он же не был этим – кем его Джек назвал. Леваком?

– Кто? Мы о ком вообще говорим?

Мэри исторгла долгий досадливый вздох. Становилось все труднее разобрать, то ли из своенравия муж саботирует разговор, то ли вообще не слушает, о чем вокруг него речь. И то и другое объяснение его молчания бесило в равной мере. Этот конкретный спор завели Джек с Питером – вместо того чтобы устроиться поудобнее и смотреть церемонию, разделив общий дух праздника и народного единства, последние несколько минут они занимались исключительно тем, что шпыняли друг друга. Все началось с того, что Питер еще раз завел разговор о контрасте между этим роялистским официозом и беспорядками, которые происходили целый месяц накануне по всей стране – в Брикстоне и Токстете, Шеффилде и Ноттингеме, в Лидзе и Уолверхэмптоне, Хэндзуорте и Мосс-Сайде. Какая страна, хотелось бы ему знать, допустила бы существование бок о бок этих двух миров?

– А, ладно, – сказал Джек, – ты, значит, давеча смотрел “Ньюзнайт”[65], да? Потому что ты попугайничаешь с того левака-журналиста, который у них там разглагольствовал.

– Кен Филдинг, – сказал Питер, – говорит много дельного.

– Чушь. Слыхал я, что он говорит, и это всё коврижки для читателей “Гардиан”.

– Он не для “Гардиан” пишет, – сказал Питер.

– Кен Филдинг, говоришь? – переспросила Мэри. – Кеннет Филдинг? По телевизору?

– Да, и что?

– Я его когда-то знала. Родился в этих краях, между прочим. В Коттеридже. Более того, мы оба с твоим отцом его знали. Играли в теннис с ним и с его сестрой.

– Он, значит, выговор свой растерял.

Голос у Мэри сделался тих, и стало непонятно, обращается ли она к присутствующим или говорит сама с собой.

– Бедный старый Кеннет. Сто лет его не видела… Ох, как я рада, что он чего-то добился. – А затем, уже непосредственно старшему сыну: – Я бы вообще-то не сказала, что он левак. Когда мы общались, он леваком не был в любом случае. А ты что скажешь, Джефф?

И когда ей не удалось ни заручиться поддержкой, на которую надеялась, ни даже удостоиться какого бы то ни было ответа, Мэри удивила всех – в том числе и себя: она встала и вышла из гостиной, отправилась посидеть в сад.

Тем временем леди Диана входила в собор, вцепившись в руку своего отца, за ней тянулся невозможно длинный белый шлейф, а следом шли две девочки с цветами, и казалось, они того и гляди наступят на шлейф, что придавало происходящему дополнительное напряжение. Юная невеста, чья нервозность заметна была даже под фатой, двинулась по проходу, что цветистый комментарий ведущего с Би-би-си определил как “длиннейшую и счастливейшую прогулку в ее жизни”. Услышав сказанное, Питер тоже решил, что с него хватит, и потопал на свежий воздух позднего утра, от яркости которого ему тут же пришлось заслонить глаза.

– Иди посиди тут, милый, – сказала Мэри, похлопав ладонью рядом с собой. Она устроилась на ограде, разделявшей сад надвое посередине. Садовой мебели тут не было. Питер подошел и сел рядом.

– Ты разве не хотела посмотреть? – спросил он.

– Ой, я вернусь через минуту. Просто захотелось… глоток воздуха, вот и все. – Она взяла его под руку и задумчиво произнесла: – Жалко, ты мне не сказал, что Кеннета на днях по телевизору показывали. Было бы здорово на него посмотреть.

– Я не знал, что вы знакомы.

– Как он был одет?

Сочтя вопрос странным, Питер взглянул на мать.

– Не помню.

– На нем был шейный платок?

– Шейный платок? Вряд ли.

– Он иногда носил такие – по особым случаям. Интересно, сейчас носит? Может, теперь такое смотрится чуть старомодно… – Она продолжила, говоря отчасти сама с собой: – Я довольно часто с ним виделась – в те времена. Когда была студенткой. Наверное, немножко втюрилась в него, ну… и он в меня.

Питер к таким маминым разговорам не привык и не знал, как отозваться. Иногда ему казалось, что они понимают друг друга безупречно, а бывало и так – например, сейчас, – что между ними целые мили. На рациональном уровне, на поверхности он осознавал, что с годами отдалился от нее и общего у них теперь почти ничего. Но этому противоречили мгновения связи, по-прежнему случавшиеся между ними. В январе, в разгар зимы, она приехала в Лондон навестить его в Королевском музыкальном колледже, и он повел ее на концерт, где играли его однокашники. Отец идти не пожелал – решил остаться на весь вечер в гостиничном номере. Исполняли Hymnus Paradisi Хауэллза[66], его ни Питер, ни его мать прежде не слышали. Места в концертном зале были рядом, а из-за холода мама не сняла шубу, а потому в эту их вынужденную близость Питер, как только началась музыка, счастливо расслабился – все равно что прижаться к теплому, мягкому, бесконечно уютному лесному существу из книги детских сказок. В этом полумладенческом состоянии он отдался музыке, не зная, чего от нее ждать, и оказалось, что он слушает едва ли не самое трогательное произведение за всю свою жизнь. Он знал, что Хауэллз сочинил этот хорал на смерть сына, однако работа получилась посвященной – и Питер сразу же это почувствовал – не только смерти, не только отдельной личной трагедии. В пронзительных диссонансах первой части, в хрустальной, уязвимой мелодии, исполняемой сопрано во второй, Питер слышал выражение горечи каждой утраты, какую понес и он сам, и кто угодно еще, – утраты невинности, утраты детства, возможностей, надежды, – пока музыка не выросла в вой скорби по простейшему и жесточайшему из всех фактов: уходит само время. Кожу у него на голове покалывало от жуткой красоты этой музыки, и он придвинулся еще ближе к матери и знал, что она чувствует то же самое и что эти мгновения, что они делили, пусть и были те уже преданы прошлому, никогда не уйдут из памяти – ни его, ни ее. После концерта они вышли из зала и обнаружили, что на улице повалил снег; возвращаясь в гостиницу, они держались за руки, и, когда Питер мимолетно глянул вниз и заметил, как снежинки ложатся на рукав ее шубы, ему показалось, что и это одно из незабвенных мгновений, а близость у них с мамой абсолютна, нерушима. Но вот теперь, в саду возле нового дома Мартина и Бриджет, почувствовав ее руку рядом со своей и получив это приглашение к неловкой доверительности о каких-то там былых романах, не значивших для Питера ничего, он смутился. К счастью, от необходимости как бы то ни было откликаться на сказанное Питер оказался освобожден: появились Бриджет и Парминдер, принесли поднос с самосами. Все четверо теперь устроились на ограде и принялись закусывать.

– Довольно приятно, – сказала Мэри с некоторой неопределенностью в голосе. – Остро.

– Что у них там происходит? – спросил Питер. – Она все еще идет к алтарю?

– Ей надо не меньше десяти минут на это.

– Из этого сада можно сделать настоящее чудо, – сказала Мэри.

– Да, у нас есть планы, – подтвердила Бриджет, – много планов. Именно из-за сада мы и решили брать дом.

– Дом тоже хороший. Маленький, но приятный. Думаю, вы тут будете очень счастливы.

Бриджет улыбнулась.

– Мне тоже так кажется. Он нам пришелся, как только мы его увидели. Любовь с первого взгляда.

10

6 июля 1981 года

В обед, как и договаривались, Мартин отправился в кабинет к Бриджет. Она общалась по телефону с мамой.

– Мам, все абсолютно в порядке, – говорила Бриджет в трубку. – Я и близко от Хэндзуорта не живу. Ты была у меня в квартире. Там совершенно безопасно. Никто в Болсолл-Хит не дебоширит… Конечно, я в порядке… Нет, домой не поеду… Так или иначе в Глазго тоже, наверное, скоро начнется. Оно, похоже, везде.

Кладя трубку, Бриджет печально улыбнулась Мартину.

– Ох уж эти родители.

После первых брикстонских беспорядков прошло почти три месяца. Однако в выходные волнения вспыхнули в ливерпульском районе Токстет, в Вулверхэмптоне, в Лестере и Ковентри, а также в Хэндзуорте, а он милях в семи от фабрики “Кэдбери”. Как и со всеми подобными событиями, толком никто не понимал, почему насилие поперло именно сейчас и именно в этих местах; бесспорно, некое сочетание нищеты, безработицы, отчаяния, скверной работы полиции, скверных отношений в местном сообществе и прицельных нападок на чернокожих и людей из других меньшинств – довольно просто выдать список возможных факторов, но не так-то просто понять, почему все началось именно сейчас или отчего, начавшись, так быстро распространилось из горячих очагов вроде Токстета и Мосс-Сайда на столь многие области по всей стране. При растущей безработице в два с половиной миллиона человек лидер лейбористов Майкл Фут[67] неоднократно выступал с речами, в которых винил во всем миссис Тэтчер и ее политику. Даже ее союзники чувствовали, что первые два года премьер-министра оказались катастрофой, и возвращения ее на второй срок не ожидали.

– Видимо, надо благодарить наши счастливые звезды, – сказал Мартин, когда несколькими минутами позже они ехали по борнвиллским улицам, – что нас это все никак не касается.

Бриджет на пассажирском сиденье зеленоватого “остина-аллегро” глянула на Мартина удивленно:

– Что – “это все”?

– Беспорядки, в смысле. – Мартин затормозил возле домика на краю застройки в Пайн-Гроув и объявил: – Приехали.

– Минуточку, – проговорила Бриджет, поймав Мартина за руку, пока тот отстегивал ремень безопасности. – Тебя, может, и не касается. На меня это обобщение не распространяй. Когда мы росли, мои братья и ста ярдов не могли пройти по Говану, чтоб их не дернула полиция. И то же со всеми. Все, что портит наши отношения с полицией, влияет на мою семью и в конечном счете – на меня. Ты же это понимаешь?

Секунду-другую он выдерживал ее взгляд, а затем сказал:

– Да, конечно. Разумеется, понимаю.

То был первый раз, когда он уловил между ними напряжение. Но Бриджет не дала этому напряжению затянуться. Оделила его прощающим поцелуем в щеку и сказала:

– Ну ладно. Пойдем-ка осмотрим этот дворец услад.

Юный мертвенно-бледный маклер ждал их на крыльце. Нервно поздоровался с Мартином и Бриджет – из этих двоих лишь один знал, зачем они здесь. Она попросту думала, что он хочет ее мнения о доме, который желает снять для себя. У Мартина же на самом деле имелся и скрытый мотив.

– Тут очень мило, – сказала она, пока они осматривали две небольшие спальни на первом этаже.

– Места мало, зато уютно.

– Мебель тоже неплохая. Все вроде довольно новое. Сколько просят?

– Двести сорок в месяц.

Глаза у Бриджет распахнулись.

– Потянешь столько?

– Нет, не потяну.

– А. И что же мы тогда тут делаем?

– Может, мы потянем, – сказал он, обнимая ее, – если съедемся.

Миг-другой потребовался ей, чтобы оценить то, что из этого вытекало.

– То есть ты хочешь, чтобы мы жили вместе, – проговорила она, – потому что можно тогда аренду платить пополам?

– Угу.

Бриджет выпросталась из его объятий, подошла к окну спальни и вздохнула.

– Как всегда, Мартин, умеешь ты вскружить девушке голову.

– Ну, это, конечно, не единственная причина. В смысле, я бы хотел… было бы здорово, если б мы…

Бриджет пристально смотрела в окно.

– Мне всегда хотелось посадовничать, – проговорила она. – Можно было б обустроить вон там миленькую клумбочку. И огородик.

– Тут была бы твоя спальня, – несмело сказал Мартин, – она чуть побольше.

– Картошку можно было б растить… – продолжила Бриджет. – Или пастернак. Ты любишь пастернак? Я обожаю пастернак.

– Если только ты вдруг не захочешь, чтобы спальня была общая, конечно. В смысле, решать тут…

Бриджет развернулась кругом.

– Ладно, – сказала она. – Давай.

Мартин опешил.

– Правда?

– Правда. – Тон у нее был сухой и решительный. – Но не подумай, что это все хоть сколько-нибудь из-за тебя. – Она приблизилась к Мартину, формально чмокнула его в губы и добавила: – Это все только ради пастернака. Не забывай.

11

29 июля 1981 года, 11:40

Было в той брачной церемонии нечто, из-за чего зрители потянулись в сад. Следующими в дверях показались Джек с Патришей. Посадочных мест на низкой ограде уже не осталось, и они присели на клочке пожухшей редкой травы.

– Напряжение там невыносимое, – сказала Патриша. – Оба на вид ужасно нервничают.

– Ну, какой там у нее вид, толком не разглядишь, – сказал Джек, – потому что фата. Но ты права – кажется, она в ужасе. Его имя произнесла неверно.

– Имя произнесла неверно? – переспросила Мэри.

– Да, не Чарлзом Филиппом его назвала, а Филиппом Чарлзом. Когда супружеский обет давала.

– Может, подумала, что выходит замуж за его отца, – сказала Патриша и хихикнула.

– Надеюсь, это не значит, что брак их недействителен, – сказала Мэри. – Это же не значит, что он недействителен, верно?

– Я бы насчет этого не волновался, мам, – успокоил ее Мартин – они с Сатнамом теперь тоже вышли в сад. – Уверен, архиепископ Кентерберийский знает, что делает.

– Принц Чарлз тоже оплошал только что, – заметил Сатнам. – Заметили? Он сказал “твои”. Что-то мне подсказывает, что полагалось ему сказать “мои”. Он должен был предложить ей “мои” земные блага, а он вместо этого сказал “твои”.

– Елки, – сказал Джек, – при таких раскладах им придется все это дело отменить и переиграть.

– Тут и впрямь задумаешься, – вставила Бриджет, – самые ли они смышленые люди на свете.

– Тупые как пробка, оба-два, – сказал Питер. – Классическая ошибка британца – считать, что люди наверняка умны только потому, что у них снобский выговор, а?

– Довожу до твоего сведения, – сказал Джек, – когда Чарлз приезжал на завод, мне он показался очень умным. Задал много вопросов, и все в точку. Отлично разбирался в трансмиссии, карбюраторах и всяком таком прочем.

– Как здорово, что вы с ним познакомились, – сказала Парминдер.

– Ну, там вышло всего пять-десять минут. Но мужик он не тупой, как есть говорю. – Благодаря этой впечатляющей истории Джек со всей для него очевидностью завладел всеобщим вниманием, а внимание публики влекло его неотвратимо. – Кстати, вот вам клевое. Как занять ирландца на весь день? – С ответом никто не вызвался, более того, кое-кто, похоже, даже не понял, что это зачин анекдота, а потому Джек ответил себе сам: – Дать ему бумажку с надписью “Переверните” на обеих сторонах. – Его смех заглушил смешки остальных – не сказать, впрочем, что другие смеялись как-то заметно, пусть Сатнам с Парминдер и хихикнули из вежливости. Мартин же отозвался так:

– Не знаю, говорил ли я тебе, Джек, но в универе у меня на курсе было всего двое, кто окончил с отличием. Знаешь, что у них общего?

– Нет, и что же?

– Оба ирландцы.

Джек уставился на него непонимающе.

– Не понял.

– Я тебе просто говорю, – сказал Мартин, – что ничего тупого в ирландцах как таковых нет. Вообще ничего.

– О господи, это просто анекдот. Ты слыхал, что бывает такое? – Повернувшись к Бриджет, он продолжил: – Вы с ним живете, не завидую вам, вот честно. Чувство юмора у него хирургически удалили в пятилетнем возрасте.

– У Мартина есть чувство юмора, – вступилась Бриджет. – Правда же, милый?

– Что есть, то есть – он вступил в СДП, не поспоришь. Это показывает, что он ради смеху готов на все.

И это неизбежно привело разговор к политике. Мартин сказал, что СДП – единственная серьезная оппозиционная партия в Британии, поскольку Лейбористскую партию захватили экстремисты, Питер же сказал, что Майкл Фут не экстремист, а очень принципиальный человек, и не просто принципиальный, а еще и эрудит, поскольку, между прочим, написал книгу о Джонатане Свифте, а также вступление к “пенгуиновскому” изданию “Путешествий Гулливера”, слыхали? Джек же сказал: ну красота, это-то как раз и поможет держать в узде Профсоюз транспортников и рабочих[68], когда ты уже спустишь с небес свою кукушку к нам на всамделишную землю, всем же ясно, что это просто нелепый старик в спецовке, а Парминдер сказала: уж простите ее, не хочется показаться невежливой, но ей кажется, что это очень поверхностная оценка, нельзя судить людей по их внешнему виду или по тому, во что они одеваются, и грубо выражаться о людях только потому, что они старые, тоже нельзя, а Джек сказал, что не хотел выказать неуважение, но…

Но тут в сад вышел Джеффри и спросил, что они тут все делают.

– Твои родители интересуются, куда ты подевалась, – сообщил он Мэри.

– Вышли на свежий воздух, – сказала она. – Тут приятно.

– Вы пропускаете всю музыку, – заявил он. Обращены эти слова были не только к Мэри, но и к Питеру. – Я думал, ты музыкой интересуешься.

– Да, ты прав, – сказал Джек, вставая. – Такое нельзя упускать. Исторический день.

– Как и Хрустальная ночь, – вставил Питер.

– Ой, какая прелесть, а. Мне ирландские анекдоты запрещают, а вот тебе такое сходит с рук. Ладно, пойдем в дом, умник.

Мэри с Питером пошли в дом, а за ними и все остальные. Все за вычетом Мартина и Джеффри: собрался было Джеффри тоже уйти, но Мартин остановил его:

– Можно тебя на пару слов, пап? – Отец обернулся. Они не разговаривали друг с другом весь день. – Насчет прошлого четверга.

12

23 июля 1981 года

Посещение кинотеатра в Портмадоге в тот вечер в начале лета 1969 года положило начало семейной традиции. С тех пор, как все трое сыновей Мэри подпали под чары “Шаровой молнии”, они мерили 1970-е фильмами о Джеймсе Бонде. “На секретной службе Ее Величества” стала первой кинокартиной, которую они посмотрели всей семьей – весной 1970-го. Мартина особенно заворожили пейзажи снежной целины, сама мысль об альпийском тайном убежище, населенном исключительно красотками, а также неожиданная сокрушительная меланхолия финальной сцены. Мэри посетовала, что Джордж Лейзенби не столь соблазнителен, как Шон Коннери, и с облегчением встретила возвращение Коннери в “Бриллиантах навсегда”. Этот фильм они посмотрели субботним вечером в центре Бирмингема в середине студеного января 1972 года, и хотя в последующие десятилетия поклонники не отнесутся к этой ленте благосклонно, блаженством было сбежать в залитую солнцем пустыню Невада и в светский блеск Лас-Вегаса от ледяного дождя, секшего Нью-стрит. “Живи и дай умереть”, выпущенный в июле 1973 года и через месяц увлеченно посмотренный семейством Агнетт близ Плимута во время их автомобильных каникул, вывел на экраны вместо Шона Коннери Роджера Мура, и на этом Мэри от франшизы отреклась. Постановила, что он чересчур стар, чересчур англичанин, чересчур сноб, недостаточно серьезен и недостаточно мужествен, и с тех пор просмотр фильмов с Бондом стал ритуалом, в котором участвовала исключительно мужская часть семейства. “Человек с золотым пистолетом” стал идеальным рождественским подарком в декабре 1974-го – того самого 1974-го, который Джеку, Мартину и Питеру пришелся по нраву, а вот Джеффри счел его беспокойным: на фоне войны Судного дня цены на нефть подскочили, профсоюзы поигрывали мышцами, ИРА убила в бирмингемском пабе двадцать одного человека, а в правительство выбрали лейбористов. Под влиянием этих событий Джеффри погрузился в хроническую тревожность, а фильм не показался ни достаточно увлекательным, ни достаточно запоминающимся, чтобы отвлечь Джеффри. Однако два с половиной года спустя вышел “Шпион, который меня любил”, и в той серии Бонд действительно бросился на выручку своей стране. Выход фильма и впрямь совпал с мимолетным солнечным проблеском всенародного оптимизма. Серебряный юбилей Королевы (двадцать пять лет на троне! Двадцать пять!) отпраздновали с сувенирами, уличным ликованием и залихватским пением национального гимна – даже при том, что “Боже, храни Королеву” в исполнении “Секс Пистолз” едва не занял вершину хит-парадов. То, что эти две песни были у всех на устах одновременно, говорило о национальном характере нечто чудесно красноречивое. За празднествами последовали в начале июля два волшебных события: на Уимблдонском турнире, выступая за Британию в одиночном женском разряде, победила Вирджиния Уэйд, а Питер Агнетт сдал в восьмом классе экзамен по скрипке на “отлично”. Когда томным вечером ближе к концу того же месяца Джеффри с мальчишками забирались в бельэтаж кинотеатра “Одеон Нью-стрит”, им уже было весело. Народу в кинотеатре набилось битком. Взбодренная новостями последних недель, публика разразилась первым благодарным смехом – а также россыпью аплодисментов – всего через две минуты после начала показа, когда Бонд уже наслаждался первым своим соитием в этом фильме, а счастливице рядом с ним, сообщившей: “Ты мне нужен, Джеймс”, с сокрушенной улыбкой ответил: “Как и Англии”. Однако отклик зрителей на эту реплику ничто по сравнению с тем, что случилось дальше. Убегая от своих преследователей на лыжах и бросаясь со скалы в снежную пропасть, Бонд падает и того и гляди должен разбиться насмерть, но тут рюкзак у него за спиной раскрывается спасительным парашютом, и парашют оказывается – о радость, великая радость – громадным Союзным гюйсом. Публика в зале неистовствовала. Люди вскакивали с мест, вскидывали кулаки и громогласно ликовали, да так, что шум, вероятно, заполнив зал, выплеснулся на улицу. После этого каждый присутствовавший оказался во власти Бонда и дальнейшие два часа следил за миссией спасения мира с неотрывным, благоговейным вниманием. Когда в последней сцене Бонда и русскую шпионку-красотку извлекают из воды, запрятанных в стеклянный пузырь, в объятиях друг друга, томно целующихся, нагота их прикрыта лишь белым шерстяным покрывалом – и Бонд отвечает своему изумленному начальнику, что просто “держит британский хвост пистолетом, сэр”, – вот тут-то и раздался еще один взрыв утробного хохота и улюлюканья. Эта строка особенно восхитила Джека, в ней был призвук той особенной смеси качеств, которые в дальнейшем определили его во взрослые годы, – сочетание национализма и шутовства. (В дальнейшем, когда б ни хотел он намекнуть своим друзьям или братьям, что у него недавно случился секс, Джек всегда подмигивал и приговаривал, что “держит британский хвост пистолетом”.)

После этого “Лунный гонщик”, при всей его экстравагантности и колорите, ничего, кроме разочарования, подарить не мог. И действительно: на него Питер не пошел, став первым из братьев, кто отвернулся от семейного ритуала, объявив, что, по его мнению, Джеймс Бонд – это сплошной детсадовский джингоизм и что теперь он, Питер, предпочитает европейское камерное кино. А затем, в июне 1981-го, когда в прокат вышел “Только для твоих глаз”, взбунтовался и Джек – решил посмотреть его со своей девушкой Патришей в первую же неделю, предоставив поддерживать традицию Мартину с Джеффри. Что они все равно намеревались делать. Вопреки тому, что последние несколько месяцев он снова жил под одной крышей с отцом, Мартин ощущал, как они отдаляются друг от друга, а поход в кино казался хорошей возможностью эту брешь затянуть. Можно было бы вместе посмотреть фильм – как в старые добрые времена, – затем пойти выпить, а может, даже поболтать о Бриджет. А что, если под целительным влиянием Роджера Мура, мультяшного насилия, неправдоподобно красивых женщин и череды изысканно-игривых острот Джеффри отрясет с себя нынешнюю свою сдержанность и они смогут по душам и серьезно поговорить о том приятнейшем обороте, какой приняла Мартинова жизнь? Уверенно сочтя, что такая стратегия сработает, Мартин предложил вечер четверга ближе к концу июля. Отец согласился и взял два билета в кинотеатр в Солихалле.

* * *

Сеанс начинался в 18:45. Мартин прибыл вовремя и зашел в фойе кинотеатра, но отца нигде не было видно.

Через несколько минут объявилась некая молодая женщина. Она оказалась очень хорошенькой и смутно знакомой – и, к удивлению Мартина, двинулась прямиком к нему.

– Здравствуйте, – сказала она. – Помните меня?

Не имея крепкой памяти на лица, он поначалу безуспешно пытался нащупать имя. Но потом вдруг все сошлось.

– О… да… Пенни, верно?

– Верно. Мы познакомились в доме у вашего отца.

Отцова секретарша.

– Он, кстати, сам тут скоро появится, – сказал Мартин. – Вы тоже приехали кино посмотреть? Можете сесть с нами, если хотите, или… нет, вы, наверное, сами здесь с кем-то встречаетесь.

– Встречаюсь. С вами.

– Со мной?

– Джеффри пришлось остаться на работе допоздна. Он не хотел, чтоб билет пропал, и спросил, не соглашусь ли я сходить вместо него. – Вид у Мартина сделался… не то чтобы поникший, однако, несомненно, изумленный, и она добавила: – Он просил передать вам, что ему очень жаль. Он знал, что вы очень ждали этой встречи.

Мартин кивнул.

– Эх, ну что ж.

– Вы не возражаете? В смысле, что я приехала.

Тут Мартин осознал – чуть поздновато, – что он не очень-то учтив и не выказывает особой признательности: с ее стороны это было, как ни крути, любезно – появиться здесь, чтобы составить ему компанию. У нее, вероятно, были свои планы, а она их ради него отложила.

– Нисколько. Пойдемте в зал? С минуты на минуту начнут анонсы крутить.

Они вооружились попкорном и “Киа-Орой”[69] и нашли себе два свободных места в партере. Свет еще не погасили, в динамиках звучала фоновая музычка. Несколько минут они поддерживали натянутый разговор о пустяках. Мартин узнал, что Пенни живет рядом, в Дорридже, в банке работает с тех самых пор, как окончила школу в восемнадцать лет, квартиру снимает с двумя подружками, а о Джеффри отзывалась исключительно хвалебно – он нравится всем, кто с ним работает, сказала она, особенно женщинам, потому что всегда обращается с ними уважительно, не то что Энди, старший конторщик, тот вечно руки распускает. Мартин, в свою очередь, предложил несколько крупинок личных сведений, однако о Бриджет не упоминал (говорить о ней почему-то показалось лишним) и уже добрался до середины, может быть, чрезмерно подробного изложения последней еженедельной встречи местного отделения СДП, когда, к его облегчению – и, скорее всего, к ее, – свет погас и начался киножурнал. Помимо анонсов, высидеть предстояло немало рекламы – в основном низкобюджетных роликов местных предприятий. Пенни потешалась над ними, нашептывая Мартину на ухо шутливые ехидные комментарии. Он изо всех сил старался отвечать в том же беззаботном духе, однако это вновь показалось ему и странным, и неуместно интимным – эдак с придыханием обмениваться любезностями с женщиной, которая не Бриджет, и когда начался фильм, Мартин обрадовался, что дальше можно смотреть молча.

Судя по отзывам, “Только для твоих глаз” – фильм посерьезней своих предшественников, попытка кинематографистов воссоздать суровость эпохи Шона Коннери. Мартин, чей вкус на вымысел – как и вкус на что угодно – был умеренный, такую смену вектора одобрил. Действительно, пора уже Бонду войти в 1980-е. Пока шла заставка, где силуэты нагих молодых женщин совершали всевозможные провокационные вращения, он счел необходимым повернуться к Пенни и сказать:

– Пора им уже было выкинуть все это дело.

Однако Пенни, кажется, не разделяла его неприятия.

– По-моему, это сексуально, – сказала она и вправду всю первую половину фильма куда громче Мартина хохотала над немногословными убийствами и бездумными половыми победами Бонда, не говоря уже о жалких шуточках и пошлых намеках, сопутствовавших всему этому. Во второй части Мартин отвлекся от фильма из-за того, что, как он сперва подумал, ему почудилось, но постепенно он, к своей тревоге, понял, что нет, не почудилось: Пенни подалась ближе и прижалась к нему – так, что ее нога прижималась теперь к его, и особенно тесно они соприкасались бедрами. Мартин не мог понять, что́ ему с этим делать. Отодвинуться, сознательно отстраниться от нее – значит признать происходящее, а этого ему не хотелось. А потому они посмотрели всю вторую половину фильма в этом положении: нога Пенни мягкая и расслабленная, нога Мартина одеревеневшая от напряжения.

Когда потянулись титры, она повернулась к нему и спросила:

– Хорошее кино, а? Хотите выпить?

– Ну… – Он глянул на часы. – Уже довольно поздно.

– Да бросьте. Девять пятнадцать. Идемте, по одной маленькой.

Она взяла его под руку и, можно считать, потащила из кинотеатра в ближайший паб. Он заказал половинку “Гиннесса”, а она – большую водку с “колой”. Затем, через несколько секунд после того, как они уселись и отпили по первому глотку, она подалась вперед, объявила, что он похож на Оливера Рида[70], и поцеловала его в губы.

Мартин отстранился и сказал:

– Слушайте, Пенни, не хочу показаться грубым, но что вообще происходит?

– Я подумала, что я вам нравлюсь, – сказала она. Он не подтвердил и не опроверг это утверждение, и она пояснила: – Так, во всяком случае, сказал ваш отец. Он сказал, что когда я к вам в дом приходила, вы заметили вслух, что я хорошенькая.

Мартин воскресил в памяти тот вечер. Да, он действительно говорил, что она хорошенькая. Он сказал это Питеру, а тот, видимо, передал отцу, отец же, видимо, сообщил Пенни. Но зачем?

– Сказал ли он вам заодно, что у меня есть девушка?

– Да, но сказал, что это несерьезно.

Мартин сильно притих. Более того, на некоторое время он полностью умолк. Он понял – окончательно и с чудовищной ясностью, – что за план привел в действие его отец.

Пенни смотрела на него и видела, что лицо у Мартина помрачнело.

– Ой, – произнесла она. – Это все-таки серьезно.

Мартин кивнул.

– Мы в понедельник съезжаемся, так совпало.

– Ой, – повторила она. – А ваш отец об этом знает?

– Да.

– Ой, – сказала она в третий раз. – Странновато это в таком случае. То есть он нам устроил свидание. Верно же?

– Видимо, да.

– Зачем это ему? Это не очень-то честно по отношению к вам.

– Да и к вам. Это не очень-то честно по отношению к нам обоим. – Когда до Мартина постепенно дошел полный смысл отцова поступка, Мартин в гневе стиснул кулаки. Только это ему и оставалось, чтобы не грохнуть ими по столу. – Мне очень жаль, – наконец сказал он. – Вы впустую потратили вечер.

– Да не то чтобы, – сказала Пенни. – Кино мне понравилось. А вам?

Мартин улыбнулся, желая хоть как-то ее приободрить. Она вроде такая радостная и милая пришла в фойе кинотеатра несколько часов назад, а теперь вид у нее был несчастный. Он потянулся через стол и взял ее руку в свою. Они допили заказанное, и Мартин довез ее до ее квартиры. В двигателе уже несколько дней постукивало. По дороге домой стук усилился. Мартин понятия не имел, что это означает. Джеймс Бонд, вероятно, знал бы, что с этим делать, но вместе с тем Джеймс Бонд никогда не водил “остин-аллегро” 1976 года производства.

13

Из кухонного окна, возле которого Бриджет мыла тарелки и кружки, она не только видела, как Мартин беседует с отцом, она еще и слышала каждое сказанное слово. Она слышала, как Мартин излагает, что случилось в прошлый четверг вечером, она слышала извинения, предложенные отцом, – вернее, полуизвинения. Она ушла наверх ненадолго и уселась в дальней спальне. Ее отсутствие заметили не сразу. Услышав, что Мэри спрашивает:

– А где Бриджет? Ее что-то не видно давным-давно, – Бриджет встала, вытерла глаза, спустилась и присоединилась к семье в гостиной.

* * *

Экран телевизора показывал парадный балкон Букингемского дворца. Свадебная церемония успешно завершилась, королевские особы и их свита возвратились домой. Два соединившихся семейства выстроились на балконе – они болтали, смеялись и махали публике, столпившейся вокруг Мемориала Виктории. Полмиллиона человек. Центральный Лондон, 13:10, 29 июля 1981 года.

* * *

Чарлз и Диана целуются. Хлопают вспышки. У завтрашних газет есть первая полоса. 750 миллионов телезрителей по всему миру. Среди них и семья, собравшаяся перед телевизором в Борнвилле, Бирмингем, почтовый индекс В30.

* * *

ПИТЕР

Вы только послушайте эту братию. Только послушайте. Чего они ликуют? Почему мы обязаны радоваться за этих людей? Почему вся нация как целое должна за них радоваться? Меня сейчас вырвет.

МАРТИН

Ну, я ему сказал, что́ я думаю. Уже кое-что. Теперь он знает, до чего все серьезно, и пусть, к черту, смирится. Если способен. Придется ему измениться. Придется ему измениться, иначе быть ему озлобленным, отсталым и чудны́м, потому что вот куда ведет дорога теперь, мир шагает дальше, вперед, и если такие, как он, не могут с этим справиться… О, хороший какой поцелуй. Очень хороший. Удачи им обоим.

ДЖЕК

У них любовь. У них и впрямь любовь. Приятно видеть. Никуда не денешься, оно все же радует. По моим прикидкам, это поворотная точка – для нас, для страны. Первая пара лет получилась суровая, но теперь-то мы встанем на правильные рельсы. Деньжат можно сколотить, если знаешь, что делаешь. Надо просто не зевать и брать быка за рога, когда только можешь. И с правильным человеком быть – с кем поделиться, чтоб помог. Вряд ли это Патриша, увы. Прости, милая. Но было весело.

ПАТРИША

Надеюсь, ты понимаешь, во что ввязываешься, девочка. Я б не хотела, чтоб мой первый поцелуй был на глазах у всей этой толпы. Не думаю, что легко быть королевской особой, хотя плюшки все же обалденные. А эта вот семейка все утро действует мне на нервы будь здоров как. Но, похоже, Джек все равно вострит лыжи от меня. Может, я его опережу.

САТНАМ

Хорошие соседи – это важно. У меня насчет этих людей хорошее ощущение. Приличные люди. Надо бы их поскорее притащить к нам. Можно приготовить им что-нибудь классное. У Мартина впереди тяжелые времена. Старику-то, Сэмюэлу, нездоровится. Вид у него как у Дады-джи за несколько недель до смерти. Внуки его обожают, все трое, это сразу видно. Молодой-то, Питер, очень тихий. Думаю, у него есть своя тайна. Джек… знавал я таких людей, как Джек. Вечно смеются, вечно острят, но иногда такие вот люди в глубине души жесткие. И сентиментальные вдобавок. Гляньте на него – он всю эту историю с Чарлзом и Дианой обожает. Упивается. Ну, наверное, ничего плохого в этом нет. Все это монархическое, вообще-то, сплошная чепуха, но, вероятно, безвредная. Так или иначе, оно уже закончилось, поэтому лучше бы нам вести себя вежливо и уйти домой побыстрее, гостеприимством злоупотреблять нельзя.

ПАРМИНДЕР

Можно нам домой пойти, а? Мы тут уже три часа отсидели. Целых три часа.

МЭРИ

Я стояла там. Именно там я и стояла. Почти тридцать лет назад. И они были там же, на балконе. Королева и Филипп. На том же балконе. Поразительно даже думать, а? Тридцать лет! Она стареет очень хорошо, должна отметить. Надеюсь, я старею не хуже. О, с Дианой заговорила. Болтают и смеются. Как приятно. Очень приятно на это смотреть. Думаю, она ей правда нравится. Ну конечно же, она ей нравится, ее сын в нее влюбился, а? Это материнский порыв. Главное, чтоб сын твой был с ней счастлив, вот что. А Мартина я таким счастливым никогда не видела. Джеффри лучше б обвыкся. До чего же он замшелый-то. В смысле, я всегда знала, какие у него взгляды, – с самого начала знала, но все же думала, что он изменится. Все меняются, а? Пусть и медленно. Если не меняться, непонятно, как выжить тогда.

ДЖЕФФРИ

Namque lunia Manlio,

qualis Idalium colens

venit ad Phrygium Venus

iudicem, bona cum bona

nubet alite virgo,

floridis velut enitens

myrtus Asia ramulis,

quos hamadryades deae

ludicrum sibi rosido

nutriunt umore.

quare age huc aditum ferens

perge linquere Thespiae

rupis Aonios specus,

nympha quos super irrigat

frigerans Aganippe,

ac domum dominam voca

coniugis cupidam novi,

mentem amore revinciens

ut tenax hedera huc et huc

arborem implicat errans[71].

Ах, Катулл!

БЕРТА

Какой славный поцелуй. Будущий король это. А она – будущая королева. Королева Диана Английская. Интересно, доживу ли. Господи, я теперь так быстро устаю. Поспать надо часа два-три сегодня, и чем скорее, тем лучше. Надеюсь, Джеффри собирается отвезти меня домой.

ДОЛЛ

Выздоравливай. Прошу тебя, давай на поправку опять. Не бросай меня здесь одну.

СЭМ

Ох, как же трудно думать о чем угодно, кроме боли. Эта чертова боль, никогда-то не проходит, то посильнее, то послабей. Пытаешься бодриться, потому что этого они все ждут. Я знаю, ребятки ждут, чтоб я был сплошь одни улыбки да шуточки. Ну, нелегко это. Приходит такое время в жизни, когда смешную ее сторону уже и не видишь, и то время пришло. Может, мне повезет. Может, поживется мне еще несколько лет. Но, между прочим, скажу, чего мне до моей смерти еще раз видеть незачем. Очередную королевскую церемонию. Коронация-то была паршивая, а уж это – черт-те что! Хотя ей нравится; не удалось мне переменить Долл только в этом – обожает она королевских. Понятия не имею за что. Наверное, можно было понять, пока мы были молодые, но теперь-то столько лет прошло, я бы решил, что люди эту свору захребетников насквозь увидят. Думал, война все переменит, но, похоже, нет. На сколько-то она все изменила, а потом потихоньку, помаленьку вернулись мы к тому, как оно было раньше. Я так считаю, во всяком случае. Много ль я знаю? Может, и ничего не знаю. Доживешь до восьмидесяти, и тут выясняется, что понял мало что. Только что жизнь продолжается, а ты пользуешься ею как умеешь, пока она не кончится.

БРИДЖЕТ

Да, но семьи – дело такое… они никогда толком не принимают пришлых, верно?

В смысле, по-настоящему.

Событие шестое

Похороны Дианы, принцессы Уэльской

6 сентября 1997 года

1

Хрустальная литургия

– Давай в другую игру сыграем, – сказала бабуля.

– Почему? – спросила Лорна. – Тебе эта не нравится разве?

– Нравится, но у нас уже кончились варианты. Поэтому давай вместо “Сяду на шесток, глянет мой глазок” сыграем в “ушко”? “Сяду на опушке, услышит мое ушко”?

Лорна осмыслила предложение. Оно показалось ей совершенно приемлемым.

– Ладно.

Нахмурилась и изо всех сил сосредоточилась. Очень внимательно прислушалась к окружающим звукам. Утро стояло тихое. Четверть восьмого, и на пляже было всего трое. Даже чайки еще не прилетели. Легчайший ветерок, мерный плеск волн на гальке – таких тихих и нежных на самом-то деле, что их и волнами не назовешь.

Лорна – тогда еще семи лет от роду – проснулась рано, раньше брата, сестры и двоюродных. В такую рань проснулись, кроме нее, только бабуля и дядя Питер. По бабулиному предложению они забрались к ней в машину и поехали на пляж – ухватить это удовольствие, пока не привалили толпы народу. Наступило последнее воскресенье августа, и эта часть южного побережья кишела отпускниками. Можно погулять, поиграть или поболтать час-другой, а следом, если повезет, когда они вернутся домой, все уже проснутся и на столе будет завтрак.

Питер сидел на камне в нескольких ярдах от матери и племянницы, на голове наушники, и слушал музыку, игравшую у него в “сони-дискмен”. У него на повторе стоял один трехминутный трек – Liturgie de cristal, первая часть из Quatuor pour la fin du temps[72]. Вновь и вновь слушал он первые несколько тактов: знакомая неземная мелодия на кларнете, поддержанная плотными фортепианными аккордами, а затем вступает скрипка, взмывает, кружит…

– Сяду на опушке, услышит мое ушко, – наконец проговорила Лорна, – что-то с буквы “Ш”.

Конечно же, бабуля только этого и ждала. Что еще тут могло быть?

– Ух, не знаю… – сказала она. – Может, “шорох ветра”?

Лорна склонила голову и внимательно вслушалась.

– Никакого ветра нету, – сказала она.

– Есть. Он очень слабый.

– Это не шорох ветра.

– Шепот?

– В каком смысле шепот?

– Ну, когда мы ногами перебираем по песку – вот так, – кажется, будто шепот.

Питеру сквозь музыку смутно слышен был материн голос. Эти легкие наушники пропускают много посторонних звуков. Он попытался сосредоточиться на скрипичной партии. Эта высокая трель, на самой тонкой струне – лютый ужас сыграть такое как следует. Покамест Питер промазывал на каждой репетиции. Вернул диск на десять секунд назад и прислушался еще раз. И еще раз. Этот исполнитель – Эрих Грюнберг[73], скрипач, которого Питер боготворил, – вступал самую малость с опережением ритма. Может, так и надо делать.

Тем временем Лорне играть надоело, и она топталась у самого берега в воде, спокойной и серовато-синей в восходящем солнце. В нескольких милях вдали над водой возносились меловые скалы острова Уайт, у подножия три каменистых выступа под названием Иглы, на одном – уединенный маяк. Лорна, впрочем, этой панорамой не упивалась. Ее взгляд приковывал песок под водой, она то и дело вдруг наклонялась и выхватывала то ракушку, то камешек, а набрав их полную горсть, несла бабуле; та уселась на камень рядом с Питером, разложила на коленях полотенце и сушила и перебирала Лорнины находки, время от времени поднося к глазам какой-нибудь особенно красивый образчик и пристально разглядывая его.

– Приятной они масти, правда? – обратилась она к сыну.

Питер услышал вопрос, но сделал вид, что нет; уловка не сработала.

– Брось, – сказала Мэри, – я знаю, что ты меня слышишь. Ты здесь всего на пару дней. Можешь снять эти штуки и минуту поговорить с матерью?

Снимая наушники, Питер произнес:

– Я это не ради развлечения слушаю, между прочим. Мне эту пьесу играть через шесть дней.

– Я в курсе.

– Ну, ты же знаешь, какая она трудная. Вчера слушала.

– Знаю – и более немелодичной дребедени в жизни своей не слыхала. Не завидую тебе нисколечко.

Питер обдумал это: кто-то, благословленный таким музыкальным пониманием и чутьем, как его мать, способен считать шедевр Мессиана “немелодичной дребеденью”. Почему, интересно, ее вкусы так и не вызрели? Почему кое в чем осталась она запертой в вечном детстве, и играть с внуками ей было куда проще, чем разговаривать с сыновьями и их женами на темы, подходящие для взрослых бесед? Иногда это ее свойство казалось ему обезоруживающим, а иногда – вот как сегодня утром – оно его раздражало. Даже теперь, например, его поразило, с какой сосредоточенностью она перебирает Лорнину коллекцию гальки, словно это собрание драгоценных камней.

– Приятной они масти, говорю, а?

Он наклонился к ней и посмотрел, прежде чем сказать походя:

– Хорошие.

– Я не про них, – сказала мама. – Я про Лорну, Сьюзен и Иэна.

Первое мгновение Питер не понял, о чем речь, – или, вернее, не сумел в самом деле поверить своим ушам.

– Ты о детях? – переспросил он. – О детях Мартина и Бриджет?

– Да, мне кажется, они приятной масти. Не то чтобы черные и не то чтобы белые. Где-то посередине.

Опешив и не понимая, что еще можно сказать, Питер промямлил:

– Ну да, милые дети, верно. – Показал на Лорну. – Она очень хорошенькая, я всегда говорил.

– Да, но ты только представь себе, что все на свете были бы такой масти. Все проблемы бы решились, так?

Необычно это было, очень необычно – мама выступила с каким бы то ни было политическим мнением, а уж это-то оказалось столь неожиданным, что Питеру не захотелось его критиковать, да и непросто было б. Иногда ему казалось, что наивность мамина не знает границ, а иногда – что она хранилище незатейливой мудрости. В ту минуту он думал сразу и так и эдак. Но в любом случае разговор их не продолжился. И тут как раз покой сцены оказался нарушен: чей-то автомобиль выкатился на каменистый выступ над ними и с громким скрежетом затормозил на рыхлом гравии. Взглянув вверх, они увидели, что это черный внедорожник – в точности такой же, какой был у Джека и его жены Энджелы. И действительно, Энджела выскочила из машины, которую вела от самого дома на дикой скорости, и, не запирая дверец, бегом ринулась по деревянной лестнице, ведшей на пляж. Она приблизилась, и Мэри с Питером заметили, что она едва переводит дух и бледна – и приехала с ужасными вестями. Поначалу казалось, она так расстроена, что и слова вымолвить не может.

– Эндж? – спросил Питер. – Что стряслось?

Остановившись перед ними и взяв паузу только на то, чтобы глубоко вдохнуть, Энджела прижала руки к щекам и объявила дрожащим голосом:

– Она погибла.

2

Вокализ для Ангела, возвещающего конец света

– Она погибла.

Поначалу ни Питер, ни Мэри не поняли, о ком речь. Употребление этого простого местоимения “она” намекало, что Энджела имела в виду кого-то всем им известного – ближайшего родственника. Питер в мыслях тут же устремился к жене, решившей не ехать в эти выходные со всеми вместе. Она улетела с друзьями во Францию на две недели. (Ну, так она ему сказала. Питер сомневался, верит ли ей.)

– В автокатастрофе, – продолжила Энджела. – Прошлой ночью. В Париже.

– Не Оливия? – уточнила Мэри, придя к тому же заключению, что и Питер.

– Нет, не Оливия, – отозвалась Энджела – едва ли не с нетерпением. – Не Оливия, конечно же, нет. Диана.

Энджеле показалось, что они умолкли от потрясения. На самом же деле они растерялись.

– Диана? – переспросила Мэри. – Диана Джейкобз? Нет… не Диана. В смысле… я с ней играла в восемнадцать лунок буквально на прошлой неделе.

– Ты имеешь в виду принцессу Диану?

Все трое обернулись, потому что произнесла это Лорна – она смотрела на них снизу вверх, распахнув глаза. Энджела на миг задержала на ней взгляд, а затем сгребла ее в бурные, трепетные объятия.

– Ох, милая моя, – проговорила она. – Солнышко мое. Какое горе.

Некоторое время Лорна пребывала в этом объятии, но затем отстранилась. Мэри меж тем собралась с силами и, вернув себе дар речи, уточнила:

– Что случилось? Автокатастрофа, ты сказала? В Париже?

– Да, все верно. Вчера глубокой ночью – или сегодня рано утром. Они с Доди ужинали в ресторане – в “Ритце” или где-то там. Пытались вернуться в гостиницу, а все эти фотографы бросились за ними, и они погнали по тоннелям… Ох! – Она уткнулась лицом в ладони. – Какой ужас. – Когда приступ слез утих, она подняла взгляд и увидела, как Питер снова нацепляет наушники. – Ты чего?

Питер смиренно нажал на кнопку “пауза” на “дискмене” и сказал:

– Мне надо послушать кое-какую музыку.

Энджела уставилась на него со смесью оторопи и отвращения, затем отвернулась.

– Поедете со мной в дом? – спросила она у Мэри.

– Нет, все в порядке, – сказала Мэри. – Я еще немного побуду с Питером. Но спасибо, что приехала с новостями.

– Я должна была вам сообщить, – сказала Энджела. – Я была уверена, что вы бы хотели узнать об этом как можно раньше. – Наконец обратилась к Лорне: – А ты как, милая? Хочешь с тетей Эндж? К маме с папой?

Лорна обдумала предложение.

– А завтрак уже готов будет? – спросила она.

– Нет пока. Ни у кого не было времени.

– Тогда, наверное, останусь, – сказала Лорна. – С бабулей и дядей Питером.

– Ладно, милая. – Она поцеловала Лорну в лоб, утерла слезы со своих щек, после чего побежала по пляжу обратно и дальше, вверх по лестнице, к машине. Поспешно уехала. Джек уже, наверное, все сообщил и их детям.

* * *

Шарлотт и Джулиэн жили в одной комнате на верхнем этаже. Джек отдернул шторы на створчатом окошке и бережно разбудил детей. Вскоре они уже сидели на постелях, бодрые, сна ни в одном глазу. Он сообщил им, что принцесса Диана погибла. Шарлотт поначалу не понимала, как на это отозваться, но, заметив, что у отца глаза полны слез, упала ему в объятия, положила голову ему на грудь, и плечи у нее затряслись. Нижняя губа у Джулиэна задрожала, а затем, не желая отставать, он тоже скользнул в отцовы объятия, и так они все втроем некоторое время и пробыли, стиснув друг дружку на кровати у Шарлотт, – впав в общее таинственное горе, сперва шумное и слезливое, а затем целиком беззвучное.

* * *

Бриджет, в домашнем халате сойдя по лестнице вниз, увидела Джеффри за открытой дверью его кабинета – свекор уже встал, оделся и читает свой шпионский роман. Место, которое он снял на эту неделю, – солидные и просторные викторианские владения, к дому прилегали обширные земли, отгороженные от ближайшей деревни Кихейвен защитной полосой из дубов и каштанов. Обошлось это ему, наверное, в целое состояние, хотя Бриджет знала, что Джек, Мартин и Питер тоже поучаствовали. Кабинет был особенно хорош – тяжелое кресло красного дерева у громаднейшего окна, а за окном вид на ухоженный розарий и теннисный корт за ним.

– Доброе утро, Джефф, – бодро сказала Бриджет. – Хотите, принесу вам чашку кофе?

– У меня есть, спасибо, – сказал он, не поднимая взгляда.

Бриджет удалилась и отправилась в кухню, где ее старшая дочь Сьюзен наливала себе апельсиновый сок. Вот первое, что она сказала матери:

– Дядя Питер опять приемник испортил?

– Я в этом очень сомневаюсь. А что с ним не так?

– Что это за дрянь на “Радио Один”?

Из радиоприемника на холодильнике струилась заунывная классическая музыка. Несколько секунд спустя она пресеклась и голос ведущего – нехарактерно торжественный – объявил:

“Прозвучало Адажио соль-минор Томазо Альбинони. Сегодня на «Радио Один» мы отказались от привычного плейлиста и будем давать в эфир музыку более подобающую сегодняшним новостям – из уважения к принцессе Диане, погибшей, как вы уже слышали, сегодня утром в Париже. Далее в программе «Нимрод» из Вариаций на собственную тему «Загадка» сэра Эдварда Элгара…”

Сьюзен и Бриджет переглянулись, не веря своим ушам.

– Диана? – переспросила Бриджет. – Погибла? Ты в курсе?

Сьюзен покачала головой.

– Пошли включим телевизор. Давай тащи своего брата из постели. Скажи, чтоб спускался. Диана! С ума сойти.

Через несколько минут Бриджет и двое ее старших детей уже сидели все вместе на диване перед телевизором, захваченные выпуском новостей – материалом, снятым на месте аварии в Париже, воздушными съемками Кенсингтонского дворца в Центральном Лондоне, где уже начала собираться толпа. Постепенно в гостиную подтянулись и другие члены семьи. Даже Джеффри, привлеченный встревоженными голосами репортеров, скользнул в комнату и тихонько поставил себе стул за диваном. Не сказал ничего, однако весь остаток утра, как и остальные, не мог отвести взгляда от телеэкрана.

* * *

День клонился к вечеру. Энджела с детьми оставалась в доме, они смотрели новости по телевизору. Все остальные собрались на теннисном корте, где шла игра с разным сочетанием игроков, а состав команд обычно утверждала Мэри. В шестьдесят три года ее по-прежнему переполняли жизнь и энергия, и хотя преподавание она оставила, больше всего на свете обожала Мэри загонять семью на всякие спортивные занятия – особенно младшеньких. И, вопреки возрасту, как теннисистка она все еще умела задать жару всем остальным родственникам (хотя Бриджет славилась своим впечатляющим ударом слева). Сейчас Мэри играла со Сьюзен, а ее брат Иэн – в паре с Джеффри, неравное соперничество, поскольку Джеффри на корте был медленнее обыкновенного – не в последнюю очередь из-за недавней операции на бедренном суставе. Выигрыш, впрочем, целью не был; вся семья была в сборе (за вычетом Оливии), солнце отбрасывало длинные тени на траву корта, в легком ветерке с моря, что в полумиле, чувствовался соленый привкус, и для всех выставили кувшин с лимонадом. Джек, Мартин и Бриджет сидели сбоку у корта в пляжных креслах. У Бриджет на коленях лежала открытая книга – “Сумерки выдр” Лайонела Хэмпшира, на обложке оттиснуты были волшебные слова “Премия Букера”, – но внимания ее она, похоже, как следует не занимала, и Бриджет дремала на солнышке. Джек с Мартином, потягивая лимонад, следили за игрой критически.

– Неплохая подача у твоего пацана, – проговорил Джек.

– Иногда умеет, – подтвердил Мартин.

– Хорошие выходные вообще-то, а? Жалко, что тебе надо уезжать так рано.

– Да, было хорошо. Маме с папой явно в радость, по-моему. Ловко он нашел это место.

– Ну да… – сказал Джек, но в голосе послышался скепсис.

– Что такое, тебе не нравится?

– Это? – Джек обвел рукой вокруг себя. – Обожаю. Это, по мне, абсолютно лучшее, что есть в Англии. Чай на лужайке после обеда, тихий “дыщ-дыщ” ракетки по теннисному мячику…

– И что же?

– А то, что оно им достанется на пару дней. И все. Но папа гениальный мужик, мы оба это знаем. И он всю жизнь пахал. Они в таком вот месте жить должны, а не снимать его на неделю.

– Сказать-то что хочешь?

– Да просто расстраивает меня это, вот и все. Он столько лет возился с деньгами да так и не понял, как они устроены. Как деньги производят еще больше денег, если знаешь, что делаешь, если есть в тебе…

– Бессовестность? – предположил Мартин.

– Я собрался сказать “дух предпринимательства”.

– То есть ты считаешь, что жизнь у нашего отца сложилась неудачно, – это ты хочешь сказать?

– Сказать я хочу, – отозвался Джек, – что к пенсии моей – а то и раньше – мы с Эндж обзаведемся вот таким домом.

– Молодец, – сказал Мартин. – Приглашай нас время от времени пожить в гостевом флигеле, ага? – К ним как раз подошел Иэн, очень довольный собой, и ждал, когда его похвалят за то, как он отбил бабулину подачу и выиграл сет. – Здорово, – коротко сказал его отец. – Давай-ка иди собираться.

– Уже? – ошарашенно проговорил Иэн. – А подольше остаться нельзя? Мне здесь прекрасно.

– Мама сказала, что хочет выехать в шесть, – сказал Мартин. – Ты забыл, что тебе завтра в школу?

* * *

– Я не понимаю, – сказал Иэн, комкая свои футболки и плавки и запихивая их в вещмешок. – Дети дяди Джека ходят в частную школу, так?

– Так, – сказала Бриджет, вставая достать Лорнино белье из гардероба и чуть не стукнувшись головой о нижнюю балку.

– Но они идут в школу после нас. Через неделю.

– Это нечестно, – сказала Лорна. – Они еще неделю тут с бабулей и дедушкой пробудут.

– Но за частную школу надо платить, да? – не отступал Иэн.

– Надо, – сказала Бриджет.

– Значит, у них семестры должны быть длиннее, чем у нас, а не короче. Иначе это просто зряшная трата денег.

– С этим спорить не буду, – сказала Бриджет, ища взглядом неупакованные вещи.

– А принцесса Диана в частную школу ходила или в публичную? – спросил теперь Иэн.

– Это одно и то же, – отозвалась Бриджет. – Частные школы и публичные школы – одно и то же.

– Правда? Я думал, мы в публичную школу ходим.

– Нет, вы ходите в государственную школу. – Она видела, что он толком не понимает, как это, но объяснять сейчас не было ни сил, ни времени. – Короче, я навскидку не могу сказать, в какую школу она ходила. Но, видимо, в частную.

– Если она была народной принцессой, – сказала Лорна, – значит, должна была ходить в такую же школу, как и все.

– Точно подмечено, милая. – Она обратила внимание, до чего легко прозвучал этот оборот из уст дочери, хотя Тони Блэр[74] выдал его в эфире всего несколько часов назад. Они все смотрели, как он произносит речь, стоя у церкви в своем избирательном округе в Дарэме. Впечатляющее получилось выступление – несомненно, довольно искреннее, однако уж точно и ради того, чтобы поддержать свою популярность среди избирателей-скептиков.

Бросив попытки понять британскую образовательную систему, Иэн обратился к более насущному предмету:

– Мам, можно я сяду с тобой впереди, когда домой поедем?

– Конечно, – сказала Бриджет.

– А как же папа? – спросила Лорна.

Бриджет присела рядом с ней на корточки.

– Я же тебе говорила, милая. Папа сегодня с нами не возвращается. Ему завтра в Бельгию, поэтому он останется в Лондоне с дядей Питером. – Лорна, судя по ее лицу, приуныла, и Бриджет добавила: – Всего на несколько дней.

– Дело не в этом, – сказала Лорна. – Он просто водит гораздо лучше тебя.

* * *

Автомобильный поток воскресным вечером означал, что дорога Питера с Мартином в Лондон заняла почти три часа. Поначалу они слушали радио, но вещание, связанное с гибелью Дианы, шло непрерывно, на какую станцию ни переключись. Застряв в трехмильной пробке на М3 прямо под Бэзингстоуком, они сдались, и Питер попросил Мартина поставить в автомобильный проигрыватель диск с Quatuor pour la fin du temps. Они прослушали короткую первую часть молча, а затем и половину Vocalise, pour l’ange qui annonce la fin du temp, и когда скрипка и виолончель сыграли в унисон пронизывающую мелодию поверх “сине-оранжевых” фортепианных аккордов Мессиана[75], Питер сказал:

– Это у Гэвина любимая часть. Говорит, будто Равель с Веберном написали что-то совместно.

У Мартина, чтобы откомментировать это сравнение, не хватало знаний.

– Напомни, кто такой Гэвин? – спросил он.

– Это парень, который перевертывает страницы для нашей пианистки Кьяры. Ну то есть это его основная задача. Он на репетициях и со всяким другим помогает.

– Ты его давно знаешь? Он твой друг?

– Да нет, в общем, а что?

– Ты его упоминаешь третий или четвертый раз уже, вот и все.

– О.

Питер смотрел на автомобили, замершие в пробке. Подумал было, не перестроиться ли, но чутье подсказало ему, что проку не будет.

– Есть ли новости от Оливии? – спросил брат.

– С пятницы никаких. Возможно, будет сообщение на автоответчике, когда окажусь дома.

– Надо тебе завести вот такое, – заметил Мартин, показывая Питеру свой мобильный телефон.

– Через мой труп, – сказал Питер, включая передачу и проезжая вперед на несколько ярдов.

– Этот парламентарий, с которым я во вторник встречаюсь в Брюсселе, – продолжил Мартин. – Напомни мне, пожалуйста, в каких мы с ним отношениях?

– Пол Тракаллей? Мы какие-то братья. Ну, видимо… троюродные. Его бабушка приходилась нашей бабуле сестрой. Тетя Ида. А что, ты собираешься упомянуть о родстве?

– Вероятно. Это могло бы стать некоторым рычагом.

– Ты последнее время часто мотаешься в Брюссель. Тебе там нравится?

– Дело, в общем, не в том, нравится или нет. Я города по-настоящему и не видел. Беру такси прямиком с вокзала до зданий Парламента. А затем обычно сплошь одни встречи несколько дней подряд.

– И как успехи? Уговорил ты этих гадских материковых, чтоб образумились?

– Дело движется потихоньку. Впрочем, черт бы драл, во всем, что касается Евросоюза, катишь камень в горку.

– Ты медали достоин или чего-то такого.

– Может, однажды впишут меня в новогодний список награждаемых[76].

Питер рассмеялся.

– Стоило бы, – сказал он. – По крайней мере рыцарство пусть дадут – за заслуги перед британским шоколадом.

3

Бездна птиц

Когда в 1992 году Мартина впервые отправили в Брюссель, шоколадная война рокотала уже почти двадцать лет. В сердцевине ее лежало противостояние двух разных традиций шоколадного производства. Некоторые страны – громче всех выступали Бельгия с Францией – настаивали на строгом определении понятия “шоколад”, имея в виду, что любой продукт, предъявляемый на рынке как шоколад, должен содержать сто процентов какао, не разбавленного никакими иными растительными жирами. В противном случае, по мнению этих стран, существовало бы какое-то другое наименование – “вегелад”, например. Между тем страны с менее пуристским подходом – в том числе Дания и Великобритания, обе состоявшие в Европейском экономическом сообществе с 1973 года, – настойчиво возражали и отказывались менять свои методы производства, которым, по их заявлениям, они следовали десятилетиями. Со времен Второй мировой войны технологи “Кэдбери” разбавляли какао в своем шоколаде небольшим количеством растительного жира (обыкновенно не более пяти процентов), и британской публике он полюбился именно таким. Им обидно было, что французы, бельгийцы и прочие пуристы пренебрегали их шоколадом, называя его “сальным” и заявляя, что он удовлетворяет только детским вкусам, никак не взрослым.

Но единый рынок требовал введения общих стандартов. В 1973 году ЕЭС предприняло первую попытку установить эти стандарты для шоколада – возник черновик “Шоколадной директивы”, ее (на мудреном запутанном языке европейского законотворчества) классифицировали как “вертикальную”, поскольку задача ее состояла в том, чтобы снять все вопросы, касающиеся определенного продукта питания. Попытка оказалась безуспешной и вскоре зашла в тупик. “Кэдбери” (и другие производители так называемого промышленного шоколада – скандинавские страны) менять рецептуру отказались, в связи с чем Бельгия, Франция, Италия, Люксембург, Германия и Нидерланды наложили каждая свои отдельные ограничения на ввоз к себе шоколада. В последовавшие два десятилетия “Кэдбери”, “Терри”, “Раунтри” и другие оказались отлучены от этих прибыльных рынков. Вот и говори после этого о свободном движении товаров.

К началу 1990-х Мартин, теперь уже значительная фигура в отделе экспорта, начал считать создавшееся положение невыносимым. То же казалось и его начальству. Они предложили ему засесть в Брюсселе и взяться за серьезное лоббирование. Он снял служебную квартиру на рю Бейяр, неподалеку от Европейского парламента и, что важнее, неподалеку от Пляс дю Люксамбур, оживленной площади, которую люди между собой именовали Пляс Люкс, со множеством баров и кафе, где журналисты, лоббисты и члены Европарламента любили собираться, знакомиться, договариваться и обмениваться ценными сплетнями.

Вдохновляющее тогда было время в Брюсселе – во всяком случае, по мнению Мартина. Разные члены ЕЭС рвались ко все более тесному союзу. Два суматошных года приведут к подписанию Маастрихтского договора, к началу единого рынка и к созданию Европейской экономической зоны. На горизонте замаячило принятие единой валюты. И хотя Мартин не был уверен, что этот последний шаг целиком в интересах Британии, он оставался по натуре своей упорным еврофилом и приветствовал почти все эти новшества. Враждебность, выказанная любимому для Британии – и для самого Мартина – сорту шоколада, Мартину не мешала, это всего лишь помеха, некая преграда, каких запросто ожидаешь на пути к гармонизации, и Мартин верил, что учтивое отстаивание и терпеливые переговоры приведут к некоему решению. Но вскоре он осознал, что с большинством британских обозревателей, собиравшихся в барах на Пляс Люкс, и в особенности с журналистами он во мнениях не совпадает. Тут большинство считало, что все происходит слишком быстро, от Британии хотят отказа от слишком многих ее коренных свобод, а Евросоюз – не что иное, как вымогательство, состряпанное бюрократами ради власти, но хуже всего другое: это сговор французов с немцами с целью захвата Европы; и, наконец, разумеется (вечный убийственный довод британского контингента), что Мэгги была права и трусы в ее же партии выдавили ее из-за этого. Таковы были аргументы, какие при Мартине вновь и вновь отрабатывали под “Шиме Блё” над плошками с moules frites[77].

Мартин вскоре привык проводить по две-три ночи в неделю в брюссельской квартире, где вечерами составлял нескончаемые описания химического состава британского шоколада и юридических последствий отношения к британскому шоколаду не так, как к продукции Франции или Бельгии. (В этом ему частенько помогала Бриджет, чьи познания в законотворчестве оказались кстати; дома в Борнвилле она, уложив детей спать, с головой погружалась в документы и отправляла мужу длинные факсы, в которых разбирала все подробности с тщанием криминалиста.) Днем же Мартин организовывал встречи с членами Европарламента, Еврокомиссии и прочими представителями “промышленных” шоколадных производств. Среди британской журналистской братии ему отираться не очень-то нравилось, но это входило в его задачи, и он заметил, что в разговорах все чаще стало мелькать одно имя. Большинство журналистов были одного сорта: примерно средних лет, циничные, ушлые, сытые по горло тем, что застряли в Брюсселе и вынуждены докладывать о работе Евросоюза, но по-прежнему настроенные работать добросовестно. Однако начали доходить до Мартина слухи об одном члене этой когорты, кто выделялся в ней изрядно: у него была светлая копна волос, и он разъезжал по Брюсселю на красном “альфа-ромео”, из магнитолы громыхал хеви-метал, Евросоюз он знал вдоль и поперек, поскольку провел почти все детство в Брюсселе, учился в Итоне, был президентом Оксфордского союза и решил пережить эту скукотищу – репортажи из Брюсселя для “Дейли телеграф”, – обращаясь со всем происходящим как с курьезом, безответственно работая с фактами и излагая любой сюжет так, будто работа Европейского парламента – часть изощренного заговора, нацеленного на то, чтобы ставить палки в колеса Британии на каждом повороте. Газета наняла его как репортера, но никаким репортером он не был, а был сатириком и абсурдистом, явно упивался происходящим и такое себе сделал имя, что всех остальных журналистов снедала зависть, и они изо всех сил старались сообразить, как бы им стать такими же, и уж до того мифической фигурой они его считали, что никогда не упоминали его фамилии, только имя. Они попросту называли его “Борис”.

Мартин с Борисом не знакомился, то есть разговора у них ни одного не случилось. Когда б ни появлялся Мартин в каком-нибудь баре, вечно оказывалось, что Борис только что умчался, а когда бы Мартин ни ушел из бара, ему назавтра всякий раз сообщали, что Борис появился сразу после этого. Борис был вечно на бегу, не останавливался ни на миг, вечно спешил, вечно впопыхах, вечно опаздывал, вечно не был толком готов, вечно перегружен – и вечно недосягаем.

– Его не поймать никак, – сказал Мартину Стивен, писавший для “Индепендент”.

– Он сам себе правила придумывает. А если решает, что ему его же правила не нравятся, нарушает их, – сказал Том, писавший для “Таймс”.

– Ему жизнь – один сплошной вселенский курьез, – сказал Филипп, писавший для “Гардиан”. – Он ни к чему не относится серьезно.

– Вообще-то кое к чему он относится очень серьезно, – сказал Энгус, писавший для “Миррор”. – К собственным амбициям.

– Аппетиты у него колоссальные, – сказал Дэниэл, писавший для какого-то угрюмого воскресного обозрения. – И я не только о еде.

– Штука в том, что он, вероятно, еще до своих сорока умрет от инфаркта, – сказал Джеймз, писавший для какого-то таблоида-середнячка. – Господи, быть бы как он!

Именно Джеймз накрепко прицепился к Мартину в те первые месяцы – осенью 1992-го. Все, что касалось шоколадной войны, завораживало Джеймза. Его завораживало то, как эта война кристаллизовала противостояние британцев и французов. Как эта война обнажала несуразицы единого рынка. Как все стремились эмоционально соотнестись с шоколадом. Завораживало само представление о других жирах, не какао, добавлявшихся в британский шоколад из-за нормирования военного времени, из чего он сделал вывод, что британцы любят в своем шоколаде именно то, что в нем есть “вкус войны”. Но было в этом предмете нечто, привлекавшее его сильнее всего прочего, – то, что Борис про шоколад еще не написал. Джеймз усмотрел здесь возможность понравиться своему редактору, сочинив большой, смачный материал на две страницы, и материал этот затронет все до единой страсти его читателей – все страсти, в каких они наиболее уязвимы и подвержены манипуляции: патриотизм, ностальгия по военным годам, тяга к детству, неприятие иностранцев. Все, что предположительно оказалось бы неотразимым во всей этой истории, впитала в себя одна фраза Джеймза: “переборисить Бориса”.

Насколько понимал сам Мартин, изыскания Джеймза для этого материала развернутыми не были. Сам Мартин был единственным источником, а сбор информации сводился к одиночному получасовому интервью – или, вернее, неформальной болтовне за парочкой джинов-с-тоником в баре на Пляс Люкс вдобавок к паре телефонных разговоров, в которых Джеймз прояснил кое-какие подробности, которые даже редактор Джеймза (легендарно снисходительный во всем, что касалось фактической точности) считал необходимым проверить. Материал опубликовали на следующей неделе, и Мартин, увидев заголовок, предположил, что это будет отнюдь не изощренная похвала шоколадным переговорам: “БРЮССЕЛЬСКАЯ ШОКО-ЖУТЬ. ОНИ ДЕРЖАТ НАС ЗА «КУДРЯШКИ»[78] НА ЗАГРИВКЕ”.

“Бестолковые брюссельские бюрократы, – говорилось в зачине статьи, – могли б, конечно, дай им волю, БОЙКОТИРОВАТЬ Великий британский шоколадный батончик”.

Ну, для начала, это неправда. Ладно, допустим. Что дальше?

“Встревающие во всё члены Европарламента, у которых слишком много свободного времени, подумывают о возобновлении знаменитой «Шоколадной директивы» 1973 года, приведшей к тому, что французы с бельгийцами отвернулись от британского шоколада и, более того, заявили, что его и шоколадом-то называть нельзя.

Что за околесица материковая! Sacré bleu! Quel snobisme![79] Непревзойденный британский шоколад обожаем повсюду от Москвы до Каракаса, а «Даблдекер» производства «Кэдбери» в той же мере часть британского стиля жизни, что и сам лондонский двухэтажный автобус”.

Мартин купил экземпляр газеты в киоске на Рю-де-Трев. Шел на Пляс Люкс – на очередную встречу, обещавшую быть трудной, но, если все сложится, потенциально очень полезную. Недавно он наладил отношения с французским членом Европарламента по имени Поль Лакост, и тот согласился представить Мартина одному шоколатье из Парижа, несколько дней гостившему в Брюсселе. Возможно, после стаканчика-другого зародится у них какое-то взаимопонимание, и, кто знает, может, и сойдутся на чем-нибудь. Впрочем, оптимизм Мартина, стоило прочесть первые абзацы статьи, несколько подпортился. Прочитав же еще пару фраз, он скомкал газету и швырнул ее в мусорку. Почувствовал, как заливается румянцем при мысли о том, что имеет отношение к подобной чепухе. Двинулся дальше к площади, пытаясь убедить себя, что нанесенный ущерб не чрезмерен. Его коллеги на Фабрике увидят материал, это уж точно, и, вероятно, станут над Мартином подтрунивать за то, что он оказался столь наивным и взялся сотрудничать с таким человеком, как Джеймз. Но газету, где вышел материал, в Брюсселе читали мало, и, если повезет, статья пройдет незамеченной: такой это был образчик британского евроскептицизма, что большинство людей, пожав плечами, не придаст ему никакого значения. Еще более вероятно, что статью вообще не прочтут.

Этим теплым вечером начала октября Поль Лакост и его гость, шоколатье Венсан, сидели за уличным столиком, наслаждаясь прохладным пивом. Перед ними лежали две газеты, обе открыты на статье Джеймза. Когда Мартин приблизился, они кивнули ему, но радушие их приветствия на этом исчерпалось.

Первые двадцать минут о статье никто не заговаривал. Мартин и Венсан изо всех сил старались быть друг с другом учтивыми. Мартин принес с собой подарочную коробку с самой популярной продукцией “Кэдбери”: “Флейк”, “Дэйри Милк”, шоколадная лягушка (“Фреддо”), “Пикник”, “Буст” и “Виспа”[80], каждая обернута в красочный пластик с отметкой о происхождении в виде логотипа броских основных оттенков. Венсан же предложил Мартину одинокую плоскую плитку шоколада, обернутую в простую бурую бумагу, на лицевой стороне самым простым и сдержанным шрифтом отпечатаны были слова: Chocolat Artisanal Francais Cacao Pur[81].

– Может даже показаться, – сказал Венсан, – что мы с вами не один и тот же продукт производим.

– Ну, вероятно, в этом-то все и дело, – сказал Мартин. – Если вы считаете, что наши продукты столь отличны от ваших, как наш шоколад может представлять угрозу вашему?

– Потому что многие предпочтут ваш шоколад моему, вот в чем загвоздка.

– И почему же?

– Потому что они идиоты! – отрезал Венсан, в ярости бухая кулаком по столу.

– А может, потому, что растительный жир и молоко очень приятные добавки к шоколаду и у британцев есть к этому склонность?

– У британцев! Шоколад у вас не лучше вашей журналистики.

Так прозвучала первая отсылка к статье Джеймза. И теперь, когда этого предмета коснулись, избежать его вряд ли удалось бы.

– Вас в этом материале цитируют, кажется, довольно пространно, мистер Агнетт, – заметил Поль Лакост.

– Я прочел первые несколько строк, – сказал Мартин. – Уверен, какие бы там цитаты моих слов ни приводились, к тому, что я сказал, это имеет отдаленное отношение.

– Ну, судя по тексту, вы сказали, что “французы с бельгийцами лучше б перестали петушиться…”

– В каком смысле “петушиться”? – спросил Венсан. – Это что, очередная низкопробная шутка о галльском культурном стереотипе?

– Это очень распространенный английский оборот, – пояснил месье Лакост и продолжил: – “…перестали петушиться и согласились с тем, что Евросоюз – это в первую очередь свободная торговля. Есть простой способ решить, какой сорт шоколада лучше, – дать рынку выбрать!”

– Да, свободный рынок я упоминал, – сказал Мартин. – Но говорил я в основном не об этом. Я говорил о Европе как идее. О том, что нам, европейцам, больше незачем воевать друг с другом, потому что у нас есть гораздо более рациональные и спокойные пути примирения наших несогласий.

– Ну, если вы действительно употребили слово “идея”, – заметил месье Лакост, – это объясняет, почему ваши ответы оказались не процитированы. Нам всем известно, что англичане терпеть не могут идей.

– Нет, это неприемлемо, – сказал Мартин. – Это тоже старый заезженный стереотип.

– И, как любой стереотип, он отчасти правдив. Вот что нам всем нравится в бритах на самом-то деле! Ваш прагматизм, ваш здравый смысл. Безупречный противовес французской претенциозности. Вам же известен знаменитый анекдот о французе и британце, который все рассказывают друг другу в здешнем парламенте? Происходит заседание какого-то комитета, и бриты выступают с неким очень искусным прикладным решением некоей задачи. Французы смотрят на них и говорят: “Ну разумеется, на практике это все очень славно. Но сработает ли это в теории?”

Мартин рассмеялся. Венсан, утративший, похоже, чувство юмора – если оно у него вообще водилось, – не присоединился.

– Именно это и славно в “идеальной Европе”, как вы ее называете, – продолжил месье Лакост. – Для многих стран поиск общей почвы – дело небыстрое и связано с долгими спорами о довольно нелепых мелочах, но в конце концов мы справимся и англичане внесут свой очень полезный вклад. Однако… – он вновь взялся за газету, с некоторым презрением зажав ее между большим и указательным пальцами, – журналистику вашу я очень полезной назвать не могу.

Мартин смиренно вскинул ладони.

– Слушайте, – сказал он, – этот материал я оправдывать не собираюсь.

– Дело не в шовинизме, – сказал месье Лакост. – И не в скептицизме. Знаете, что мне в этом больше всего не нравится? Меня этот материал рассмешил. Рассмешил, вопреки всему. В некотором смысле, знаете ли, есть в нем нечто столь пошлое и возмутительное, что оно едва не становится остроумным. Вот что характерно для британской журналистики – и вот чем она так опасна. Подогревать в людях нелюбовь к Европейскому союзу – одно, а вот смеяться над ним, относиться к нему как к курьезу… это очень мощная стратегия нападения. Самая мощная, я бы сказал. Знаете, откуда она берется, эта злорадная манера писать о Европе? Знаете, кто ее завел?

Мартин кивнул.

– Конечно. – Имя можно было не называть.

– Ну, сказать я могу лишь одно, мистер Агнетт: приглядывайте за этим малым. У него есть потенциал натворить больших бед.

– Осмелюсь подтвердить вашу правоту, – сказал Мартин. – Тем не менее я не теряю надежды. Люди устают от шоколадной войны. Грядут перемены. Конечно, здесь, в Брюсселе, и в Страсбурге все движется со скоростью улитки…

– Опять вы за свое, – встрял Венсан. – К чему это выражение? Очередная так называемая шуточка насчет нашей кухни?

– Вовсе нет, – отозвался Мартин. – Я просто хотел сказать, что здесь все происходит очень медленно, как подчеркнул месье Лакост. И все же вопреки этому кое-что меняется. Есть подвижки. И, думаю, подвижки будут и с шоколадом – в ближайшие два-три года. Предвижу, что “Директива” вновь окажется на обсуждении в парламенте, и на этот раз удастся применить ее к делу.

* * *

ОТЧЕТ О ЗАСЕДАНИИ КОМИТЕТА ПО ВОПРОСАМ ОКРУЖАЮЩЕЙ СРЕДЫ И ЗАЩИТЫ ПРАВ ПОТРЕБИТЕЛЕЙ

Европейский парламент, Брюссель

2 июля 1996 года

Автор: Мартин Агнетт

КОНФИДЕНЦИАЛЬНО,

только для старшего управленческого состава

Предпосылки. Следуя настояниям членов КАОБИСКО, БКККА[82] и других объединений производителей, Европейский парламент наконец начинает пересматривать знаменитую “Шоколадную директиву” 1973 года, которая в последние два десятилетия создала громадные трудности для продажи фабрикой “Кэдбери” своей продукции в некоторых странах Европы. Парламент ныне принимает рекомендации трех комитетов: комитета по вопросам окружающей среды и защиты прав потребителей, комитета по развитию и комитета по сельскому хозяйству. Сегодня состоялось заседание комитета по вопросам окружающей среды и защиты прав потребителей с целью рассмотреть различные предложения и разработать дополнения.

Заседание. Присутствовало значительное количество членов Европарламента и значительное же количество (как обычно) отсутствовало. Среди французов, ставки которых в этих дебатах, пожалуй, наиболее высоки, отсутствовавших было больше всего. (N.B.: 29 июня начались гонки “Тур де Франс”.)

Я бы назвал заседание оживленным. Не всегда легко было следить за всеми высказываниями, поскольку участники говорили на семи языках и переводчики – как всегда, блистательные – поспевали с некоторым трудом. Однако вот каковы основные заявления, среди прочих:

– Месье Жан-Пьер Томан (Франция) отметил возможность того, что добавление в шоколад растительных жиров – помимо какао – отрицательно скажется на валютных доходах стран – производителей какао в развивающемся мире. Члены Европарламента от Австрии, Бельгии, Германии, Греции, Италии, Люксембурга, Нидерландов, Португалии и Испании согласились. Мисс Виктория Хэллам (Великобритания, Западная Средняя Англия) заявила, что считает это воздействие минимальным, с ней согласились члены Европарламента от Дании, Финляндии, Ирландии и Швеции. Герр Роберт Фишер (Германия) выдвинул предложение провести исследование этого воздействия. Члены Европарламента от Австрии, Бельгии, Франции, Италии, Нидерландов, Португалии и Испании согласились, тогда как представители Дании, Финляндии, Ирландии, Швеции и Великобритании возразили, а Греция и Люксембург не высказались никак.

– Сеньор Хорхе Эрральде (Испания) отметил ключевую важность названий. Потребителей необходимо уведомлять о том, какой именно продукт они приобретают. На упаковке должно быть предметно указано, содержит ли шоколад растительные жиры помимо какао, поскольку такие продукты для стран-участниц, производящих “чистый шоколад”, станут новинкой. Такая маркировка шоколада, по его словам, должна быть приведена в соответствие с предписаниями общей “Директивы о маркировке продуктов питания”. Дания, Финляндия, Ирландия, Швеция и Великобритания выступили против, тогда как Австрия, Бельгия, Франция, Греция, Италия, Люксембург, Нидерланды и Португалия считают, что на упаковке должно быть указано: “содержит, помимо какао, другие растительные жиры”; по мнению Франции и Бельгии, маркировка должна сообщать, что продукт – “ненастоящий шоколад”. Не смогли они и договориться о том, где именно необходимо эту маркировку разместить. Франция, Бельгия, Германия и Люксембург полагают, что написано должно быть крупно, на лицевой стороне каждой плитки; Испания, Португалия и Италия – мелко и на обороте каждой плитки; Греция и Нидерланды выступили с компромиссным предложением – делать надпись среднего размера на торце каждой плитки.

– Герр Томас Граф (Германия) поднял тему “высококачественного” шоколада, предполагающего повышенный уровень требований к какао и молоку. Некоторые шоколадные плитки из Германии, например, обозначаются как Vollmilchschokolade[83], и герр Граф высказался непреклонно, подчеркнув, что в подобных продуктах никаких жиров помимо какао быть не должно. Господин Константинос Папастатопулос (Греция), ведший собственный рукописный конспект заседания, уточнил у герра Графа, как по буквам пишется Vollmilchschokolade, а месье Анри Батист (Бельгия), также ведший собственный рукописный конспект заседания, уточнил у господина Константиноса Папастатопулоса, как по буквам пишется “Константинос Папастатопулос”. Вопрос о том, как маркировать качество продукта, остался нерешенным.

– Мадам Кристин д’Алямбер (Франция) выдвинула уже знакомое предложение: шоколад, содержащий какие бы то ни было жиры помимо какао, вообще нельзя называть “шоколадом”. Предложение было встречено резкой отповедью мисс Виктории Хэллам (Великобритания, Западная Средняя Англия), подчеркнувшей, что это впрямую противоречит недвусмысленному постановлению Европейского суда. Мисс Хэллам напомнила комитету о слушаниях по делу о беарнском соусе (26 октября 1995 года): суд постановил, что если продукты имеют по сути близкие характеристики, вводить другое наименование не имеет смысла. Месье Томан отметил, что беарнский соус – это не шоколад. Мисс Хэллам ответила, что отдает себе отчет в том, что беарнский соус – это не шоколад, и уточнила, что́ месье Томан хочет этим сказать? Месье Томан ответил, что случай, на который ссылается мисс Хэллам, к делу отношения не имеет, поскольку никакая британская компания не производит беарнский соус недолжного качества и не пытается экспортировать его в другие европейские страны как настоящий беарнский соус. Мисс Хэллам уточнила, понимает ли месье Томан природу юридической прецедентарности или это понятие во Франции не известно? Месье Томан уточнил, понимает ли мисс Хэллам природу качественной еды или это понятие в Великобритании не известно? Здесь заседание сделалось неуправляемым, и председателю пришлось призвать всех к порядку.

– Наконец, месье Бертран Гийон (Франция) заметил, что в случае, если жиры, помимо какао, разрешат добавлять в шоколад, то необходим соответствующий научный метод определения таких жиров. Это высказывание поддержали Австрия, Бельгия, Германия, Греция, Италия, Люксембург, Нидерланды, Португалия и Испания, а Дания, Финляндия, Ирландия и Швеция сказали, что считают это справедливым и возражений не имеют. И вновь мисс Хэллам встала и указала на то, что подобного метода не существует и еще несколько лет не возникнет, а потому это все не более чем уловка для того, чтобы сохранять статус-кво и не пускать британский шоколад на европейские рынки. Она охарактеризовала это как “типично французский фокус”, что подтолкнуло месье Гийона сказать, что мисс Хэллам истеричка и лучше бы ей покинуть зал. Мисс Хэллам отказалась, сообщив, что не в ее британской натуре сдаваться, в отличие от некоторых стран, которые она могла бы перечислить, и не затем ее отец сражался в Битве за Британию, чтобы ему в глотку пихали французский шоколад, на что месье Гийон ответил, что не затем его отец сражался во французском Сопротивлении, чтобы есть жирный шоколад, годный только для детей. Прежде чем оба члена Европарламента успели развить предложенные тезисы, председатель комитета объявил закрытие заседания и поздравил всех с образцовым панъевропейским сотрудничеством.

Заключение. Долгий и трудный путь “Шоколадной директивы” в парламенте Евросоюза едва начался, а потому не стоит слишком разочаровываться в связи с тем, что, настаивая на пока не существующем методе определения жиров помимо какао, шоколадные “пуристы” одержали сегодня маленькую победу. По моему мнению, для британского шоколада это лишь временное препятствие: ни полного голосования в Европейском парламенте это предложение не переживет, ни утверждения комитетом. Вкратце, дорога впереди предстоит более чем длинная, и, по моему мнению, у нас по-прежнему есть основания для оптимизма осторожного оптимизма.

* * *

Утром 1 сентября 1997 года Мартин заспался в квартире у брата и проснулся в девять от все еще непривычного звонка своего мобильного телефона. Звонила секретарша Пола Тракаллея.

– Я знаю, что у вас с ним завтра после обеда встреча в Брюсселе, – сказала она. – Но он отменил поездку. Собирается всю неделю провести в Лондоне. Можем перенести?

Мартин пояснил, что садится на “Евростар” в два тридцать и пробудет в Брюсселе почти всю неделю.

– Он может втиснуть вас сегодня утром, – сказала женщина. – Удастся выделить вам тридцать минут в полдень, подойдет?

Лучше, чем ничего, подумал Мартин и через три часа уже стоял возле дома номер один по Парламент-стрит в Вестминстере, где у Пола, как и у многих других участников громадного притока новых парламентариев-лейбористов, последовавшего за разгромной победой на майских выборах[84], была приемная. Мартина впустили по звонку домофона и препроводили на третий этаж в комнатку почти без окон – ее Пол, судя по всему, делил с двумя другими членами парламента, которые, к счастью, сегодня не явились. Место выглядело суматошным: три стола втиснуты в крошечное пространство, на каждом громоздятся бумаги. Посередине своего стола Полу Тракаллею удалось как-то пристроить неуклюжий ноутбук “Тосиба”, на котором, когда появился Мартин, Пол ожесточенно печатал.

– Как оно там? – спросил он, вставая пожать посетителю руку.

Мартин на миг задумался, пытаясь уразуметь охват вопроса, и ответил:

– О, там… довольно тепло. Не так солнечно, как на южном побережье, где я был вчера, но все же…

– Не погода, – прервал его Пол. – Как там атмосфера? Велики ли толпы?

– Ну да, народу в метро больше обычного, кажется, – сказал Мартин. – Многие с цветами. Не очень понимаю почему. Что-то в связи с Дианой, наверное?

Пол уставился на него, словно пытаясь прикинуть, возможно ли, что Мартин говорит это всерьез.

– Конечно же, поэтому, – произнес Пол. – Эта неделя будет… ну, поразительная. Мы увидим такое, чего никогда не видали в этой стране. Вы вчера смотрели выступление Тони по телевизору? Невероятный он был, а? “Народная принцесса”. Чеканно. – Он уселся за стол, глянул на монитор ноутбука и добавил, обращаясь отчасти к себе самому: – Ну как с таким тягаться?

Казалось, он отвлекся на слова, которые печатал. Мартин уселся напротив – не то чтобы его пригласили сесть – и стал наблюдать за тем, как мечется по экрану взгляд Пола. Выглядел он очень молодо, хотя вряд ли был моложе Мартина больше чем лет на шесть-семь. Щеки бледные и гладкие, словно он еще не начал бриться, а в том, как Пол хмурился, была сосредоточенность едва ли не детская. Мартин ни с того ни с сего вдруг спросил:

– Вы, кстати, знали, что мы с вами родственники?

Пол посмотрел на него.

– А?

– Мы с вами. Мы родственники. Троюродные братья на самом деле.

– Правда? Вы уверены?

– Вполне уверен. У нас с вами общий прадед. Карл Шмидт. Он был немцем. Наши бабушки были сестрами.

– Не могу утверждать, что много чего знаю из семейной истории, – сказал Пол. – Слишком часто мы в этой стране смотрим в прошлое, зациклены на прошлом, вот в чем источник всех наших бед. Новые лейбористы этой ошибки не совершат. Тони смотрит в будущее.

– Ну, я-то обеими руками “за”, – сказал Мартин. Попытка наладить семейные отношения, похоже, провалилась. С какой еще стороны подойти, он толком не понимал. – Какая жалость, что вам пришлось отменить поездку в Брюссель, – сказал он за неимением лучшей темы.

– Как же тут не отменить? Выбора не было. В такую неделю страну оставлять попросту нельзя.

– Что вы надеялись успеть, пока там?

– Просто хотел прочувствовать… понимаете, происходит ли в Европе сейчас такое, что повлияет на моих избирателей. Поговорить с парламентариями, озвучить что-то самому…

– А! Ну, полагаю, довольно многие ваши избиратели работают в Борнвилле, верно?

– Я думал, там теперь парк развлечений, – сказал Пол, вновь уставившись на экран и, казалось, слушая не очень внимательно. – Разве Фабрика не закрылась?

Мартин поневоле раздраженно вздохнул.

– Конечно же, не закрылась, – сказал он, хотя и в производственном цехе, и у самого Мартина в кабинете частично располагались владения туристической достопримечательности под названием “Мир Кэдбери”. (Несуразица, по его мнению, а также великое яблоко раздора с детьми, поскольку они с Бриджет их туда не пускали – к большой обиде отпрысков, поскольку те знали, что дети Джека там побывали уже дважды и, по слухам, вернулись груженные дармовым шоколадом.) – Там все еще производят шоколад и все еще обеспечивают работой множество людей, и как раз об этом я собирался с вами поговорить. Евросоюз. Шоколадная война. – Не получив от Пола отклика, он продолжил: – Как вам, вероятно, известно, через полтора месяца в Страсбурге состоится важное голосование о предложенных поправках к “Шоколадной директиве”. Много всего происходит. Делается по-настоящему горячо.

– Горячо, а? Хорошо, хорошо… – Пол несколько раз нажал на кнопку “возврат”, стерев несколько слов, а затем, напечатав еще сколько-то заново, откинулся на стуле и, нахмурившись, произнес: – А что вообще такое эта шоколадная война?

Мартина этот вопрос обескуражил, но он покорно взялся излагать краткий конспект спора, изнурявшего европейских производителей шоколада последние двадцать четыре года. Впрочем, даже теперь он чувствовал, что внимание Пола привлечь не удалось. Пытаясь придать теме более личный оборот, Мартин сказал:

– Вероятно, у вас есть теплые воспоминания о шоколаде, который вы ели в детстве. В конечном счете именно это мы и пытаемся отстоять. Великие британские торговые марки – “Дэйри Милк”, “Кэдбериз Милк Трей”, “Роузис”…[85]

– “Роузис”… – задумчиво повторил Пол. Это слово, казалось, запустило в нем цепочку размышлений. Прытко и решительно взялся он за телефонную трубку у себя на столе.

– Дженис, – произнес он, – закажите дюжину красных роз с доставкой сегодня после обеда, ладно? Возьму их потом с собой к воротам Кенсингтонского дворца. Проследите, чтоб газетчики об этом узнали, будьте любезны. – Повесил трубку, повернулся к Мартину и тяжко вздохнул. – Можете вообще представить себе? Уму непостижимо, что ее больше нет, а?

– Да, – сказал Мартин, кивая. – Очень печально.

– Вы-то сами понесете цветы?

– Ну… Не планировал. В смысле, не то чтоб я ее знал.

– Но мы все ее знали. – Пол подался вперед, теперь уже горячась. – Мы все ее знали и любили. Она была принцессой (голос его задрожал)… всех наших сердец. – Эта фраза, казалось, произвела на него впечатление. Он подвесил ее в воздухе на миг-другой, упиваясь ею, а затем вновь бросился печатать.

– Что же вы все-таки пишете? – спросил Мартин.

– В эту пятницу я выступаю с речью перед Королевской ассоциацией британских молочных фермеров, отделение Восточной Средней Англии. Мой спичрайтер составил эту речь на прошлой неделе, но, конечно же, всю ее пришлось переписать.

– Правда? Чтобы посвятить ее Диане?

– Очевидно.

– Как думаете, могли бы вы добавить несколько строк и о шоколаде?

Пол ехидно хохотнул, продолжая печатать.

– Не очень-то оно уместно, а?

– Европейские продажи британского шоколада применительно к молочным фермерам чрезвычайно уместны, как мне кажется.

– Не все так одержимы шоколадом, как, похоже, вы.

– Я не одержим. Это моя работа. – Мартин вытащил из портфеля несколько листков бумаги. – Смотрите, у меня тут есть для вас кое-какие цифры. Оборот мировой шоколадной промышленности составляет тридцать миллиардов фунтов в год, на Европу приходится примерно половина…

Пол оборвал его на полуслове:

– Я бы хотел вам помочь, Мартин, честно, однако придется вам взглянуть на это с моей точки зрения. Мне нужно оставаться строго в рамках темы. – Он примолк, а затем вновь поднял взгляд, словно его внезапно озарило. – Нам же неизвестно, был ли у Дианы любимый шоколад?

Начиная улавливать, что встреча эта – зряшная трата времени, Мартин уже собрался откланяться и уйти, как у Пола зазвонил телефон. После краткого обмена репликами Пол вернул трубку на рычаг, закрыл крышку ноутбука и встал пожать Мартину руку.

– Что ж, – сказал он, – это было очень увлекательно, однако мне пора. Внизу ждет парень из “Спектейтора”, хочет сходить со мной пообедать.

Они вместе спустились на лифте, и, пока ехали вниз, Пол сказал чуть больше о своем обеденном спутнике.

– Он пишет материал обо всех новых парламентариях-лейбористах, такова у него затея, как я понимаю, – сказал он. – Что на самом деле несколько парадоксально. Думаю, надеялся-то он, что это о нем сейчас будут писать материалы.

– О, и почему же так? – спросил Мартин.

– Потому что он тоже участвовал в выборах. Как ни потешно, тори определили его ни много ни мало в несокрушимую лейбористскую твердыню в Северном Уэльсе. Конечно же, ловить ему там было нечего. Старый итонец, тори, учился в Оксфорде, английская знать такая, что клейма ставить не на чем. Вряд ли такой произведет впечатление на валлийских фермеров, которые на дух не выносят ничего английского и почти весь день торчат по щиколотку в овечьем дерьме.

– То есть теперь он подался в журналистику?

– О, он этим давным-давно занимается. Будь здоров сколько лет провел в Брюсселе, судя по всему. Сделал себе довольно громкое имя, потешаясь над Евросоюзом.

Теперь-то Мартин точно знал, о ком Пол ведет речь. И действительно, когда они вышли из здания, на тротуаре их ждала знакомая мощная фигура в скверно сидевшем, несколько слишком тесном костюме, глаза, как обычно, поблескивают живо, настороженно, иронично; приветствие чрезмерно бодрое – нечто среднее между выражением вечной дружбы и объявлением войны. Мартин попрощался с обоими, а пока искал такси, чтобы отправиться на вокзал Ватерлоо, провожал взглядом безошибочно узнаваемую Борисову копну светлых волос: та плыла по улице прочь, пока не поглотили ее толпы – плотные сгущавшиеся толпы скорбевших, тысячи их пробивались к воротам дворца и несли с собой цветы, подарки и надписанные открытки.

4

Интерлюдия

В городе Хлангохлене, графство Гвинедд, стоит у реки Ди славный старый паб под названием “Кукурузная мельница”. И в этом пабе 2 мая 1997 года встретились выпить за обедом два журналиста. То был день накануне всеобщих выборов. Хлангохлен входил в избирательный округ Южный Клюид. Округ это был новый, создали его под эти выборы, но результат никаких сомнений не вызывал. Как и всегда в этой части страны, люди голосовали за парламентария-лейбориста. Звали его Мартин Джоунз, он получил 22 901 голос. Вторым с большим отставанием шел новый кандидат от Консервативной партии – Борис Джонсон, завоевавший 9091 голос.

– Что ж, – сказал журналист, ставя две пинты горького на стол. – Все кончено, стало быть.

– Вряд ли, – сказала журналистка, делая первый глоток, – доведется нам увидеть такой состав соперников.

– Бедолаге не светило совсем ничего, – сказал журналист.

– Бедолаге? – переспросила журналистка. – Не сказала бы я о нем так.

– Ой, да ладно, – сказал журналист. – Надо все же проявлять хоть чуточку человеческого участия.

– С чего бы? – спросила журналистка. – Если человек пребывает вполне себе в иллюзиях и вполне себе спесив, раз выдвинулся там, где сто лет подряд голосуют за лейбористов…

– Это не спесь вообще-то, ну? – сказал журналист. – Скорее дело случая. Уверен, он предпочел бы выйти на выборы где-нибудь в другом месте.

– Ты хочешь сказать, что не считаешь этого человека спесивым? – переспросила журналистка.

– Такого я не говорил, – сказал журналист.

– Я за всю мою жизнь, – сказала журналистка, – не видела более хрестоматийного примера английской претенциозности.

– И все-таки… – не отступал журналист.

– И все-таки?

– И все-таки забавно то…

– Забавно?

– …что людям он не отвратителен.

– Они за него не голосовали.

– Не голосовали, но странным манером он им понравился.

– Тебе он понравился? – спросила журналистка.

– Нет, я бы именно так не сказал.

– Рада слышать.

– И все-таки… – сказал журналист.

– Снова-здорово, – сказала журналистка. – И все-таки…

– Да. И все-таки что-то в нем было. Некоторое обаяние.

– Обаяние?

– Некоторое обаяние.

– Некоторая харизма.

– Харизма?

– Он не относился к себе серьезно, – сказал журналист. – И это было очаровательно.

– Очарованной я себя не почувствовала, – сказала журналистка. – И с чего бы кому бы то ни было относиться к нему серьезно?

– Он немного поучил валлийский, – заметил журналист. – Это показало его приверженность.

– Любой, кто хочет быть избранным, поучил бы валлийский, – возразила журналистка. – И выговор у него ужасный.

– Конечно, ужасный, – сказал журналист. – Он это понимал. Он шутил на эту тему. И люди смеялись.

– Не понимаю почему, – сказала журналистка.

– Наверное, потому что в этом было у него с ними что-то общее.

– Ты в своем уме? Он учился в Итоне. Учился в Оксфорде. Живет в Лондоне. Пишет для газет тори. Какого черта у него общего со здешними людьми?

– Он знал: то, за что он взялся, нелепо. Несуразно. Ему поставили невозможную задачу, и он старался изо всех сил, но знал, что обречен на провал. Многие чувствуют так же, где б ни жили, какой бы ни была у них личная история.

– Чувствуют так же насчет чего?

– Насчет всего. Насчет жизни.

– Ну, теперь он вернется домой, в большой дом в Лондоне, к хорошо оплачиваемой работе в газете. Не очень-то много общего с людьми из Хлангохлена, а?

– Я знаю, что ты себе думаешь, – сказал журналист. – Ты думаешь, просто из-за того, что люди всю жизнь голосуют за лейбористов, – а до этого за них голосовали их отцы, а прежде и деды – они вечно будут голосовать за лейбористов. Но оно устроено не так. Во всяком случае, партия, за которую они только что проголосовали, не та же, за какую они голосовали двадцать или тридцать лет назад.

– Я отдаю себе в этом отчет.

– Все меняется, – сказал журналист.

– И все остается прежним, – сказала журналистка. – Люди этого округа никогда не проголосуют за тори. Пока такие люди, как этот, в партии – не проголосуют.

– Не желаешь ли заключить пари?

– Желаю, несомненно.

– На сто фунтов?

– Давай не впутывать в это деньги. Слишком это пошло.

– На что же тогда?

Журналистка улыбнулась.

– Если такое когда-нибудь случится, я тебе отсосу.

Журналист рассмеялся.

– Ну, теперь я слышал все на свете. Заметано.

– По рукам.

Они пожали друг другу руки.

– Есть время еще на половинку? – спросил журналист, переехавший в город совсем недавно из Ньюпорта, что на юге, и звали журналиста Эйдан.

– Тогда по-быстрому, – согласилась журналистка, выросшая на ферме неподалеку отсюда, близ деревни Хланбедр, и звали ее Шонед.

5

Хвала вечности Иисуса

Они репетировали на квартире у Кьяры в среду после обеда, и все шло хорошо. Почти полтора часа Питер, Маркус и Камилль работали над Intermède – в ней предполагались сложные кросс-ритмы и игра в унисон, требовавшая предельной точности. Затем, когда они прервались, чтобы попить чаю, Гэвин открыл одну из двух коробок с программками, прибывших из печати в то утро, и вот тогда-то заметил ошибку.

– Придется всё вернуть, – сказал Маркус. – Эти придурки фамилию напечатали неверно.

– Какая жалость, – сказала Кьяра, просматривая остальной текст. – А смотрится очень здорово.

– Это я виноват, – сказал Гэвин. – Ужасно неловко. Надо было самому съездить, а не по телефону договариваться. Думаете, они смогут перепечатать в срок?

– Может быть, – сказал Питер. – Но лучше заняться этим сегодня же. Во сколько они закрываются?

– В пять тридцать, – сказал Гэвин. – У нас час. Поеду туда сейчас же.

– Я с тобой, – сказал Питер.

По правде сказать, оставаться до конца репетиции не было нужды ни тому ни другому: следующая часть, Louange à l’éternite de Jésus, – протяженный дуэт фортепиано и виолончели, и Кьяра с Маркусом будут заняты весь остаток дня, а Камилль у пианино тем временем с удовольствием займется перелистыванием страниц. Поэтому Питер с Гэвином отправились вместе, доехали на метро до Фицровии, где типограф неохотно признал, что опечатка в фамилии композитора возникла по его, типографа, вине.

– Приношу извинения, – сказал он, – но на этой неделе трудно было сосредоточиться, верно? В смысле, вот так задумываешься, что́ этой женщине довелось пережить и чем все для нее закончилось. В такие времена работать толком не можешь, правда же? Сердце не камень.

Он согласился перепечатать все сто программок и отдать тираж к обеду в пятницу. Искусно завершив эти переговоры, Питер с Гэвином осознали, что находятся в приятном углу города солнечным вечером и у них есть немного свободного времени. Догуляли до Сохо, выбрали паб и вынесли свою выпивку на улицу, как и прочая толпа. Казалось, все разговоры вокруг касались только Дианы, и люди читали газеты с заголовком на первой странице: “ГДЕ НАША КОРОЛЕВА?” По мере того как тысячи людей с цветами продолжали идти на поклон к Кенсингтонскому дворцу – ковер из цветов, сложенных перед воротами, уже состоял из многих слоев, – нарастало негодование: Королева не вернулась в Лондон из Балморала, а флаг над Букингемским дворцом по-прежнему не приспущен. Народные настроения делались все более беспокойными: скорбь превращалась в гнев.

Гэвин же с Питером о Диане не говорили. Мужчины (всегда мужчины), так или иначе поддававшиеся на уговоры Кьяры переворачивать ей страницы партитур, носить багаж и в целом быть на побегушках, обычно имели кое-какие общие черты: они были хороши собой, обаятельны, им было двадцать с чем-то и, как правило, они были безработными музыкантами. И действительно, Гэвин всем этим требованиям соответствовал. Но вот самому главному требованию он все же не отвечал: влюблен в Кьяру не был. Этот новобранец упрямо противостоял ее несомненным чарам, и на репетициях взгляд его, когда не вперялся в ноты, все время направлен был на Питера. Поначалу Питер этого не замечал, потом счел, что у него наверняка разыгралось воображение, далее старался не обращать внимания, но его все сильнее заинтриговывал этот пригожий молодой человек, чей взгляд, казалось, одаряет его этим неожиданным мерцающим вниманием. Складывалось так, что они все чаще заговаривали друг с другом, когда б это ни позволяли перерывы в репетициях, шли вместе до метро или до автобусной остановки, даже если надо было для этого заложить небольшой крюк, а в этот вечер, когда изловчились они все устроить так, чтобы вместе выпить, тратить эту возможность впустую на обсуждение покойной принцессы Уэльской они намерения не имели. Начали некий общий разговор о том, как складывается субботнее выступление. Еще стаканчик – и они заговорили о годах, которые Гэвин провел в Королевском Северном музыкальном колледже, где учился композиции и заслужил репутацию виртуоза французского рожка. Еще стаканчик – и Гэвин сказал Питеру, до чего повезло тому получить ставку в крупном лондонском оркестре, и Питер с этим согласился, однако отметил, что такое может удасться и Гэвину, и предложил ему замолвить слово, если Гэвин хочет попробовать себя в секции медных духовых. Еще стаканчик – и они заговорили о том, как Гэвин испортил себе последний курс в колледже и провалил экзамены, заведя роман с неким Никосом, юным перкуссионистом из Греции, и роман этот завершился катастрофически. Еще два стаканчика – и Питер сказал Гэвину, что уже семь лет женат, однако с женой сейчас все довольно скверно: она закрутила с кем-то, более-менее в открытую, и он, Питер, более чем уверен, что во Францию она отправилась с любовником, а не с тремя подружками. И все это время до Питера доходило, что Гэвин не пригож и не хорош собой – он красавец, другого слова не подберешь, и сильнее всего на свете желал он сейчас прикоснуться к его лицу, пройтись пальцами по очерку его щеки, ощутить грубость щетины, и пусть это было поразительное, даже ошарашивающее чувство, ничего поразительного или ошарашивающего в нем не было вовсе – оно переживалось как самое естественное. И все же, каким бы естественным ни казалось это, каким бы ни казалось желанным, Питер все равно понимал, что на такое не способен. Будь он способен на что-то подобное, он бы так и сделал, много лет назад, не меньше пяти – столько он спит с Оливией, пять лет? – а потому какой смысл, весь этот вечер – сплошная трата времени, и крепла в Питере уверенность, что домой он, как обычно, вернется один, в пустую постель, в ночь бестолковых лихорадочных фантазий…

Питие продолжалось. Постепенно сделалось темно и поздно. Питер был очень пьян, это уж точно. Он стоял на углу, прощался с Гэвином и не мог вспомнить, как он тут очутился.

– До пятницы, значит, – сказал Гэвин.

– До пятницы, – повторил Питер, покачиваясь.

– Последний рывок, – сказал Гэвин.

– Последний рывок, – сказал Питер и вдруг подался вперед и с размаху поцеловал Гэвина в губы. На секунду-другую Гэвин отстранился, но исключительно от изумления, не отвращения; через несколько мгновений он взял Питера за лицо и ответил на поцелуй – в этот раз он вышел долгим, рты раскрылись, языки прильнули друг к другу. Но вот уж пришел черед Питеру отстраниться.

– Я не могу, – тяжко дыша, выговорил он. – Блин. Не могу. Я, нахер, не могу. – И ушел прочь, не прощаясь, не оборачиваясь. Гэвин позвал его, но на улице были люди, сотни людей, и все они говорили о Диане, и Питер его не услышал.

* * *

В четыре утра, за час до рассвета, Питер раскрыл створку окна в спальне и выглянул на улицу. Он потел, был уставший и то ли похмельный, то ли все еще пьяный, а может, и то и другое. Его переполняли гнев и презрение к самому себе. Очередная возможность упущена, еще одной вероятной удаче он дал ускользнуть. Одиночество и бессильное бешенство захватили его, и то, что началось как долгий вздох в ночном воздухе, постепенно наполнилось звуком и страстью, пока наконец не превратилось в протяжное рыдание – нечто среднее между стоном эмоциональной и сексуальной неудовлетворенности и воем закупоренной ярости. Когда все кончилось, возник миг тишины, а затем, к своему стыду, Питер осознал, что его услышал какой-то прохожий – может, рабочий с утренней смены или кто-то, обезумевший от бессонницы: с другой стороны улицы донесся мужской голос:

– Понимаю, кореш! Понимаю! Мы ее убили, а? Мы ее убили. Мы все виноваты.

Питер захлопнул окно и поспешил как-то одеться. Решил, что отправится в путь.

Через два с половиной часа он был в предместьях Кихейвена. Мать с отцом все еще будут там вместе с Джеком, Эндж и их детьми – Шарлотт и Джулиэном. Странно это будет – через три дня, проведенных в Лондоне, вернуться в тот романтический старый дом, где у семьи по-прежнему вовсю отпуск. Добравшись на место, он осознал, что час слишком ранний, чтобы всех будить. Он оставил машину на прибрежной парковке над Милфордом-он-Си, и растекавшийся солнечный свет и нежный прибой погрузили его на пару часов в сбивчивый сон. Проснувшись, нашел кафе и съел круассан с двумя чашками крепкого черного кофе. Город был тих, большинство отпускников, похоже, разъехались по домам, и все вокруг было почти целиком в распоряжении Питера. Ему стало полегче, немного прояснилась голова.

На обсаженную деревьями рыхлую гравийную подъездную дорожку перед домом он вкатился в десять тридцать. Дверь была не заперта. Он вошел и обнаружил Джека за кухонным столом, брат пил чай и читал газету. Сегодняшний заголовок гласил: “ВАШ НАРОД СТРАДАЕТ – ПОГОВОРИТЕ С НАМИ, МЭМ”.

– Боже мой, – проговорил Джек. – Вы гляньте, кого ветром принесло. Ты что тут делаешь, братан?

– Ну, у меня был свободный день и занятий, в общем, никаких, – сказал Питер без особой уверенности. – Решил, жалко будет не пользоваться таким местом. Где все?

– Дети проснулись давным-давно. На пляж мы их везти не готовы, и Эндж усадила их за видео. Мама, думаю, смотрит вместе с ними.

Не тут-то было. Питер, уйдя с кухни, наткнулся на маму в прихожей, она обувалась в прогулочные туфли.

– Привет, милый! – выпрямляясь, сказала она, глаза у нее округлились, и вообще удивилась и обрадовалась она в точности так, как и ожидал Питер. – Ты что здесь делаешь? – Он выдал ей, запинаясь, то же объяснение, какое предложил Джеку, и мама сказала: – О, как здорово! Пошли, ты, наверное, устал с дороги. Давай кофе тебе налью.

– Нет, все в порядке, я в городе попил. Ты куда собралась?

– Хотела выйти ненадолго. Думала, прогуляюсь по болотам.

– Отлично, пойду с тобой.

Они отправились вместе, миновали розарий, обогнули теннисный корт и отыскали тропу, ведшую от дальней границы участка через луг – луг, заросший красным клевером, якобеей и ослинником, а за лугом их ждала узкая улочка, застроенная краснокирпичными домиками, а дальше шла основная дорога. Вскоре они уже обходили крошечную гавань Кихейвена, тем утром яхты и рыбацкие лодки покачивались на воде почти неуловимо, а морской ветер извлекал из снастей тончайшие звуки – тихий, случайный, безмерно умиротворяющий звон. Питер с мамой прошли по пешеходной дорожке, следуя ее изгибу вокруг скромного мыса – замок Хёрст и остров Уайт по правую руку, впереди ничего, кроме простора болот и синего неба. Кружили чайки. Насекомые сновали с цветка на цветок. Мэри заговорила:

– Забавно, правда? Терпеть не могу тот фильм.

– Какой фильм? – спросил Питер.

– Ту запись, которую они все смотрели. “Пиноккио”.

– Никогда не видел, – сказал Питер.

– Бабушка водила меня смотреть в войну, – сказала Мэри. – Я совсем девочкой была. И посреди фильма авианалет. Сразу после того, как его кит проглотил. Я и так-то напугалась, а тут самолеты стало слышно. Все бросились к выходам, а дальше мы побежали домой… Бежали домой впотьмах… В бабушкину руку я вцепилась намертво… Фу! Ужасно! Ни за что больше не буду тот фильм смотреть.

Они остановились, и Питер, глянув на мать, увидел, что она, вспоминая, закрыла глаза. А открыв, продолжила смотреть невидяще на длинную тропу перед ними, на обширное озеро соленой воды слева, а справа – на травянистые луга и илистые пустоши, тянувшиеся вниз к морю.

– Когда люди говорят, что в войну бывало хорошо, не слушай их вообще. Никто из тех, кто жив был, когда это все происходило, такого не скажет. Мы каменные были от ужаса – почти все время…

Они двинулись дальше и шли еще минут двадцать, пока деревянная скамейка с видом на море не оказалась слишком уж соблазнительной, мимо не пройти. Питер уже начал сдавать в любом случае – в отличие от матери, для которой нипочем были три часа на площадке для гольфа несколько раз в неделю. Мэри уселась рядом и вынула из кармана упаковку мятных шоколадок. Предложив сыну, спросила:

– Оливии все еще нет?

– Нет.

– Как жалко, что она не смогла приехать на этой неделе. Я бы повидалась с ней, мне в радость.

– Ну, я пытался ее уговорить, но…

– Я знаю, мы ей не очень-то нравимся. Но тут на пару дней всего.

Питер уже было собрался сказать: “Ну разумеется, вы ей нравитесь”, но, поскольку это было вранье, да еще и чистейшей воды, он промолчал.

– Все у вас с ней хорошо, а? – спросила Мэри.

– Само собой.

– Детей на горизонте все еще нет?

Вместо того чтобы ответить на этот вопрос, Питер просто заявил угрюмым обыденным тоном:

– По-моему, она себе нашла другого.

– Ой. – Мэри глянула по-над водой на серую рыхлую махину замка. – Ох батюшки.

– И вообще-то я уже задумываюсь, – продолжил Питер, каждое слово давалось ему со все большим трудом, делалось тяжелее на языке, – что, может, это все чудовищная ошибка. Не только с Оливией, а… со всеми моими женщинами.

Мэри сжала его руку.

– Такое случается, милый. Бог свидетель, у всех бывают ошибки. Но ты парень хоть куда. Быстро найдешь себе еще кого-то. И на этот раз она будет та самая.

– Может быть, – проговорил Питер. А затем ринулся в бездну: – Хотя не уверен, что в следующий раз будет она. Необязательно.

На низкую сланцевую стенку рядом со скамейкой присела птица. Возможно, песчанка, подумала Мэри. Птица склонила голову и повозилась в перьях на брюшке, охорашиваясь нервными тщательными движениями. На этих болотах тысячи птиц: камнешарки, черные казарки, ослепительно белые цапли – и все они искали пищу среди обширных илистых пустошей на границе с Солентом. Мэри подумала, что могла бы до конца своих дней с удовольствием проводить все время, сидя здесь и наблюдая за птицами. Она понимала, что́ ее сын пытается ей сказать, но, к своему мимолетному удивлению, осознала, что ее это не очень-то беспокоит, до такого она уже додумалась и в итоге почувствовала, как накрывает ее глубоким неожиданным покоем.

– Хотел у тебя спросить кое о чем, – сказал Питер, встревоженный ее молчанием и неспособный постичь его. – О том, что ты сказала, когда я был совсем маленький. Мы ехали в машине, все впятером. Куда ехали, не знаю. Едва ли не самое раннее мое воспоминание.

– Давай дальше, – сказала Мэри.

– Ты говорила о геях – и говорила о них так… Употребила этот оборот. Ты сказала, что они “ниже нижнего”.

Вместо того чтобы осмыслить эти слова, вместо того чтобы подвесить их в воздухе, Мэри быстро покачала головой и сказала:

– Понятия не имею, милый. Ты ж не ждешь от меня, что я вспомню, что сказала там столько лет назад. Да и столько всего поменялось с тех пор. Мы тогда через раз не знали, о чем толкуем. Мы были несведущие. Несведущие – вот какие мы были тогда. Это ж сколько лет назад…

– Тридцать, – сказал Питер.

– Ну вот! В другом мире теперь живем. Все изменилось. Все теперь другое, а? Права геев и прочий сыр-бор.

Питер улыбнулся этому обороту. Взял маму под руку и потянул к себе.

– Тебе мое разрешение ни к чему, – сказала она.

– Я знаю. Я сюда приехал не разрешения просить.

– А чего приехал тогда?

Он вздохнул.

– Не знаю. Может… за советом?.. Не знаю.

Теперь между ними повисло долгое безмолвие. Песчанка завершила свой туалет, огляделась по сторонам, быстро осмотрела окрестности и отправилась в полет. Мэри угостилась еще одной шоколадкой и предложила Питеру. Затем сказала неожиданное.

– Ты знал, что Дэвид теперь стихи пишет?

Питер нахмурился.

– Какой Дэвид?

– Дэвид Фоули. Сын Силвии. Помнишь? Ты с ним приятельствовал, когда был мальчишкой.

– О, Дэвид! Да, конечно.

– Уже две или три книги издал.

– Да, по-моему, я об этом знал. И впрямь надо бы с ним связаться.

– Надо-надо. Я его видела несколько месяцев назад. Силвия позвонила и спросила, не хочу ли я с ней на Хэйский фестиваль. Слыхал о таком? Это книжный фестиваль в Хэй-он-Уай[86]. Довольно чудна́я затея: съезжаются писатели и вслух на публику читают из своих книг, а потом их подписывают. Толком не понимаю, кому это нужно, однако народу там было немало. Ну, это я так говорю – немало. Дэвид еще с двумя людьми читал из своего сборника стихов, и толпы там особой не было, скажу я тебе. Кроме нас с Силвией, было еще, может, человек двенадцать или пятнадцать. Но Дэвид все же бодрился и читал очень хорошо, это точно. Очень отчетливо он читал, каждое слово было слышно. А потом отвел нас на кофе, и мы здорово поболтали. Приятно было разузнать, как дела. Ты знал, что он теперь преподает в университете в Киле? Английской литературе учит. Ну, на поэзии-то не заработаешь, верно? Особенно на той, какую он пишет. Я попросила его объяснить, о чем некоторые его стихи, но не скажу, что он меня особо просветил. Пролетело мимо моих ушей, как есть. Но с Силвией выдался хороший день, я давно с ней весь день не проводила, поэтому все было хорошо. Встречи с писателями устроили в маленькой школе рядом с автостоянкой. Ну и после мы прогулялись по городу – хотя смотреть там мало есть на что, чуть ли не сплошь книжные лавки – и вернулись на стоянку и уже собрались домой ехать, как я вдруг подумала, что надо бы сперва в уборную заскочить, ну и пошла обратно в школу. А там такая толпа – сроду не видала такой! Кто-то из писателей только что закончил выступать, сидел и подписывал свою книгу, и очередь обогнула чуть не половину здания. Столько было людей, что я сперва и не поняла, кто это. Пожилой дядька – в смысле, я понимаю, мы с твоим отцом в годах, но тот смотрелся еще старше, – почти лысый и с виду очень дряхлый. Я его углядела и подумала, что вроде смутно знакомый, а когда ушла в дамскую комнату, поняла, кто это. По крайней мере, мне показалось, что поняла. Но потом я подумала: “Нет, не может быть”, ну и пошла еще разок на него глянуть. И здесь уж поняла точно. Это был Кеннет. Мой старый друг Кеннет Филдинг. Знаешь, кого я имею в виду? Довольно известный журналист. Ну, он когда-то играл со мной и с твоим отцом в теннис, еще когда он за мной ухаживал, а дальше я пошла учиться в Дартфорд, и мы с Кеннетом виделись нередко. Встречались в Лондоне, ходили в театр и все такое. Кажется, смотрели “Мышеловку” в ту неделю, когда ее только начали давать, представляешь! Но боже ты мой, какой же старый и больной он стал с виду! Ужасно выглядел! Ну вот его книга оказалась в основном как раз об этом – я ее купила через пару недель. Сколько-то там было политических очерков и всякого такого – я это более-менее пролистнула, – а вот последние две главы были про рак. Я ни о чем таком понятия не имела. Ну, я подумала вроде купить книгу прямо там же и дать ему подписать, но не собралась с духом, подумала, что его это смутит – у всех на виду, но все равно потом мне выпала возможность увидеть его поближе. Мы с Силвией решили прикупить фаджа, прежде чем ехать домой, просто на дорожку, и когда возвращались из магазина, увидели его. Увидели их на самом деле, потому что с ним была его жена. Мне показалось, что она чуть моложе его – моих лет более-менее, – очень шикарная, даже, вообще-то, красивая. Он закончил подписывать книги, и она помогала ему идти по стоянке. Я мимо него вот так близко прошла – всего в паре футов, – и он глянул прямо на меня, и вид у него был такой, будто он меня узнал, или ему показалось, что узнал, или он подумал, что откуда-то должен меня знать, но ничего не сказал, и я не сказала. Честно говоря, мне интереснее было посмотреть на нее. Понимаешь, когда мы последний раз виделись – на День коронации это было, – Кеннет вроде как… ну, не знаю, как это назвать, наверное, он… сделал мне предложение или, во всяком случае… спросил, можем ли мы гулять вместе, что-то в этом духе, но я тогда уже была помолвлена с Джеффри… Ты пойми меня правильно, я не жалею, что пошла за Джеффри, он иногда меня, конечно, раздражает – это ж брак, как ни крути, то гладко, то шершаво, – и было б здорово, если б он поприятнее обращался с Бриджет, но он всегда был предвзят в этом смысле, никак не смог изжить это в себе – и было б здорово, если б… он иногда хоть чуть-чуть эмоции показывал, а не запирался со своими книжками на целый день. Когда бабуля умерла, он вообще не плакал, представляешь? Ни слезинки не проронил – по собственной матери, и то же с дедулей, столько лет назад, но, как я и говорю, мы в целом живем счастливо, притерлись хорошо, и, конечно, если б не Джеффри, не было бы ни тебя, ни Джека, ни Мартина, а я этого вообразить не могу, даже подумать не могу о таком, поэтому… Нет, никаких сожалений на этот счет, то есть не завидовала я той женщине, но смотреть смотрела на нее, секунду-другую, и про себя думала: да, на ее месте могла быть я, вся моя жизнь могла бы двинуться в другую сторону, если б я тогда на Коронации отозвалась иначе, и вот так столкнуться с ней лицом к лицу на той автостоянке все равно что увидеть… не знаю, все равно что увидеть другой вариант себя самой. Очень странно.

– Собственный доппельгангер, – сказал Питер.

– Собственный что? – переспросила Мэри, не знавшая такого слова. Питер не взялся объяснять, и она продолжила: – Конечно, она теперь одна. Бедный старый Кеннет умер через месяц или два после этого, в июле. А у меня все еще есть Джеффри, поэтому… мне ее теперь жалко, сильнее всего это чувствую…

– Может, стоит написать ей письмо, – предложил Питер, – сказать, что ты была знакома с ее мужем и сочувствуешь ей и так далее…

– Да, неплохая мысль, – согласилась Мэри. – Наверняка она сокрушается, бедная. Может, так и сделаю.

(Но письмо так и не написала.)

– Наверное, у меня была мелкая жизнь, – сказала она. – Может, выбери я Кеннета, все было бы иначе. Па всегда говорил, что однажды я сыграю на пианино в Королевском Алберт-холле. Этого так и не случилось, верно? Играю “Иерусалим” в местном ЖИ раз в неделю. Рада, что у тебя все получается. Играешь с симфоническим оркестром Би-би-си! Я всем своим друзьям о тебе рассказываю, между прочим.

– Не говори так, – сказал Питер. – Не говори, что у тебя мелкая жизнь. Она уж во всяком случае еще не кончилась. Совсем не кончилась. А когда она…

– Когда она что? – спросила Мэри и повернулась к нему, заинтригованная тем, куда повернет этот разговор.

– Я… Ну, я понимаю, это мрачная тема, но иногда я размышляю, какие у тебя получатся похороны.

– Правда? – Она смотрела на него в упор с дерзкой полуулыбкой. – И?

– Потрясающие они будут. В смысле, и ужасные тоже. Эту их сторону – скорбь – я даже попробовать представить себе не могу. Речь, разумеется, не об этом. Я о сотнях людей, которые придут, и о любви, которая будет в зале. Все друзья, все знакомые с работы. Пригласим всех, с кем ты была знакома, и все они придут, потому что очень любят тебя. Будет… настоящее чествование. Вот что мы устроим. Даю слово.

– Слово можешь давать какое угодно, – сказала Мэри в своей суховатой манере. – Но меня, чтоб порадоваться, там не будет, верно?

С этим Питер едва ли мог поспорить. И все равно видно было, что мама тронута. Не желая этого показывать, она глянула на часы и сказала:

– Пора возвращаться. Захотят, чтоб я им с обедом помогла. На обед останешься же, правда?

– Да, конечно. – Оба встали. – И спасибо, что рассказала ту историю. Думаю, я знаю… В смысле, мне кажется, я понимаю, почему ты…

И тут, впервые за долгое время, Питер обнял мать, а она обняла его в ответ. Он вцепился в нее и не отпускал, закрыл глаза и уловил быстрое, мерцающее видение – живое, как любая галлюцинация: снежинки на рукаве ее искусственной шубы, они идут в темноте по лондонской улице январским вечером, в далеком прошлом, – а затем открыл глаза и увидел дорожку, ведшую через болота, и серебристую воду, над которой перекликались чайки и кулики, а в милях от берега слышно было далекий мотор рыбацкой лодки. В остальном же все было тихо в этом вечном замершем миге.

– Делай все, что считаешь правильным, милый, – сказала Мэри, наконец выпрастываясь из объятий. – Лишь бы ты был счастлив.

6

Танец ярости для семи труб

В семь вечера в пятницу 5 сентября 1997 года Питер с Гэвином шли по лондонскому Саут-Бэнку к Вестминстерскому мосту. Дневная генеральная репетиция в тот день удалась: они дважды целиком отыграли каждое произведение, и все четверо теперь чувствовали себя уверенно. Питер с Гэвином, не сговариваясь вслух, ушли с репетиции вместе. Поужинали в ресторане возле Ватерлоо и затем выпили в баре при Королевском Фестивальном зале. Далее они собрались перейти реку и отправиться на север к Вестминстеру. И вновь не обсуждали они, что случится дальше. Квартира Питера, однако, была в другом краю. Шли они к Пимлико, где сейчас жил Гэвин – в маленькой съемной комнатке в перестроенном доме с конюшней, которым владела какая-то американская пара банкиров. Питер мог откланяться в любой момент, сесть в любой автобус на юг и доехать на нем домой. Но не стал.

– Отец у тебя, значит, на пенсии? – спрашивал Гэвин.

– Да, пять лет назад ушел. Хуже некуда для него, мне кажется. Не знает теперь, куда себя приткнуть.

– У него разве никаких увлечений?

– Он много читает. Приключенческое всякое. Кое-что из латинской поэзии иногда – он в свое время изучал классиков. И они с мамой играют в гольф. Последние двадцать лет они играют в гольф. А когда не играют, они его обсуждают. А когда не обсуждают – смотрят его по телевизору.

Гэвин рассмеялся.

– Ты, похоже, с родителями не очень близок.

– Довольно-таки близок. Дело не в том, что у вас есть общего, на самом-то деле, а? И не в том, с чем вы все согласны. Господи, ты посмотри, сколько народу…

Они переходили Вестминстерский мост и оказались в накатывавшем плотном наплыве людей, их поток двигался к Парламент-сквер и Вестминстерскому аббатству. Откуда они все взялись? Вскоре Питер с Гэвином почти остановились – вперед приходилось продвигаться, мелко семеня. Люди стискивали их со всех сторон – подростки, пенсионеры, семьи, дружеские компании и одинокие скорбевшие несли с собой открытки и плакаты с рукописными посланиями, не говоря уже о плюшевых мишках и непременных цветах. Настроение у людей в толпе было сумрачное. Все продвигались вперед едва ли не в полном молчании. Кто-то плакал.

– До чего же странно, – сказал Гэвин. – Не представлял себе, что будет вот так. Мы в таком темпе до дома будем добираться сто лет.

– Невероятно. Знаешь, сколько люди стояли в очереди, чтобы отметиться в Книге соболезнований? Шесть часов, я читал. Полстраны приехало в Лондон на эти похороны.

Когда они наконец перебрались на другую сторону реки, толпа слегка рассредоточилась и продвигаться стало легче. Тем не менее Парламент-сквер предстояло преодолевать.

– И у тебя… два брата, да? – спросил Гэвин.

Питер кивнул. Ему было неловко: никто, кроме них, не только не вел обычного разговора – никто, кроме них, не разговаривал тут вообще.

– Верно. Два старших брата.

– И какие они?

– Ну, одного зовут Мартин, он работает на “Кэдбери”.

– На шоколадной “Кэдбери”?

– Ага. Серьезный мужик, во всем держится середины. А второй – Джек, он… Не знаю, как Джека описать. Нормальный он, на самом-то деле. Ему нравится считать себя душой компании. Но в ногу со временем не ходит. Все еще зовет женщин “девчонками” и рассказывает анекдоты про ирландцев.

– Кошмарный, судя по всему. Прости, но вот так.

– Ой, да не такой уж он и плохой. Беззлобный.

Осторожно перешагнув через молодого человека и девушку, растянувшихся на тротуаре в спальных мешках, они перебрались через дорогу к середке Парламент-сквер, где возник в последние несколько дней импровизированный лагерь – вдобавок к уже организованному в Грин-парке и в Сент-Джеймсском парке. Кое-кто прямо-таки поставил палатки, а кто-то, раз ночи теплые, спал под открытым небом. Повсюду горели факелы и свечи, пронизывая своим светом тьму и придавая пейзажу дух скорбного праздника. Питер с Гэвином протиснулись мимо двух молоденьких девиц – лет по пятнадцать, не старше, – выложивших из свечек исполинскую светящуюся букву “Д”. Рядом с ними на одеяле громоздилась горка шоколадных батончиков и конфет – видимо, питание на ближайшие несколько часов. Взгляд Питера привлекла эта деталь, она показалась ему очень трогательной и укрепила его в мысли, что девочки даже на вид недостаточно взрослые, чтобы здесь быть без родителей. Но девочки решили, что он смотрит на их свечки.

– Это “Д”, – пояснила одна. – Значит “Диана”.

– А, ну да, – сказал он. – Мило. Красиво.

Двинулись дальше, Гэвин взял Питера под руку и, хихикнув, шепнул:

– А что еще это может значить-то?

– Не знаю, – отозвался Питер, вдруг почувствовав себя преступником. – “Дохлая”?

Возможно, не самая остроумная шутка, однако Гэвин выпил, а наклевывавшиеся отношения с Питером рождали в нем эйфорию, и Гэвин позволил себе всплеск визгливого хохота. Звучал он всего несколько секунд, однако довольно громко и очень заметно вклинился в приглушенный ропот лагеря вокруг. Не успели они глазом моргнуть, как коренастый хорошо одетый мужчина поднялся с земли, где сидел со своей девушкой на куске брезента, схватил Гэвина за ворот рубашки и вперил ему в лицо холодный, взбешенный взгляд.

– Над чем ты, черт бы драл, тут смеешься вообще? – Выговор отрывистый, ближние графства[87].

Гэвин вновь рассмеялся, на этот раз с нервной оторопью.

– Ты что делаешь? Отпусти меня.

– Я сказал, – повторил человек, – над чем смеешься?

– Мой друг сказал смешное, вот и все. Отпустишь ты меня уже?

– Что-то смешное? Ты в курсе, чего мы тут все собрались, гнусный ты мелкий кретин? Ты знаешь, чего мы здесь?

– Конечно, знаю.

– Тогда, блин, уважение поимей к Диане, так твою растак! – С этими словами он толкнул Гэвина на землю и зверски пнул между ног, пнул бы и еще раз, если бы не вмешалась его девушка и не сказала:

– Ладно, оставь его, этот козел того не стоит.

Гэвин некоторое время лежал, держась за пах, расплющенный болью, потрясенный. Затем Питер помог ему встать, и они, не глядя на напавшего, медленно побрели между группками людей в лагере, Гэвин прихрамывал, маясь от боли, обняв Питера за плечи. При том столпотворении, да с пульсировавшей болью три четверти мили до места они преодолевали больше часа.

* * *

Они прибыли к маленькому, очень изысканному дому в маленьком, очень изысканном квартале домов с конюшнями в самом сердце Пимлико. Хозяева, кажется, отсутствовали.

– Хозяев нет? – спросил Питер.

– Нет. Они в Штатах.

Гэвин рухнул на диван в гостиной, морщась и потирая пах.

– Хочешь, гляну? Там, может, ушиб, или отек, или еще что.

– Да иди ты, – сказал Гэвин. – Ты всерьез допускаешь, что когда первый раз увидишь мой хер, я захочу, чтобы ты мне медосмотр устроил?

Оба рассмеялись, и этот смех сам собой подвел их к долгому поцелую. А затем Питер помог Гэвину подняться в маленькую комнатку на чердаке, где они раздели друг друга, забрались в постель и, уютно переплетясь, погрузились в глубокий целомудренный сон.

7

Хаос радуг для Ангела, возвещающего конец света

Назавтра Питер проспал допоздна. Когда проснулся, место в постели рядом с ним пустовало, а из кухни внизу доносился шум некоей деятельности. Не желая заявляться неумытым и лохматым, он отыскал ванную и принял краткий душ. Затем осознал, что придется одеться во вчерашнее. Непривлекательная перспектива, но он заметил белый банный халат на двери ванной, накинул его и в таком виде отправился в кухню. Плыл заманчивый дух свежего кофе, Гэвин сооружал что-то причудливое из яиц и зеленого перца.

– Доброе утро, – сказал он, отвлекаясь от сковородки.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Питер.

– В полном порядке. Если не считать невероятную боль у меня в яйцах.

– Все еще болит?

– Хочешь в другую комнату? – спросил Гэвин. – Я включил телевизор. – Питер поначалу не понял. – Репортаж с похорон, – пояснил Гэвин. – Началось.

– О господи, – сказал Питер. – Я и забыл. Ты прав, придется посмотреть.

Прошлой ночью, слегка пьяный и очень взбудораженный, Питер толком не обратил внимания, каков был дом изнутри. Но теперь, оглядевшись, он со всей очевидностью понял, что владельцы – люди состоятельные. Питеру всегда нравились старые дома с конюшнями, он осознал, что это его увлечение (как и многое другое) восходит к его детству, когда он смотрел по телевизору фильм “Женевьев”[88] с мамой, которой старые фильмы обычно не нравились, но для “Женевьев” она делала исключение, потому что он напоминал ей о том, как она ходила в кино еще подростком, до замужества. Одну пару в том фильме играли Джон Грегсон и Дайна Шеридан, и они обитали в таком вот доме с конюшней где-то в Лондоне (возможно, неподалеку от Пимлико), и Питеру их дом всегда казался воплощением богемного блеска. В ту пору, казалось, пара, живущая на скромные доходы одного человека, могла позволить себе купить такой дом и жить в нем довольно удобно. В наши дни такое место обойдется по крайней мере в миллион фунтов. А то и больше. Все тут было маленькое, однако антикварная мебель, оригиналы картин по стенам, роскошные рельефные обои, пижонистая стереосистема, причудливое освещение, включавшее в себя всевозможные сочетания потолочных ламп и торшеров, – все указывало на то, что здесь приложил руку эксклюзивный и дорогостоящий интерьерный дизайнер. Питер устроился на низком и миниатюрном, тем не менее очень уютном диванчике, который из-за малой площади комнаты располагался всего в нескольких футах от телеэкрана. Камеры Би-би-си уже, похоже, нацелились на похоронный кортеж, въезжавший в ворота какого-то лондонского парка. На миг Питеру подумалось, что комментатор – кем бы ни был – задремал, поскольку слушать было нечего, лишь однообразное цоканье лошадиных копыт по мостовой; гроб ехал мимо невообразимых толп безмолвных скорбящих, выстроившихся вдоль улицы.

– Что там происходит? – спросил Гэвин – прихрамывая, он нес из кухни две чашки кофе.

– Мало что.

И тут Дэвид Димблби[89] заговорил. Голос его был очень тих и задумчив. Поначалу он, казалось, произносил лишь обрывки фраз, а не полные предложения.

“Кортеж… движется медленным шагом вдоль южной стороны Гайд-парка… Въехал в Ворота Королевы, приближается к Воротам Александры, далее на восток, параллельно с Роттен-роу… где нередко сама Принцесса каталась верхом… далее к Гайд-парк Корнер… Алберт-холл поодаль… куда сама Принцесса совсем недавно ходила послушать, как поет на одном из ее любимых благотворительных событий Паваротти… Все в черном”.

– Очень хорошая акустика в Алберт-холле, – заметил Гэвин.

– Согласен, – сказал Питер. – Лучше, чем в Королевском Фестивальном, на мой вкус.

“Здесь же, в Гайд-парке, она слушала под проливным дождем тот знаменитый концерт трех теноров с Паваротти… И здесь в двадцать с лишним рядов выстроилась теперь толпа”.

– В двадцать рядов! Боже.

– Ого-го, скажи? В смысле, мы всю неделю знали, что будет ого-го, но это… ОГО-ГО.

Камеры переключились на само Вестминстерское аббатство.

“Здесь, в Вестминстере, ворота аббатства только-только открываются, и первые члены паствы заходят через Западную дверь… За прошедшую неделю искали друзей Принцессы, людей, знакомых с ней в связи с ее работой, и спрашивали их, смогут ли они явиться сегодня… Но есть и миллионы других – тех, кто выстраивается вдоль маршрута кортежа, и как раз они, возможно, истинная паства…”

– Это очень демократичный взгляд, – заметил Питер. – Может, все и впрямь меняется.

– Народная принцесса, как грится, – произнес Гэвин не совсем уж в насмешку. – Давай, завтрак готов. С такой скоростью они ее до аббатства везти будут долго.

* * *

Гэвин делал поправку на неопытность Питера, однако вечно ждать он не мог. После завтрака, пока они смотрели саму погребальную службу, он сел на диван поближе к Питеру. Недвусмысленно осознавал, что под белым банным халатом у Питера никакой одежды. Эта мысль возбуждала его нешуточно. Гэвин потянулся к бедру Питера, как раз когда комментатор Би-би-си объявил:

“А теперь премьер-министр Тони Блэр прочитает Гимн любви из Первого послания коринфянам”.

Тони Блэр взошел на кафедру и начал читать заданный фрагмент из Библии. Читал он умело, размеренно, высокопрофессионально.

“Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая или кимвал звучащий”[90].

Гэвин осторожно взялся за полу халата на Питере и отвел ее в сторону. С нетерпением взглянул на обнаженные гениталии Питера и опустил на них ладонь.

“Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто”.

Питер уловил прикосновение руки Гэвина у себя между ног и почувствовал, как рывком встает член. Гэвин начал гладить его, а Питер завороженно смотрел вниз.

“И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы”.

Гэвин на миг остановился. Соскользнул с дивана, опустился на пол, встал на колени перед Питером. Развел Питеру ноги и подался головой вперед.

“Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит”.

Гэвин разомкнул губы и принял вставший и набухший член Питера в рот. Принял в самую глубину глотки и стал сосать его весь, медленно и нежно.

Тони Блэр продолжал:

“Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится. Ибо мы отчасти знаем и отчасти пророчествуем”.

Питер закрыл глаза и сполз чуть ниже, подав промежность к Гэвину. Ему казалось, что он потеряет сознание от удовольствия. Никогда прежде не переживал он ничего столь прекрасного.

“Когда же настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится”.

Гэвин теперь сосал сильнее, голова его ходила вверх-вниз.

“Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем, то оставил младенческое”.

Питер уловил глубоко в теле, как начинает вскипать оргазм.

“Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицом к лицу”.

Ощущение окрепло, Питер заерзал и исторг беспомощный стон.

“Теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан”.

Наконец Питер кончил, выгнув спину, подавшись вперед бедрами и вскрикивая от счастливого высвобождения. Гэвин не двигался, неподвижно держа его во рту, Питер же зажмурился, и сила оргазма запустила у него в мозгу бешеный карнавал образов, словно сомкнутые веки стали экраном, и в пустоте того экрана высветилось ярчайшее, ослепительнейшее световое представление. В этот исступленный миг он подумал, что видит карнавал фейерверков, хаос лучей и вспышек, даже…

“А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше”.

…сплетение радуг.

8

Хвала бессмертию Иисуса

В церкви на юго-западе Лондона два музыканта играют завершающие такты Quatuor pour la fin du temps Оливье Мессиана. Эта часть произведения – Louange à l’immortalité de Jésus – пылкий поэтический дуэт скрипки и фортепиано, невероятно требовательный к скрипачу. В конце мелодия угасает до едва слышного пианиссимо, и последняя нота на самом верхнем краю скрипичного регистра тает в ничто, в небытие, словно душа усопшего человека испаряется и уплывает в небеса. Тишина, следующая за этой финальной нотой, длится почти минуту, пока Питер и Кьяра сидят, напряженные и неподвижные, с закрытыми глазами, все еще замкнутые во вселенной музыки, пока публика постепенно не расслабляется и, возвращаясь из едва ли не зачарованного состояния, не разражается аплодисментами – поначалу осторожными и рассеянными, а затем громкими, долгими, восторженными; слышны ликующие голоса и крики “Браво!”. Четверо музыкантов улыбаются и поглядывают друг на друга, переполненные чувствами, словно не веря, что довели этот труд до конца, этот путь, который, казалось, занял месяцы или даже годы, а не пятьдесят пять минут, истекшие на самом деле. Питер перехватывает взгляд Гэвина, сидящего возле фортепиано, и они смотрят друг другу в глаза, а аплодисменты не смолкают, все гремят и гремят.

* * *

В тот же самый миг в гостиной некоего просторного, удобного, однако безликого дома в квартале, застроенном одинаковыми домами, в ближайшем предместье Реддича в Средней Англии человек подает жене чашку чая.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает Джек.

– Лучше, – отвечает Энджела. – Думаю, все теперь чувствуют себя получше – после похорон. Было очень…

– Катарсично? – говорит Джек.

– Именно, – говорит Энджела. – Нам всем надо было выпустить это из себя, а? Проводить ее как полагается. Поплакать хорошенько.

Они пьют чай в задумчивом, почтительном молчании. Затем Джек говорит:

– Помнишь, какой юной и невинной она смотрелась в тот день, когда выходила замуж?

– Я не видела свадьбы, – откликается Энджела.

– Видела. Ты ее смотрела со мной в доме у моего брата.

– Нет. Меня здесь тогда даже не было. Я уезжала из страны.

– Ах да, точно, – говорит Джек. Там был кто-то другой. Боже, она! Как ее звали? Полин? Полина? Патриша, вот как. До чего же жалкая, унылая штучка она была. Он быстро меняет тему: – Я просто подумал, до чего поразительное преображение случилось с тех пор – за последние шестнадцать лет. Из ничего в… такое.

– Диана едва ли начинала с ничего, – говорит Энджела.

– Я понимаю, она из аристократии, конечно, но она же просто воспитательницей в детском саду была, верно? Когда они познакомились. Просто обычная воспитательница, делает свое дело. О ней никто слыхом не слыхивал. А теперь… Звезды со всего света. Миллионы людей на улицах. Поневоле задумаешься… ну, что можно добиться всего, вообще всего, если по уму все делать?

Энджела кивает.

– Да, наверное, задумаешься.

– Мне кажется, чтобы ее жизнь имела смысл, нам всем стоит усвоить этот урок. Что мы можем добиться чего угодно.

– Да, согласна, но… что ты хочешь сказать, Джек?

Джек глубоко вдыхает.

– Думаю, нам надо обналичить наши пенсионные сбережения, обналичить премиальные бонды, выставить это место на продажу и подать заявку на тот дом. Тот, который под Бьюдли, с бассейном и конюшней.

Энджела ставит кружку и тянет Джека в восторженные объятия.

– Да, давай, – говорит она. – Этого она бы и хотела.

* * *

В тот же самый миг в саду некоего дома в Борнвилле сидит на скамейке супружеская пара и разглядывает россыпь игрушек и книг, оставленных на лужайке их детьми, – те уже ушли в дом. Супруги никак не найдут сил, чтобы все это собрать.

– Помнишь, – говорит Мартин, – как мы все смотрели ту свадьбу?

– Конечно, – отвечает Бриджет. – В том съемном домике в Пайн-Гроув. Всех позвали. То еще испытание, если мне не изменяет память.

– Пришла та милая пара, с индийскими закусками, и никто не хотел их есть.

– Ну, в этом суть твоей семьи…

– Сегодня иначе было, впрочем, – как дума-ешь?

– Да. Мы впятером, и всё. Куда приятней.

– Я не об этом, – говорит Мартин. – Я о самом событии. Ты, понятно, циничнее к этому относишься, чем я, но в некотором смысле эти похороны были что-то с чем-то.

– Ну, пожалуй, впечатляет, – говорит Бриджет, – что кто-то смог все это устроить всего за неделю.

– Но вдобавок, – говорит Мартин, – и королевская семья участвовала. Они не хотели. Они не хотели, чтобы это все вообще состоялось. Но им в конце концов пришлось. Верхам пришлось уступить. Случалось ли такое раньше хоть раз? Она их вынудила.

– Их народ вынудил.

– Да, конечно, – говорит Мартин. – И это доказывает, что перемены действительно возможны.

Бриджет знает своего мужа достаточно хорошо, чтобы заподозрить: это лишь предисловие к какому-то заявлению. Интересно, не тот ли сейчас редкий случай в его жизни, когда он что-то решил.

– К чему это ведет, интересно? – говорит она.

– Шоколадная война закончится и уйдет в прошлое через пару лет, – говорит Мартин. – Думаю, самое время мне тогда уйти с “Кэдбери”.

– И?

– И, возможно, выдвинуться в Европейский парламент.

– В смысле, попытаться стать членом Европарламента?

– Да. Как эта система устроена, я толком не знаю. Наверное, надо найти кого-то, кто меня выдвинет…

– Когда ближайшие выборы?

– Через два года. А что, тебе эта затея совсем не нравится?

Бриджет затихает, вид у нее очень задумчивый.

– Представь, – продолжает он. – Я в Брюссель мотаюсь уже четыре года. Я понимаю, как оно там все.

– Я в курсе.

– Ну конечно, в курсе. Ты мне на каждом этапе помогала. Читала все доклады и черновики резолюций, ты меня сопровождала юридически, помогала составлять презентации. И с учетом всего этого можешь ли вправду сказать, что есть кто-то, кто знает ходы-выходы этих процессов лучше, чем я?

– Могу, – говорит Бриджет. – Я. По тем же самым причинам.

Мартин ошарашен.

– В смысле?..

Бриджет улыбается.

– Когда они смогут наконец вернуться в Европу, – говорит она, – ты понадобишься твоей компании, Мартин. Понадобишься сильнее прежнего. Сейчас их бросать нельзя.

– То есть в парламент мне не надо?

– Нет, – отвечает Бриджет. – Однозначно нет. А вот мне, может, и да.

* * *

Позднее, в пабе на юго-западе Лондона, “Трио Коффрини” и приглашенная кларнетистка Камилль, а также временный помощник Гэвин сидят за столом, выпивают и празднуют успех концерта. На большом телеэкране в глубине паба Би-би-си показывает запись ключевых эпизодов погребения Дианы в программе “Прощай, народная принцесса”. Среди остальных выпивающих очень многие все никак не выберутся из коллективной печали и сосредоточенно смотрят запись. Время от времени поглядывают на воодушевленных музыкантов в углу, пытаясь устыдить их неодобрительными взглядами, чтоб те притихли.

Примерно в 22:45, незадолго до закрытия, встает первый вознамерившийся уйти. Это Питер. Пока он собирает вещи – в том числе футляр со скрипкой, – встает и Гэвин, отводит Питера в сторонку.

– Погоди-ка, – говорит он. – Ты разве не ко мне домой пойдешь?

– Оливия вернулась из Франции, – отвечает Питер. – Пару часов назад. Надо бы домой, повидаться с ней.

Гэвин смотрит на него, ждет некого продолжения, некой уверенности, некого обещания.

– Нам многое предстоит обсудить. – Только это Питер и произносит, а затем прощается со всеми и в суматохе смущенных объятий и рукопожатий покидает паб. Гэвин встревоженно провожает его взглядом, смотрит, как Питер исчезает за дверью.

* * *

Наконец, в доме на полпути вверх по Роуз-Хилл на задворках Бирмингема – в доме, который теперь стал слишком велик для тех двоих, кто в нем по-прежнему обитает, – Мэри Агнетт дремлет перед телевизором. Чуть позже десяти вечера она резко просыпается, смотрит на часы на каминной полке и понимает, что проспала почти два часа. Когда засыпала, показывали исполнение “Реквиема” Форе с лондонского “Промса”[91]. Теперь она видит на экране Мерил Стрип, облаченную в “сафари”, – та бродит в иссушенном африканском пейзаже[92]. Мэри ищет взглядом пульт, выключает телевизор.

В доме почти полная тишина. Из Кихейвена они вернулись вчера, и Мэри пытается приспособиться – приспособиться к одиночеству после того, как несколько драгоценных дней побыла в окружении сыновей и внуков. Конечно, она не вовсе одна. С ней, как обычно, Джеффри – хоть какое-то утешение. Сказать ей, может, он имеет мало что, и времени они проводят в одной комнате немного, но она всегда чувствует его присутствие, и так лучше, чем жить одной в пустом доме. Хуже этого нет.

В доме почти полная тишина, и все же не совсем. Мэри встает с кресла и отправляется к кухне, но по пути слышит сверху странный шум. Шум в самом деле такой странный, что поначалу не получается его определить, а затем ей от него становится не по себе. Словно там какое-то животное – какое-то беспокойное животное, заперто и пытается выбраться. Слышатся поскуливание и шорохи. Мэри встревоженно взбирается по лестнице и замирает на площадке. Шум доносится слева, из комнаты, которая прежде была спальней Мартина, а Джеффри приспособил ее под свой кабинет. Теперь эти звуки слышны вблизи, и они ужасны: это чудовищные сдавленные рыдания, каких она прежде не слышала никогда. Она толкает дверь:

– Джеффри?

Он сидит перед переносным телевизором, сложившись пополам, ладони прижаты к глазам. На экране – сцены похорон принцессы Дианы. Плечи Джеффри подергиваются, его сотрясает долгими судорожными всхлипами. Мэри берет его за руки, бережно отнимает их от его лица и видит, что глаза у него красны и опухли, щеки блестят от слез, рот кривится в бесстыдной застывшей ухмылке горя. Джеффри рыдает как младенец. Слезы струятся потоками – слезы, каких не пролил он ни по отцу, ни по матери, слезы, какие ничто другое, случавшееся с ним, с Мэри или с детьми за семьдесят лет, не исторгло из него ни разу.

Событие седьмое

75-я годовщина Дня победы в Европе

8 мая 2020 года

1

Воскресенье, 15 марта 2020 года. Утро

Питер спал плохо. Его до странного вывели из равновесия рассказы матери о Дне победы, о Долл и Сэме, о Карле Шмидте и все прочие истории, всплывшие следом, все воспоминания, какие разбередила она за долгий непривычный вечер их разговоров о прошлом. Гэвин! Сто лет не думал он о Гэвине. Тот их опрометчивый и все же блаженный романчик продлился всего несколько месяцев. Далее случились другие мужчины, четыре или пять, а затем отношения с Тедди, что растянулись на десять с лишним лет и принесли Питеру столько крепкого счастья, сколько он не знал прежде и не рассчитывал познать. Но с тех пор – ничего.

Проснулся Питер в 6:15 воскресным утром, но Мэри встала раньше. Он обнаружил ее в кухне – мать перебирала громадную гору писем, преимущественно рекламных, какие-то лежали распечатанные, какие-то нет. Кипела вода, готовая к первому из, без сомнения, нескольких десятков чайников чая в этот день. Чуть погодя Мэри нашла то, что искала.

– Хотела тебе показать вот это, – сказала она. – Вчера вечером вспомнилось. Что скажешь? Пойти мне?

Она протянула ему письмо от некоей миссис Хассан из Попечительского фонда Борнвилла. Письмо посвящено было планам фонда на празднование Дня победы в Европе. “Мы списываемся со всеми, кто жил в Борнвилле во время первого празднования, – писала миссис Хассан. – К сожалению, вас осталось не очень много! Не желаете ли присоединиться к уличным торжествам на Бёрч-роуд, где Вы, насколько я понимаю, жили в 1945 году, и поделиться Вашими воспоминаниями с нынешними обитателями улицы? Уверена, заинтересуются и газеты, и даже, возможно, местная радиостанция”.

– Конечно, – сказал Питер. – Почему бы и нет?

– Ты считаешь? Значит, может, надо сходить. Я об этом подумывала. Хотела твоего совета.

Такое теперь было у них в порядке вещей – с тех пор, как умер Джеффри, Мэри не способна была принять даже малейшее решение, не посоветовавшись с сыновьями, особенно с Питером. Через несколько месяцев ее вдовства они с изумлением обнаружили, до чего эта сильная, подвижная женщина много в чем беспомощна. Она ни разу в жизни не заправляла сама автомобиль и не снимала деньги в банкомате – им пришлось пошагово выполнить с ней эти процедуры. Это сыновья выступили с предложением завести для компании кота, но для того, чтобы сходить с ней в питомник, выбрать котенка и даже определить ему кличку, потребовался Питер. (Он до сих пор сомневался, того ли кота выбрал, поскольку Чарли оказался застенчивым нелюдимым животным с припадками гнева, хотя в недостаточной приверженности хозяйке упрекнуть его было нельзя.)

– Но как я туда доберусь? – спросила Мэри.

– Наверное, пришлют за тобой машину, – сказал Питер.

Мэри кивнула, но Питер видел, как, стоило заикнуться об этой практической трудности, по маминому лицу пробежала туча. Полтора года назад врач сообщил ей, что водить машину ей больше нельзя. Он уведомил об этом АВТД[93], и ей пришлось сдать водительское удостоверение, которым владела шестьдесят с лишним лет. Мэри ужасно расстроилась и среди многого прочего за это была обижена на свою аневризму – вдобавок к тому, что аневризма ее, вероятно, однажды убьет.

2

Воскресенье, 15 марта 2020 года. День

Забронировать билеты на прямой рейс из Лейпцига Сузанне не смогла ни для нее, ни для него. Обоим пришлось пересаживаться во Франкфурте, и именно там, в каком-то аэропортовом кафе, они выпили напоследок по чашке кофе.

– Кажется, нам повезло, что тут пока все открыто, – сказал Марк. – Кофе выпить скоро негде будет.

– Правда? Ты так думаешь? – спросила Лорна. – В Британии всех запрут?

– Конечно. У меня в Шотландии три концерта стояло по плану. За последние пару дней все отменились.

– Но мы еще поиграем вместе, правда же?

– Само собой, я надеюсь. И еще запишемся.

Это были последние слова, которые Марк сказал ей, перед тем как объявили рейс в Эдинбург. Прежде чем скрыться с глаз, у своего выхода на посадку – где его громадная туша нагнала страху на других пассажиров, – он обернулся, улыбнулся и помахал ей, и сердце у Лорны зашлось от нежности. Они не увидятся больше года, и еще дольше не выпадет им сыграть концерт. Марк переживет коронавирус, но последствия окажутся затяжными и ужасными: тремор в руках столь сильный, что он не сможет играть на гитаре, одышка такая тяжкая, что без чужой помощи он не сможет пройти и нескольких ярдов, а умственные осложнения до того серьезные, что он не вспомнит почти ничего ни из двадцати пяти дней своей медикаментозной комы, ни даже имен или лиц персонала, ухаживавшего за ним. Некоторое время он не будет помнить ничего из этого, хотя станет утверждать, что у него, как ни странно, сохранилось алмазной точности воспоминание: Лорна с закрытыми глазами, ее восторженное нездешнее лицо на их гамбургском концерте, когда она исполняла соло на контрабасе, и даже более ярко окажется ему памятен тот великолепный шницель, поданный счастливым поздним вечером в “Кафе Энглэндер” в Вене.

3

Вторник, 17 марта 2020 года

Он почти добрался до Бетус-и-Коид, когда дождь перешел в град, а град – в снег. Тут-то он и решил, что ехать через горы было ошибкой. Думал, на этом маршруте попадутся живописные пейзажи. Летом – возможно. Но не в середине марта, когда дневного света осталось меньше чем на час. Ужасный выбор он сделал.

Снег усилился, когда начался спуск к Англии, а Сноудония осталась позади. Видимость была чудовищная, и вел он со скоростью миль двадцать пять в час, вытягивал шею вперед, вглядываясь через лобовое стекло, страшился слететь с дороги или даже врезаться в заблудившуюся овцу. Когда добрался до низин в долине реки Ди, мело уже поменьше, он вымотался и хотел перевести дух.

В Хлангохлен прибыл в девятом часу. Совсем не зная города, несколько минут вел машину бесцельно, пока не выехал на берег реки и не увидел за ней паб, с виду теплый и радушный. Назывался паб “Кукурузная мельница”.

* * *

Дэвид заказал себе тоник, хотя нужно было ему что-то покрепче. Склонялся к тому, чтобы тут остаться на ночь, если получится, и устроиться со стаканом-другим виски. В пабе было не слишком людно. Уже ползла по стране эта неприятная настороженность, жутковатое ощущение злого рока и неопределенности, в ответ на что люди начали отсиживаться дома. А если и выходили наружу, брали с собой причудливое снаряжение – хирургические перчатки, бутылки антисептика. Больше не обнимались при встрече – вместо этого стукались локтями. Казалось, обычный человеческий контакт стремительно становился запретным.

Здесь, в “Кукурузной мельнице”, впрочем, немногочисленные посетители все еще казались довольно расслабленными. Не считая одиноких выпивавших, главными гостями основного бара показались четверо за одним столиком, трое мужчин и женщина, – судя по их разговору, давние друзья. Говорили они громко, и не слышать их беседу было невозможно, однако Дэвид все же не прислушивался, он размышлял о своем посещении Бэнгорского университета, о том, как нервничала аспирантка, – Дэвид был ее внешним рецензентом – о характерной неловкости самой защиты с непривычным беспокойством при прощании, что кто-то в зале, вероятно, заражен и, кто знает, может, передал вирус другим. Профессор Строн, руководитель диссертационной работы, был человеком нездоровым: под семьдесят, тучный астматик. Каковы его шансы, подцепи он это? Говорят, вирус препятствует дыханию. Что похоже, будто кто-то сидит у тебя на груди или легкие наполняются водой. Дэвид содрогнулся. Он последнее время и сам не в лучшей форме. Пора начать делать набор упражнений, он это откладывал уже несколько месяцев. Пора откопать беговую дорожку, тренажер, заваленный грудой всякого барахла в гараже.

И вот тут-то он и услышал имя – имя, ему знакомое. Он глянул на столик той четверки и осознал, что они празднуют что-то, и праздник связан с известным ему человеком. Один из четверых был чувствительно моложе остальных – тридцать с чем-то, прочие же смотрелись лет на двадцать с лишним старше, – и друзья хлопотали вокруг него. Они купили бутылку шампанского и то и дело подливали ему в бокал. Оказалось, что он вроде бы журналист – как и кто-то из его друзей, судя по всему, – и он попал в короткий список на какую-то награду за цикл публикаций. Как раз название награды и привлекло внимание Дэвида.

– Премия Кеннета Филдинга, – сказала женщина. – Вот это престиж, это я понимаю. Есть чем гордиться.

– Честно говоря, я о нем только сегодня узнал вообще, – сказал один мужчина. – Должно быть, я очень невежествен.

– Когда я, совершив ошибку, уехала в Лондон, – продолжила женщина, – и работала в одной там газете, которую предпочла б не называть, он был единственным из всех, кого я там знала, кто походил на человека.

– Ну, это не очень высокая планка все же, а, Шонед?

– Нет, не очень. Я так скажу: возьмите любое чудовищное представление об этих людях, умножьте на десять, возведите в квадрат, умножьте еще на тысячу – и все равно и близко не будет к тому, до чего абсолютное говно они там.

– Но наш-то Кен был святым в человеческом обличье, а?

– Я такого не говорила. Он был широких взглядов, вот и все. В смысле, это вроде как первым делом в журналисте обязано быть, но уверяю вас, все не так. В жизни не встречала более зашоренной узколобой публики, чем эта шваль.

– Все еще ранит пережитое, я гляжу.

– Был там материал, который я очень хотела издать. У меня тогда насчет Эм-эй-си шлея под хвост попала, хотелось что-то в связи с ними сделать, вкопаться в их историю, найти не только то, чем они занимались, но и за что боролись…

– Уверен, главный редактор тебя за это полюбил как родную. Немудрено, что ты не протянула долго.

– Ага, они, очевидно, на пушечный выстрел к этой теме подходить не хотели. А вот он мне помог. Кеннет Филдинг. Дал мне денег поработать несколько недель. Даже съездил со мной пару раз. Весь тот материал у меня до сих пор лежит где-то. Штука в том, что он был… честным. – Употребив это слово, она примолкла, отдавая ему должное. – Да, вот как я о нем сказала бы. Знаете, как говорят о честной английской игре? Так вот, она существует. Просто встречается невероятно редко…

– Боже мой, вы слыхали это, ребята? Она перешла на другую сторону. Шонед стала английской националисткой.

– Ну, за тебя, Хэрри, – повернулась она к своему молодому коллеге, не обращая внимания на насмешки. – Попасть в короткий список такой премии – невероятная вещь. “За журнализм в поддержку общественной справедливости”. Блестяще. Этим ты, несомненно, и занимался. А также оставил не у дел скольких-то землевладельцев. Будем надеяться, жюри… Да, чем могу помочь?

Она обращалась к мужчине, подошедшему к их столику и вставшему рядом с ней.

Поначалу имя Кеннета навело Дэвида на мысль подойти и представиться. Он собрался сообщить им, что и ему довелось общаться с Кеннетом Филдингом – незадолго до его смерти, в зеленой комнате[94] Хэйского фестиваля 1997 года. В тот вечер они втроем (жена Кеннета была с ними) провели вместе очень оживленные и довольно пьяные несколько часов в ближайшем ресторане, а затем в каком-то пабе, если ему не изменяет память. Но это ладно. Теперь же, казалось, у него возникла еще более личная причина заявить о себе.

– Вас зовут Шонед, верно? – спросил он.

Женщина кивнула.

– Кажется, я вас помню, – сказал Дэвид. – Кажется, мы с вами уже встречались. Давным-давно.

– Возможно, – отозвалась Шонед. – Я встречаюсь много с кем.

– Это было в нашем детстве. У вашего отца была ферма под Хланбедром? И он ее сдавал отпускникам?

– Верно.

– Поразительно. Я там был. Помните меня? Дэвид?

Судя по всему, нет.

– Там сотни людей перебывали за годы, – сказала она. – Вы ж не ждете от меня, что я всех помнить буду?

– Но мы играли вместе. Мы вас брали с собой в поездки.

Она пожала плечами.

– Вы даже предлагали мне на вас жениться.

Тут друзья Шонед, с интересом слушавшие Дэвида, разразились хохотом.

– Ну, теперь-то мы слышали всё на свете, – сказал Хэрри.

– Мы все знали, что рано или поздно кто-то да подаст на тебя в суд, Шонед. Но нам и в голову не приходило, что подадут за нарушение обязательств.

Тут все опять рассмеялись. Дэвид забеспокоился, что смысл происходящего потонет в веселье.

– Я написал рассказ, – продолжил он, в последний раз попытавшись растормошить память Шонед. – Он назывался “Подводная деревня”. Вы сказали, что не читали ничего хуже.

Услышав это, Шонед совершенно переменилась в лице. Медленно поставила бокал с шампанским и всмотрелась в Дэвида, отыскивая в его чертах хоть какое-то сходство с тем мальчиком, с которым была мимолетно знакома тогда, в конце шестидесятых. Но лицо его – палимпсест, и под чертами мужчины поздних средних лет она с трудом, но смогла разглядеть память о том юном, наполовину исчезнувшем человеке.

– Боже всемогущий, – произнесла она. – Да. Вы Дэвид. Сын Томаса.

Таков был эмоциональный накал того мига, что Дэвиду не пришло в голову удивиться, с чего она помнила еще и имя его отца.

– Ух, – сказал он. – Невероятно. Не возражаете, если я к вам подсяду? Можно вас всех угостить выпивкой?

– Конечно, можно, – сказала Шонед. – Нам бы еще бутылку шампанского, будьте любезны. Поприличнее, а не это барахло, которое Эйдан купил. И прихватите себе бокал, если желаете.

Решив эту задачку и перебравшись к ним за столик, Дэвид втиснулся рядом с Шонед, и они, пока остальные трое болтали между собой, быстро обменялись резюме последних пятидесяти лет. Истории их оказались довольно схожи: оба в разводе, у обоих по одному ребенку. Дочь Дэвида Эми, которой было двадцать с чем-то, жила с матерью в Австралии. Сын Шонед Рис учился на первом курсе в Манчестерском университете. За вычетом ее краткого заигрывания с английской прессой в начале 1990-х Шонед постоянно работала в Уэльсе и сейчас писала статьи для “Дейли пост”. Дэвид числился на факультете английского языке в Киле и недавно получил полную профессорскую ставку. Седьмой сборник его стихов “Дыхание камня” недавно увидел свет и встречен был с теплом.

– Ты, значит, продолжил писать, – сказала Шонед. – Моя критика твоего рассказа желания у тебя не отбила.

– Она меня расстроила вдрызг, – сказал он. – Одно из худших воспоминаний детства. А ты совсем ничего, кроме этого, не помнишь о нас, когда мы у вас гостили?

– О, теперь-то я очень отчетливо все помню, – ответила она. – Особенно твоего отца. Ты, как выясняется, очень похож на него внешне.

Дэвид печально улыбнулся и проговорил:

– Он умер.

Что-то в том, как он это сказал, навело Шонед на мысль, что речь не о давнем событии.

– Соболезную.

– Всего три недели назад. Похоронили на прошлой неделе.

– Ой. – Она положила ладонь ему на руку и сжала ее.

– Он дожил до очень солидного возраста. Жаловаться не на что. Девяносто четыре! Жил у моей сестры невесть сколько, а два года назад перебрался в дом престарелых. Сознание потихоньку отказывало, но физически, как нам казалось, был в хорошей форме, поэтому его смерть – некоторое потрясение. Очень внезапно. Сказали, воспаление легких. – Дэвид отхлебнул шампанского и добавил, подумав: – Вообще-то третий случай в их заведении.

Шонед осмыслила сказанное, но напрямую никак не откликнулась. Впрочем, это, казалось, направило ее мысли на пандемию, и, оглядев паб, она сказала всем сидевшим за столом:

– Ну что, ребятки, скоро ль закроют это место, как считаете?

– Я и не предполагал, что пабы закрываются, – сказал Эйдан.

– Так и незачем. Но если Борис “рекомендует” людям держаться от пабов подальше, дела у пабов пойдут так себе в ближайшем будущем, ну?

– Типичное фуфло его – вот это вот. “Рекомендует” он, ага. Нам что посерьезнее скоро потребуется, если учесть Италию.

– Мне все еще не верится, – сказал Хэрри, качая головой.

– Что европейские страны вводят локдаун, в смысле?

– Нет, не верится, что это он, – ответил Хэрри. – Не верится, что он у руля, когда все это происходит.

– Дело вот в чем, – начал объяснять Эйдан, обращаясь к Дэвиду, – у этих мест есть кое-какая история, связанная с мистером Джонсоном. В 1997-м он тут избирался. Естественно, мы его послали куда подальше. Несколько месяцев назад он тут появился в своей должности премьер-министра, ни много ни мало – премьер-министра! – и взялся рассуждать о клятом этом своем состряпанном предложении о Брекзите (на валлийском, должен добавить, – вернее, на его чудовищной версии валлийского), и имать меня, если на сей раз оно не сработало. Впервые в истории Южный Клюид сдался тори. И, кстати, у меня есть отчетливое воспоминание о том, что эта вот мадам, – он указал на Шонед, – как-то раз сказала, что отсосет мне, если местные проголосуют за консерваторов. И до сих пор не сдержала слова.

– Мечтай, Эйдан, – сказала Шонед. – Мечтай.

– Справедливости ради, – заметил Хэрри, – ставка представлялась очень надежной. Никто из нас не думал, что такое случится.

– Уж конечно, – сказал Эйдан, осушая свой бокал. – Но вот поди ж ты, случилось. Последние времена, это точно.

* * *

Лежа без сна в два пополуночи, Дэвид размышлял о том, сколько всего может измениться за несколько часов. Совсем недавно он с трудом пробирался сквозь сгущавшийся снег где-то у Бетус-и-Коэда, думая только о том, доберется ли до дома целым и невредимым и что ему сунуть в микроволновку по приезде – лазанью или куриное джалфрези. Теперь же он лежал в постели рядом с Шонед, сливочный свет уличного фонаря сочился сквозь занавеску и мягко озарял верхнюю часть ее тела – великолепную округлость плеча, изящную ложбину между плечом и бедром. Не в силах удержаться, он изогнулся и оставил бережный поцелуй у нее на пояснице. Кожа ее была невероятно мягкой и теплой. Почувствовав поцелуй, она тихонько заурчала от удовольствия, завозилась и повернулась к нему. Обняла его и потянула к себе, пока лица их не соприкоснулись.

– Не очень-то у нас тут с социальным дистанцированием, а? – прошептала она.

– Чудовищное пренебрежение правительственными рекомендациями, – согласился он.

– Ну, муштровать нас у нас же дома они не могут.

– Пока что.

* * *

– Хотела попросить тебя кое о чем, – сказала Шонед Дэвиду позднее. – Об одолжении, если угодно.

Готовый вновь уснуть Дэвид отозвался не раздумывая:

– Конечно. Все что хочешь.

– Речь о твоем отце.

– О моем отце?

– Я понимаю, это для тебя сейчас болезненная тема, но… Наверное, он оставил после себя что-то. Какие-нибудь бумаги, такое вот?

– Да, конечно. Это все у Джилл.

– Ты собирался в них покопаться?

– Возможно, да, в ближайшие месяцы.

– Ну, если найдешь что-то, на твой взгляд, интересное для меня… поделишься?

Вопрос оказался до того неожиданным, что Дэвид удержался на кромке сна. Он приподнялся на локте.

– Что?

Шонед повторила просьбу, но понимания возникло даже меньше, чем в первый раз.

– Погоди минутку, – сказал Дэвид. – Мы о моем отце говорим, так?

– Конечно.

– Ну… – Дэвид растерял слова. – Без обид, но… какого хера ты вообще имеешь в виду? Какая связь между моим отцом и тобой?

Шонед посмотрела на него, глаза блеснули в темноте, рука метнулась к губам.

– О боже, – произнесла она. – Он тебе вообще не рассказывал.

– Не рассказывал мне что?

Она села, включила свет, а затем потянула на себя одеяло, внезапно застеснявшись своей наготы. Недолго поразмыслив, глянула на Дэвида в упор и повторила свои же слова – на этот раз в виде вопроса:

– Он тебе вообще не рассказывал?

– Понятия не имею, – отозвался он, – буквально ни малейшего понятия не имею, о чем ты говоришь.

– Окей.

Она встала, взяла себе единственный предмет одежды – длинную белую футболку, доходившую ей до бедер, – и принялась расхаживать взад-вперед.

– Много лет назад, – заговорила она, – еще в Лондоне, я начала работать над большим материалом, который в итоге так и не опубликовала. Он касался Эм-эй-си – “Мидьяд Амдиффин Кимри”. Слыхал о них? – Дэвид покачал головой. – Также известны как “Движение в защиту Уэльса”. Действовали в шестидесятые.

– Я слыхал об “Армии свободного Уэльса”, – с надеждой сказал он.

– Это параллельное движение. Они были связаны друг с другом, но самостоятельны. Занимались, впрочем, похожими вещами. Подрывами плотин и всяким таким. Об “Армии свободного Уэльса” знает больше народу, но мне интересно было именно Эм-эй-си.

– Почему?

– Потому что в нем состоял мой дядя.

От этих слов Дэвида встряхнуло.

– Твой дядя?

– Дядя Тревор. Велика вероятность, что ты его видел, потому что он вечно болтался у нас на ферме, когда я была маленькой. И он совершенно точно там был в ту неделю, когда вы приезжали.

– Да, конечно, я его помню, – сказал Дэвид. – Помню, мой отец с ним разговаривал. На валлийском, что довольно странно.

– Окей, – сказала Шонед. – Давай я расскажу тебе о дяде Треворе. – Она остановилась и присела на кровать рядом с Дэвидом. – Перво-наперво, он уже умер. Двадцать с лишним лет назад. Но перед его смертью я сказала ему, что хочу взять у него интервью.

– Ты уже знала тогда, что он участвует в этом… движении?

– О да. Никаким секретом это в семье не было. Никогда. Когда дядя бывал на ферме, к нему приходили всевозможные сомнительные типы. Они усаживались в кухне и вполголоса плели заговоры, а мама подавала им чай. Целились на водопровод в долине Элан, шедший к Бирмингему, и в шестьдесят восьмом им удалось подорвать довольно значимую его часть – в Уэст-Хэгли, рядом со Стаурбриджем. Но кое-что действительно крупное они собирались провернуть в день инвеституры принца Чарлза…

– Постой-ка, – сказал Дэвид – эти слова пробудили в нем мощное воспоминание. – Ты говоришь “в Уэст-Хэгли”?

– Верно.

– Черт… – Дэвид уставился в пространство – воспоминание прояснилось. – Вот как это произошло. Я был в школе. Нам велели по возможности не расходовать воду. – В тот самый день они обошли с Тони Бёркотом уборные, пооткрывали там краны и были пойманы с поличным тетей Мэри. Тот стыд Дэвида так и не оставил… Так вот что было причиной недостатка воды?

– То у них была редкая удача, – сказала Шонед. – Они, в общем, были чуточку ненадежны. Обычно что-то оказывалось не так с их взрывными устройствами, да и система безопасности оставляла желать лучшего. То и дело утекали данные. Поэтому, когда они начали планировать подрыв в день инвеституры, британские службы безопасности обнаружили это и послали кое-кого, чтоб отговорить. Применить чуточку деликатного увещевания.

Дэвид ждал, что она разовьет эту мысль, но Шонед не стала. Она в упор смотрела на него – пусть дойдет само.

– Этот “кое-кто”, – сказал он – слова возникали медленно, – был мой отец?

– Именно. Дядя рассказал мне, что поговорили они в тот день, когда он позвал их – дядю и моего отца – на рыбалку, где-то на реке. Он им сказал, что шило в мешке утаить не удалось и дяде надо выбросить из головы любые попытки сорвать церемонию.

– Это было в последний день нашего отпуска, – с полной уверенностью сказал Дэвид. – Более того, мы из-за этого остались еще на сутки дополнительно. Помню, как он уехал, а мама взяла нас всех на Остров ракушек. Ты тоже с нами пошла. Господи, уму непостижимо. Мой отец был… шпион? И занимался этим у нас под носом? – Он покачал головой. Образы происходившего в ту неделю по-прежнему отчетливо представали у него в уме. – И получилось у него? Как твой дядя на это отозвался?

– Ну, чем бы там твой отец ему ни угрожал, вышло у него довольно действенно, поскольку через несколько дней дядя отправился к мужику, который всеми этими операциями управлял, – Джон Дженкинз[95], вот как его звали – и сказал ему, что хочет выйти из игры.

– И все в итоге отменилось?

– Увы, нет. Заложить бомбу поручили двум другим людям. Они должны были заложить ее на железнодорожной ветке у Абергеле, в ночь накануне инвеституры. Но что-то пошло не так, и бомба рванула прямо у них в руках. “Абергельские мученики” – так их стали называть в народе. Дядя Тревор, стоило ему заикнуться об этом, содрогался каждый раз, говорил, что на их месте мог быть он сам. То есть вот так вот странно твой отец спас ему жизнь. – Заметив, что Дэвид совершенно ошарашен, она подытожила: – Надо было дописать тот материал, но еще не поздно что-то поделать со всем накопленным. Я решилась теперь. Буду собирать из этого книгу.

Дэвид не слушал. Он лежал навзничь, сжимая виски руками, глядя в потолок и пытаясь уместить все это в голове. Все, что он по умолчанию предполагал об их первой встрече с Шонед, много-много лет назад, оказалось заблуждением. Все.

Она выключила свет и легла рядом. Он чувствовал телом мягкое давление ее груди. Она устроила голову у него на плече, он поцеловал теплую путаницу ее волос. Так они пролежали долго, и между ними висело молчание.

– Ты, видимо, утром уедешь, – наконец произнесла Шонед.

– Видимо, да. В среду обычно учебный день, но… сейчас все подвесили. Чертов вирус.

– Само собой. Думаю забрать Риса домой на этой неделе. Почти все его друзья уже разъехались по домам. Бедный пацан. Только вошел во вкус первого года учебы. Да все они. А теперь опять придется с мамкой сидеть.

– Бог его знает, что дальше будет. Соседи запасаются туалетной бумагой и консервированными помидорами. Мне тоже, что ли, помидоры консервированные запасать? Никто не в курсе, что происходит.

– Надеюсь, еще сможем увидеться, – сказала Шонед. А затем добавила с несвойственной ей робостью: – Если хочешь, конечно.

Дэвид обнял ее покрепче.

– Хочу, – сказал он.

И вновь вернулась тишина, они оба упивались этой бессловесной близостью в теплом, насыщенном воздухе надежды и счастья, какие подарила им сегодня эта нежданная встреча.

У Шонед остался еще один вопрос.

– Я правда просилась за тебя замуж?

– Вообще-то нет. Ты сообщила мне, что собираешься за меня замуж.

– Это больше похоже на правду. А ты что ответил?

– Честно – не помню.

– А вот это обидно, Дэвид. Очень даже обидно. – Она выпросталась из его объятий и добавила: – Но это не помешает мне сообщить тебе – сообщить, не попроситься, – что я собираюсь приехать к тебе в гости в эти выходные. – И далее: – Доброй ночи. – После чего отвернулась, но сперва стащила с себя футболку и предложила ему в подарок прижаться к ее гладкой гибкой спине.

* * *

Суббота, 21 марта 2020 года

Шонед приехала повидать Дэвида у него дома в Ньюкасле-андер-Лайм в субботу, и после обеда они поехали в лес в Хэнчёрче. Казалось, грядет прекрасная весна. Столпы солнечного света пронизывали листву над ними, рисуя золотые узоры на стволах берез, осин и сосен. В лесу было тихо, едва ли не зачарованно. Где все? Дэвид с Шонед гуляли два часа и встретили, может, полдюжины людей. Чувствовали себя преступниками: прогулка уже начала казаться действием беззаконным. Может, все остальные устремились в супермаркеты, чтобы запастись всяким нужным в хозяйстве и непортящейся едой? Накануне канцлер казначейства объявил о системе принудительных отпусков, в рамках которой сотрудникам будут выплачивать восемьдесят процентов их зарплат, если на работу им выходить нельзя, а премьер-министр велел всем пабам, ресторанам и кафе закрыться и ждать дальнейших указаний. Страна, казалось, переходит в режим чрезвычайного положения. Уже случилось больше семи тысяч заражений вирусом и почти двести смертей. Эти цифры подсказывали, что Британия всего на пару недель отстает от Италии, а значит, в считаные дни, если судить по телевизионным новостям, ждут их жутковатые пейзажи пустынных улиц и обезлюдевших городских площадей.

– Нас со дня на день тоже запрут, – сказала Шонед. – Блядский закон, а? В кои веки у меня завязывается с кем-то пылкий роман, и мне тут же запрещают выходить из дома. Ты виртуальный секс пробовал когда-нибудь?

– Скорее, нет, – ответил Дэвид. – А как это?

– Видимо, так: мы сидим каждый у своего компьютера и разговариваем, а сами тем временем трогаем себя.

– Наверное, можно попробовать, – с сомнением сказал Дэвид. – Ну или всегда есть “скрэббл” онлайн.

– Ага, несколько менее неловко, если сын зайдет в спальню без стука спросить, где его ужин.

Они шли дальше. В тех редких случаях, когда им кто-то встречался, они слегка отстранялись, чтоб быть подальше от прохожих, и отвертывали головы, чтобы никто ни на кого не дышал.

– Я тут думал о своем отце, – сказал Дэвид, – и о службах безопасности. Интересно, выполнял ли он для них еще какие-то задачи помимо валлийских. В шестидесятых он много ездил в Восточную Европу. Особенно в Прагу. Всегда говорил, что это по работе, но что-то не сходится. И я знаю, что он был на Всемирной ярмарке в Брюсселе в 1958-м. У нас в гостиной стояла маленькая модель “Атомиума”. Об этом эпизоде его тоже не удавалось разговорить.

– Может, стоит уже заняться его бумагами?.. – с надеждой спросила Шонед.

– Так или иначе, вчера вечером звонила Джилл. Сказала, что у нее есть о нем кое-какие новости.

Шонед повернулась – с небывалым предвкушением, читавшимся у нее на лице.

– И?

– Джилл только-только вернулась от отцова стряпчего. Похоже, есть письмо. Он написал его нам несколько месяцев назад. Джилл спрашивала, не приеду ли я вскрыть его вместе с ней, поскольку оно адресовано нам обоим, или я удовлетворюсь тем, что она его зачитает мне по телефону. Я и сказал, пусть зачитывает.

– Небось там инструкции, как отыскать рукопись, запертую в каком-нибудь банковском сейфе. “Признания главного шпиона”. “Как Эм-ай-5 наняло меня сражаться с валлийским терроризмом”.

– А тебе такое понравилось бы, правда? Но нет, там оказалось совсем другое. – Он тянул время. – Как выяснилось… – начал Дэвид. К ним, пыхтя и радуясь, прискакал крупный эрдельтерьер. Дэвид присел погладить его по голове. Уж звери-то, во всяком случае, не переносят вирус. Дэвид осторожно поздоровался с хозяевами пса, а затем, встав, обратился к Шонед: – Как выяснилось, у отца есть еще одна дочь. У меня появилась сестра, о которой я ничего не знал. В Италии.

4

Март – апрель 2020 года

“Начиная с этого вечера я вынужден дать британскому народу очень простую инструкцию: вы обязаны оставаться дома”.

– Ну, мы все видели, что все к тому шло, – сказала Бриджет. – Не запыхались.

“С друзьями встречаться нельзя. Если друзья зовут вас повидаться, отказывайтесь”.

После двадцати лет в Брюсселе Бриджет осталась без работы: британские члены Европарламента официально покинули его в конце января. Начав недельным отпуском, который они с Мартином провели в Корнуолле, – они оттуда только что вернулись – Бриджет взялась составлять насыщенную программу общения, чтобы заполнить грядущие дни, но все это теперь отменялось. Бриджет не улыбалось остаться взаперти в этом доме – в доме, который они купили из-за его близости к аэропорту и международному вокзалу Бирмингема, но ни Мартин, ни Бриджет его так и не полюбили. И все же им повезло больше многих, и жаловаться она не собиралась.

“Нельзя встречаться с родственниками, не проживающими в одном доме с вами… Нельзя ходить по магазинам ни с какой целью, за исключением продуктов питания и лекарств, и эти выходы следует свести к минимуму. По возможности пользуйтесь службами доставки”.

– Мои будут в порядке, – сказала Бриджет. – У них кругом соседи. А твоя мама как? Она уже разобралась, как планшетом пользоваться?

“Если вы нарушите эти правила, полиция уполномочена принуждать к их исполнению, в том числе посредством штрафов и разгоном собраний”.

– О да, и как же это будет устроено?

Мартин, казалось, в разговоре не участвует, а потому она предоставила Борису Джонсону завершить речь и больше его не прерывала. Попыталась сосредоточиться на том, что он сообщает, но это давалось с трудом – очень отвлекала его манера говорить. Казалось, он пытается строить из себя Черчилля с его обращением к британцам в мрачнейшие часы Блица, но до чего же чужда была Борису Джонсону такая подача, так далека от его обычной бездумной трескотни, пересыпанной скверными шуточками и едва ли сообразными отсылками к античности, – было в его выступлении нечто тревожно лишенное веса, словно к нации обращался порожний сосуд, голограмма премьер-министра, а не что-то всамделишное.

“Никакой премьер-министр не пожелал бы принимать подобные меры, – напирал он. – Я знаю, какой ущерб этот сбой наносит и еще нанесет жизням людей, их предприятиям, их работе… Но сейчас попросту нет легких решений… Путь предстоит тяжкий, и правда по-прежнему в том, что многие жизни будут, увы, утрачены… Я желаю поблагодарить всех, кто трудится не покладая рук, чтобы победить вирус… Всех – от сотрудников супермаркетов, работников транспорта и соцслужащих до медсестер и врачей на передовой. Но можно не сомневаться, что в этой борьбе участвуем все мы, каждый из нас… Каждый из нас теперь обязан действовать вместе со всеми… Чтобы остановить распространение этой болезни… Чтобы защитить нашу Национальную систему здравоохранения и спасти многие, многие тысячи жизней… И я знаю, как это бывало много раз в прошлом… Народ этой страны выстоит в этом испытании… Мы выйдем из него сильнее прежнего… Мы победим коронавирус – и победим мы его вместе”.

Когда речь завершилась, Мартин не нашелся что сказать. Бриджет, прожившая с мужем почти сорок лет, точно знала, о чем он думает. Мысли его были в прошлом, как это частенько случалось, в тех днях в Брюсселе в начале 1990-х, когда он все еще сражался на шоколадной войне и все вокруг говорили об этом суматошном, однако уже тогда прославленном журналисте, открывшем новый забавный подход к тому, как писать о Евросоюзе.

– Он премьер-министр, милый, – напомнила она ему. – Он есть. Это происходит. С этим ничего не поделаешь. Постарайся не зацикливаться.

* * *

6. 1) В период чрезвычайного положения воспрещается покидать место проживания без уважительной причины.

Мэри осталась одна. Овдовела она уже теперь семь лет назад. Двое сыновей жили рядом – по разные стороны, в получасе езды. Младший сын – в двух часах, в Лондоне. Расстояния в общем и целом невеликие, но Мэри казалось сейчас, что ее дети (она по-прежнему считала их детьми – шестидесятилетних) живут на разных с ней континентах.

Надо было им с Джеффри продать этот дом давным-давно и переехать в какое-нибудь более подходящее место. Но не случилось, и ей уже восемьдесят шесть, и уж не переедет она никуда. Слишком большой этот дом был, чтобы ей в одиночку за ним смотреть. Раз в неделю приходила домработница – но больше не придет, потому что локдаун. Раз в две недели приходил садовник – но больше не придет, потому что локдаун. Раз в три недели приходила парикмахерша по имени Дебра, стригла Мэри – но больше не придет, потому что локдаун.

Мэри осталась одна, и все же молчать не могла. Ей необходимо было разговаривать, такова ее базовая потребность. В отсутствие общества людей Мэри говорила с котом Чарли и со своей аневризмой. Имени ей она не давала, не хотела очеловечивать ее до такой степени, однако, что ни утро, закатывала свитер и футболку и смотрела на место чуть ниже сердца, где, как ей сообщили, аневризма угнездилась, и хорошенько отчитывала ее, как отчитывала когда-то непослушных школьников и школьниц. Наказывала ей перестать расти, не лопаться и в целом оставить ее, Мэри, в покое, чтобы удалось порадоваться свету белому еще сколько-то лет. Бездумная воля к жизни по-прежнему была в Мэри сильна, пусть и не стало уже ее родителей, не стало и мужа, а сыновей и внуков видела она нечасто. (Именно они, в самом-то деле, ее внуки, давали ей повод жить дальше, столько было в ней решимости следить за тем, как протекает их жизнь, и дождаться правнуков, которые мало-помалу наконец-то начали появляться.)

И она разговаривала с Питером. Каждый вечер примерно в девять звонила ему, и несколько минут они болтали. Никогда не дольше этого, поскольку вообще-то сказать им было мало что. Парадоксально, что сын, которому сказать ей было менее всего, был тем, с кем говорить ей было нужнее всего. Но так оно сложилось в эти семь лет, как не стало Джеффри. С тех пор Мэри говорила с Питером почти каждый день. “Просто хочу слышать твой голос”, – говорила она ему, а затем они болтали о том, что видели в новостях или в какой-нибудь телевикторине, какие оба они любили смотреть. Сегодня обсуждали обращение Бориса Джонсона к народу, и Мэри пожаловалась, что Питер теперь не одну неделю подряд не сможет повидаться с ней, и сделалась угрюмой, спросила, что если умрет в это время, заберет ли Питер Чарли к себе и присмотрит ли за ним, и Питер ответил, конечно, заберет и присмотрит, да и вообще о чем беспокоиться, ты с нами еще много лет проживешь, и все будет хорошо.

5. 1) Лицо, ответственное за предпринимательскую деятельность, не указанную в Части третьей Распорядка 2 и связанную с предоставлением товаров на продажу или внаем в торговом помещении, или за оказание библиотечных услуг, обязано в период чрезвычайного положения:

а) прекратить осуществление таковой деятельности или оказание таковых услуг, за исключением доставки или иного способа оказания услуги в соответствии с заказами, полученными:

i) через веб-сайт или иной канал связи онлайн,

ii) по телефону, в том числе посредством текстовых сообщений, или

iii) по почте;

б) закрыть любые помещения, не требующиеся для того, чтобы осуществлять предпринимательскую деятельность или оказывать услуги в порядке, указанном в п. (а);

в) прекратить допуск в эти помещения других лиц, если их присутствие не требуется для осуществления предпринимательской деятельности или оказания услуг в порядке, указанном в п. (а).

– Вот, значит, как, – проговорил Джек, в последний раз запирая автосалон и скорбно прощаясь с рядами “порше”, “мустангов” и “альфа-ромео”, по-прежнему казавшихся ему прекрасней любой выставки в любой художественной галерее. – Тридцать лет это место было открытым, если не считать банковских выходных, а теперь будет закрыто бог весть сколько. И все потому, что какой-то мужик в Китае съел летучую мышь, которую купил на загаженном рынке.

– В голове не укладывается, что Борис творит такое с нами, – сказала Энджела. – Буквально запирает по домам. Мы так на месяцы застрять можем. – Она посмотрела из окна верхней лестничной площадки, поверх лужаек, бассейна, крытой тростником крыши гостевых апартаментов над гаражом, взгляд ее устремился аж до самого сада, откуда только-только начал уходить последний солнечный свет. – Ну то есть мы чуть ли не в тоталитарном государстве живем, а?

2) В целях, указанных в п. 1, уважительная причина представляет собой потребность:

а) в приобретении предметов первой необходимости, в том числе продуктов питания и лекарственных препаратов, для лиц, ведущих совместное хозяйство, а также домашних животных в данном хозяйстве либо для лиц, относящихся к социально уязвимым группам, а также товаров, необходимых для ухода и технического обеспечения домашнего хозяйства лиц, проживающих вместе, либо домашнего хозяйства лица, относящегося к социально уязвимым группам, либо с целью получения денег, в том числе от любых видов предпринимательской деятельности, перечисленных в Части третьей Распорядка 2;

б) заниматься физическими упражнениями в одиночку либо с другими лицами, относящимися к тому же хозяйству.

Дом Питера в Кью был крошечный – всего две спальни, – но имелся на задах маленький прямоугольник пространства под открытым небом (садом это назвать, в общем, не получилось бы), и в последующие несколько недель Питер был за него пылко благодарен. Более того, хотя то и дело чувствовал за это острые угрызения либеральной совести, он себе признавался, что локдаун ему очень нравится.

Что правда, то правда – финансовое положение у Питера было так себе. Зарплата в оркестре и в лучшие-то времена оставалась скромной, а теперь платить будут лишь часть ее, и, конечно, все концерты отменились на неопределенный срок. Но в основном локдаун Питера устраивал. Помимо того, что он извинял малоподвижные радости Питера – читать, смотреть кино, слушать музыку, – локдаун вдохновил Питера заниматься физкультурой даже больше прежнего. День за днем при идеальной погоде он гулял вдоль южного берега реки, от Чизикского моста до Ричмондского шлюза и обратно. Иногда закладывал крюк до супермаркета, натягивая маску, перед тем как войти; упаковку из двадцати таких масок Питер покупал в интернете, и, похоже, все больше людей теперь носили их, пусть ведущий научный консультант при правительстве сэр Патрик Вэлланс и сказал, что доказательства их действенности “неубедительны”. В первые дни локдауна Питер, когда б ни заходил в магазин, одержимо выискивал хлеб, которого, казалось, остро не хватало. Затем подхватил общее поветрие печь дома, хотя поначалу почти невозможно было купить муки. Но вскоре поставки понемногу возобновились, и социальные сети наполнились снимками домашних опар и пит. Питер обнаружил оптовика, торговавшего органическими продуктами на Юго-Западе и поставлявшего в Лондон, и начал заказывать большие количества свежих фруктов и овощей. Временами, когда приезжали коробки, он пытался втянуть водителей-доставщиков в разговор, но те обычно старались не задерживаться – либо из-за плотного расписания, либо потому, что боялись заразиться.

– В самом деле поразительно, – сказал он Мэри как-то вечером по телефону, – до чего словно бы исчез весь средний класс, окопался. И при этом уйма народу по-прежнему видна – доставляют нам то и се, работают на кассах в супермаркетах…

– Кто-то мне газеты до сих пор привозит. Ума не приложу, что бы я без них делала.

“Дейли телеграф” предпочитал Джеффри, и после его смерти Мэри не сочла возможным сменить газету. Каждый день она посвящала час-другой кроссвордам и “Шифрам”[96]. Иногда поглядывала на страницу новостей, а вот раздел комментариев не читала вовсе. Впрочем, смотрела новости по телевизору, а также ежедневные полдничные пресс-конференции премьер-министра, а когда Борис Джонсон сам подцепил вирус и загремел в реанимацию больницы Св. Фомы, за развитием событий Мэри следила пристально.

– Что будет, если он умрет? – спросила она Питера. – Что тогда?

– Понятия не имею, – ответил Питер. – У власти окажется кто-нибудь еще хуже, видимо.

– Если я умру, – сказала мама (и Питер на другом конце провода застонал от мысли: ну начинается), – ты приглядишь за Чарли, правда?

– Конечно, пригляжу, мам. Я тебе уже говорил.

– Он хороший котик, сам знаешь. Спит на мне каждую ночь. Лежит и урчит, и все глазеет мне прямо в лицо.

– Пригляжу за ним, не волнуйся. Но этого не случится.

– Под Рождество, между прочим, у меня было такое чувство…

– Я знаю, мам, ты говорила.

– …что, возможно, оно последнее. Какая жалость, что Бриджет не было. Почему она не приехала?

– Джек и Бриджет больше не разговаривают друг с другом. – Это он говорил маме много раз. Она, похоже, отчего-то не желала это воспринять. – Она с ним в одной комнате не станет находиться.

– Все из-за Брекзита? Какая глупость. (У самой Мэри никаких сильных чувств насчет членства Британии в Евросоюзе не было. Ее поход на референдум 2016 года свелся к тому, что она позвонила своим внукам и спросила, как они хотели бы, чтобы она проголосовала, поскольку последствия коснутся их будущего, а не ее.) Как вообще можно поссориться из-за такой мелочи. Ради нашего последнего совместного Рождества могли б и помириться.

Питер вздохнул и повторил:

– Сколько раз тебе говорить, мам? Не последнее оно.

И все же уверенность у него в голосе была не целиком и полностью неподдельная. Он за Мэри тревожился. Ее состояние он обсуждал как-то раз с другом, ушедшим на пенсию врачом-терапевтом, и тот спросил, держит ли мама в доме морфий. Питер не знал.

– Почему ты спрашиваешь? – уточнил он, и друг пояснил, что разрыв аортальной аневризмы – пусть и довольно быстрая, но вместе с тем и чрезвычайно болезненная смерть.

8. 1) Соответствующее лицо может предпринять подобные действия при необходимости принудить к выполнению требований, указанных в предписаниях 4, 5 либо 7.

2) Соответствующее лицо может выдать запрет лицу, если соответствующее лицо имеет основания считать, что:

а) лицо препятствует выполнению требования в предписаниях 4 либо 5, и (б) необходимо и сообразно выдать запрет с целью предотвращения дальнейшего препятствования лицом выполнению требований.

3) Если соответствующее лицо считает, что лицо находится за пределами места проживания в нарушение предписания 6(1), уполномоченное лицо может:

а) указать лицу на необходимость вернуться в место проживания либо

б) переместить это лицо на место проживания […]

12) В целях этого предписания:

а) “соответствующим лицом” считать:

i) констебля,

ii) сотрудника общественной поддержки полиции.

Лорне дядя Питер действительно нравился, но начал ее раздражать. Всякий раз, когда она связывалась с ним в скайпе или по телефону, он говорил ей, что британский локдаун – пустяки, если сравнить с тем, как оно во Франции, Испании и Италии, когда выходить можно только на час в день и заполнять бумажки, чтобы доказать, что выходишь по уважительной причине. Ему-то хорошо рассуждать. У него для прогулок есть милейший отрезок Темзы и маленький дворик, где можно сидеть весь день на солнце, читать книги и журналы. Лорна и Донни Саймз жили на седьмом этаже восьмиэтажного жилого дома на юг от Сохо-роуд в Хэндзуорте, в паре миль от центра Бирмингема, и пусть квартира и уютная, комнаты в ней были маленькие (неизменно стоявший у стенки в гостиной контрабас простору не способствовал), и никакого внешнего пространства, помимо крошечного балкона, не имелось; ни Лорне, ни Донни на работу ходить не разрешалось, и через несколько недель они уже начали действовать друг другу на нервы. Более всего раскрепощал их странный ритуал, происходивший вечером по четвергам: они выходили на балкон и “аплодировали Национальной системе здравоохранения”. Кое-кто из жителей их дома воодушевлялся даже сильнее Саймзов и выносил на балкон целый набор кастрюль, сковородок и прочей кухонной утвари, и дальнейшие десять минут все гремело от хлопков, воплей, улюлюканья и ударов деревянными ложками по сковородкам и котлам для пончиков и балти. Откуда б ни взялась эта затея (через несколько недель никто уже не мог вспомнить) и сколько б ни было в ней порожней символичности, всем казалось, что возникает при этом и некое чувство общинности, дает желанную возможность хоть изредка глянуть на соседей и хотя бы ставит еженедельный знак препинания между днями, не отличимыми друг от друга во всем остальном и уже начавшими течь единым расплывчатым незапоминающимся потоком.

Как-то раз ближе к вечеру в конце апреля, примерно через пять недель после начала локдауна, Лорна выглянула с балкона и решила, что на несколько часов ускользнет. Последние дни погода дразнила всех. Уже не весенняя она была, настоящее лето наступило в этом году в Британии рано. Новостные репортажи намекали, что люди по-своему свободно истолковывают правила локдауна и выезжают за город или даже на побережье. Широко распространившиеся фотоснимки с людных пляжей вызывали крики негодования у пуристов локдауна. Лорнины чаяния были скромнее. Она хотела всего лишь посидеть несколько часов на солнышке одна и почитать книгу. Только-только вышла в мягкой обложке “Девушка, женщина, иная” Бернардин Эваристо[97], и Лорне, купившей ее (в предприимчивом местном книжном, предлагавшем купить онлайн и забрать у них), не терпелось начать. Местом назначения она выбрала Хэндзуортский парк и отправилась туда по Сохо-роуд на восток.

Транспорта на дорогах вновь стало много. До этого сколько-то недель длилось приятное отсутствие выхлопных газов, но теперь автобусы, грузовики и легковые автомобили вновь заполнили все, и воздух сделался густым и влажным. Две машины стояли рядом на светофоре, в обеих аудиосистемы включены на полную громкость, и Лорна заметила, что из одной перла бхангра, а из другой – грайм[98], и в итоге получался сам собою нечаянный кросс-ритм, до того завораживающий, что она поневоле остановилась послушать. Но улицы все еще были сравнительно малолюдны, а большинство магазинов закрыто. У этого района была репутация небезопасного по ночам, но днем Лорна его обожала: лавки и кафе тут держали сикхи, мусульмане, бенгальцы, ямайцы… да и поляки до недавнего времени. Была тут польская лавочка, торговавшая невероятнейшей Krakowska parzona[99], но пару лет назад закрылась. Польского тут стало слышно мало – меньше, чем пенджабского, урду или сомалийского. Любимый магазин Лорны, продуктовый “Санджа”, был открыт весь локдаун, и держал его все тот же милый старый седой дядька по имени Ракеш, приехавший с родителями из Пенджаба в Бирмингем в 1960-е. Она зайдет сюда на обратном пути – вдруг найдется маринованный лайм, который так нравится Донни…

Сохо-роуд осталась позади, и минут через пять Лорна добралась до парка, нашла незанятую скамейку и взялась за чтение. Продвигалась медленно – не потому что книга была ей не в радость, а потому что очень уж заманчивым казалось то и дело закрывать глаза, повертывать голову к солнцу и упиваться этим простым удовольствием, еще более насыщенным из-за вируса, из-за того, что жив, свободен и здоров. На траве напротив молодая женщина со зрелищным афро разложила резиновый коврик и занималась йогой, и что-то в ее безмятежной жизненной силе, казалось, распространяется волнами по парку, напитывая энергией и Лорну.

Она просидела так минут десять и только собралась перевернуть страницу, как на книгу пала тень, и Лорна почувствовала чье-то присутствие – кто-то над нею стоял. Она подняла взгляд. Людей оказалось даже двое. Двое мужчин – полицейских.

– Не могли бы вы уйти, будьте любезны? – произнес один из них.

Лорна не поняла.

– Что?

– Место проживания можно покидать только с целью физических упражнений. Не чтения.

– Вы смеетесь? Мне нельзя сидеть в парке на скамейке и читать?

– Вы вернетесь домой самостоятельно или вас сопроводить?

– Но… а вот она что? – спросила Лорна, показывая на молодую женщину на коврике не более чем в десятке ярдов от них.

– Она выполняет упражнения, – ответил второй констебль.

Лорна оценила положение. Эти двое, похоже, настроены были серьезно и совершенно непоколебимо. Ни слова больше не сказав, она забрала книгу и банку с энергетиком и пошла обратно по дорожке в сторону жилого района. Оглянулась – полицейские уже не смотрели ей вслед, они смеялись и болтали. Глаза у Лорны защипало от слез праведного гнева.

– Ты представляешь, что у Лорны сегодня произошло? – сказал Питер в тот же вечер матери по телефону. Описал ситуацию, и Мэри тут же ответила:

– Бред какой-то. Кому плохо, если она сидит на скамейке и читает? Как думаешь, оно того стоит? Весь этот, чтоб его, локдаун пользу приносит хоть какую-то?

– Я в этом уверен, – сказал Питер. – Надо разгрузить больницы.

Мэри вздохнула.

– Наверное, да. Просто все это как-то… неправильно. Никого не повидаешь теперь, ни с кем очно не поговоришь. Я, когда последний раз видела Бриди, – (речь о старшей правнучке-пятилетке), – могла только в окошко на нее глянуть да рукой помахать. Сьюзен ближе не подпустила. Оно мне было… ужасно. И это месяц с лишним назад! Ты не представляешь, как я по всем скучаю. По телефону оно совсем не то же самое.

– А по скайпу?

– Ой, я с ним никак не могу разобраться. Вечно никого толком не вижу. И все вечно жалуются, что я не под тем углом его держу.

– Мартин с Джеком приезжают же, верно? Я думал, они по очереди для тебя закупаются.

– Да, но оставляют все на пороге, машут мне в окно и уезжают.

– Я понимаю, как это тяжело, но вряд ли затянется надолго.

– Я что угодно готова отдать, лишь бы тебя увидеть. Хоть поболтать. Вживую.

– Я приеду, как только разрешат. Первым делом.

– Даешь слово?

– Даю.

После этого сказать ему уже было нечего. Он отключился, налил себе вина и попытался не сосредоточиваться мыслями на том, что его мать сидит дома одна, окруженная напоминаниями о полувеке семейной жизни, а затем взбирается по лестнице, укладывается на кровать в спальне, где когда-то зачали и родили самого Питера, лежит без сна в темноте и чувствует на себе взгляд холодных зеленых глаз Чарли, устроившегося у нее на груди; кот механически урчит, и вдвоем они погружаются в недра ночи.

7. В период чрезвычайного положения лицам запрещается собираться в общественных местах более чем по двое, кроме случаев:

а) совместного проживания всех собравшихся лиц,

б) необходимости собрания в рабочих целях,

в) посещения похорон,

г) разумной необходимости:

i) помощи в переезде,

ii) обеспечения ухода или помощи лицу, принадлежащему к социально уязвимой группе, в том числе надлежащего личного ухода в рамках п. 7 (3Б) Распорядка 4 Закона об обеспечении жизнедеятельности социально уязвимых групп (2006 г.),

iii) оказания неотложной помощи,

iv) участия в юридических процедурах либо при выполнении юридических обязательств.

– То есть, боюсь, все наши планы придется отменить, – сказала миссис Хассан, – какая жалость, мы так хотели, чтобы вы все вшестером поучаствовали в праздновании, и всем жителям не терпелось послушать ваши рассказы, но при нынешних распоряжениях мы не можем, людям разрешено будет только сидеть в своих дворах по семьям или выходить на крыльцо, все, похоже, довольно сдержанно, не на такое мы рассчитывали, надеюсь, вы не очень расстроитесь или, может, даже отчасти обрадуетесь? Спокойно побудете дома, посмотрите празднование по телевизору, куда меньше стресса…

5

Пятница, 8 мая 2020 года

Стоял очередной прекрасный день. Сама погода, казалось, насмехается над ней. Она обедала в саду, но слишком подолгу задерживаться там не любила, поскольку Чарли сидел за французским окном и с тоской смотрел на нее, а это разбивало ей сердце. Однако выходить в сад ему она не позволяла – ее ужасала мысль, что он может удрать и никогда не вернуться. Сейчас ей было скучно и одиноко, со всеми кроссвордами и головоломками она разделалась, и больше никаких занятий не осталось. Она ушла в дом, плюхнулась в привычное кресло, поискала пульт от телевизора на журнальном столике, отыскала и включила звук. Чарли явился к ее ногам и смотрел на нее в упор. Его раздирало между обидой за то, что она так долго пробыла на улице, и облегчением, что вернулась к нему. Увидев, что она обустроилась в доме, он решил простить ее, запрыгнул на колени и включил полную программу – взялся урчать, топтаться и выпускать коготки.

Би-би-си показывала разрозненные кадры приглушенного празднования по всей стране. Символика была более чем знакомая: флаги, гирлянды, скатерти и бумажные тарелки – сплошное море красного, белого и синего; королевские регалии и атрибутика; кружки и футболки с девизом военных лет: “Сохраняйте спокойствие и так держать”. Мэри вся эта мишура не очень интересовала, а вот улыбки людей, радовавшихся в кругу семьи, вызвали в ней то же чувство, какое переживал Чарли, стоя у французского окна и глядя на райский мир, куда ему возбраняли вход.

Затем вновь показали студию, и пришло время послушать речь Уинстона Черчилля, произнесенную в День победы, – в точности так же, как ее транслировали по радио в 1945-м. Мэри прибавила громкости. Речь в тот день она вроде бы слышала. Наверняка слушала с родителями. Пробудятся ли какие-нибудь воспоминания?

“Боевые действия официально завершатся этой ночью, в первую минуту после полуночи, но в интересах сохранения жизней прекращение огня началось вчера, чтобы это сообщение дошло по всему фронту, и наши дорогие острова в Проливе освобождены будут тоже сегодня… Немцы кое-где все еще воюют с русскими войсками, но это не помешает нам сегодня и завтра праздновать Дни победы в Европе”.

Ничего этого она не помнила. Голос, конечно, был знакомый, но на этом всё. Не удалось ей и представить, как она сидит в гостиной дома номер 12 по Бёрч-роуд и вместе с родителями слушает речь. Возможно, она все это вообразила.

Зазвонил телефон. Мартин.

– Звоню спросить, как ты сегодня.

– О, у меня все хорошо, милый. Скучновато. Откуда звонишь? Кажется, будто из машины.

– Я на парковке у супермаркета. Бриджет пошла за покупками, я ее жду.

“Сегодня же, вероятно, нам следует думать преимущественно о себе. Завтра мы отдадим особое должное нашим русским товарищам, чья мощь на поле боя стала одним из величайших вкладов в общую победу”.

– Ты позвонил посреди Уинстона Черчилля. Опять дают его речь. Которая с Дня победы.

Мартин цокнул языком.

– Кто вообще это слушает опять? Вот честно, эта страна и ее зацикленность на Второй мировой. Ни одна страна в Европе не носится с той войной, между прочим. Все живут себе дальше.

– Ой, да ладно. Я знаю, что мы перегибаем эту палку иногда, но… Знаешь ли, должна была на уличный праздник сегодня попасть. Очень ждала его, так-то. А теперь только и остается…

– О, слушай, Бриджет пришла. Прости, мам, мне пора. Просто хотел узнать, все ли хорошо.

И вновь Мэри оставили одну – с Чарли и Уинстоном Черчиллем.

“Мы можем позволить себе краткую радость, однако ни на миг не будем забывать о трудах и усилиях, что ждут нас впереди. Япония со всем своим коварством и жадностью остается неукрощенной. Ущерб, причиненный ею Великобритании, Соединенным Штатам и другим странам, ее отвратительные зверства требуют суда и возмездия. Ныне обязаны мы посвятить свои силы и ресурсы завершению нашей задачи – и дома, и за рубежом. Вперед, Британия! Да здравствует основа свободы! Боже, храни Короля!”

После этих слов телевизионщики добавили звуки ликующих толп, и вот это ликование зародило в Мэри первую серьезную волну ностальгии. Но не по 1945 году – то была ностальгия по первым двум месяцам 2020-го, по дням (уже далеким), когда можно было выходить из дома и наслаждаться обществом других людей. Она представила Мартина, сидящего в машине на парковке перед супермаркетом, и внезапно сама мысль о таком вот открытом месте, сколь угодно некрасивом, сколь угодно обыденном, наполнила Мэри тоской. Она отдала бы что угодно, лишь бы посидеть на парковке перед супермаркетом.

Мэри встала, бесцеремонно сбрасывая на пол Чарли, – тот сердито мяукнул и удалился в угол вылизывать хвост. Она подошла к окнам, смотревшим на подъездную дорожку.

Автомобиль Мэри все еще стоял там. Маленькая белая “тойота-айго”, приобретенная вскоре после смерти Джеффри. Мэри всегда была хорошим водителем и водить любила тоже всегда, это означало для нее самостоятельность, личную свободу и независимость – качества, которые с тех пор, как умер ее муж, она смогла в себе восстановить, однако медленно (до чего же медленно!) и великим трудом. Когда терапевт сказал ей, что из-за растущей аневризмы ей придется сдать водительское удостоверение, это стало для нее сокрушительным ударом: Питеру показалось, что она сразу постарела на много лет, и в дни после того, как отправила почтой тот кусочек пластика, она выплакала немало горьких слез. Но и после того Мэри продавать машину отказывалась. Ключи по-прежнему висели на крючке в кухне, и каждый понедельник она утром заводила мотор. Присутствие автомобиля на дорожке перед домом утоляло в Мэри психологическую нужду. Дело было не только в том, что ей хотелось, чтобы автомобиль был под рукой в случае чего. Отнять у нее машину стало бы насильственным актом, подобным ампутации.

Она завела мотор, поначалу нерешительно, и тут вновь зазвонил телефон. На сей раз – Джек.

– Приветики! – заверещал он. – Угадай, где мы? Ни за что не догадаешься. – Из трубки доносилась мешанина голосов и далекая музыка. – В Уэстоне-сьюпер-Мэр! – возгласил он, не дожидаясь ее ответа.

– Вы в Уэстоне? – Мэри меньше потрясло бы, если б он сказал, что стоит рядом с Сиднейским оперным театром. – Как вас туда занесло?

– Не могли мы больше сидеть взаперти в том саду, – объяснил он. – Эндж сказала, что буквально помрет, если не повидает море. Мы и решили – ну его к черту. Прыгнули в машину – и вот мы здесь. Пару часов заняло, между прочим. Чудовищные пробки на М-5.

– А как же локдаун? – спросила мама.

– Ну, Борис более-менее объявил же, что можно слегка расслабиться, верно же? Половина Средней Англии понаехала, такое ощущение. На пляже народу как сельдей.

– Ну не знаю, прямо-таки не знаю. Разве нам не положено…

– Ой, мне пора, мам, засек местечко на стоянке. Держись, всего тебе клевого!

Отключился.

* * *

Она повернула ключ зажигания и пристегнулась, Чарли флегматично взирал на нее из дома, заняв свое место на подоконнике. Когда Мэри выкатилась задом на дорогу и двинулась с холма вниз, сердце у нее колотилось вовсю. Это был самый рискованный и бунтарский поступок в ее жизни. Дело не в том, что она забыла, как водить машину, или ей грозило попасть в аварию. За все свои восемьдесят шесть лет она ни разу не нарушала закон сознательно. К счастью, она понятия не имела, сколько скрытых камер развешено вдоль дорог между Лики и Борнвиллом, а потому пребывала в счастливой иллюзии, что едет незамеченной. С первой скорости она быстро перешла на четвертую и, с наслаждением ощущая под рукой переключатель скоростей и мощный рывок ускорения, подкатилась к круговой развязке. По Бристол-роуд, где скоростное ограничение было в основном до тридцати миль в час, она разогналась до пятидесяти. Мэри петляла между автомобилями, что ехали медленнее, ведомые водителями помоложе. Ни навыков не растеряла она никаких, ни бдительности. Почувствовала, как что-то возвращается к ней – какая-то глубинная составляющая ее самоопределения, затерявшаяся в последние полтора года.

Миссис Хассан жила на Акейша-роуд. Мэри точно знала, где это. Остановилась ярдах в двадцати от нужного дома и некоторое время посидела в машине, успокаиваясь, давая адреналиновой горячке улечься. День клонился к вечеру, и улица пропиталась упоительным, добрым и радушным светом. Много лет прошло с тех пор, когда она бывала в Борнвилле, и Мэри едва не забыла, до чего он зелен, какой это уютный зеленый островок едва ли не в самом центре Бирмингема. Улицу щедро украсили флажками и гирляндами, и почти во всех садиках перед домами сидели семьи – ели и пили за импровизированными столами, но общий дух был не то чтобы развеселый. Кто-то вынес в сад колонку и крутил хиты 1940-х – Гленна Миллера, Томми Дорси[100] и тому подобное. Кто-то из мужчин надел боевое облачение того времени, включая фуражку и брезентовые гамаши. Мэри сочла это довольно-таки диковатым, но каждому свое. Направилась прямиком в садик миссис Хассан и определила, что хозяйка – наверняка вот та привлекательная темноволосая женщина, сидевшая между мужем и двумя слегка смущенными мальчишками-подростками, которые вяло подъедали самосы с тарелки.

– Здравствуйте, – сказала Мэри. – Я Мэри Агнетт.

Миссис Хассан, зримо ошарашенная, встала и отерла руки о передник с надписью “Обходись и штопай”, который повязан был поверх красочного ярко-желто-синего сари.

– Миссис Агнетт! Мы вас сегодня не ждали. Конечно же, это чудесно, что вы приехали, но, кажется, я объяснила по телефону…

– Да, я знаю это все, – сказала Мэри. – Но мне надо было приехать. Я просто уверена была… что сегодня хочу быть здесь.

– Ну да, не сомневаюсь, что у вас уйма воспоминаний связано с этим местом и этим днем. – Миссис Хассан обратилась к сыновьям: – Дети, эта дама была здесь – на этом самом месте – в первый День победы, семьдесят пять лет назад. Сколько вам тогда было, миссис Агнетт?

– Семь.

Мальчики забубнили, выказывая вежливый интерес, а миссис Хассан продолжила извиняться:

– Мне ужасно неловко, что мы вам и предложить ничего особенного не можем. Конечно, тогда, в 1945-м, никакого общественного кризиса здравоохранения не было…

– Ой, не волнуйтесь, – сказала Мэри. – Я просто хотела приехать и познакомиться, глянуть еще раз на старую деревню. Здесь мало что изменилось, это точно. Потом собиралась заехать посмотреть на мой прежний дом.

– А, да, на Бёрч-роуд, верно? Дом двенадцать? – Она повернулась к мужу. – Помнишь, кто там сейчас живет?

– Да-да, конечно. Там живут мистер и миссис Назари.

– Точно. Приехали из Ирана несколько лет назад – беженцами, ну вы понимаете. Обустроились очень хорошо. Очень милая пара. Вам правда стоит зайти поздороваться. Они будут счастливы с вами познакомиться.

– Ну, – неуверенно сказала Мэри, – может, потом. Думаю, я сперва пройдусь до зеленой площади. Рада была познакомиться!

Поход к площади занял одну-две минуты, но все равно оказался утомительным. Мэри с радостью добралась до скамейки и, усевшись, стала смотреть, как играют, смеются и танцуют на траве в солнечном свете дети и взрослые. Все было очень покойно. Внезапно Мэри почувствовала себя здесь счастливой, глубоко по-домашнему. Справа от нее был борнвиллский карильон, установленный на каменной колоколенке на северо-западном углу башни деревенской школы. Впереди тянулся ряд лавок, столь памятных ей, а дальше высилась махина шоколадной фабрики – красный кирпич придавал ей вид безобидный и жизнеутверждающий. Не хватало этой сцене одного – возможности поделиться ею с кем-нибудь. О чем бы говорили они с Джеффри, сиди он сейчас рядом с ней? Возможно, ни о чем. Наслаждались бы вечером в уютном, компанейском безмолвии. А сыновья? Мартин? Он бы, завидев Фабрику, наверняка разворчался. Начал бы рассуждать, что “Кэдбери” теперь не та, после того как какая-то американская компания выкупила ее несколько лет назад, – тогда-то он и уволился в знак протеста – и что большинство батончиков теперь тут и не делают вообще. Где же их теперь делают? Где-то в Восточной Европе, в Польше, или в Венгрии, или где-то еще. До чего странное положение. Зачем делать шоколадные батончики в Польше и потом везти их обратно в Англию? Бессмыслица. Остальная Фабрика теперь стала вроде как парком развлечений – “Мир Кэдбери” называется. Мэри побывала там разок, много лет назад, с Джеком и Эндж, когда их дети были маленькие. Детям понравилось, а Мэри чувствовала себя по-дурацки, пока ее в маленькой машинке под названием “Бинмобиль” катали по разным зонам парка с их искусственными пейзажами и спецэффектами. Мэри помнила, как подумала: хорошо, что ее отец не дожил и не видит всего этого, – а затем Джулиэн накупил в магазине чересчур много шоколада, и в машине по пути домой его стошнило. Джек отнесся к этому легко, как легко относился ко всему вообще. Если бы сейчас с Мэри сидел Джек, он бы, наверное, отыскал насчет чего пошутить. Иногда его оптимизм бодрил ее, а иногда действовал на нервы. Мартин по сравнению с Джеком был таким угрюмым, но в том, что происходит с миром, она больше доверяла его объяснениям. Ему не нравилось, куда все катится, и она подозревала, что он прав. Как удалось ей вырастить двух таких разных мальчишек? А еще есть Питер. До чего славно было б сидеть здесь с Питером, рядышком на скамейке, держать его под руку. Он задавал бы нескончаемые вопросы о ее детстве, о давних днях, и сегодня она в кои веки была в подходящем настроении для таких разговоров.

Долго сидела она у зеленой площади, почти час, погрузившись в мысли, а потом осознала, что пришло время для последнего этапа этого паломничества. Она вернулась к машине и проехала сколько-то сотен ярдов до Бёрч-роуд. Оставила машину в нескольких дверях от дома двенадцать, не желая останавливаться прямо перед ним, а затем дошла до передней калитки – она, как и калитки остальных домов по улице, была завешена гирляндами из британских флажков. Мэри ожидала, что увидит старый родительский дом – и нахлынут воспоминания, но дом, как ни странно, ее не тронул. Очертания крыльца, рябая охра кирпича, чуть видный в глубине сад – можно было бы предположить, что все это увлечет ее в прошлое, к детству, но нет, настоящего не избежать. Отчего-то не возникла у Мэри связь с той одиннадцатилетней девочкой, которая когда-то жила здесь. Теперь она была восьмидесятишестилетней женщиной, она устала от этого выезда на целый день и уже тосковала по своему пустому дому, по тяжести и теплу преданного ей кота у нее на коленях. Мэри уже собралась вернуться к машине, но тут дверь дома открылась и на пороге возникли мужчина и женщина. Им было за тридцать, миловидные, темнокожие. Волосы у мужчины были довольно длинные, черты лица благородные, утонченные. Жена тоже была хорошенькая. Высокая. И очень статная. Поразительно красивая пара.

– Здравствуйте, – сказала женщина. – Мы чем-то можем вам помочь?

Мэри, совершенно очевидно, вперялась в их дом, и ей стало ощутимо неловко, но отвести взгляд от дома она не смогла:

– Просто смотрю на свой старый дом, вот и все.

– Правда? – отозвалась женщина. – Вы когда-то здесь жили?

Не успев спохватиться, Мэри доверилась им – поведала гораздо больше, чем собиралась: как росла здесь единственным ребенком, как жила в войну, как продолжала здесь жить после встречи с мужем.

– Я замуж выходила, живя в этом доме, – сказала она им.

– Потрясающе, – сказал мужчина. – Вот бы пригласить вас внутрь, чтобы вы огляделись.

– Да, – сказала Мэри, – не разрешено же, верно? – В ее голосе прозвучало разочарование, но, по правде сказать, ей здорово полегчало. Зайти она бы побоялась. Ее пугала мысль о том, что она может там увидеть.

– Но вы обязательно приезжайте к нам еще, – сказала женщина, – когда эти ограничения снимут.

– Ну, это очень мило… – Мэри двинулась прочь. Дышала она тяжело и желала оказаться в машине – в безопасности. – Но не уверена, что я…

Что она пыталась сказать?

Посмотрев на них в упор напоследок, она услышала свои слова и не знала, откуда они взялись:

– Нет, не приеду, вряд ли. Это все теперь ваше.

* * *

“Я обращаюсь к вам сегодня в тот же самый час, как обращался к вам мой отец ровно семьдесят пять лет назад. Целью его обращения было воздать должное мужчинам и женщинам внутри страны и за ее пределами, кто столь многим пожертвовал ради того, что он справедливо назвал «великим избавлением»”.

Зазвонил телефон. Питер. Мэри ему, конечно, обрадовалась, но время для звонка он выбрал ужас какое неудачное.

– Королева в эфире, – сказала она. – Зачем ты сейчас звонишь?

– Я не знал.

– Конечно, не знал. Что-что, а когда Королева в эфире, Джек бы знал. Мартин звонил посреди Уинстона Черчилля. Беда с вами со всеми.

– Мне перезвонить?

– Нет, вряд ли она скажет что-то уж очень интересное.

“Война была войной тотальной: она затронула каждого, и от последствий ее не уберегся никто. Будь то мужчины и женщины, призванные служить, разлученные семьи или люди, вынужденные принять на себя новые задачи и освоить новые навыки ради нужд войны, – участвовали все. Поначалу перспектива была безрадостной, конец войны – далеким, а исход ее – неясным. Но мы не переставая верили, что дело наше правое, и эта вера, как отмечал мой отец в своем выступлении, нас и поддерживала”.

– Я сегодня ездила в Борнвилл, – сказала она. – Поехала глянуть, празднуют ли на улицах.

– Ты села за руль? – переспросил Питер. – Мам, это незаконно. Тебя могли арестовать.

– Там было полно людей. В основном все сидели по своим дворам, кто-то ходил по улице. Все было довольно приятно вообще-то.

– Ты в курсе, что у нас тут разгар пандемии?

– Не порти мне праздник. Вреда никому никакого.

“Никогда не сдаваться, никогда не отчаиваться – такова была суть Дня победы в Европе. Я живо помню сцены ликования, какие мы с сестрой, нашими родителями и Уинстоном Черчиллем увидели с балкона Букингемского дворца. Велика была радость собравшихся там, а также по всей стране, пусть мы и знали, празднуя победу в Европе, что жертвы еще предстоят. Сражения на Дальнем Востоке продолжались, и война не прекратилась вплоть до августа”.

– Мы просто волнуемся за тебя, мам, вот и все. Не хотим, чтоб ты эту дрянь подцепила. Она в самом деле мерзкая.

– Ведь от чего-то помереть же придется, так?

– Социальную дистанцию люди там держали вообще?

– Конечно, держали. Ну, большинство. Время от времени.

“Многие отдали жизни в этом чудовищном конфликте. Они сражались за то, чтобы мы смогли жить в мире – и в нашей стране, и за ее пределами. Они погибли, чтобы мы могли жить как свободный народ в мире свободных наций. Они рискнули всем, чтобы наши семьи и места нашей жизни остались безопасными. Мы должны и будем помнить этих людей”.

– Я видел в новостях, – сказал Питер, – люди на этих праздниках выделывали много всякого. Конгу отплясывали на улицах.

– О-о, здорово. Мне нравится конга. Это разрешается?

“Размышляя о словах моего отца и о радости празднования, какую лично пережили некоторые из нас, я благодарна за силу и отвагу, выказанные Соединенным Королевством, Содружеством и всеми нашими союзниками”.

– Естественно, не дозволено. Мы по-прежнему в локдауне. Беда в том, что никто не знает, в чем состоят ограничения. Нам подают сигналы, что можно расслабиться, а нам нельзя. Но какое там ждать от Бориса внятных рекомендаций. Толку от него, бл… к черту, никакого.

– Ой, вечно ты его критикуешь. Он старается как умеет. Он не знал, что случится вирус.

– Старается как умеет? От этого жизни людей зависят.

“Военное поколение знало: лучше всего чествовать тех, кто не вернулся с войны, мы можем, не допуская ее повторения. Величайшее воздаяние за их жертву в том, что страны, бывшие когда-то заклятыми врагами, теперь друзья и трудятся вместе ради нашего всеобщего мира, здоровья и процветания”.

– Умирают, знаешь ли, много от чего. Сдается мне, человек и от одиночества умереть может.

Этого Питер услышать не пожелал.

– Ты вчера “Женевьев” смотрела? – спросил он.

– Застала самый конец.

Он вздохнул.

– Я же тебе говорил время показа.

“Сегодня, возможно, трудно смириться с тем, что нам нельзя отметить эту особую годовщину так, как мы хотели бы. Мы вынуждены поминать, оставаясь по домам, не выходя дальше крыльца. Но улицы наши не пусты – они наполнены нашей любовью и заботой друг о друге. И сегодня, глядя на нашу страну и видя, на что мы готовы пойти, чтобы защитить и поддержать друг друга, я с гордостью говорю, что мы по-прежнему нация, какую признали бы те бравые солдаты, моряки и летчики, и восхитились ею”.

– Ну, я последние десять минут посмотрела. Ой, до чего милый фильм. Какая музыка! Лэрри Адлер[101], вот да. У нас была запись, между прочим, – у нас с твоим отцом. Один из первых фильмов, какие мы посмотрели вместе. Ты смотрел?

– Конечно. Всякий раз смотрю. Обожаю домик с конюшней, который в начале.

– Но я тебе вот что скажу. Когда фильм кончился, я переключила канал и… в общем, впервые увидела такое. Давали какое-то шоу свиданий, и все люди там были совершенно голые. Нагишом. Камера наезжала, и видны были у ребят все их причиндалы. И все сбрито было вдобавок. Кому охота смотреть на это, да на больших экранах? Представь: переключиться на такое после “Женевьев”!

Питер рассмеялся и сказал:

– Ну не знаю, мам… Перемен ты за годы повидала разных, верно?

– Перемен? Такого я сроду не видывала!

6

Макушка моей матери

Этот мотивчик стал одним из тех, о каких мы даже больше не задумываемся, до того часто мы их слышим. Размер четыре четверти. Два такта по три ноты: первый интервал – чистая квинта (ми бемоль – си бемоль), второй – увеличенная квинта (ре – вновь си бемоль). Примитивно, однако невозможно выкинуть из головы. Миллионы людей слышат их каждый день: эти несколько тактов возвещают о начале скайп-звонка. Звоня маме, я слушаю повтор этих тактов по меньшей мере пятнадцать-двадцать раз. Столько ей нужно времени, чтобы принять звонок. Я уже готов забросить это дело, как вдруг экран, помаргивая, наконец оживает. Поначалу изображение дрожит и качается, а затем, когда стабилизируется, я вижу, что смотрю на нечто неопознаваемое. Светло-серый прямоугольник, вид снизу под странным углом. Через некоторое время до меня доходит: это буфет у мамы в кухне.

– Мам, – терпеливо объясняю я, – у тебя камера опять не туда направлена.

– Я тебя вижу, – говорит она. – Вижу тебя отлично.

Происходят некоторые маневры, в результате мы приходим к компромиссу. Она опирает планшет о какой-нибудь предмет на кухонном столе – на вазу с фруктами, может, или на пирожницу, – и теперь мой экран по-прежнему показывает в основном ее кухонный буфет, однако вижу я и верхнюю часть маминой головы. Не идеально, однако сойдет, чтобы начать разговор.

Моя восьмидесятишестилетняя мать не привыкла разлучаться с семьей так надолго. Никто из нас не может навестить ее уже три месяца. Каждый вечер мы с ней говорим по телефону и два-три раза в неделю – по скайпу. Сказать нам друг другу есть мало что, но цель разговора – не обмен сведениями. Цель – достичь хоть какой-то близости, сбиться потеснее ради тепла.

Пока она говорит, я вглядываюсь в макушку моей матери. Эту часть ее тела я толком никогда и не замечал, пока не началась пандемия и эти звонки не стали единственным каналом общения. Я, например, не осознавал, что у нее такой высокий лоб, а линия волос так сильно поднялась. Седина шевелюры теперь зрима, поскольку она уже несколько месяцев не может принять у себя парикмахершу и покрасить волосы в светлый тон, как это было последние двадцать лет, если не дольше. Я вижу шелушащуюся кожу ее черепа. Кажется странным, что именно эта часть ее тела станет мне так близко знакома в эти последние недели, что видеть я буду в основном ее, а не глаза или рот, поскольку мама не умеет правильно нацелить камеру планшета.

Планшет был преподнесен ей в подарок на восьмидесятилетие, но она так и не выучилась им пользоваться и взялась за это лишь потому, что только так она могла хотя бы глянуть на меня и всю остальную родню. Последний раз я видел маму вживую еще до локдауна. В марте 2020-го. Тогда мир только начал прозревать насчет вируса. Как давно это случилось. До чего наивны мы все были. Видели кадры, снятые при локдауне в Ухани, и рассказывали себе сказки – утешительные, но и слегка расистские, – что вот такое может случиться в Азии, но не в Европе. А затем объявили, что вирус распространился по всему северу Италии и страна закрывается на локдаун. В Британии большие собрания не поощрялись и поддерживалось пресловутое “социальное дистанцирование” – новый речевой оборот, два слова, которые прежде никто не ставил рядом, но вскоре оборот этот будет у всех на устах, будто употреблялся всегда. Таково было положение вещей, когда все начиналось и когда моя племянница Лорна, джазовая музыкантша, полетела в Вену с коротким турне: в понедельник Вена, затем Мюнхен, следом Ганновер, Гамбург, Берлин и Лейпциг. Во всех точках назначения публичные события отменялись, а залы закрывались. Она сказала мне, что перед каждым концертом шло обсуждение – люди пытались решить, по-прежнему ли законно проводить концерты. Поведение людей начало меняться. Никто не носил маски, зато в поездах стали ездить в перчатках, а также зачем-то скупать в огромных количествах туалетную бумагу. Никто ни с кем больше не обнимался, все прикасались друг к дружке только локтями.

Внезапно соприкосновение с другим человеком – настоящее физическое соприкосновение – стало источником страха, отвращения, того, от чего следует уклоняться. Когда сестра Лорны Сьюзен навещала бабушку и взяла с собой маленькую дочку Бриди, все боялись заразить бабушку вирусом и в дом не зашли. Стояли у окна снаружи и разговаривали по телефону.

– Ужасно это было, – сказала мне после этого мама. Когда б ни выражала она свои чувства, всегда старалась сказать как можно меньше слов, но я в точности понимал, что́ она имела в виду: видеть свою правнучку только через стекло, говорить с ней только по телефону, пусть и было между ними всего несколько ярдов, было для мамы мучением.

С начала локдауна я не видел маму три месяца. Лишь макушку ее головы на экране моего компьютера. Седеющие волосы, шелушащийся череп.

* * *

Постепенно уходят первые недели той новой действительности.

За это время я иногда задаюсь вопросом: что она, эта пандемия, значит? Для меня, для людей вокруг? И осознаю, что ответ на этот вопрос в значительной мере зависит от отношений с собственным телом. Лично я понял, что человек я не очень тактильный. Не то чтобы скучал по объятиям. Мое тело меня никогда всерьез не интересовало. Для меня это просто оболочка, в которой содержится мое сознание, чемодан, в котором я таскаю с собой свои мысли и чувства, и внимания на него обращаю не больше, чем на багаж, убираемый в шкаф по возвращении из отпуска. И пусть работы нет и я начинаю тревожиться, хватит ли мне в ближайшее время денег, чтобы выжить, в остальном пандемия ничего существенного для меня не изменила. А вот для других все иначе – иначе для тех, кто до сих пор ходит на работу, доставляет всем остальным нам то, что нам необходимо; иначе и для молодых людей, отлученных от друзей по школе и вузу, течение их жизни грубо нарушено. Иначе оно и для моей матери, которая всегда была спортсменкой и физкультурницей, чье тело – неотъемлемая часть ее существа, с ее глубокой уверенностью, что соль любого разговора с кем бы то ни было в том, что оба человека находятся в одном и том же физическом пространстве. Для нее это заточение, эта насильственная отдельность – своего рода пытка.

Недели так или иначе проходят. Весна превращается в лето, и мы постепенно, робко начинаем выбираться на свет дня. Вновь возможными делаются междугородние поездки. Первого июня наше правительство объявляет, что отныне участникам разных совместных домашних хозяйств позволено встречаться не только в общественных местах, но и в частных садах (если для того, чтобы там оказаться, не нужно входить в дом). Я звоню маме и сообщаю ей, что могу наконец приехать повидаться. Не по скайпу, не в виртуальном мире, а в настоящем.

– Завтра? – воодушевленно спрашивает она.

– Да, запросто.

Впрочем, назавтра утро выдается холодным и дождливым. Я смотрю на погодное приложение в телефоне и вижу, что через два дня – в четверг 4 июня – погода в Бирмингеме вновь будет солнечной. И я говорю маме, что отложу визит на два дня. Хорошо? Ее ответ меня удивляет. Конечно, она соглашается, но по голосу кажется, будто ее эта просьба страшит, будто, прося подождать еще сорок восемь часов, я вынуждаю ее приложить неимоверное усилие. Я списываю это на ее эмоциональную хрупкость, на ее преклонные годы.

В четверг утром сажусь в машину и еду из Кью к дому матери на задворках Бирмингема. Эта поездка от Лондона до Бирмингема занимает два часа, и когда-то она казалась мне невозможно скучной. С магистрали никуда не съезжаешь. Пейзаж кажется неизменным. Но сегодня все иначе. Англия залита солнечным светом, и все вокруг – жилые высотки на краю Лондона, станции техобслуживания на трассе, дорожные развязки – смотрится свежим и прекрасным.

Бирмингем тоже смотрится прекрасным, да настолько, что, захваченный ностальгическим порывом, я закладываю крюк, чтобы глянуть на дом, где в 1960-е жили мои дедушка с бабушкой, – в тихой глухомани юго-западного Бирмингема, когда-то именовавшегося Лонгбридж-Эстейт, а теперь это Остин-Виллидж. Три параллельные дороги застроены белыми домиками, обшитыми вагонкой, – их привезли из Америки больше ста лет назад. Родители моего отца жили в таком, и ездить к ним в гости было настоящим подарком: помню холодные обеды из странных полунемецких блюд, радости игр в их бомбоубежище Эндерсона[102], напоминавшем мне хоббичью нору Бильбо Торбинса в Торбе-на-Круче. Их домик по-прежнему на месте, не изменился, хотя на сад надвигаются новые многоквартирные дома, а убежища Эндерсона давно нет.

Этот крюк задерживает меня в пути к маме на полчаса, но какая разница? Будет еще много посещений, много подобных же оказий.

Когда я подъезжаю, она спешит из-за угла дома поприветствовать меня, улыбается. Возможно, я это себе придумываю, но за этой улыбкой видится чуть больше усилия, чем когда-то.

Потом мы три часа сидим с ней в саду в тени сумаха, росшего здесь сколько я себя помню. Первым делом она выдает мне чашку чаю и сливочное яйцо “Кэдбери”. Мне пятьдесят девять лет, но при каждой нашей встрече мама вручает мне шоколадку. Ничего не может с собой поделать. На этот раз я отнекиваюсь, но она говорит:

– Ой, ладно тебе, если человек устал от шоколада, он устал от жизни. Кто это сказал?

Я отвечаю, что это слова доктора Джонсона[103], и сказал он это о Лондоне, а не о шоколаде, но она смеется и говорит, что все равно применимо. Я заметил, что сама она сегодня шоколад не ест. Аппетита у нее вроде бы почти совсем никакого.

Жуя сэндвичи в саду, мы много разговариваем о прошлом. Возможно, дело в моем возрасте, но меня теперь интересует семейная история, и мама – едва ли не единственный человек с ясной памятью о родственниках, умерших в 1940–1950-е. Мы говорим и о будущем, о ее внуках и правнуках и о том, какие надежды она возлагает на их жизнь. Поскольку мама сама музыкантша, ей особенно интересно послушать про Лорну. И конечно, мы рассуждаем о пандемии. Но о чем мы говорим, значения не имеет. Важен сам факт разговора. И еще важнее то, что мы вместе, в одном пространстве, каждый из нас улавливает энергию близости другого.

Собираясь уезжать, я даю ей слово, что через две недели приеду опять и постараюсь привезти с собой Лорну. Мама улыбается, но вид у нее растерянный, словно она не очень-то мне верит.

Домой я выезжаю в пять. Эта поездка должна занять два часа, но я закладываю три. Выкатываюсь на дорогу и под вечерним солнцем пробираюсь по мелким шоссе через оксфордширскую провинцию. В тех редких случаях, когда мне удается уговорить ее навестить меня в Лондоне, я забираю маму из дома и везу ее этим путем. Она терпеть не может магистрали и с той же силой любит петляющие дороги “А”[104] с их мягкими изгибами и неказистыми домиками из котсуолдского камня. По пути я вспоминаю обрывки нашего разговора. Мы говорили только об обыденном, но было в нашем разговоре что-то знаменательное. Я размышляю о целой жизни знакомства с моей матерью, о странной смеси отстраненности и сокровенности между нами. Помню, как-то раз, давным-давно, в неких необычных обстоятельствах я пережил невероятную близость к ней – это было зимней ночью в Лондоне, я тогда был совсем юн, и мы вместе слушали Hymnus Paradisi Герберта Хауэллза. Вероятно, это печальнейшая музыка на свете. Сейчас, когда еду по Оксфордширу, я ставлю ее же. Есть некая согласованность между извивами дороги, подъемами и спусками в пейзаже и меланхолией музыки, столь созвучной моему настроению, поскольку было и что-то меланхолическое в нашем с мамой разговоре – при всей радости воссоединения. Я одновременно и безумно счастлив, и отчаянно опечален.

Позднее, в восемь вечера, я звоню ей сказать, что доехал домой целым и невредимым.

Через час после этого, в девять вечера, мне звонит Джек и сообщает, что за несколько минут до этого мама позвонила и сказала, что у нее ужасно болит желудок.

Брат, живущий к маме ближе, чем я, едет узнать, что случилось. Второй мой брат Мартин уже на месте. Приехала “скорая”, мамой занимаются медики. Мы знаем, что у нее аневризма аорты, крошечное, похожее на пузырек вздутие одной артерии очень близко к сердцу. Аневризму нельзя оперировать, и мама уже несколько лет живет в страхе, что произойдет разрыв – событие неизбежно смертельное. Мартин объясняет это медикам “скорой помощи”, но они конфиденциально уверяют его, что этого не случилось, у мамы просто сильная инфекция. Они на этом настаивают, а также настаивают и вот на чем: ни Мартин, ни Джек не могут войти к маме в дом и побыть с ней. Правила локдауна этого не допускают. Братьям придется остаться снаружи, в саду, и наблюдать в окно, как она от боли держится за живот. В окно они видят, как ходит кругами вокруг нее растревоженный кот Чарли, а врачи заняты своим делом. Ее сыновья вынуждены общаться с ней взглядами и по телефону.

Чуть погодя маму укладывают в постель, а врачи готовы уехать. Ее уверяют, что с ней все будет в порядке, но она говорит, что ее мучает боль, и врачи рекомендуют братьям получить утром у маминого терапевта рецептурные болеутоляющие. Сами врачи “скорой” не уполномочены предоставить обезболивающее – только парацетамол. И тогда Джек и Мартин уезжают домой, зная, что их матери чудовищно больно. Им не дали поговорить с ней вживую, им не позволили к ней прикоснуться.

Вскоре после полуночи я звоню ей. Разговор очень короткий. Я спрашиваю, как она себя чувствует. Она говорит, что ей слишком больно и разговаривать она не может, и сбрасывает звонок. Через несколько минут я пытаюсь позвонить ей, но линия занята. Она занята весь остаток ночи. Я тревожусь за нее – она одна в доме, совершенно одна, если не считать кота, который каждую ночь спит у нее на кровати и, вероятно, с ней и сейчас. Хоть какое-то утешение.

По-прежнему встревоженный и по-прежнему не способный добиться никакого ответа от ее телефона, я возвращаюсь на рассвете в Бирмингем, но успеваю проехать лишь полпути, когда мне звонит Мартин и сообщает, что мама ночью умерла.

* * *

Пандемия, лишь самое начало которой, возможно, мы видим, уже полна жестокостей. Семьи разделены громадными расстояниями и не видятся много дольше, чем я не вижусь со своей родней. И конечно, миллионы незримых, безвременных смертей. Миллионы жизней пресечены, хотя люди думали, что впереди у них годы, а то и десятилетия.

И поэтому я стараюсь быть благодарным. Стараюсь быть благодарным просто за то, что моя мама заставила себя жить, чтобы дотянуть до одного последнего разговора со мной, на солнышке, в тени сумаха, в саду, который был не только ее садом почти пятьдесят лет, но и моим, декорациями к стольким детским играм и детским фантазиям. По крайней мере, эта память никогда не сотрется. Это был драгоценный подарок, какой она для меня припасла.

Но и жестокости я простить не могу. Жестокости того, что мои братья смогли повидать ее в последний раз лишь в окне ее дома. В последний раз ее внуки видели ее тоже через окно. И ее правнуки. Жестокости того, что почти все разговоры, которые мы вели с ней в последние месяцы ее жизни, происходили на наших с ней компьютерных экранах.

Эти экраны, эти окна – преграды из стекла, кремния и пластика; между нами их возвела пандемия. Они разделили нас и изводят нас этим общением, которое лишь жалкое подражание, а иногда и попросту пародия на истинное человеческое соприкосновение. Я жалею, что мы с мамой эти несколько месяцев не писали друг другу писем, мы годами не писали их друг другу – и, как мне кажется, теперь видеть написанное ею от руки – наверное, единственное, что приблизило бы меня к ее живому присутствию. Я же цепляюсь за образ того последнего вечера, за последний разговор. За это я вечно буду благодарен. В конце концов, из чего, если не из вот такого, состоять моей последней памяти о ней? Не из чего. Только тот коротенький мотивчик, возвещающий начало звонка по скайпу, да макушка головы моей матери.

7

Среда, 24 июня 2020 года

Прежде чем сесть в машину, Дэвид взял Питера за руку и сказал:

– Мне тот текст, который ты написал, кстати, понравился. Очень.

– Спасибо, Дэвид.

– В смысле, я бы не назвал это великой литературой, конечно, но он… от души.

Питер кивнул и улыбнулся.

– Возможно, даже чересчур.

– Я полагал, ты его прочтешь на церемонии.

– Я про это думал, но… в итоге показалось, что не стоит.

После похорон, в отсутствие подобающих поминок, они в небольшой компании отправились к миниатюрному лодочному пруду, заехав по дороге в сэндвичную лавку за снедью. Разложили коврики на траве у воды и просидели час-два вместе. Сами похороны получились странными. Присутствовать разрешили всего двенадцати человекам, рассадка на стульях в часовне – на большом расстоянии друг от друга, целые ярды пустого пространства между людьми. Несколько человек смотрели церемонию рядом с крематорием – на экранах системы видеонаблюдения. Предположительно еще сколько-то человек смотрели в зуме; Питер представлял себе несколько десятков друзей Мэри, как они сидят по домам, вперяясь в ноутбуки, пытаясь разобраться с этой новой программой, которую им поставили, наверное, сыновья или дочери. Все трое сыновей Мэри зачитали речи (Мартин говорил о преподавательской работе Мэри, Питер – о ее жизни в музыке, а Джек – о ее любви к спорту), обращаясь к публике, состоявшей исключительно из их жен, сыновей и дочерей. Итого их было десять, поэтому вдобавок позвали еще и Дэвида Фоули с сестрой Джилл. Муж Джилл ждал снаружи, смотрел на экране, как и новая подруга Дэвида Шонед. Теперь Дэвид с Шонед собрались выехать обратно в Уэльс.

– Понимаю, диковато такое произносить, – сказала она Питеру, – но я рада тебя видеть. Очень соболезную твоей утрате.

– Спасибо. Странный повод для восстановления связи. Поразительно, что ты меня до сих пор помнишь.

– Не так-то просто забыть пацана, если он играл Баха на скрипке возле жилого прицепа посреди поля.

Питер рассмеялся.

– Видимо, так и есть.

Когда они уехали, Питер вернулся к тем, кто остался на пикнике. Их было пятеро: Энджела повезла полную машину юных членов семьи на станцию Нью-стрит (попутно заехав к газетному киоску, поскольку в “Мейл” должна была выйти статья, которую Эндж отчаянно желала прочесть, – о Меган Маркл и ее ревности к, по слухам, чрезмерно близким отношениям принца Гарри с певицей Адель). Поэтому остались три брата, Бриджет и Лорна. А значит, перед ними дилемма. Джек с Бриджет не разговаривали между собой четыре года, и хотя все считали, что уж если где и может завершиться их вражда, то это на похоронах Мэри, эти двое и сейчас друг с другом не разговаривали.

– Ну что, как считается, все прошло хорошо? – спросил Питер.

– Насколько это возможно в заданных обстоятельствах – хорошо, – сказал Мартин.

– Какая жалость, что мы не смогли нормально поляну накрыть, – сказал Джек. – Снять зал в каком-нибудь пабе, типа такого.

– Мне нравится здесь, – сказала Лорна. – На свежем воздухе, на солнышке. Мне кажется, бабушке тоже понравилось бы.

Оглядевшись по сторонам, Джек спросил:

– Напомните мне еще раз, почему мы сюда пришли?

– Я подумал, было бы здорово, – ответил Питер, – помянуть ее в каком-нибудь… значимом месте, скажем так. Важном для нашей семейной истории.

Мартин с Джеком торжественно и одобрительно кивнули и некоторое время молчали. А затем Джек сказал:

– По-моему, я здесь ни разу в жизни не был.

– И я, – сказал Мартин. – Я даже не знал, что это место существует. Ты уверен, что мама бывала здесь?

– Конечно, уверен. – Досадуя на братьев, Питер машинально провел пальцем вдоль ложбинки длинной болезненной царапины чуть ли не вдоль всего предплечья от запястья до локтя. Чарли уже прожил с ним три недели, и отношения у них складывались, мягко говоря, непросто.

– Ну, во всяком случае, нам дали тут посидеть спокойно, – сказала Лорна.

Прежде состоялось некоторое обсуждение, представляет ли собой этот поминальный пикник, если он таковым и был, незаконное собрание.

– Дичь, а? – сказал Мартин. – Я с большим трудом воображаю себе, чем это все кончится. Этот вирус исчезнет, когда солнце припечет?

– Ой, он выдохнется скоро, – сказал Джек. – Возникнет еще что-то, вытеснит его, и через пару лет мы все будем гадать, с чего была вся эта кутерьма.

– Мне б таким оптимистом быть, как ты, – сказал Мартин. – Было б мило.

– Я не оптимист, – сказал Джек. – Я прагматик. Большая разница. Важно не расходовать энергию на беспокойства о том, что изменить никак не можешь. Жизнь слишком коротка. При всем уважении – в смысле, никто из нас сегодня не в лучшем виде, – но вы оба, – (и да, действительно показалось, что он в свои комментарии включает и Бриджет), – начинаете понемногу смотреться на свой возраст.

– Да что ты говоришь, – без выражения произнес Мартин.

– А все потому, что вы слишком много беспокоитесь. И беспокоитесь не о мелочах типа канализацию починить или машину отогнать на сервис, потому что это в ваших руках. Вы беспокоитесь о глобальном потеплении, или о будущем Би-би-си, или о том, что там происходит в Палестине или в Сирии. О том, на что никак не можете повлиять, – и в основном о том, что к вам никакого отношения не имеет. Мир был бы лучше, вскапывай мы просто свою деляночку, потому что пытаться лезть в такое – всегда только хуже. Вот почему людям нравится Борис Джонсон, кстати. Потому что он дает людям заниматься своими делами и к ним не лезет.

Мартин фыркнул, но сказал:

– Видимо, Паскаль бы с тобой в любом случае согласился.

– Кто?

– Блез Паскаль. Он сказал: “Все беды мира случаются из-за людей, не способных спокойно сидеть по домам”.

– Очень верные слова. Британская философия, как она есть.

– Он был француз.

– Ну, даже французы время от времени понимают, что к чему. – Джек глянул на Бриджет. Ему явно не давало покоя, даже сейчас, что она в этом разговоре никак не участвует. – В смысле, взять Брекзит. Я голосовал за выход, вы все – за то, чтобы остаться. Ладно. Можно цивилизованно не соглашаться друг с другом. Все британские члены Европарламента потеряли работу и коврижки. Что ж, их это бесит. Я их не упрекаю. Но в конце-то концов, никто ж не знает, чем оно обернется, а? Может, окажется, что это ошибка. Дело не в этом. Дело в том, что мы сделали выбор. Мы сделали выбор, нам придется его держаться и посмотреть, что произойдет. А пока можно оставаться друзьями.

Мгновение-другое спустя Питер задумчиво произнес:

– Знаешь, даже в самом конце своей жизни мама не знала, правильный она сделала выбор или нет.

Джек озадаченно глянул на брата.

– Ты о чем?

– О браке с папой.

– Почему? – спросил Мартин. – Никого другого не было, верно? Я думал, они познакомились, когда она еще в школе училась.

– Был другой. Она мне про него несколько раз говорила.

– Правда? Кто? Каким он был?

– Очень не таким, как папа, судя по всему. Настолько не таким, что вся ее жизнь могла бы пойти иначе.

И Питер, глядя на искусственное озерцо – то самое, вокруг которого мама когда-то гуляла с Кеннетом, десятки лет тому назад, много жизней тому назад, – вдруг почувствовал, как скорбь поглощает его так полно, что не мог он уверенно говорить дальше. Только Мартин это и заметил. Потрепал брата по плечу и сказал:

– Сделаем вид, что мы тут ради физкультуры, ага? – И они вдвоем тронулись в обход пруда, предоставив Джека, Лорну и неизменно безмолвную Бриджет друг другу.

Налетел ветер, погнал по воде рябь.

– Нам, наверное, скоро пора, – сказала Лорна матери. – Немного холодает.

Повисла долгая пауза. А затем Бриджет наконец заговорила – и не в ответ на это предложение.

– Джек, дрянь ты сраная, – сказала она.

Джек повернулся к ней. То были первые слова, с которыми невестка обратилась к нему с июня 2016 года.

– Боже, – проговорил он. – Оракул молвил. Уста разверзлись. Слова возникли.

По-прежнему не глядя на него, вызывающе держа лицо вполоборота, она повторила:

– Дрянь, и все.

– Не соблаговолишь ли пояснить? – попросил он.

– Нет, – ответила Бриджет. Но в виду она имела не отказ от пояснений, а вот что: – Нет, мы не можем быть друзьями. Как ни жалко, но не можем.

Он небрежно рассмеялся.

– Батюшки, вот так чрезмерная впечатлительность. Да это ж просто дурацкий референдум, Бридж.

– Нет, не просто.

Молчание получилось такое долгое, что Джека оно уело.

– Ой, да ладно, – сказал он, – мы знакомы уже – сколько? – чуть ли не сорок лет…

– Да. – Она впервые развернулась к нему лицом. – Именно. Мы знакомы почти сорок лет. А знаешь, кого еще я знаю давно? Чуть ли не столько же? Твоего отца.

– Отца? А что отец? – Голос у него звучал сталью бравады, а не уверенности в себе.

– Я была частью вашей семьи, – проговорила она медленно, тщательно выбирая слова и произнося каждое с выражением. – Я с вами ездила в отпуска. Я с вами ужинала. Я ходила на ваши свадьбы, ваши крещения и похороны. Я принесла им, Джеффри и Мэри, внуков. Тридцать два года мы были знакомы. Тридцать два года. И все это время знаешь что? Он ни разу – ни разу – не посмотрел мне в глаза. Не смог. Не смог себя заставить. Даже под конец, когда мы с Энджелой ухаживали за ним, когда мы его мыли и одевали и… убирали за ним. Все это время вы, все остальные… Да, конечно, вы всегда были милы, всегда были обходительны, всегда были приветливы, но вы понимали. Вы все видели. Все вы. И никогда ни черта не предпринимали. Ни черта, ни хера вообще. Вы смыкали ряды. Вы ни слова ему не говорили, и ты понимаешь, что это значит? Это значит, что вы встали на его сторону. Поэтому дело не в том, кто за что голосовал, – в смысле, может, референдум стал последней соломинкой, но, честно говоря, кому какое дело, хочешь ты быть в Евросоюзе или нет, всем насрать. Просто все стало яснее некуда. Кто на чем стоит. На чем ты стоишь. И Мэри. О Мэри не забудем. Господи боже, я любила эту женщину, пусть кто-нибудь только попробует мне сказать, что я ее не любила, – бля, это я вошла в то утро в дом и попыталась ее спасти, я жала ей на грудь, я открыла ей рот и попыталась сделать так, чтобы она задышала, – но скажем правду, Джек, будем честны, даже она, даже Мэри никогда не заступалась за меня перед ним. Толком не заступалась. Господи, она с ним и о Питере никогда не говорила, он умер, так и не признав, что его сын гей, и все это… ради чего? Все ради спокойной жизни. Ради того, чтобы сохранить святое семейство, будто под крышкой ничего не смердело. Смердело до самых небес.

Она встала, стряхнула с брюк прилипшие травинки и сказала дочери:

– Пошли, милая, нам пора домой.

– Где остальные? – спросил Мартин, когда они с Питером вернулись с прогулки.

– Твоя миссис выдала мне по полной, – сказал Джек, – после чего они решительно удалились.

– То есть она с тобой поговорила? – ошарашенно уточнил Питер.

– Еще как. Наговорила сорок бочек.

– И как мне домой добираться? – поинтересовался Мартин.

– Не волнуйся, братан, разберемся.

– Сорок бочек чего? – спросил Питер.

Джек покопался в бумажном пакете, который они принесли с собой из сэндвичной лавки, и извлек оттуда шоколадку “Дэйри Милк”.

– Ой, да просто расстроилась она. Не уверен, что она сама поняла, что сказала. Скорбь странные штуки вытворяет с людьми, а? Особенно с женщинами в ее возрасте. – Он развернул шоколадку, разломил на куски и протянул им. – Дело такое, – сказал он, отправляя свою пайку в рот. – Менопауза и весь прочий сыр-бор.

* * *

Такой рассерженной Лорна свою мать не видела никогда. У нее в голове не умещалось, что они вот так взяли да и уехали, бросив отца выбираться как угодно.

– Ой, да не пропадет, – сказала Бриджет. – Приготовим ему что-нибудь вкусное к ужину как-нибудь. Когда собираешься домой?

– Нужно позвонить Донни, но я думала остаться с вами сегодня, если можно. Нам с Донни не повредит побыть порознь, если честно.

– Воображаю. Ну, они скоро позовут тебя обратно на работу, наверное. Конторы начнут открываться.

– Я тебе разве не говорила? На прошлой неделе пришло письмо. Они десяток человек уволили. Включая меня.

Зеленые просторы Борнвилла остались позади, и Бриджет с Лорной теперь ехали по менее выразительным и более обыденным предместьям – Стёрчли, Кингз-Хит и Холл-Грин.

– Кстати, не согласна я с тем, что ты сказала про бабулю, – продолжила Лорна. – Мне не кажется, что можно упрекать ее в том, как она жила. Она жизнь прожила невинную. Совершенно невинную. Разве этого недостаточно?

Бриджет резко переключила передачу. Автомобиль жалобно содрогнулся.

– Я тоже так думала. Но мне не кажется, что в наши дни можно вечно держать нейтралитет, вот в чем дело. Приходят времена, когда каждый должен выбрать сторону. – Она проскочила на скорости несколько светофоров аккурат перед тем, как свет сменился на красный, и добавила так тихо, что Лорна сочла, что мама говорит эти слова себе самой: – Нам всем довольно скоро придется.

8

Среда, 2 сентября 2020 года

Стук под крышей казался довольно пугающим, а слесарь спустился перепачканным и растерянным. Манжеты у него на рубашке почернели от древней пыли, в волосах застряла паутина. Он сказал Шорех и Фарзаду, что, по его мнению, к этому водяному баку не прикасались лет восемьдесят. Отводную трубу и клапан практически съела ржавчина, слив забился, все стыки и втулки пора менять, и он не уверен, удастся ли найти и половину таких запчастей. Крупнейший известный ему поставщик – в Уэст-Бромич, и лучше всего съездить туда сегодня утром и посмотреть, что там найдется.

– А, – сказал он, – и я нашел вот что, оно там воткнуто было между баком и балкой. – И вручил им картонную коробку размером с обувную.

После его отъезда они сели за кухонный стол и сняли с коробки крышку. Коробка тут же развалилась. Внутри нашлось немногое: два карманных дневника за 1943 и 1944 год; подписанная черно-белая фотокарточка пригожего молодого человека по имени вроде бы Джон Миллер; маленький острый треугольник тусклой бронзы.

– Возможно, шрапнель, – предположил Фарзад. – Если это с войны вещи.

На дневнике 1944 года значилось и имя: Мэри Кларк, Бёрч-роуд, дом 12, Борнвилл. Возраст: 9 лет.

– Та старушка, которая сюда приезжала на День победы, – вспомнила Шорех. – Должно быть, это ее. Поразительно. Надо попробовать найти ее адрес и вернуть это все ей.

На дне коробки отыскался клок бледно-желтой ткани, покрытый буроватыми пятнами. Смотрелось неаппетитно. Фарзад приподнял ткань указательным и большим пальцами и бросил в мусорную корзину. Ему пора было выходить. Его смена в больнице начиналась в одиннадцать.

Оставшись одна, Шорех сидела за кухонным столом и перебирала эти хрупкие скудные реликвии давно ушедшего мира, очень бережно вертела их в руках – казалось, дневники того и гляди рассыплются в прах. Мэри писала про каждый день всего по несколько слов. Мысли ее заняты были в основном школой и фортепианными уроками. Эти каракули мало что говорили о ее повседневной жизни, однако сентиментальная ценность в них, несомненно, была. Было бы здорово вернуть их, увидеть, как проблеск узнавания и памяти озарит лицо той старушки.

Шорех встала и подошла к мусорному ведру. Открыла его и достала оттуда обрывок ткани, который выбросил ее муж. Поднесла к свету, лившемуся теперь через затуманенное стекло веранды. (Пора бы уже как следует окна помыть.) Пятна ли эти ржавые кляксы – или же это некий орнамент? Так или иначе, ей не показалось, что это просто тряпка. Приглядевшись, она увидела, что к кромке пришита крошечная этикетка. Что-то такое можно носить под воротником, кажется, – это шейный платок или галстук. Должна быть, так или иначе, какая-то причина, почему Мэри захотела сохранить этот лоскут и спрятать его в тайном месте. Шорех осторожно положила находку на подоконник.

* * *

Выйдя подмести на крыльце, она все еще размышляла о тайне этого лоскута. Было четверть одиннадцатого, и несколько минут, пока подметала, она упивалась привычной глубокой тишиной Борнвилла, царившей в этот утренний час. Затем в нескольких сотнях ярдов вверх по улице раздался звон колокольчика, и она осознала, что уже много месяцев не слышала этого звона, который когда-то звучал постоянно в это самое время, каждый день. Ну конечно: школы были закрыты на время локдауна, а теперь вновь открылись. Первый день учебного семестра.

Через несколько секунд она уловила постепенно нараставший гомон высоких голосов, поначалу приглушенный и неразборчивый, а затем вдруг во всю глотку, когда распахнулись парадные двери школы и больше сотни детишек с грохотом высыпали на игровую площадку. Шорех обожала тишину, укрывавшую ее деревню большую часть дня, но звуки ближайшей четверти часа обожала даже крепче. Любила она слушать, как перекликаются дети, зовут друг друга по именам, их пронзительные крики в избыточной взбудораженности, их детские песенки, и дразнилки, и игры в классики. Не то чтобы все это можно было отчетливо разобрать или отделить одно от другого – все сливалось в единый хор, в милое беспорядочное попурри детских голосов. Стоя на крыльце с метлой в руке, слушая далекий детский гомон, Шорех чувствовала, что одновременно обитает и в прошлом, и в настоящем, и в будущем; он напоминал ей ее детство, ее школьные годы двадцать с лишним лет назад, маленькую школу в Хамедане, воспоминание древнее, но яркое, – однако напоминал он ей и о том, что эти кричащие и поющие дети станут теми, кто на своих плечах вынесет ближайшие годы. Прошлое, настоящее и будущее – вот что слышала она в звуке детских голосов с игровой площадки на утренней перемене. Словно набегающая приливная волна бурливой реки, далеким контрапунктом “ших, ших, ших” метлы по ступеньке, бестелесный голос шепчет ей на ухо, вновь и вновь, заклинанием: все меняется, и все остается прежним.

От автора

Хотя “Борнвилл” – роман, художественный вымысел, Мэри Агнетт я близко списывал с моей матери Дженет Коу. Впрочем, этим связь романа с моей семьей и исчерпывается. Особенно нет никакой связи между мужем Мэри Джеффри и моим отцом Роджером Коу, компанейским и очень любимым членом семьи, посвятившим свою трудовую жизнь не банку, а “Лукас Индастриз”, где он проектировал все более эффективные автомобильные аккумуляторы. То же касается и других членов семейства Агнетт – Джека, Мартина, Питера, Энджелы, Бриджет и Лорны: все они вымышлены, и пусть их история разворачивается во всамделишных пейзажах Средней Англии, знакомых мне с детства, все, что происходит с моими героями, – выдумка. Выдуман и Кеннет Филдинг. Что до лохматого “Бориса”, возникающего в брюссельской главе, он, конечно, может показаться смутно знакомым некоторым читателям, однако однозначно определить, вымышленный он персонаж или нет, похоже, трудно.

* * *

В 2011 году французская режиссерша и сценаристка Жюли Гавра попросила меня поработать с ней над сценарием под названием “Шоколадная война”. Вместе мы написали несколько черновиков, и хотя мало что из тех материалов попало в эту книгу, я считаю своим долгом поблагодарить Жюли за то, что показала мне повествовательные возможности этого любопытного эпизода в истории Евросоюза, а также за веселье нашей с ней работы и разрешение пользоваться плодами наших совместных усилий при написании главы “Бездна птиц” в этом романе.

* * *

Роман мыслится самостоятельным, но вместе с тем и рыхло связанным с циклом романов, которые я пишу уже не один год, под общим названием “Смута”. Вот полный их список:

Том первый. “Экспо-58”.

Том второй. “Пока не выпал дождь”.

Том третий. “Мистер Уайлдер и я”[105].

В каждой книге этого цикла так или иначе встречаются Томас Фоули, его жена Силвия и их дети Дэвид и Джилл, хотя лишь в “Экспо-58” Томас выходит на первый план. Надеюсь, когда придет время, напишу еще одну книгу в этом цикле.

* * *

Особая благодарность Ралфу Пайту, Джанин Маккеон, Шарлотт Стретч, Джону Долану, Эндрю Ходжкиссу, Данкену Кэдбери, Джулии Джорден и Фенелле Бартон. А также моей дочери Матильде, помогавшей мне с изысканиями; моей агентессе Кэролайн Вуд; Мэри Маунт и Изабел Уолл в издательстве “Пенгуин” – за их превосходные редакторские замечания. Много ценных сведений для третьей части романа, действие которой происходит в июле 1966 года, я почерпнул из книги Иэна Пэссингэма “66. Чемпионат мира в режиме реального времени” (Ian Passingham. “66: The World Cup in Real Time”).

* * *

Фрагмент под названием “Макушка моей матери” исходно был написан для чтения вслух на фестивале “Массенцио” в Риме в июле 2021 года. Я слегка отредактировал этот текст, чтобы он лучше соответствовал натуре Питера Агнетта, но в целом это правдивое изложение того, как ранним утром 10 июня 2020 года умирала моя мама. В последний раз навестив ее, я ехал домой по оксфордширской глубинке и слушал не “Гимн рая” Хауэллза, а прекрасную песню под названием “Безмолвие” певицы и сочинительницы песен Дос Флорис. С тех пор прошло почти два года, но меня по-прежнему печалит и злит, что мама скончалась в одиночестве, без обезболивания, а ее родственникам, пока она умирала, не позволили никакого личного контакта с ней. Но мы, как и тысячи семей по всей стране, – в отличие от обитателей дома № 10 по Даунинг-стрит – придерживались правил.

Лондон, 21 апреля 2022 года

Примечания

1

Твердая почва (лат.).

2

“Иерусалим” (“На этот горный склон крутой”, пер. С. Маршака) – стихотворение Уильяма Блейка из предисловия к его эпической поэме “Милтон” (1804); в 1916 г. его положил на музыку композитор Хьюберт Пэрри, стихотворение обрело известность как гимн “Иерусалим” и стало неофициальным гимном Англии. Женский институт (The Women’s Institute, осн. 1897) – система общинных женских организаций-клубов в Великобритании, Канаде, ЮАР и Новой Зеландии.

3

Здесь и далее все названия фильмов бондианы приводятся в соответствии с русскоязычными прокатными.

4

Суммарное ощущение веселья, уюта и дружелюбия (нем.).

5

Woodbrooke – от англ. wood – лес и brook – ручей; thorn – боярышник, linden – липа (англ.).

6

Desperate Dan (1937–2013) – ковбой с Дикого Запада, персонаж шотландского журнала комиксов The Dandy, придуман английским художником Дадли Д. Уоткинзом; питался пирогами с говядиной, из которых буквально торчали рога и хвост.

7

Korky the Cat (с 1937) – черный кот с белыми лапами, животом и мордой, персонаж из журнала The Dandy, придуман английским художником Джеймзом Крайтоном.

8

The Island of Adventure (1944) – первая книга в серии “Приключения” (1944–1955) английской писательницы, автора сотен книг для детей Энид Мэри Блайтон (1897–1968).

9

Roll Out The Barrell (1927) – полька чешского композитора Яромира Вейводы, обретшая особую популярность в годы Второй мировой войны, переведенная на многие языки мира и в дальнейшем многократно использованная в произведениях поп-культуры; в русской традиции называется “Розамунда”. Hallelujah Chorus – финальная часть англоязычной оратории “Мессия” (1741) немецко-английского композитора Георга Ф. Генделя.

10

Сэр Джон Миллз (Льюис Эрнест Уоттс Миллз, 1908–2005) – английский актер, снявшийся более чем в ста двадцати фильмах.

11

Дедушка (нем., разг.).

12

Ferranti International – британская фирма, начавшая в 1885 году производить генераторы переменного тока и вплоть до банкротства в 1993 году торговавшая электрическим оборудованием.

13

Театр Столла (1916–1957) – последнее развлекательное заведение в здании XVII в. на Вер-стрит, театр, а впоследствии кинотеатр, обустроенный театральным антрепренером Освальдом Столлом. The Television Toppers – женская танцевальная труппа, выступавшая преимущественно по телевидению с начала 1950-х до второй половины 1970-х в различных развлекательных программах. Historic Houses of England (1950–1953) – документальный исторический сериал на Би-би-си, каждая серия длилась 12 минут. Poultry on the General Farm – познавательный телевизионный 18-минутный фильм о птицеводстве. King Willow – судя по всему, речь о телерепортаже с Ноттингэмской фабрики, производившей биты для крикета, хотя репортаж этот состоялся позже, в мае 1953 года; “королевская ива” – идиоматическое название крикета, поскольку крикетные биты обычно изготавливают из ивы.

14

About the Home (1953–1958) – еженедельная телепрограмма для женщин, посвященная советам по экономному ведению хозяйства и уловкам по сбережению и починке хозяйственных предметов; с конца 1950-х британского потребителя начали активно призывать поддерживать экономику покупкой новых вещей, и передача отошла в прошлое. Джоан Гилберт (1906–1991) – звезда британского радио и телевидения. In the News – старейший телевизионный новостной обзор на Би-би-си, выходит с весны 1950 года. Animal, Vegetable, Mineral? (1952–1959) – телевикторина с участием археологов, историков искусства и специалистов в естествознании, которым предлагали определить интересные предметы из британских и зарубежных музеев и университетских коллекций.

15

Festival of Britain (лето 1951 г.) – собирательное название национальных выставок, прошедших по всей Великобритании; был организован правительством, чтобы вдохновить нацию в послевоенный период и поддержать развитие науки, техники, промышленного дизайна, архитектуры и искусства. “Купол открытий” – временное выставочное сооружение в Лондоне, спроектированное архитектором Ралфом Таббзом для Фестиваля Британии на южном берегу Темзы, ныне на этом месте расположен Юбилейный сад. “Скайлон” – футуристический стальной объект рядом с “Куполом открытий”, ставший одним из ключевых символов фестиваля.

16

Клемент Ричард Эттли, I граф Эттли (1883–1967) – британский политик, премьер-министр Великобритании (1945–1951), лидер Лейбористской партии (1935–1955), который дольше всех занимал этот пост. Национальная служба здравоохранения (National Health Service, осн. 1948) была создана по инициативе лейбористского правительства; все основные виды медицинской помощи исходно оказывались бесплатно, однако в 1951 году ввели частичную плату за некоторые виды помощи; финансируется из налоговых отчислений граждан.

17

Брумми (разг.) – житель Бирмингема.

18

Сады удовольствий – парк аттракционов и развлечений, устроенный к Фестивалю Британии.

19

Хэмпстед – район на севере Лондона, значительную часть которого занимает крупнейший в Лондоне лесопарк Хэмпстед-Хит. Ныне район имеет славу богемного, жилье в нем дорого даже по лондонским меркам.

20

Maison Lyons (1909–1977) – огромный ресторан в угловом доме на площади у Мраморной арки, принадлежавший компании сэра Джозефа Н. Лайонза и входивший в небольшую ресторанную сеть этой компании; в ресторане могло одновременно разместиться более полутысячи гостей. Coq au vin – петух в вине (фр.).

21

The Mousetrap – детективная пьеса Агаты Кристи в двух действиях, первая постановка в Королевском театре в Ноттингеме состоялась 6 октября 1952 года; спектакль успешно идет до сих пор.

22

Radio Rentals (1930–2000) – компания по прокату радио-, а затем и телеприемников; позднее компания предоставляла в аренду видеопроигрыватели.

23

Фредерик Ричард Димблби, кавалер ордена Британской империи (1913–1965) – английский журналист и ведущий на радио и телевидении, первый военный корреспондент, затем – ключевой новостной комментатор Би-би-си.

24

Салоте Тупоу III (1900–1965) – королева Тонги из династии Тупоу, правила страной с 1918 года; памятна своим ростом – 191 см.

25

(How Much Is) That Doggie in the Window? (1952) – юмористическая песенка американского композитора Боба Мёррилла, стала популярна в исполнении Патти Пейдж.

26

The Kinks (1963–1996) – лондонская рок-группа; Sunny Afternoon (1966) – композиция с четвертого альбома группы. The Hollies (с 1962) – манчестерская рок-, бит-, психоделик-поп-группа. The Who (с 1964, с перерывами и воссоединениями) – лондонская хард-, поп-, арт-, рок-группа. Herman’s Hermits (с 1964) – манчестерская бит-, бабблгам-поп-, поп-рок-группа. Dave Dee, Dozy, Beaky, Mick & Tich (с 1964) – солсберийская бит-, рок-, фрикбит-, поп-группа.

27

Серия игрушечных военных судов “Буревестник” была разработана в связке с британским мультипликационным научно-популярным сериалом Thunderbirds, выходившим на экраны в 1964–1966 гг.

28

The Victor (1961–1992) – британский еженедельный журнал комиксов, всего вышло 1657 выпусков. “Убийца” Кеннеди – вымышленный герой Второй мировой войны, персонаж одной из сериализированных историй в этом журнале. Мэтт Брэддок, кавалер Креста Виктории, – также вымышленный персонаж Второй мировой, истории с его участием публиковались в журналах “Скиталец” (The Rover, 1952), а также в “Победителе” (1961–1983) и “Полководце” (Warlord, 1974).

29

The Man from U.N.C.L.E. (1964–1968, также “Агенты Ю.Н.К.Л.”; аббревиатура означает United Network Command for Law and Enforcement, вымышленная организация) – американский шпионский сериал компании Эм-джи-эм для телеканала Эн-би-си. В главных ролях Роберт Вон (1932–2016) и Дэвид Маккэллюм. Сериал породил целую телевизионную моду на шпионское кино, к 1966 году уже существовало с десяток подражаний.

30

Здесь и далее отсылки к трилогии Дж. Р. Р. Толкина “Властелин колец” в пер. В. Муравьева, А. Кистяковского.

31

Kartoffelpuffer – картофельные оладьи (нем.); Spätzle – разновидность макаронных изделий (нем.); Eintopf – заправочный суп со всевозможными овощными и мясными ингредиентами (нем., букв. “один горшок”); Rinderroulade – мясные рулетики (нем.).

32

Wolverhampton Wanderers (“Вулверхэмптонские скитальцы”, осн. 1877) – английский профессиональный футбольный клуб из Вулверхэмптона, графство Западный Мидленд. West Bromwich Albion (осн. 1878) – профессиональный английский футбольный клуб из Уэст-Бромича, графство Западный Мидленд.

33

Джеймс Гарольд Уилсон, барон Риво (1916–1995) – британский политик-лейборист, лидер партии с 1963 года, премьер-министр Великобритании (1964–1970, 1974–1976); под его руководством лейбористы выигрывали всеобщие выборы в 1964, 1966 и 1974 годах.

34

Wirtschaftswunder (“экономическое чудо”, нем.) – быстрое восстановление экономики ФРГ после Второй мировой войны в период с 1948 года до середины 1960-х; это понятие впервые появилось в 1950 году в британской “Таймз”. Liebfraumilch (“Молоко любимой женщины”, нем.) – сорт немецкого белого полусладкого вина.

35

Людвиг Вильгельм Эрхард (1897–1977) – западногерманский экономист, государственный и политический деятель, основное действующее лицо послевоенных экономических реформ в ФРГ; федеральный канцлер ФРГ (1963–1966).

36

The BBC Light Programme (1945–1967) – британская радиостанция, транслировавшая преимущественно развлекательные передачи и легкую музыку; в 1967 году ее заменили Радио-1 и Радио-2 Би-би-си.

37

Сэр Кеннет Артур Додд (1927–2018) – английский эстрадный комик, певец, актер, артист мюзик-холла.

38

The Black and White Minstrel Show (1958–1978) – еженедельная развлекательная программа на Би-би-си с кантри-музыкой и номерами варьете.

39

Dinky Toys (1934–1979) – британская торговая марка линейки литых цинковых игрушечных автомобилей компании “Меккано Лтд.” в Ливерпуле.

40

Schweinhund – здесь: ублюдок (нем.).

41

Dummkopf – дурак, тупица (нем.).

42

“Атомиум” – металлоконструкция инженера Андрэ Ватеркейна и архитекторов Андрэ и Жана Полаков, спроектированная к Брюссельской выставке 1958 г. Символизирует кристаллическую структуру железа. Ныне достопримечательность Брюсселя, расположена на севере города в районе Лакен, где и происходила выставка; внутри сфер размещаются музей и художественный центр.

43

Нэнси Дрю – вымышленный персонаж из цикла детективов для подростков, в том числе экранизированных, авторства коллективного американского автора по имени Кэролин Кин; серию придумал американский издатель Эдвард Стратемейер. Серия просуществовала с 1930 по 2003 год и содержит 175 романов.

44

Жюль Риме (1873–1956) – французский спортивный функционер, основатель и президент парижского футбольного клуба “Красная звезда”, президент Федерации футбола Франции, третий президент ФИФА (1921–1954), инициатор чемпионатов мира по футболу; главный приз мировых футбольных состязаний носил его имя до 1970 года.

45

Брайен Стэнли Джонсон (1933–1973) – английский писатель-экспериментатор, поэт, литературный критик, а также деятель телевидения и кинорежиссер. Опубликованная в 2004 году его биография “Словно пламенный слон”, написанная Джонатаном Коу, вызвала возрождение мирового интереса к нему.

46

Капел-Келин – валлийская деревня в долине Триверин, затопленная вместе со всей долиной в 1965 году при создании водохранилища Хлин-Келин для обеспечения водой промышленных предприятий Ливерпуля и Уиррэла.

47

Letts (осн. 1796) – лондонская компания, производящая высококачественные канцелярские товары; основатель компании Джон Леттс начинал с одиночного магазина, а в 1812-м разработал и предложил рынку блокнот-дневник именно как коммерческий продукт.

48

Tom’s Midnight Garden (1958) – роман-фэнтези для детей английской писательницы Филиппы Пирс, рус. пер. О. Бухиной.

49

Имеется в виду Rub-A-Dub-Dub, английский детский стишок-считалочка, известный с XVIII в., где перечисляются эти три профессии.

50

My Way (1969) – песня канадского певца и композитора Пола Анки на музыку песни Comme d’habitude Жака Рево на стихи Жиля Тибо и Клода Франсуа (который впервые исполнил ее в 1967 году), в дальнейшем популяризованная Фрэнком Синатрой.

51

Get Back вышла синглом 11 апреля 1969 года, “Битлз” записали ее с американским клавишником и певцом Билли Престоном.

52

Hello, Dolly! (в российском прокате “Хелло, Долли!”) – музыкальный кинофильм американского режиссера Джина Келли по мотивам одноименного бродвейского мюзикла (1964) Джерри Хермена и Майкла Стюарта по мотивам, в свою очередь, фарса “Йонкерский купец” (1938) Торнтона Уайлдера. Paint Your Wagon (в российском прокате “Золото Калифорнии”, 1969) – кинофильм американского режиссера Джошуа Логана по мотивам одноименного бродвейского мюзикла (1951) Алена Дж. Лернера и Фредерика Лоу.

53

Fruit and Nut (с 1926) – торговая марка молочного шоколада с орехами; Bar Six (1960-е – 1980-е) – торговая марка молочного шоколада с плиткой, поделенной на шесть сегментов; Curly-wurlies – “закорюки”, “кудряшки” (англ.), с 1970 – торговая марка карамельно-шоколадного батончика-“плетенки”. Все три – производства “Кэдбери”.

54

Owen Glendower. An Historical Novel (1941/1942) – исторический роман Джона Коупера Поуиса, изданный исходно в США, а через год и в Великобритании.

55

Отсылка к пьесе Уильяма Шекспира “Венецианский купец”, пер. И. Мандельштама.

56

Роберт Уайатт-Эллидж (р. 1945) – английский музыкант, удалившийся на покой, в прошлом – основатель музыкальных групп Soft Machine и Matching Mole, фигура кентерберийской музыкальной сцены. Композиция The British Road (1985) с четвертого сольного альбома Уайатта Old Rottenhat.

57

Сэр Роджер Джордж Мур (1927–2017) – английский актер, в бондиане снимался семь раз с 1973 по 1985 год.

58

British Leyland Motor Corporation Ltd (1968–1986) – британская автомобилестроительная компания, позднее частично национализирована, а затем после многочисленных преобразований переименованная и распроданная.

59

Больница им. Королевы Елизаветы (1933–2010) – государственная больница в Бирмингеме, названа в честь Королевы-матери; ныне заменена более современным зданием, выстроенным рядом.

60

Cadbury Creme Egg (с 1963) – торговая марка сладости в виде яйца из толстого молочного шоколада с бело-желтой начинкой, напоминающей помадку.

61

Coronation Street (с 1960) – британская мыльная опера, до сих пор выходящая на канале Ай-ти-ви; выпущено уже более десяти тысяч серий.

62

Dad’s Army (1968–1977) – британский комедийный телесериал о британском ополчении во время Второй мировой войны. Капрала Джоунза сыграл хара́ктерный английский актер Клайв Роберт Бенджамин Данн (1920–2012).

63

Double Decker (с 1976) – торговая марка батончика из нуги и хрустящих хлопьев в молочном шоколаде.

64

Сэмюэл Озмонд Барбер II (1910–1981) – американский композитор, пианист, певец-баритон, дирижер, просветитель.

65

Newsnight (с 1980) – ежедневная новостная и аналитическая программа на Би-би-си-2.

66

Герберт Норман Хауэллз (1892–1983) – английский композитор, органист, педагог, плодовитый автор музыки для англиканской церкви. Hymnus Paradisi (“Гимн рая”, лат.) – хоральное произведение для сопрано и тенора, хора и оркестра, написано в 1936–1938 гг., премьера состоялась в 1950-м.

67

Майкл Макинтош Фут (1913–2010) – британский политик, государственный деятель, лидер Лейбористской партии (1980–1983), начинал журналистом в “Трибьюн” и “Ивнинг стэндард”.

68

The Transport and General Workers’ Union (1922–2007) – один из крупнейших профсоюзов Великобритании и Ирландии, в нем состояло около 900 тыс. человек. В 2007-м он слился со вторым по масштабам национальным профсоюзом Amicus, в результате чего образовался профсоюз Unite the Union; в нем сейчас состоит более 1,4 млн человек.

69

Kia-Ora – торговая марка фруктового прохладительного напитка, выпускавшегося исходно в Австралии с 1903 года, а с 1917-го по 2019-й – в Великобритании, где особую популярность приобрел в 1970-е благодаря продаже в кинотеатрах.

70

Роберт Оливер Рид (1938–1999) – английский актер, известный своими ролями мужественных положительных героев и разгульным образом жизни.

71

Гай Валерий Катулл, стихотворение LXI. Цит. по пер. с лат. С. Шервинского:

Ведь Виния за Манлия,

Как пастушка Идалия,

Как Венера в фригийский суд,

При знаменье благой судьбы

Дева замуж выходит.

Дева в цвете и славится,

Будто бы азиатский мирт

У великих Гамадриад, —

Им они забавляются

И водою питают.

Так спеши, приходи скорей,

У Феспийской скалы покинь

Аонийских пещер ряды, —

Оросит холодящая

Нимфа их Аганиппа.

Позови же невесту в дом

И любовью ее обвей

К молодому мужу, как плющ

Цепколистый со всех сторон

Дерево обвивает.

72

“Квартет на конец света” (1944) – восьмичастное произведение камерной музыки французского композитора, музыкального теоретика и педагога Оливье Эжена Шарля Проспера Мессиана (1908–1992); написан для кларнета, скрипки, виолончели и фортепиано, впервые исполнен в немецком лагере “Шталаг VIII-A”, где Мессиан был военнопленным. “Хрустальная литургия” – первая часть, далее названия частей этой главы также по названиям частей “Квартета…”.

73

Эрих Грюнберг (1924–2020) – британский скрипач австрийского происхождения.

74

Сэр Энтони Чарлз Линтон Блэр (р. 1953) – бывший лидер Лейбористской партии Великобритании (1994–2007), премьер-министр Великобритании (1997–2007).

75

Мессиан, по его словам, переживал музыку синестетически, то есть умозрительно воспринимал цвет звука; к некоторым своим произведениям он прилагал подробные цветовые описания. Некоторые исследователи называют музыку Мессиана “витражной”.

76

Новогоднее награждение – часть британской системы почестей и награждений, происходит по крайней мере с 1890 года; в ходе новогоднего награждения называют новых членов британских рыцарских орденов.

77

Chimay Bleu (с 1862) – бельгийская торговая марка пива, темный эль, производимый в траппистском аббатстве Скурмон. Moules frites – блюдо французской и бельгийской кухонь, отварные мидии, обычно подаются с картофелем фри (фр.).

78

Отсылка к шоколаду Curly-wurlies.

79

Здесь: Батюшки-светы! Ну и снобизм! (фр.)

80

Flake (с 1920) – торговая марка батончика в виде собранного в складки тонкого слоя молочного шоколада. Freddo (с 1930; продукт “Кэдбери” с 1967) – торговая марка молочного шоколада, изготовленного в виде мультяшного лягушонка. Boost (с 1985) – торговая марка шоколадного батончика с начинкой из карамели и печенья.

81

Французский из чистого какао шоколад ручной работы (фр.).

82

CAOBISCO (сокр. от англ. Chocolate, Biscuit, Confectionary, “шоколад, печенье, конфеты”) – ассоциация европейских производителей шоколада, печенья и конфет, создана в 1959 году в Париже, с 1985 года штаб-квартира ассоциации находится в Брюсселе. BCCCA (сокр. от англ. Biscuit, Cake, Chocolate and Confectionery Alliance, 1937–2006) – британский альянс производителей печенья, тортов, шоколада и конфет.

83

Шоколад с цельным молоком (нем.).

84

В 1997 году Лейбористская партия Великобритании под руководством Тони Блэра завоевала 418 мест (увеличение со 145) в парламенте и тем самым получила общий перевес в 179 мест, тогда как Консервативной партии досталось 165 мест (падение от 178); в XX веке это была вторая крупнейшая победа на выборах с 1931 года.

85

Milk Tray (с 1916) – торговая марка шоколадного ассорти в коробке (ныне десять разновидностей). Roses (с 1938) – торговая марка набора завернутых по отдельности шоколадных конфет с разными начинками.

86

Ежегодный книжный фестиваль в валлийском городке Хэй-он-Уай проходит с 1988 года и собирает десятки тысяч участников. Сам Хэй-он-Уай знаменит своими многочисленными книжными лавками.

87

Графства, прилегающие к Лондону (Мидлсекс, Эссекс, Кент, Сарри; иногда к ближним графствам относят Хартфордшир и Сассекс).

88

Genevieve (1953) – британская кинокомедия режиссера Хенри Корнелиуса по сценарию Уильяма Роуза.

89

Дэвид Димблби (р. 1938) – английский журналист и бывший телеведущий новостных и политических программ, а также ведущий полемической программы “Время вопросов” (Question Time); сын телеведущего и комментатора Фредерика Ричарда Димблби.

90

Здесь и далее текст приводится в синодальном переводе на русский язык.

91

Имеются в виду Променадные концерты имени Хенри Вуда, представляемые Би-би-си (с 1895), – ежегодный восьминедельный летний марафон ежедневных концертов классической музыки и других событий, преимущественно в лондонском Алберт-холле, но также и под открытым небом в парках города. Габриэль Форе (1845–1924) – французский композитор, педагог, дирижер, органист и пианист.

92

Речь об американской романтической кинодраме “Из Африки” (Out of Africa, 1985) американского режиссера Сидни Поллака.

93

Агентство по выдаче водительских и технических транспортных документов (The Driver and Vehicle Licensing Agency, с 1965) – британская государственная организация, ведущая общенациональную базу данных водителей и транспортных средств.

94

Фестивальный шатер, обустраиваемый на выпасе, где проходят встречи с писателями и другими выступающими гостями фестиваля.

95

Джон Барнард Дженкинз (1933–2020) – валлийский националист и солдат Британской армии, осужденный за террористическую деятельность.

96

Codewords (с 2003) – одна из самых популярных головоломок, регулярно публикуемых в газете “Дейли телеграф”.

97

Рус. пер. С. Таска.

98

Бхангра (с 1970-х) – разновидность танцевальной музыки, развившейся на основе народной музыки Пенджаба в Сауотлле в среде индийской (пенджабской) диаспоры. Грайм (с 2000-х) – музыкальный жанр, возникший в Восточном Лондоне на стыке гэриджа и электронного регги.

99

Краковская варено-копченая колбаса (пол.).

100

Олтон Гленн Миллер (1904–1944) – американский тромбонист, аранжировщик, руководитель свингового “Оркестра Гленна Миллера” (конец 1930-х – начало 1940-х). Томми Дорси (1905–1956) – американский джазовый тромбонист и композитор.

101

Лоренс Сесил Адлер (1914–2001) – американский джазовый музыкант, один из мастеров губной гармоники.

102

Идею разработки маленького надземного убежища обычно приписывают тогдашнему министру внутренних дел Великобритании Джону Эндерсону, в 1938 году поставившему эту задачу инженеру Уильяму Паттерсону. Всего их в Великобритании было построено более двух с четвертью миллионов.

103

Имеется в виду Сэмюэл Джонсон (1709–1784) – английский литературный критик, лексикограф, поэт эпохи Просвещения.

104

Дороги “А” в Англии (так называемые основные) – следующая после магистральных категория дорог; дороги “А” не скоростные и с круговыми развязками.

105

Expo 58 (2013), рус. пер. С. Чулковой (2014, ЭКСМО). The Rain Before It Falls (2007), Mr Wilder and Me (2020), рус. пер. Е. Полецкой (2008 и 2021, Фантом Пресс).

Content

Джонатан Коу
Борнвилл

Пролог Март 2020 года

Событие первое День победы в Европе 8 мая 1945 года

1

2

3

4

5

Событие второе Коронация Елизаветы II 2 июня 1953 года

1

2

3

4

5

Событие третье Финал чемпионата мира: Англия против Западной Германии 30 июля 1966 года

1

2

3

4

5

6

7

8

Событие четвертое Инвеститура Чарлза, принца Уэльского 1 июля 1969 года

Событие пятое Свадьба Чарлза, принца Уэльского, и леди Дианы Спенсер 29 июля 1981 года

1 27 июля 1981 года

2 13 октября 1980 года

3 29 июля 1981 года, 7:00

4 27 февраля 1981 года

5 29 июля 1981 года, 10:20

6 21 апреля 1981 года

7 29 июля 1981 года, 11:10

8 8 мая 1981 года

9 29 июля 1981 года, 11:20

10 6 июля 1981 года

11 29 июля 1981 года, 11:40

12 23 июля 1981 года

13

Событие шестое Похороны Дианы, принцессы Уэльской 6 сентября 1997 года

1 Хрустальная литургия

2 Вокализ для Ангела, возвещающего конец света

3 Бездна птиц

4 Интерлюдия

5 Хвала вечности Иисуса

6 Танец ярости для семи труб

7 Хаос радуг для Ангела, возвещающего конец света

8 Хвала бессмертию Иисуса

Событие седьмое 75-я годовщина Дня победы в Европе 8 мая 2020 года

1 Воскресенье, 15 марта 2020 года. Утро

2 Воскресенье, 15 марта 2020 года. День

3 Вторник, 17 марта 2020 года

4 Март – апрель 2020 года

5 Пятница, 8 мая 2020 года

6 Макушка моей матери

7 Среда, 24 июня 2020 года

8 Среда, 2 сентября 2020 года

От автора

Примечания