Лейхтер Хилари

Временно

Временно

Хилари Лейхтер

Маме

Мне казалось, если бы она осталась здесь на некоторое время, ей бы не пришлось уезжать.

Мерилин Робинсон. Домашний очаг

Temporary

Hilary Leichter

Загружаемся

Был убийца. Был ребенок. Был маркетинг, сбор пожертвований и фандрайзинг. Был хранитель списка доноров. И уничтожитель этого списка. Тот, кто стирает, сушит и даже использует для этого специальные салфетки. Вытягивает их по одной из коробочки, точно маленькие вуальки, и кидает в сушильную машину. Было устройство для сворачивания носков. Устройство для метания бомб. Дверной молоточек. Сколько человек живет в вашем доме и готовы ли вы поддержать наше дело? Не хотите ли купить цитрусовые? Вы читаете книги? Был дом с дверьми, которые нужно то открывать, то закрывать. Было принятие решений. Редактура брошюр. Проверка фактов и корректура. Было обучение на работе и лежание на работе. Было слишком поздно работать и слишком рано. И даже было самое время работать. Был ящик с печатями, пробковая доска и розовые стикеры, на которых записывали, что происходило в общем, в частности, в подробностях, Пока Тебя Не Было.

Городская работа

У меня очень короткая карьера. Такая же короткая, как мои юбки. Задания обычно тоже невелики, да и задерживаюсь я на каждом месте ненадолго. Мои временные агентши — довольно приятные напудренные дамочки в удобной обуви. И моя трудовая судьба целиком в их ухоженных руках. Легкими уверенными движениями рук они превращают мое резюме в поток гонораров, на которые я и живу. Мы созваниваемся по понедельникам и пятницам, еженедельно фланируя между временными пристанищами. Агентши отмеряют мою жизнь, как швейцарские часы, которые передают сигналы точного времени. После того, как я докажу, что на меня можно положиться, они отправляют меня к своим лучшим клиентам. На работу личным помощником. Или помощником по работе с личными вещами. «Нет ничего более личного, — прочитала я на обертке от полезного батончика с гранолой, — чем просто выполнять свою работу». Как раз на такую работу я и бежала. И тут подвисла окончательно — как будто кто-то выключил все мои мысли и ощущения.

Мои парни называют такие вакансии Отличной Возможностью. Правда, сами-то они ходят в офис. Там у них есть прикольные кружечки, они оставляют их на ночь на рабочем столе, а те, в свою очередь, оставляют на рабочем столе отпечатки от кофе и чая. По кофейной гуще в этих кружечках я гадаю и точно знаю: каждый из моих парней просидит за своим столом до седых волос, а потом купит наконец себе место на кладбище размером примерно с этот же самый стол.

Но что заботит меня гораздо больше, так это судьба брошенных кружек. Как же должно быть грустно бедолагам, ведь им предстоит и дальше так стоять, грязными и одинокими. Меня заботит жизнь, которая зарождается внутри них. Эта плесень, плавающая, как одинокий листок белой кувшинки, в остатках давно протухшего кофе.

— Так какая же у тебя работа мечты? — спрашивает мой самый серьезный парень, упершись подбородком в ладонь.

— Как бы тебе объяснить… — отвечаю я.

— Ну уж как-нибудь попробуй!

Я пытаюсь представить, чего же хочу. Случаются дни, когда мне кажется, что сейчас вот-вот все сбудется, но потом это проходит. Так бывает, когда собираешься чихнуть и тут тебе говорят «будь здорова» — и всё. Весь чих куда-то пропадает. Говорят, первым признаком стабильности считается ритмичное сердцебиение и здоровый румянец. Я читала об этом во всяких статьях и рекламных проспектах. А те, кто занят на временной работе, в основном отмечают у себя интенсивный пульс, дрожь и потливость. Боюсь, я что-то упускаю. Но у меня никаких таких симптомов, кажется, не наблюдается. Наверняка просто потому, что нет ничего более постоянного, чем что-то временное.

«Когда ты что-то знаешь, просто знаешь это — и всё, — говорят счастливчики. — Тут уж ничего не попишешь».

Некоторые временные умирают раньше, чем успевают устроиться на постоянку.

— Работа мечты для меня — это работа, на которой я останусь надолго, — отвечаю я своему самому серьезному парню. — Это может случиться хоть завтра. Да в любой момент. Однажды утром проснусь и пойму — я такая же, как и ты.

— Детка, да ты всегда можешь быть кем хочешь! — Он гладит меня по волосам обеими руками, и от его прикосновений они распрямляются.

Мой самый серьезный парень не живет со мной. Он тот, кто подцепляет каких-то мелких пауков с моего прикроватного коврика и забрасывает их на подоконник. Ни один мой парень не живет со мной, правда, некоторые оставляют у меня свои джемперы — заношенные и мягкие, они живут в моем шкафу с офисной одеждой. Иногда я их возвращаю — не тот джемпер не тому хозяину. Но мои парни обычно не замечают. Они же знают, что все у нас временное. У каждого своя ночь в неделю, своя неделя в месяце, так что их джемперы тянутся ко мне один за другим, раскинув свои рукава, точно для объятий.

Однажды я даже познакомила мою мать с этими парнями, в точности следуя правилам временной жизни. Просто она увидела их фотки, которые вывалились из моего кошелька на пол у нее на кухне.

— У этого, — сказала она, — красивые глаза.

— Он отлично готовит.

— Значит, ты не останешься голодной, молодец. А этот?

— А этот очень высокий.

— Хм. А так даже и не скажешь.

— Просто на фотке не видно.

— М-м-м-м-м.

— А вот этот мой любимый, — сказала я, быстро пролистывая снимки. Мать прищурилась, оценивая его. — Нравится?

— А тебе что, так важна моя оценка? — спросила она и разочарованно бросила фотографии на стол.

У нее на кухне всегда чисто и сухо, посуда спрятана в шкаф. Платья матери идеально отглажены, губы слегка подкрашены, в ушах любимые сережки. Она так выглядит всегда, даже когда неважно себя чувствует.

— А теперь будь умницей, — говорит она; эти слова я слышу всю свою жизнь, — и расскажи мне, чем ты сейчас занимаешься. Что у тебя с работой?

Фаррен — мой основной контакт в агентстве. У нее свеженькое личико и блестящие губы — такая яркая куколка с хорошо увлажненной кожей. На ногтях ее сияет всегда свежий лак, кисти рук выглядывают из-под нейтральных офисных рукавов, точно Млечный Путь из-под облаков. Или даже длани судьбы, перебирающие бланки и контракты, чтобы подыскать для меня хорошую работу.

На нашем первом собеседовании она забралась на стол и усадила меня в удобное кресло. Это было странно и немного тревожно; казалось, будто она привязала меня где-то внизу, а сама взирает сверху. Я посчитала, что Фаррен таким образом испытывает меня, поэтому старалась сохранять бдительность.

— Ну как? — спросила она, отодвигая стопку бумаг, чтобы поудобней расположить ноги.

— Вполне неплохо, Фаррен.

Я откинулась на спинку, тотчас почувствовала облегчение и расслабилась.

Или вовсе заснула? Не знаю.

Что случилось потом, я почти не помню. Возможно, агентство использует телепатию, чтобы проникнуть bo внутренний мир своих подопечных. Выпытать секреты, найти потаенные кнопки, чтобы одним нажатием раскрыть потенциал клиента на рынке труда. Потом я вдруг задрожала и резко вскинулась, будто кресло повалилось назад. «Может, это и есть то самое ощущение стабильности?» — подумала я и мысленно устремилась вперед, к надежде. Затем проверила свой пульс и прислушалась, не тренькают ли где-то колокольчики в знак того, что на меня наконец снизойдет хоть что-то постоянное.

Но нет. Мне суждены только временные подработки. Как это знакомо и как быстротечно.

— Как вы себя чувствуете? — спросила Фаррен и протянула мне какой-то бланк, ткнув в мой локоть кончиком своего блестящего ногтя, точно гвоздем. Я не поняла, должен этот жест меня поддержать или, наоборот, уязвить.

— Нормально. Спасибо, Фаррен.

— Хорошо. Потому что я бы не хотела, чтобы вы упустили это прекрасное место!

Да, я бы тоже не хотела его упустить. Так что и в этот раз я, как всегда, заполняю бланк. Жму руку Фаррен. И снова, и снова получаю какое-то место. Самый верный путь к стабильности — это делать, что должно. И делать это хорошо.

Все знают, что основные клиенты Фаррен — настоящие цари горы. Главы компаний и корпораций, лидеры производства и лидеры мнений.

Я тоже стабильно ползла вверх, как и они. Начинала с каких-то низов, с работы, которая приносила пользу городу и делала его красивее.

Я начищала ботинки важных шишек на Центральном вокзале и затем слушала, как они, удаляясь, цокают каблуками, точно копытами. Эта работа сделала меня чуть хитрее.

Еще я мыла окна небоскребов — тех самых, которые действительно скребут небо своими спутниковыми антеннами, флюгерами и шпилями. Я скользила и танцевала на веревках, проезжая вдоль стен по многу миль в день. «Отсюда до Сан-Франциско», — так говорили друг другу мы — товарищи по ведру и тряпке. «Пойдем-ка пить кофе без риска», — обычно отвечал кто-то, затем все спускались на землю и топали за кофе с куском чизкейка или шоколадным пирожным.

Потом я управляла уличным движением — останавливала его и снова запускала. Еще я стучала по асфальту. В буквальном смысле — отбойным молотком. Заменяла почтальона. Художника, который расписывает всякую мелочевку на Десятой улице. И женщину, которая вечно ловит такси на огромном перекрестке. Она с таким энтузиазмом это делает, что все туристы просто в восторге. Вот и я ловила. Только не садилась внутрь, а просто приветствовала водителя и отпускала на все четыре стороны.

А однажды Фаррен отправила меня заменить председателя совета директоров Одной Очень Большой Компании.

Я подписывала какие-то непонятные документы, участвовала в телефонных конференциях, писала записки и проставляла даты на доверенностях и прошениях, «разрешить» или «запретить», дать финансирование или потребовать его назад, развешивала по стенам в офисе всякие произведения современного искусства от модных художников, которые отбирали заранее, и заканчивала я каждое из этих заданий раньше, чем кто-либо удосуживался посвятить меня в подробности. Ведь у каждого есть какая-то часть работы, которую ему не хочется выполнять, что тут скажешь? Только то, что теперь я продаю обработанные участки земли.

Как председатель совета директоров, я ношу деловой костюм и модный шарфик в горошек, который повязываю под воротником блузки, точно галстук. «Детали кое-что да значат, — говорит мать, — но далеко не всё».

— Ну что, сегодня голосуем? — спрашивает мой помощник.

В зале заседаний довольно людно, все на месте. Я сажусь в свое кресло во главе стола.

— Так я уже могу поднять руку? — спрашивает один из акционеров.

— Нет, — отвечает ему другой, с более высоким статусом. — Голосовать будем анонимно. Или вообще не будем.

— Вы говорите так, будто вас тут год не было, — бормочет первый.

— У меня были другие обязательства!

— А я предлагаю голосовать по-новому, — вдруг заявляет третий акционер, с совершенно незначительным статусом. — Давайте сделаем это так, как когда-то делали наши бабушки, а потом — как проголосовали бы наши нерожденные внуки. Соберем данные в систему графиков и диаграмм и выведем нечто среднее из этих двух результатов. Во имя наших предков и потомков.

— Можете не слушать его, у него совершенно незначительный статус акционера, — прошептал мой помощник.

— Могу я уточнить, — говорю я, прочистив горло, — а за что именно мы сейчас голосуем?

— За то, как часто и за что именно мы будем голосовать впредь, — отвечают все хором.

— А может, — подает голос еще один акционер на том конце стола, — может, мы просто это зафиксируем?

Все дружно вздыхают и соглашаются, потом так же дружно достают из своих кожаных портфелей ежедневники в кожаных обложках и делают там отметки. Заседание окончено.

Офисное здание Одной Очень Большой Компании огромное и совершенно безликое. Кофе в нем всегда горячий, газировка теплая, а на кухне полно бананов, сладостей и батончиков мюсли. Из микроволновки несет попкорном. Перекуры затягиваются и даже поощряются, так что я научилась курить, хотя наверняка, когда выйду на другую работу, придется с этим делом завязать. Все свои наблюдения я сунула на дно сумочки, как какую-то квитанцию.

Пока я курю третью сигарету, замечаю у входа плачущую женщину. Наверняка я обидела ее на утреннем совещании. Или еще чего похуже. Я, прикидываясь случайной сердобольной прохожей, даю ей свой шарфик в горошек, чтобы она утерла слезы. Мне это даже нравится.

— Я работаю здесь двадцать четыре года, — говорит женщина, всхлипывая.

— Я работаю здесь двадцать четыре часа, — говорю я и пожимаю ей руку.

Она смеется и расслабляется. Позволить кому-то утешать себя — только во благо, причем во благо обеим сторонам. Я ей благодарна за это. И в знак благодарности снова сжимаю ее руку. А потом еще и еще раз — чуть сильнее. Слишком сильно. И только тут я замечаю, какие у нее красивые руки. Да какой идиот станет увольнять женщину с такими великолепными руками?

— Хватит, — говорит она и уходит, оглядываясь. Наверняка она думает, что я никто. А я и есть никто.

В свой последний рабочий день в Одной Очень Большой Компании я не спешу домой. Все уже перестали обращать на меня внимание — и мне нравится это ощущение. Мне нравится, когда с каждой уходящей минутой во мне все больше и больше перестают нуждаться. Это похоже на сон или даже на смерть.

Люблю офисы по вечерам! Никто не смотрит, как я иду в туалет. Как мою чьи-то грязные чашки и сооружаю целые конструкции из резинок и скрепок. Датчик движения управляет верхним светом, поэтому, когда последние служащие покидают помещение, я перебираюсь в самый укромный угол своего бывшего кабинета. В такие моменты, когда сами по себе гаснут огни в офисе, одиночество чувствуется сильнее всего.

Совершая последнюю вылазку к горе офисных сладостей, я обнаруживаю, что здесь есть кто-то еще. В кресле для гостей сидит мужчина и одной рукой чистит фисташки.

— Вы уже закончили? — спрашивает он.

— Почти, — отвечаю я и понимаю, что это настоящий Председатель совета директоров.

Я узнаю его по портрету, который висит в вестибюле. В его кабинете тоже висит портрет, но там он совсем на себя не похож. На нем дорогой костюм строго по фигуре, из нагрудного кармана пиджака выглядывает платок, волосы совсем седые. Мне кажется, я его где-то видела. Наверняка. Ведь он довольно заметен — как внешне, так и по своему социальному положению.

— Почему вы прячетесь? — спрашиваю я.

— Я не прячусь, я умираю.

Он очищает еще одну фисташку и быстро отправляет ее в рот вместе с половинкой скорлупы.

— У меня к вам необычная просьба, раз уж вы здесь и обнаружили меня, — говорит он. — Готовы к новой работе?

Я советую ему обратиться в агентство, к Фаррен, но оказалось, они уже связались. Жизнь быстрее всяких протоколов. Так вскоре на мое крыльцо попадает небольшой ящичек. В ящичке — урна, в урне — мужчина, и этот мужчина — прах.

— Ты должна носить его с собой, — сообщила мне Фаррен, — чтобы он всегда был в городе, ведь он — человек этого города.

— Когда закончится этот контракт?

— Все когда-нибудь заканчивается в этом бесконечном мире, — отвечает мне Фаррен, и я слышу, как ее бледные, точно свет далеких звезд, пальцы постукивают по столу.

Это довольно грязное занятие — перемещать Председателя в ожерелье. Мой самый рукастый парень помогает свернуть из бумаги воронку и высыпать прах в подвеску.

Подвеска — его же подарок — всего лишь небольшая бутылочка из-под бурбона. Помню обветренное лицо этого моего самого рукастого парня в ту холодную ночь, когда он жестом фокусника вынул склянку из кармана. Глаза его просто светились от удовольствия — он казался себе донельзя смекалистым. Говорят, украшения обычно дарят только самым близким людям. Как котиков или цветочки.

— Я сделал это для тебя! — сказал он, и в его интонации мне послышалось ожидание.

Он расстегнул замочек толстыми пальцами в перчатках — такой легкий жест, от которого у меня должна была поехать крыша.

Он думал, эту подвеску я буду носить вечно. Всем своим существом, каждой своей клеточкой ожидал. Как минимум восхищения этой вещицей, которую он смастерил специально для меня. Хорошо, что с самым рукастым парнем мы встречались всего лишь раз в месяц, так что, конечно, мне удавалось наплести, что я ношу его подарочек не снимая, все время.

Во-первых, это красиво. Подвеска выглядела так, будто была старинной, со своей собственной историей. На самом же деле мне не ожерелье не нравится, а пустые обещания. Просто не хочется обнадеживать этого парня. Не хочется давать ему никаких ложных надежд. А еще мне не хочется его обижать.

И вот теперь он пересыпал в эту бутылочку прах и не выказывал ни тени отвращения. Прах при этом сыпался на пол.

Но рукастому парню было как-то не совсем по себе, своей полуулыбкой он как бы говорил: «Это не совсем то, чего я хотел».

Высыпавшийся на ковер прах Председателя нам пришлось собрать пылесосом, после чего водрузить ожерелье с бутылочкой, в которой упокоились останки Председателя, на мою шею. Я приподнимаю волосы на затылке, готовясь принять ожерелье. Я приподнимаю рубашку, готовясь принять моего парня.

Позже, пока мой самый рукастый парень дремлет в кресле, я убираю остатки Председателя обратно в урну, урну в ящичек, ящичек — в глубь стенного шкафа, точно в нору, в дупло, в гнездо, в могилу. В общем, туда, где я храню сумочки к офисным нарядам, клатчи с шипами, полосатые топики, юбку с разрезом и мягкие свитеры.

А как же похороны? Его семья? Мне просто интересно.

Первый платеж от Председателя поступает ко мне на счет уже назавтра. Ожерелье начинает жечь через неделю.

— Вот, значит, как поживает моя вторая половина! — говорит Председатель.

Он стоит на диване, касаясь потолка, а потом спрыгивает и усаживается на пол.

— Как? — удивляюсь я. — Как вы здесь оказались?

— Ну, я же человек этого города, — отвечает он так, будто я не понимаю очевидного.

Я смотрю внимательно на ожерелье, потом поднимаю глаза на Председателя и спрашиваю:

— А вы можете исполнять желания?

— Я что, похож на джинна? — говорит он и растворяется в воздухе.

Мои парни постепенно привыкают к этому. К тому, что я внезапно замираю, уставившись на пустой стул. Или начинаю говорить сама с собой за обедом.

— Кажется, Председатель решил составить нам компанию сегодня, — объявляет мой парень-агностик и хрустит пальцами, умирая от желания поговорить о смерти.

— А он высокий? — спрашивает мой самый высокий парень. — Выше меня?

— Ну, почти, — отвечаю я ему.

— А ты ему рассказала обо мне? — спрашивает мой самый любимый парень, и я лгу ему в ответ. Если честно, я, конечно, ничего не рассказывала.

— Когда ты уже отвезешь меня в город? — жалобно спрашивает Председатель. — Ведь я же его дитя. А мы никуда не выходим и ничего не затеваем.

Я надеваю кроссовки и отправляюсь на пробежку в парк. Там он отвлекается на собак. Он безуспешно пытается погладить каждую.

Когда Председатель покидает меня на денек, я оставляю кроссовки в холле. Вся моя обувь разного размера.

Когда-то я подрабатывала у одной женщины, которой нужно было привести в порядок коллекцию обуви.

— Да, некоторые старые дамы ходят в туфлях, — объясняет мне Фаррен, — а она с ними живет.

— Думаю, я с этим справлюсь.

— Она ведьма! — предупредила Фаррен. — Если ты с ней справишься, я подброшу тебе еще какое-нибудь дельце из списка Матушки Гусыни.

Я расхохоталась, но Фаррен не шутила. Одна моя знакомая временная отработала несколько смен, отделяя творог от сыворотки — так Фаррен даже предложила ей пройти трехмесячную стажировку.

— Хватит с меня сыворотки, — ответила ей временная. — А не то я сама скоро свернусь.

Правда, потом я узнала, что ей свернулся вариант поинтересней — отправиться на запад и подработать в компании, которая поставляет пшеницу: отделять там зерна от плевел. Уверена, эта временная уже давно на пути к постоянству.

У дамы с туфлями оказалась огромная квартира с высоченными потолками, хоть и на самой окраине города. В самой дальней части гардеробной дама установила изумительный обувной стеллаж из бронзы. По форме он напоминал раковину наутилуса. Или рисунок полета ястреба, нападающего на добычу. Не сводя с жертвы глаз, он опускается за ней сверху по крутой спирали.

— Смотрите, ставить их нужно вот так, — объясняла мне дама, помещая в специальное углубление ярко-оранжевые лоферы. — И старайтесь располагать их в соответствии с цветом и высотой каблука. Попробуйте.

И она дала мне толику свободы действий, точно ангел инвестиций поделился своей добродетелью.

— Может, их расставить в соответствии с частотой использования? — спросила я.

— О, нет, я их вообще не использую, — рассмеялась она. — Для тех, которые я ношу, у меня есть другие шкафы.

Но я не заметила никаких других шкафов.

У дамы, которая жила со своими туфлями, не было рядом ни одной живой души. Но прежде чем это узнать, я пала жертвой ее отвратительных действий. Например, она с удовольствием изменяла условия моей работы таким образом, что каждая последующая задача внезапно оказывалась продолжением предыдущей. Коробки постоянно перемещались с одного места на другое. Продукты, которые приносили наверх из магазина, гнили и портились, после чего их приходилось снова тащить вниз, на помойку, так и не распакованными. Вначале я принимала это за безобидные причуды, но потом поняла: это своего рода игра на уничтожение. Эта дама до такой степени пуста, что не оставляет после себя вообще ничего и заставляет сомневаться даже в том, существует ли она на самом деле.

Вы, конечно, можете подумать, будто я все свое разочарование и ярость направила на ее туфли, но это совсем не так. Наоборот, я довольно бережно брала каждую пару, протирала от пыли, убирала пятна вначале влажной тряпочкой, потом сухой. Я вощила, начищала и разглаживала. Признаюсь, лакированные лодочки на небольшом каблучке я надевала на руки и исполняла ими чечетку — старая привычка еще со времен работы на Центральном вокзале. Но ни одну пару я не натянула на свои огромные ступни. Однажды, когда дама ушла обедать, я прижала к щеке туфлю из розовой замши — она оказалась нежной и мягкой, точно домашний питомец, и пахла старым и новым одновременно.

У моей бабули был замшелый комод, забитый жуткими башмаками на танкетке, полная противоположность тем, что жили в доме этой дамы.

По выходным я подрабатывала манекеном в местном магазинчике. Оформитель витрин причудливо переплетал наши конечности.

— Положи руку на этот кексик, — говорил он и укладывал мой локоть прямо в лужицу глазури с вишней. — Сделай так, чтоб я поверил в утешительную силу этой выпечки, — говорил он и в молитвенном жесте простирал руки к небу. — Сделай мне десертные глазки!

Перед праздниками мы, манекены, молча стояли посреди снежной диорамы, сверкавшей мишурой и огоньками.

Мой крысопарень частенько наведывался на ужин в ресторанный дворик магазина, где я работала. Крендели, китайские пельмени навынос. Иногда он подбрасывал меня до дома на своей машине. Мне нравились потертые сиденья — этакий агрессивный комфорт. Такой комфортный, что я покрепче пристегивалась ремнем безопасности, чтобы не захрапеть и не уронить голову на приборную панель.

— Мне нравится, когда ты остаешься в своем манекенщицком костюме после смены, — сказал мой крысопарень однажды.

На мне в тот раз был мундир укротителя львов с тяжелыми эполетами. «Покажи мне глаза льва, — просил оформитель витрин, — как будто ты дикий лев, и в то же время как будто ты его укротитель».

Однажды вечером, когда я отправилась на встречу со своим крысопарнем, через витринное окно «Женской моды» я увидела ее. Даму, которая жила со своими туфлями. Она сидела среди гор кроссовок, слипонов, лодочек на шпильке, мюль и коробок из-под всего этого. Если бы я не задержалась на минуту дольше, не увидела бы, как ее миниатюрная фигурка поднялась, немного прошлась по залу, якобы пробуя новые хрустящие мокасины, а затем направилась прямиком к выходу, так и не заплатив за них. Ее старые оксфорды аккуратно притулились возле мягкого пуфа.

Так что пару дней спустя я совершенно спокойно вынула самую роскошную пару из ее шкафа. Туфли, конечно, мне маловаты, но ведь это всего лишь туфли. Не могу видеть, как они стоят тут без дела.

Чуть позже я сижу в баре со своим самым высоким парнем. На мне ее сапоги — высокие, без молнии, я их еле натягиваю и так же еле-еле снимаю. Но результат того стоит — эти роскошные сапоги сделали мои ноги просто каллиграфическими. Я говорю по телефону с Фаррен и щелкаю каблуками. У нее есть новая работа — только для меня.

— Расскажи поподробнее, — прошу я.

Мой самый высокий парень привлек внимание бармена, и тот мигом принес мне водку с содовой.

— Тут такое дело… — неопределенно отвечает Фаррен. — Ты не страдаешь морской болезнью?

— Морской болезнью? — переспрашиваю я.

Мой самый высокий парень приподнимает бровь и от этого почему-то кажется еще выше.

— Да. В твоем резюме об этом не написано, так что я уточняю, — говорит Фаррен. — Отвечай честно.

На самом деле когда Фаррен просит отвечать честно, обмануть ее ничего не стоит. Я стараюсь делать это как можно непринужденнее, ежедневно тренируя у себя этот навык.

И вот теперь я думаю о морской болезни и ничего пока не отвечаю. Только прикасаюсь к Председателю, который висит у меня на шее.

— Ты же знаешь, — говорит Фаррен, — иногда нужно покинуть дом, чтобы получить что-то постоянное. Быть усерднее и эффективнее, чтобы обрести хоть какую-то стабильность. Мир безграничен, а работа в нем бесконечна, не так ли?

Через час черный фургон увозит меня из бара прямиком к большому судну. Капитан этого пиратского корабля вручает мне табели учета рабочего времени и соглашение о неразглашении — и вот тогда я понимаю, что эта афера становится официальной. Мы ударили по рукам и заключили сделку. Мои парни бегут к причалу, чтобы попрощаться со мной. И я вижу, как они собираются отовсюду и устремляются к одной точке, машут мне руками и на расстоянии кажутся совсем маленькими. Мои мужчины.

Боги создали Первую Временную, чтоб у них появилась возможность расслабиться.

«Мы хотим хотя бы немного отдохнуть, — сказали они, — пока ты нас прикрываешь. Вот тут все наши пароли и учетные данные, вот тебе пластиковый пропуск, он еще и ключ от всех дверей, а вот футляр для него. Ты можешь прицепить его вот этим карабином к своей сумочке. Видишь? А, ну да, вот тебе и сумочка. Можешь набить ее чем-нибудь. Под самую завязку. Да, она должна быть тяжелой. Вот твой контракт, вот копировальный аппарат, а вот — общая папка для всего».

Первая Временная свалилась с пролетавшего метеорита и светила без особого рвения. Боги должны были удерживать ее, чтобы она не ускользнула от них, — настолько рассеянным оказалось это создание, которое предпочитало плыть по течению, кавитацию, если честно, еще не изобрели. В те времена всякие мерзкие личности без постоянной работы норовили взлететь к облакам, а ведь работа была единственным, что могло удержать их на земле.

Первая Временная провела свой первый рабочий день, изучая общую папку со всеми делами. Она прочитала каждый раздел и каждый документ. Птицы, пчелы, митохондрии. Она отметила, насколько все переплетено и взаимосвязано даже тогда, когда остаются еще какие-то незаполненные пространства и пустоты. Мир вообще состоял в основном из пустоты. Хотя так только казалось. На самом деле он был заполнен микроскопическими зачатками жизни. Но еще предстояло учесть множество мелких деталей. А если бы мир не был уже забит ими, разве осталось бы в нем место для Первой Временной? Кстати, слово «занятие» тогда означало совсем другое. Совсем даже не работу, а место, которое занимала каждая вещь. То, где она должна находиться. Поэтому для начала Первая Временная определила место для деревьев и песчаных берегов, а еще для всяких ископаемых и разных побегов. И все время задавалась вопросом о своем собственном месте и его нестабильности.

«Интересно, а я останусь? На постоянку?» — спросила она у богов, но те рассмеялись и пошли обедать.

А когда рабочий день закончился, боги удалились в свои божьи дома, и Первая Временная подумала: и что теперь делать? В офисе стоял аромат ночи. «Это пахнет инновациями», — объяснили боги. Тогда она нашла самый дальний уголок, куда не доносился этот аромат, и решила там пересидеть некоторое время.

Ну, то есть это был, конечно, не офис в современном его виде. Это была некая совокупность материи и антиматерии, с которой еще предстояло поработать.

Первая Временная активировала свой пластиковый пропуск с ключом от всех дверей и попыталась начать существовать.

Водная работа

В этом морском путешествии на судне без опознавательных знаков я заменяю какую-то девушку по имени Дарла. «Эге-гей!» — кричу я. И слышу, как мне отвечают такие же эгегейщики. Хрипатые, сопатые и осипшие. Ну да, ну да, понимаю. Как и любая новая команда, они, кажется, все с заскоком, но работают как подорванные. Смазывают маслом шестеренки своего миссионерства, укрепляют свой авторитет. На носу корабля нет фигуры русалки, на флаге — никакого логотипа.

— Пока нет, — говорит капитан пиратского судна, — но скоро будет. Мы рассматриваем варианты.

Мои новые товарищи все при оружии: кто с кинжалом, кто с пистолетом, у кого-то даже пушка есть. Это успокаивает. Потому что худшие офисы — это те, где никогда не знаешь, кто главный. Моя новая команда — бывшие интернет-пираты, которые переквалифицировались. Уберите всего несколько слогов из сложносоставного слова — и вот вам новое название.

— Если так посмотреть, то на самом деле существует всего несколько видов работы, — говорит капитан, который вообще любит проповедовать и рассуждать обо всех нюансах жизни. — Это работа на суше, работа на море, работа в небе, работа ума и удаленная работа.

— В смысле, работа из дома? — уточняю я.

— Нет, — отвечает он, — в смысле, работа для мертвецов. Наш пиратский жаргон.

— А, поняла! В смысле, как рундук Дэви Джонса?

— Да нет же, нет, — уже раздражается капитан, — в рундуке мы храним всякие канцтовары.

— Поняла. Простите.

— Да ладно, тебе еще много предстоит узнать, — говорит он и хлопает меня по спине. — Ты привыкнешь.

Как же это круто — увидеть мир! По большей части он состоит из воды, и, кажется, вода вообще — его суть. Мой самый праздный парень ежегодно совершает паломничество в Париж. Но бывал ли он хоть когда-нибудь в самой трепещущей сердцевине Атлантики? Трансатлантический перелет не считается. Зато у меня соль в носу и даже между пальцами ног. Я дождаться не могу, когда наконец отправлю ему открытку из моей новой, прекрасной, просоленной насквозь жизни. Она на самом деле такова, и все мои парни наверняка говорят о ней.

Жуткая морская болезнь скапливается где-то в недрах моей глотки. Я тщательно скрываю ее, чтобы никто не заподозрил обмана в моем резюме, и всегда держу под рукой ведро. Как только у меня начинает сводить живот слева, я поворачиваюсь к правому борту, а как только справа — несусь к левому. Таким образом я понимаю, где какая сторона на судне. Я стараюсь погасить нарастающие в животе волны тошноты. Я перевешиваюсь за борт и повисаю на нем. В таком положении меня обнаруживает первый помощник капитана.

— Я первый помощник капитана по работе с командой, — говорит он, взваливает меня на свои мощные плечи и тащит в какую-то каюту. Так меня давно никто не носил.

— Сиди здесь, — говорит он и усаживает меня на диван. — И не вставай, пока не будешь готова к работе.

В каюте пусто. Только на стене висит плакат, на котором нарисован кот на деревянном протезе, как у Джона Сильвера. «Пираты не мурчат» — гласит надпись.

— Ты как, в порядке? — спрашивает первый помощник.

Я киваю, правда, со стороны наверняка кажется, будто моя голова просто болтается в пространстве вместе с болтающимся в океане судном.

— Отлично. А теперь давай посмотрим, что с тобой. Ты не ела ничего такого, чем могла бы отравиться? Или, может, тебя кто-то из начальства расстроил?

— Кажется, нет, — отвечаю я.

— А как у тебя с рефлюксом? Часто бывают приступы тошноты?

— Нет.

— Так-так. Ты не беременна?

— Что?

— Если женщине вдруг становится плохо в разгар рабочего дня, то она, вероятно, беременна. Так часто бывает.

— Я не беременна.

— Ну и отлично. Я пытаюсь понять, что с тобой. Потому что в твоем резюме написано, что ты не страдаешь от морской болезни.

На этих словах комок поднимается из желудка к самому горлу. Я сглатываю его, но меня снова укачивает. И тогда я откидываюсь на подушки, падаю в них. На верхней губе выступает испарина.

— Цце мое ведро? — спрашиваю я, и первый помощник подталкивает его ко мне. — Спасибо.

— Не твое ведро, — смеется он, — оно принадлежит не тебе, а компании.

— Конечно, — отвечаю я.

— В смысле, прими этот факт.

— Конечно.

— В смысле, я предлагаю тебе не отказываться от собственности компании!

— Не буду.

— Ну а теперь… — Он садится на крутящееся кресло прямо напротив меня. — А теперь давай поговорим о твоей морской болезни.

— Я ею не страдаю, — отвечаю я, и мое лицо заливает пот.

— То есть это не морская болезнь?

— Нет, — отвечаю я и роняю голову в ведро.

В этот же момент он поднимает мои волосы, открывает рундук и достает оттуда ленту. Да этот ящик под завязку забит подобными штуковинами! Он заплетает мою спутанную гриву в косу. И я уверена, он научился этому давным-давно. Он перебрасывает косу на мое плечо, оборачивает ее вокруг моей головы и закрепляет на моей макушке, как корону.

— Вот так-то лучше, — говорит он, я в это время вытираю рот.

И действительно чувствую себя лучше. Затем он кладет указательный палец в ямочку на моем затылке и начинает тихонько поглаживать шею вдоль позвоночника. Кажется, будто он собирает осколки моего черепа в одно целое. Но нет, это больше напоминает какой-то неведомый мне ритуал.

— Ты знаешь, работа с командой, — говорит он, — подразумевает не только работу со всей командой, но и личные отношения с каждым ее членом. Я дам тебе несколько распечаток с информацией о том, что считается собственностью компании и как правильно составлять резюме.

Он кладет мне на колени брошюры, и в этот момент буря в животе затихает.

— Спасибо, — говорю я.

— От морской болезни есть только одно лекарство. Оно очень простое. Подумай хорошо и ответь, насколько тебе нужна эта работа.

— Очень нужна, — отвечаю я и вытираю рот.

— Замечательно. Ты видишь, что бывает с теми, кто нам не нравится, — говорит первый помощник капитана и показывает на кота с деревянной ногой.

Я показываю большой палец — он принимает это за ответ и улыбается.

— Помни, это я тебе помог! Я — твой верный помощник. А если помощник — значит, и товарищ! — Первый помощник двумя влажными пальцами гасит в каюте свет и закрывает дверь, давая мне возможность поспать.

Наутро я даже испугалась того, насколько прекрасно себя почувствовала. На двери висела записка: «Лучшее ведро — чистое ведро, а чистое ведро необходимо заполнить».

Ежедневно я заполняю бортовые журналы и поддерживаю идеальный порядок на рабочем столе. Я мою палубу и убираю чистые ведра компании. Затем нахожу какой-нибудь неразобранный угол на судне — и разбираюсь с ним. Еще я изучаю «Пиратскую книгу обременений», «Пиратскую книгу преступлений» и «Книгу ремесел для юного пирата». Работа расцветает перед моими глазами сама по себе — даже торопить ее не нужно.

Платят мне на этом судне довольно прилично, как Фаррен и обещала, хотя, полагаю, я просто не знаю уровня зарплат на кораблях, так что не могу судить. И вообще до этого случая я была лишь на одном судне — тощем каноэ, уткнувшем нос в заросший травой берег озера. В далеком детстве.

Однажды мне выдали конверт с прозрачным окошечком, такой, куда обычно кладут чеки, но вместо чека там пересыпались и переливались три красных камня — рубины.

У человека, который раздает зарплату, длинные кудрявые волосы и ямочка на подбородке. По ночам он часто бродит по судну и повторяет разговоры, которые слышал днем. Он очень похож на моего самого накофеиненного парня, единственного, кто постоянно ужасал меня. Днем он взбирается на мачту, утыкается носом в небо и начинает размахивать руками.

— Он тут вместо нашего попугая Мориса, — объясняет мне один из сослуживцев.

Я вижу этого человека-попугая неподалеку каждый вечер после заполнения бортового журнала. Радует, что он тоже временный, как и я.

Когда наконец мы встречаемся нос к носу, он останавливает меня взмахом руки, как взмахом крыла, кладет мне ее на талию и ведет в укромный уголок. Там он как будто переламывается, что-то происходит с его лицом — оно становится одновременно и мягче, и жестче. Кажется, я даже замечаю у него едва пробившуюся щетину там, где ее только что не было. Он становится совершенно другим. Говорит, что скоро меня заставят прогуляться по какой-то доске, или уволят, или что-то еще.

— Они скоро выбросят тебя за борт, вот увидишь, — уверяет он.

Нет, он совсем не похож на моего самого накофеиненного парня. Рука, которую он все еще прижимает к моей спине, тверда, как стена.

— Прости, что?

— Вот увидишь. Они отправят тебя прогуляться подоске!

— Объясни.

— Я просто тебя предупреждаю, — говорит он и уходит так, будто сказал что-то совершенно обыденное.

Он снова меняется и опять становится попугаем Морисом.

Я стараюсь не обращать на него внимания. Как не обращает никто. Наверняка можно заглянуть в любой офис и обнаружить там волосатого и небритого мужика, который похож на тупую птицу и постоянно говорит гадости коллегам. Если он опять попробует втирать мне какую-нибудь дичь, я сообщу о нем первому помощнику по работе с командой. А пока пойду к своему рабочему месту, где есть малюсенький иллюминатор, и посмотрю оттуда на волны. Вид этот ничего не изменит, но созерцать его довольно приятно. За все время карьеры мое рабочее место мало когда находилось возле окна с каким бы то ни было видом и уж точно никогда — с видом на море.

Практически все здесь излучают дружелюбие и позитив и кивают друг другу при встрече. Вот какая-то женщина в разноцветной юбке заговаривает со мной каждое утро в очереди за завтраком.

— Доброе утро, Дарла! — приветствует она меня.

— И тебе доброе, — отвечаю я.

Она напряженно накладывает оладьи в свою тарелку. Она же знает, что я не Дарла, не хочу быть Дарлой и даже ничуточки не похожа на Дарлу. И что я просто прикалываюсь. Когда оказываешься на чьем-то месте, приходится проявлять то сочувствие, то агрессию. В каждом из нас намертво спутаны и связаны самые разные чувства, комплексы и ощущения. Распутывать этот клубок — все равно что влезать голыми руками в змеиное гнездо.

Так что я полностью сосредоточиваюсь на яичнице. И при этом пытаюсь почувствовать настоящую Дарлу такой, какой ее тут знают. Для этого выбираю древнюю технику медитации, которую все временные считают полезной. Это довольно нестандартная медитация. Заключается она в том, что любой постоянный офисный служащий назвал бы пристальным взглядом. Женщина в разноцветной юбке сидит в одиночестве и смотрит на меня с тихой свирепостью. Кажется, Дарлу здесь все любят и боятся. И я пытаюсь настроиться на ее волну, влезть в ее шкуру. Хлопаю всех по спине, хохочу или, наоборот, вышагиваю по палубе с пустым суровым взором. В общем, всего понемногу.

— Неплохо, — говорит капитан, встретившись со мной на одной из таких прогулок. — Очень неплохо.

— Спасибо, — отвечаю я, но вдруг задумываюсь, а благодарит ли Дарла вообще?

На закате, когда мы ужинаем рыбной похлебкой, коллеги рассказывают мне о том, что бы сделала или не сделала Дарла.

— Дарла никогда бы не поступила с другими так же, как они поступают с ней, — говорит капитан.

— Она поступила бы еще хуже, — говорит его старший помощник, который все время старается перетянуть штурвал на себя.

Капитан закатывает глаза.

— Дарла никогда бы не взяла последний пудинг, — говорит женщина в разноцветной юбке, — особенно если на нем буквально висит бирка с надписью: «Для Перл».

— Дарла никогда не выпила бы весь кофе и не оставила бы после себя только гущу, — говорит старший помощник, — чтобы остальные выцеживали из нее последние капли. И никогда бы не позволила себе разбавлять эту гущу водой, чтобы другие пили это пойло. А главное, она вообще бы не пила кофе, а только бы варила его. Ведь это же здорово — сварить кофе для всех и даже не потребовать за это благодарности. Никогда! Типа дайте мне медаль, я вам кофе приготовила. С таким отношением можно вообще не варить никакого кофе. Понимаешь, о чем я?

— А Дарла выпила бы эля? — спрашиваю я.

— Выпила бы, — отвечает женщина в разноцветной юбке по имени Перл и передает мне фляжку. Кажется, я начинаю ее понимать.

— Дарла никогда бы не попросила дополнительной работы, — говорит капитан.

— Это уж точно!

— Только не Дарла!

— И никогда бы не потребовала выходного пособия, — добавляет капитан.

— Но при этом только она его и получила! — сообщает старший помощник и смеется.

В этот момент капитан хватает его за шкирку, поднимает в воздух и бросает за борт. Мы замолкаем.

— Дарла, — говорит жена капитана, поднимая свою ложку, точно скипетр, — никогда не отказалась бы потанцевать.

Вместе с ней мы пересекаем палубу и танцуем там до рассвета. Луна висит высоко в небе, судно качается из стороны в сторону на фоне синего горизонта. Мы качаемся вместе и по отдельности. Мы шатаемся, пихаемся, брыкаемся и неуклюже раскланиваемся. Человек-попугай играет на гитаре, Перл играет на барабанах.

— Конга! — ревет капитан, и мы танцуем конгу.

Мы ложимся спать, уже когда гаснут звезды, и я думаю о тонких белых пальцах Фаррен. Бриз гладит наши тела, как прохладная хлопковая простыня.

— Дарла никогда бы не отказалась сделать то, о чем ее просят, — шепчет мне первый помощник по работе с командой, который лежит рядом, упираясь головой мне в бок.

— Сговорчивость — отличный навык, — отвечаю я.

— Никогда! — говорит он и кладет мне руку на бедро. — Никогда она не стала бы отказывать, иначе не была бы Дарлой. — Он изо всех сил старается взобраться на меня. — Дарла занимается этим все время.

— Правда? — спрашиваю я.

— Конечно, — отвечает он и наваливается еще сильнее. — Ну почти.

В общем, теперь понятно, что экипаж будет требовать от меня больше, чем они требовали от Дарлы. Хотя нет ничего необычного в том, чтобы делать что-то выходящее за рамки твоих обычных должностных обязанностей. Так что я принимаю во внимание, какой представляет себе Дарлу первый помощник, и делаю то, что считаю правильным. Он не первый мужчина, который ошибся в женщине, оставшись с ней вдвоем под открытым небом на палубе корабля и запустив руки ей под юбку. Никто ничего не слышит. Дарла уж точно.

Позднее амулет опять начинает жечь мне грудь. Я подхожу к самому краю борта и вижу Председателя. Он сидит и лущит свои фисташки.

— Ну что, как тебе пиратская жизнь? — спрашивает он.

— Йо-хо-хо, даже не знаю, — отвечаю я.

— Поднажми, малышка!

— Я стараюсь. Изо всех сил стараюсь.

— Правда? Из каких это именно сил ты стараешься?

И тут я задумываюсь обо всех своих «я», что имеют какие-то силы, конкретных и дискретных «я», которые часто противоречат друг другу.

— Где же твои амбиции?! — рычит Председатель. — Где твой пиратский дух?

— Это не в моем стиле, — отвечаю я ему и касаюсь кромки борта.

— Давай я кое-что расскажу тебе о стиле, — перебивает меня Председатель. — Так звали когда-то моего пуделя. А еще я однажды купил остров и тоже назвал его Стилем. Ну, потому что мне так захотелось. Так что, по сути, это я его придумал — твой стиль.

Я вглядываюсь в горизонт в надежде увидеть этот остров, а когда оборачиваюсь, Председателя уже нет.

Почти все на палубе еще спят. Первый помощник по работе с командой лежит в куче людей. Старший помощник капитана поднимается по веревочной лестнице обратно на борт корабля, промокший насквозь.

— Привет, — смущенно говорит он и спускается вниз, чтобы переодеться.

Я варю ему лучший кофе, который он когда-либо пробовал в своей жизни, чищу фильтр, варю еще кофе и еще. Мы ни слова не говорим друг другу.

В обеденный перерыв я отправляюсь в главную каюту, чтобы позвонить своим парням. Точнее, одному. Своему самому забавному парню — страховому агенту. У него всегда есть в запасе несколько новых шуточек для своей девочки и какая-нибудь история.

Звонок застает его в моей квартире. Он открыл ее своим ключом — решил забрать старый свитер и столкнулся там с двумя другими парнями. Они все вместе сидят на диване и смотрят игру Высшей лиги. Не возражаю ли я? Да я только за. Пусть они и дальше сидят на моем диване, смотрят спортивные каналы, политические каналы, какие угодно каналы, да хоть вручение «Оскара»! Оказывается, у моих парней много общего и есть о чем поговорить друг с другом.

— Конечно, не возражаю, — отвечаю я ему. — Я сама люблю спорт.

— Ты сказала, что любишь спорт? А сама-то занимаешься? — спрашивает мой самый забавный парень.

Слышу, как там, в моем доме, все кричат: кто-то забил гол.

— Занимаюсь, — отвечаю я.

— Еще как занимается! — кричит мой паренькоуч, узнаю его голос.

Давненько мы с ним не виделись. Но он утверждает, что время, умноженное на расстояние, равняется квадратному корню из привязанности и долгосрочных отношений. Он даже нарисовал инфографику, которая это доказывает, она висит у него над кроватью.

Приятно слышать их голоса, когда все наперебой здороваются со мной издалека. Голос мой немного дрожит и вот-вот сорвется.

— Плохо слышно! — кричу я им. — Привет!

Им тоже приятно слышать меня.

— Если уж вы там, — прошу я их, — то не польете ли вы мои джунгли?

— Легко! — отвечают мои парни, и я слышу шаги и журчание воды, которую они льют в горшок с цветком.

— И еще почту посмотрите.

— Да запросто, — отвечает мой самый высокий парень.

В почтовом ящике они находят четыре каталога, три меню навынос из местных забегаловок и два предложения с-супер-выгодным-под-ноль-про-центов кредитом. И письмо от дамы, которая живет со своими туфлями.

— Я у нее работала, — объясняю я им. — Что она пишет?

Мой парень-коуч откашливается и читает написанную от руки портянку, в которой дама обвиняет меня, мои колени, мои ступни, мои пальцы ног, а особенно большой палец, в богохульстве — он почти перекрывает второй палец, и еще мой мизинец — он похож на раздавленную, поверженную ягоду земляники, которая лежит на самом дне корзины и никто никогда не захочет попробовать ее. И вот еще что. Да-да-да, неужели все же придется это сказать?! Она знает, что это я стащила ее сапоги, ее лялечки, ее мусички! За что же, чем же, как же она заслужила такую дерзость? И когда я собираюсь их вернуть? Конечно, она знает поговорку про башмаки, в которых надо пройти милю, чтобы полюбить человека, которому они принадлежат. Но если я сделала в ее драгоценных сапожках хотя бы шаг, если я посмела натянуть их на свои разлапистые лапищи!.. О, пусть мне помогут боги, да хоть какой-нибудь божок, в которого верует такая обувная воровка, как я, но она преподаст мне урок, она меня научит, она заставит меня расплатиться!..

Тут я вновь слышу шум матча из телевизора.

— Ты там надолго застряла? — спрашивает мой самый забавный парень — страховой агент, который мной особо дорожит.

— Не знаю, не думаю, — отвечаю я, — но бизнес — дело непредсказуемое.

Я обычно так говорю, как будто это только мое дело и ничье больше.

— Мы позаботимся друг о друге, пока тебя нет рядом, — заверяет меня он. — Не беспокойся.

О да! Я медленно выдыхаю. Это несколько опустошает, я чувствую себя гулкой пещерой. Телефон отключается еще до того, как я успеваю с ними хоть как-то попрощаться.

Чем именно промышляет судно, мне неизвестно. Но я вообще редко вникаю в общий смысл работы компаний. Мы с Перл сидим в «вороньем гнезде» на верхушке мачты, и она объясняет, что на самом деле мы ищем инвесторов, чтобы захватить их. Вот, скоро опять отправимся на охоту за венчурным капиталом.

— А себя наш капитан называет «венчурным капитаном», — говорит она. Ноги ее, точно птицы, болтаются в воздухе над палубой, которая простирается далеко внизу. — Венчурным капитаном в погоне за капиталом.

— Но это же опасно!

— Еще бы, конечно! Но и капиталы часто попадают не в те руки.

Перл — крутой и невероятно опытный переговорщик. Она сопровождала каждое крупное ограбление и убеждала жертв, что на самом деле они только выиграли. «Давайте примем решение, которое устроит обе наши стороны», — говорила она, пока ее товарищи грабили и убивали. Фирменный маневр. Она хвастается тем, что если бы захотела, то убедила бы капитана сделать капитаном ее. Она могла заставить небо греметь, а рыб летать.

— Как летучая рыба летать? — спрашиваю я.

— Как чайка. Как чертова чайка.

Ей не нравится, что никто на корабле не носит повязку на глазу.

— Это значительно упростило бы мне работу, — говорит Перл и пытается убедить меня надеть винтажный наряд из коричневой кожи с изящно вышитым черепом. — Это сделало бы наш бренд узнаваемым, — добавляет она.

— Ну, мне и в своей одежде неплохо, прости.

— К твоим волосам этот наряд чертовски подошел бы.

— Нет, спасибо, правда, я не хочу.

— Ну, если ты считаешь, что тут кто-то будет спрашивать о твоих желаниях, то я для приличия сделаю так, что повязка на глазу у тебя появится на всю жизнь, — предлагает она.

То есть она собирается оставить меня без глаза? Для приличия? Мне всегда казалось, что для приличия делают что-нибудь другое.

— Я имела в виду, — отвечаю я, — она больше подойдет первому помощнику по работе с командой.

— А, тому парню! — радуется она и перестает давить на меня, заметив, видимо, мое напряжение. — Кстати!

Она прячет повязку в карман.

Длинноволосый поднимается в «воронье гнездо», чтобы приступить к выполнению обязанностей попугая, так что мы спускаемся вниз и оставляем его одного. Пусть занимается своей птичьей работой. Когда я поднимаю на него глаза, то замечаю, что он наблюдает за мной все с тем же странным выражением на лице — одновременно и жестким, и мягким.

В выходной день мы с Перл нарезаем круги по палубе и разговариваем. «Хорошо погуляли — хорошо потолковали», — говорил мой крысопарень после наших долгих прогулок по магазинам.

Перл держится ближе к краю, я шагаю рядом. Мы обе любим попкорн. Обе любим сдирать обгоревшую на солнце кожу. Обе производим не лучшее первое впечатление. Я открываю свой бумажник, и фотографии моих парней длинным веером вываливаются прямо на палубу. Перл с уважением и интересом рассматривает их лица.

— У этого красивый подбородок, — говорит она. Красивое то, красивое это.

За бренди Перл терпеливо показывает, как завязать фал, булинь и полуштык. Пальцы мои ноют от жесткой веревки.

— Вот так, — говорит Перл, массируя их прохладным кремом.

Держаться за руки довольно приятно, особенно если это не цель, а средство для совершения других действий.

— Попробуй развязать, — предлагает она, и ее густой, сладкий, как мед, голос звучит убедительно. Я вонзаю пальцы в «баранью ногу», или «колышку», как еще называют этот узел. — Ого! А ты настоящая! Дарле бы понравилась.

— Не совсем, — говорю я и потираю руки. — А вот ты как будто родилась, чтобы вязать эти узлы.

Я чувствую, как где-то рядом пролетает осколок ревности. Перл хмурится.

— Как ты можешь говорить, для чего я родилась?

Она права. Что я могу знать? Перл сидит в кресле и проводит ладонями по лицу, будто то надевает, то снимает невидимую маску. Обычно так выглядят те, кто вот-вот исторгнет из себя свою историю. Я знаю, что мне суждено услышать ее.

— Я почти ни для чего не родилась, — начинает Перл. — Уж точно не для того, чтобы вязать узлы или что-то еще. Я родилась вместо других, кто не смог это сделать. Я стала последней попыткой моих родителей. Причем родилась очень маленькой и сильно раньше срока. Вот почему я всю жизнь стараюсь приходить вовремя.

— Пунктуальность — это достоинство, — замечаю я.

— Точно. Всегда важно знать, где и когда ты должен находиться. Уверена, если следовать этому простому правилу, время от времени ты будешь заполнять собой пустое место, оставленное кем-то, кто еще не пришел или, наоборот, пришел слишком рано.

— Это можно назвать большим преимуществом.

— Можно. Преимуществом в заполнении пустоты. В частности, здесь я заполнила собой место женщины по имени Перл, которая не пришла сюда вовремя. Не вернулась. Это было два года назад. Теперь Перл здесь я.

— Для меня ты единственная Перл, которую я когда-либо знала, особенно здесь.

— Спасибо, мне приятно. Но я никогда не стану настоящей Перл. Никогда не стану кем-то, пока не почувствую стабильность. Все, что я могу сделать, это попытаться убедить всех вокруг, что успешно достигаю поставленной цели в этой нестабильной действительности.

— Понимаю тебя.

— Это как в «Пиратской книге обременений». Бремя пребывания в море.

Перл учит меня всем узлам, которые знает и о которых я раньше никогда даже не слышала. Узлу, который похож на рыбу, но его называют птичьим. Узлам, которые превратятся в своего рода закодированное послание, если завязать их в определенной последовательности. Узлу, который называют эволюцией за то, что со временем он затягивается все туже и туже. И если оставить его хотя бы на месяц, он затянется так, что превратится в корявый пень. На дне океана покоятся канаты с такими эволюциями в чревах затонувших кораблей, и, возможно, это самые надежные узлы на планете.

Уже поздно, небо заливает своим золотым сиянием всю палубу. Команда решает устроить ночь кино. Этакий пиратский тимбилдинг. На крюках тщательно закрепляют проектор, из паруса делают огромный экран. Черно-белые актеры размером с четырехэтажный дом надуваются ветром. Наш капитан любит классику, по его лицу расползается широкая улыбка.

— Этим летом мы устроим ретроспективный просмотр моих любимых фильмов, — объявляет он.

Если бы не элегантный лоск, актеры могли бы стать исполинами, топящими нас в пучине своего искусства при помощи остроумных шуток, легких колкостей и непринужденных диалогов, благодаря которым понимаешь, что все друг друга любят, но не признаются в этом до последней минуты. Сердце — существо быстрое и стучит, как взбесившийся метроном. И при этом все говорят почти не дыша, так, точно вот-вот испустят дух и не успеют рассказать о переполняющих их чувствах. Зато в финале обязательно крепко обнимаются и наконец оживают. Да меня можно уже сейчас затаскивать в «воронье гнездо» прямиком в эти жаркие объятия людей, которые на самом деле притворяются другими людьми.

Перл садится рядом и протягивает мне попкорн. Я чуть ли не с жалостью и легким волнением в желудке вспоминаю зернышки кукурузы, прилипшие к стенкам моей микроволновки. Это не тоска по дому. Не тоска по работе. И уж точно не морская болезнь. Мы с Перл смеемся, но я точно знаю, что этот фильм не станет объектом наших шуточек, ведь он настолько же реален, насколько реально все происходящее с нами в жизни.

Мы возвращаемся в наши каюты. Я обхожу помощника по работе с командой по широкой дуге, но, видимо, недостаточно широкой, чтобы Перл это заметила. Возле моей двери она вдруг хватает меня за руку, одновременно шершавую и жирную от попкорна. Это был первый действительно веселый вечер за долгое время на корабле.

— Дарла моя лучшая подруга, — говорит она.

— Я знаю, — отвечаю я.

— А может, если она не вернется… ты будешь Дарлой?

Я думаю: не добавит ли мне это некоторой стабильности?

— Ты станешь моей лучшей подругой? — спрашивает Перл, и злая, голодная пустота внутри меня мгновенно заполняется теплом.

Конечно, конечно! Я беру у нее повязку и натягиваю на глаз. Перл поправляет ее и гладит меня по щеке. Мы идем в мою каюту и завязываем там уже другие узлы.

Временные работники измеряют свою беременность не неделями, а часами. С нашей почасовой оплатой это неудивительно. Моя мать была беременна мной шесть тысяч четыреста пятьдесят часов, по большей части оплаченных, так как она проводила их на работе. Она составляла документы, заполняла таблицы, ела лапшу за рабочим столом, лежала на диване, водрузив ноги на подушку, гуляла по городу, пытаясь успокоиться, слушала музыку, вшивала в пояс штанов резинку, снова шла на работу, ела лапшу, заполняла таблицы, шила комбинезоны, скрывала беременность под широкими одеждами, боялась, что ее выгонят с работы, составляла документы, опять ела лапшу, заполняла таблицы, водружала отекшие ноги на подушку, надевала свободные одежды, гуляла по городу, слушала музыку и снова ела лапшу.

— Будь осмотрительнее, иначе останешься невостребованной, — предупредила ее бабушка.

Мать никогда раньше не слышала от нее ничего подобного, поэтому положила руку на живот и попросила:

— Не говори такое при ребенке!

— Будь осмотрительнее, иначе придется работать на ведьму!

И это были не просто слова. Нет ничего хуже и постыдней, чем работать на ведьму, это последнее место, куда можно пойти, когда тебя выгоняют со всех других работ. Через четыре тысячи шестнадцать часов беременности моя мать оказалась именно там.

Она никогда особо не вдавалась в подробности.

— Ну так, бумажная работа в основном, — отмахивалась она, когда я начинала расспрашивать ее и, прикрыв глаза руками, ждала, что она будет рассказывать всякие страшилки. — Конечно, котлы мыла, по два раза проверяла всякие заклинания и зелья, участвовала в кладбищенских ритуалах… — И когда я уже вся замирала в предвкушении и изумлении, она поправляла свою блузку и спокойно продолжала: — Но, в общем, ничего особенного, бумажная работа, да и только.

— А гоблины были? А на метле ты летала?

Но мама в ответ пожимала плечами и ела лапшу.

По правде говоря, работая на ведьму, она пыталась учитывать последствия. Боялась, что эта работа каким-нибудь загадочным образом отразится на беременности или на ребенке. Так что, возвращаясь по вечерам домой, она то и дело останавливалась и считала часы, чтобы убедиться, что я появлюсь точно в срок, не раньше и не позже.

И вот на излете шесть тысяч четыреста тридцатого часа ведьма лично отвезла маму в больницу.

— Она что, водила машину? Почему вы не полетели на метле? — спросила я.

Мама только рассмеялась:

— Попробуй-ка сесть на метлу перед самыми родами!

День рождения у временных — совершенно незначительное событие. Обычно один временный сотрудник просто заменяет другого, который отпросился с работы по случаю праздника. Так что ни тортов, ни поздравлений типа «С днем рождения, Карен». Если только меня случайно не чествуют вместо какой-нибудь Карен, которую я как раз в этот день заменяю.

Но как бы то ни было, каждый год в день своего рождения я просыпаюсь ровно в ту минуту, когда появилась на свет. Я хорошо помню ту ночь. Как вначале меня взяла на руки мать, потом бабушка подержала на коленях — она сидела у окна, и, наконец, я оказалась в маленьких изящных руках ведьмы.

Я никогда не рассказывала об этом матери, но, кажется, она что-то такое подозревала. Уверена, это все ведьмины проделки — мои ежегодные воспоминания о собственном рождении. Коснувшись большим пальцем моего лба, ведьма завещала мне никогда не забывать о себе настоящей, даже если захочется притулиться к кому-нибудь и спрятаться у кого-то за пазухой.

Я думаю об этом, когда засыпаю рядом с Перл в ночь моего второго рождения — теперь уже в образе Дарлы, с головой на подушке и ладонями под щекой.

Меня будят чьи-то крики, плеск воды и грохот лодок.

— Перл, — зову я подругу и трясу ее обеими руками. — Перл, что происходит?!

Она всхрапывает, поворачивается и простирается на кровати, как морская звезда. Я встаю и осторожно, чтобы не разбудить ее, поднимаюсь наверх. Там я вижу забитую пассажирами лодку, пришвартованную к нашему судну. Пассажиров по одному поднимают на палубу и отводят вниз. Я вспоминаю, как первый помощник нес мое измученное тошнотой тело. Теперь он также несет какую-то девушку. Вот вам и венчурный капитан.

Я прячусь на палубе под брезентом и наблюдаю за происходящим. Тут-то до меня и доходит, что повязка позволяет глазам быстрее привыкнуть к перепаду освещения и легко видеть и в темноте, и при свете. Брезент закрывает полный обзор, но я все равно вижу то, что нужно.

Похищение не выглядит насильственным в обычном понимании этого слова. Жертв нет, но все равно все страдают. Оружие наготове.

— Давайте облегчим участь друг друга! — призывает старший помощник, простирая вверх обе руки, в каждой зажаты кинжалы.

Я вижу лицо капитана так близко, что могу дотронуться до него. Не знаю, в чем дело, в лунном ли свете, ветре или холодной воде, но это уже не тот приветливый босс, которого я видела несколько часов назад. Лицо его заострилось, глаза злобно сияют, а рот напоминает дыру, в которой сверкают острые зубы.

Заложников отправляют в трюм, я же незаметно просачиваюсь обратно в свою каюту, представляя, как помертвевшая от ужаса Перл лежит под одеялом, обливаясь холодным потом. Но кровать пуста. На ночь я теперь планирую запираться здесь. Никуда отсюда не выйду. Я буду тренироваться и скакать по кроватям, пока мои мускулы на окрепнут окончательно, и я сама смогу защититься от предателей.

Утром я жду, когда объявят сбор всей команды. Но ничего не происходит. Ни сегодня, ни завтра. Я вяжу узлы и распутываю их. Я заполняю журнал и поддерживаю чистоту и порядок. Никто не говорит ни слова о пополнении на корабле. Об объединении команд. О приобретении капитала. На суше я в таких случаях иду к главному кадровику, но здесь — море. Захваченного корабля нигде не видно. Его потопили, догадываюсь я, и эта догадка не хуже многих других.

Я бегу за Перл в надежде поговорить.

— Есть минутка для меня? — кричу я ей вслед.

— Прости, я просто утонула в работе! — отвечает она и ускоряет шаг, но вдруг поворачивается и, улыбаясь, говорит: — Не в буквальном смысле.

Я понимаю, что мы по-прежнему лучшие подруги.

Все вокруг улыбаются. За ужином, за завтраком, после обеда, перед ужином, за кружкой эля. Все счастливы, а я не знаю, что и думать. Правда ли произошло то, что я видела собственными глазами, или это опять проделки Председателя? Я не решаюсь ни у кого спрашивать об этом, чтобы не оказаться непростительно непохожей на Дарлу. Я держусь за свое знание, как за спасательный круг, но меня разрывает от любопытства, не топлю ли я кого-то прямо сейчас, сохраняя в секрете то, что видела.

Так проходит еще несколько дней.

На мой стол доставляют платежную ведомость: человек-попугай протягивает мне небольшую коробочку, которую я открываю в его присутствии. Там под папиросной бумагой я вижу сверкающую драгоценными камнями брошь в виде раковины наутилуса.

— Самое то, правда? — говорит он. — Хорошая плата за нашу жизнь на море.

— Смотри, какой у меня браслет! — Перл заглядывает через открытую дверь и показывает мне руку. — Настоящий жемчуг!

Шелковые шарфы, ожерелья, золотые пряжки для ремней. Одним выдают монеты, другим купюры. Мы стоим ровно столько, сколько стоим. Я думаю о пленниках в трюме. У них сваливаются штаны, карманы их пусты, шеи и запястья обнажены. Я держу в ладони ослепительно сверкающую брошь. И убираю ее подальше — к своим рубинам, зарплатным чекам и новому имуществу. Я думаю, может, на самом деле они вообще ничего не стоят. Может, они совершенно бесполезны и никому не нужны. Может, моя брошь не принадлежит этим пленникам в прямом смысле этого слова. Кто я вообще такая, чтобы точно знать о принадлежности чему-либо — человеку, месту, времени?! Может, наши пленники тоже украли все это — у других, их собственных пленников, которые, в свою очередь, тоже занимались грабежом. Происхождение этих драгоценностей неизвестно. Но если я смогу отделить себя от преступления, станет ли оно от этого менее преступным?

Я пытаюсь унять беспокойство, крутя эти мысли в голове целыми днями.

Через неделю капитан стучит в мою дверь.

— Да?

— Сегодня ты должна провести перепись, — говорит он, улыбаясь. — Пойдем со мной.

Я отправляюсь вместе с ним в трюм, где вижу пленников. Они сидят, играют в шахматы, дремлют. Все выглядят хорошо отдохнувшими, сытыми, целыми и невредимыми. Здесь нет неприятных запахов. Все кажется вполне нормальным. Удивительно нормальным. Как и я.

— На каждого из них нужно завести личное дело и записать их данные, — говорит капитан и протягивает мне блокнот и ручку.

Я подвигаю стул поближе к решетке. Провожу руками по лицу так, будто снимаю и надеваю невидимую маску. Так я готовлюсь к тому, что они расскажут. О своем возрасте — им всем примерно от двадцати четырех до пятидесяти восьми. О росте и весе. О размере одежды — от самого маленького до самого большого. О цвете глаз — голубые, ореховые, карие, черные. Какой длины волосы, их цвет, их густота и жесткость. Каким вы видите себя через пять лет? Как засыпаете ночью? Когда просыпаетесь? Каков ваш главный недостаток? Только не говорите, что вы перфекционист! Все ли зубы у вас на месте? Куда вы направлялись?

— У нас было выездное совещание! — отвечает один пленник.

— Тимбилдинг. Я заказала небольшое судно с прозрачным дном, — добавляет какая-то женщина, кажется их босс.

— Мы наблюдали за всякими рыбами. За рыбой вообще.

— Я даже видел акулу! — раздается в толпе.

— Да ладно! Это была не акула. Вы не могли ее увидеть!

— И Джо тут ни при чем! — говорит Джо.

— Еще там были радужные медузы.

— Мы все наблюдали за ними, когда вы на нас напали, — вновь говорит леди-босс.

— Давайте займемся переписью, — предлагаю я, совершенно не представляя, что делать дальше.

Общие характеристики. Образование. Вероисповедание. Опыт работы. Предыдущие похищения. Будущие планы. Жизненные навыки. Кредитная история. Дети и домашние животные. Сыновья, дочери, близнецы, старшие братья и/или сестры. Семейное положение. Находятся ли супруги здесь же, остались дома или их совсем нет. Первая любовь. Последний обед.

— То есть тот, что вы нам только что подавали? — уточняет один пленник.

— Или тот, что мы ели до захвата? — выдавливает из себя Джо со скрипом.

— Я не знаю, — отвечаю я, и это правда.

Самый ужасный поступок в вашей жизни. А самый прекрасный? Донес тяжелые сумки пожилой даме. Сняла собаку с дерева.

— А разве не кота? — спрашиваю я. — Обычно на дереве застревают коты.

— Нет, потому-то мой поступок и самый прекрасный, — отвечает женщина, которая сняла собаку с дерева.

Любая деталь, которая могла бы спасти им жизнь. Любая деталь, которая объяснила бы их жизнь. Их отпуска, свидания, кошмары, скучный выбор, тяжелый год. Которая стала бы сутью всех их ошибок. Показала бы уровень их неопытности. И их работу, работу, работу.

Вдруг кто-то тихо проговорил:

— Когда-то я работала на этом корабле.

Какая-то женщина в разноцветной юбке выходит вперед. Кажется, вокруг нее поднялся вихрь. Несколько секунд она молчит, но потом произносит:

— Меня зовут Перл.

— Разумеется, она лжет, — говорит моя Перл.

Вся команда собирается в трюме, чтобы посмотреть на женщину, которая утверждает, что она и есть настоящая Перл.

— Зачем мне лгать? — спрашивает женщина.

Она абсолютно спокойна. Голос ее звенит, как натянутая струна, но она тщательно контролирует его. Она лет на десять моложе моей Перл и совершенно на нее не похожа. Чисто теоретически, тут даже речи не может быть о том, кто же из них настоящая. Якобы-Перл довольно высокая, тонкая, с прямой спиной и длинными ногами. Моя Перл пониже меня, но даже через длинную разноцветную юбку и мятую блузу видны аппетитные формы.

— Да вы только взгляните на ее юбку, — говорит моя Перл и кладет руку мне на плечо. — Всего лишь жалкое подобие моей.

— Мне кажется, она может быть настоящей Перл, — говорит капитан, глядя в лицо пленнице, — но я сомневаюсь. Настоящая Перл точно не ниже моей зарплаты. А мне платят совсем не за то, чтобы я смотрел вниз.

В его взгляде мелькает тень узнавания, и он поворачивается к моей Перл, чтобы она все объяснила сама или хоть как-то его успокоила.

— Она не может быть ею, это просто нелепо, — говорит моя Перл. — Потому что настоящая Перл — я.

По нашей пиратской команде прокатывается ропот сомнения. Я с недоверием наблюдаю, как Перл убеждает всех в том, что она единственная, что до нее не было никаких других Перл и она сама точно незаменима.

— Повороши-ка свою память и вспомни, — обращается она к капитану, — как мы украли этот корабль, увели его из доков совершенно новеньким. Вспомни каждый момент нашей жизни на нем и посмотри на меня. Я занималась всеми документами и квитанциями. Я подбивала тебя на грабежи и грабила вместе с тобой. Мы затеяли столько дел, мы вместе обедали, я часто замещала тебя и предавала тебя, я стригла твои волосы и брила тебя, я натирала твою грудь мазью. Это я разбила бутылку шампанского о борт нашего корабля, чтобы удача сопровождала нас. Это я доставала из моря сети, полные рыбы…

— Но это была я! Это все обо мне! — восклицает пленница. Голос ее звучит резче и взволнованнее. — Я рассказала тебе об этом, когда тебя прислали на замену. Это мои воспоминания.

— Я пишу методички о борьбе с лжецами, предателями и дезертирами.

— Это я их все написала, — с отчаянием говорит то-ли-настоящая, то-ли-ненастоящая Перл.

Она так убедительна, что я уже начинаю сомневаться в той Перл, которую знаю. Это просто сбивает с толку. Никто никогда не бывает тем, кем себя называет, но многие приближаются к себе настоящим больше, чем другие. Не факт, что пленница Перл до сих пор остается собой после стольких лет отсутствия. Да я и за себя-то поручиться не могу! Останусь ли я собой хотя бы через год? А лет двадцать спустя наверняка найдется тот, кто будет похож на меня гораздо больше меня самой.

Пленница-Перл плачет и срывающимся голосом повторяет:

— Мои методички.

— Если это твои методички, — парирует пока-еще-настоящая-Перл, — ты точно знаешь стандартный протокол. И знаешь, что прямо сейчас настало время расчленения.

Наша пиратская команда ликует, моя Перл стоит на табурете.

— Но важно другое, — говорит она чуть мягче. — Давайте представим, что здесь, за решеткой, находится настоящая Перл. Что это действительно она, а не лживая пленница. Давайте представим, что она хотя бы наполовину или пусть на две трети такая же сексуальная, как я. Даже если вы, дорогой капитан, сэр, наняли эту костлявую клячу в цветастой попоне первой. Даже если она и есть настоящая Перл, хотя это, конечно, не так. Тогда скажите мне, кто я? Пусть любой из вас назовет мое имя! Если я — не Перл, то как меня зовут?

Пираты хрипят от возбуждения, потому что при одном только взгляде на мою подругу им на ум приходит всего одно имя, которое они знают, — это имя Перл. Все снова ликуют.

Имеем ли мы, самые жестокие пираты на свете, право судить о том, что было когда-то? Так ли уж важно, кто мешает мясо в кастрюле, если его подает другой? Так ли уж важно, кто чинит платье, если его носит другой? Эта женщина знает свою работу!

— Расчленить! Расчленить самозванку! — кричит кто-то.

— Мы все знаем, кто должен это сделать, — говорит моя лучшая подруга Перл. — Кто должен расчленить.

Все постепенно отступают назад, пока в центре круга не остаюсь я одна. Перл протягивает мне нож. Таких огромных ножей я не видела даже в драгоценной коллекции своего парня-кулинара.

— Да, определенно, это работа Дарлы, — соглашается капитан, — именно она должна это сделать.

— Подойдет любая конечность, — говорит мне Перл. — Можешь отрезать ей что хочешь — это твой выбор.

И команда оставляет меня за работой.

Примерно через час после рассвета моя лучшая подруга Перл замечает, что якобы-настоящей-Перл в трюме нет. Ее вообще нигде нет.

Ну? — спрашивает она меня, и глаза ее блестят так яростно, что я невольно отстраняюсь.

Вокруг нее пираты с кинжалами и мечами в руках. Они всей толпой пришли к моему рабочему месту.

— Все сделано, — говорю я спокойно.

— И? — наступает Перл. — Где же она?

— Ее больше нет, — отвечаю я. — Она больше не будет тебя беспокоить.

— Ты отрезала ей что-нибудь?

Капитан выходит из-за угла и прислоняется к дверному косяку.

— Да, — отвечаю я. — Голову.

Первый помощник по работе с командой шумно вздыхает. Кто-то падает без сознания. Жена капитана пиратов прикрывает рот рукой в молчаливом изумлении. Попугай прищуривается.

— Не верю, — говорит Перл улыбаясь. Я ждала этого.

— В «Пиратской книге обременений», — отвечаю я четко и громко, — написано о том, что является самым важным бременем для нас всех. Кто знает?

— Бремя доказательства, — отвечает старший помощник капитана, едва сдерживая прыть.

— Именно, — подтверждает капитан. — Мы, пираты, верим только доказательствам.

— Да, — говорю я. — И вот мое доказательство.

Я передаю Перл нож, залитый кровью. Она смотрит на меня, раскрыв в изумлении рот.

— Ее позвоночник хрустнул, когда я отрубила ей голову. А потом я бросила ее на съедение рыбам. Никто не смеет клеветать на мою подругу Перл. Уж точно не когда я рядом.

Товарищи аплодируют мне.

— Ее лицо исчезло навсегда, — говорю я с нарочитым апломбом. — Теперь она будет работать удаленно целую вечность.

Перл держит в руках окровавленный нож. После того, что случилось, это уже не просто нож, а настоящий разящий меч. Она смотрит на меня внимательно и удивленно, и я чувствую, что ее давно никто так не удивлял. Потом она меня обнимает. Все тут же оживают. Ликуют. Поднимают меня на руки и выносят на палубу, продолжая кричать от радости. Ведь я свой в доску парень — никто не откажется это признать.

— Смотрите, — кричит кто-то, — вот след. Она тащила эту Перл, которая и не Перл вовсе даже, к доске!

— Вон сколько доказательств! И они везде!

— Прости за Дарлу, — говорит мне старший помощник капитана, — но, кажется, ты — дамочка покруче.

Мы все танцуем. Мы качаемся, пихаемся, брыкаемся и неуклюже раскланиваемся. Я прижимаюсь к своим партнерам, позволяя им поддерживать меня. Капитан хватает меня за талию и притягивает к себе.

— Нам надо обсудить твое будущее, — шепчет он мне на ухо. — У тебя большой потенциал.

— Еще какой большой! — соглашается его жена и угощает меня пиратским бутербродом.

Затем она похлопывает меня по голове в такт мелодии, капитан подталкивает меня к команде, и те в танце подхватывают меня на руки. Я вздрагиваю, когда они подбрасывают, ловят, и снова подбрасывают, и опять ловят меня своими добрыми руками.

— Ты наша любимая! — говорят они все, кроме первого помощника по работе с командой, который понимает, что больше никогда ничего мне не скажет.

Голова кружится от радости. В каюту я возвращаюсь уже поздно вечером после того, как унялось это безудержное веселье, сытая и пьяная. Я разбинтовываю рану на бедре от огромного ножа. Из-за танцев она снова открылась. Кровь стекает по ноге и заливает шикарные ворованные сапоги. Может быть, это сделает меня постоянной, добавит стабильности. Иногда нужно пролить кровь ради дела, чтобы связать себя с ним самыми крепкими узами. Я прячу бинт под подушкой и думаю, удался ли побег пленницы по имени Перл, добралась ли она до берега. Но еще лучше, чем выполнять данную мне работу, я умею отлынивать от нее. Любыми способами. На любой срок.

Что это значит — быть с кем-то связанной? Продолжая упиваться ощущением всеобщего ликования, я ныряю под одеяло. Этот вопрос я задаю себе постоянно: в полусне, закинув руки за голову, или после какой-нибудь встречи с новым другом. Уткнувшись носом в обнимающую меня руку любимого парня, которому неудобно лежать, но этот дискомфорт служит лишь доказательством принятия и нашей тесной связи. Это действительно так ощущается? Я никогда не задаю этот вопрос кому-то конкретно. Даже когда я лежу одна в своей кровати, я не чувствую себя одинокой или потерянной, я чувствую себя настоящей.

Вдруг среди ночи раздается какой-то дикий грохот, крики, а следом за ними — вопли ужаса и отчаяния. Я быстро перебинтовываю свое раненое бедро и поднимаюсь наверх. Поначалу я думаю, что снова произошел захват. Но оказывается, что тут не вопят от ужаса, а, наоборот, смеются, надрываются от хохота, перемежающегося рыданиями. Но это слезы не отчаяния, а радости. На носу корабля какая-то женщина стоит так уверенно, точно она стояла тут всегда и будет стоять вечно, а если захочет уйти, то уйдет, но обязательно вернется. И это само собой разумеется. Именно в тот момент, когда я начинаю восхищаться открытым океаном, когда я занимаю свое место в команде, когда я учусь вязать всякие морские узлы и когда вот-вот произойдут перемены, которым я поспособствовала самолично и даже капитан предложил мне подумать о будущем, я вижу, как Перл поднимается на нос и заключает эту женщину в объятия. Дарла вернулась.

Я больше не заменяю Дарлу, которая гостила у своих дедушки и бабушки во Флориде.

— Никогда не выйду на пенсию, — говорит она и срывает зубами крышку с бутылки сидра. — Слишком много свободного времени.

Она привезла сувениры для всех — и это клево. Снежный шар — капитану. Отрубленный палец — Перл. Коробку соленых ирисок — людям, которых, по сути, даже не знает. Я собираю себя в кулак, снова впечатляюсь командным духом этих пиратов и понимаю, как мне не хочется их покидать.

Завтра моя работа здесь заканчивается, поэтому я собираю вещи. Мне выдали последнюю зарплату — одну крупную монету. Меня выбрасывают за борт вместе с вещами примерно в полдень. Перед этим Дарла благодарит меня за то, что я подменила ее.

— Насколько я знаю, ты редкий бриллиант, — говорит она и в качестве благодарности сама бросает мне спасательный круг. Он уплывает куда-то далеко-далеко. — Это просто работа, ничего личного.

— Нет ничего более личного, чем просто выполнять свою работу, — отвечаю я.

Вместе со мной они выбрасывают за борт и человека с длинными кудрявыми волосами. Морис — настоящий попугай — вернулся целый и невредимый, в полном боевом оперении, кружит под парусами, щебечет и поет.

Человек смотрит на меня с таким выражением, будто хочет сказать: ну, я же тебе говорил.

Я снова смотрю на капитана пиратов, на Перл и на своих новых друзей. Перл отворачивается. Капитан показывает мне большой палец. Это не то прощание, которого я ожидала, но я вообще не ожидала прощания. И мне неловко в этом признаваться.

— Прощай, Перл! кричу я, но она слишком занята разговором со своей лучшей подругой.

Теперь я понимаю, как мало у нас с Дарлой общего и насколько мы не похожи. Она уверенно скачет по палубе, точно лошадь, ее волосы собраны в пучок, только мелкие прядки выскальзывают из него, и вот они-то слегка напоминают мои. Я всегда могу найти такую прядку у себя. Несмотря ни на что, я улыбаюсь. Когда я уйду, здесь останется только маленький завиток.

Мы с бывшим Морисом стоим на доске. Я боюсь прыгать, но в наши спины уже упираются мечи, поэтому я просто расслабляюсь и падаю. Он хватает меня за бедра, и мы тут же врезаемся в океан. Соленая вода заливает мне уши. Я уважаю этого человека за его ясновидение. Я так не умею. «Они отправят тебя прогуляться по доске», — сказал он почти месяц назад. И вот оно так и случилось. Эта доска стала тенью мира, который мы оба покинули. Его простертой вдаль призрачной рукой.

Мы погружаемся дальше, и целый мир простирается под нами. Глубокий, переполненный собой мир, который начинает заливаться прямо в меня. Морская болезнь. Пираты не мурчат. Я открываю глаза и вижу, как шевелятся губы бывшего Мориса, а из ноздрей вырываются маленькие пузырьки. «Плыви, — как будто говорит он, — плыви, точно это твоя работа». Его длинные волосы, как водоросли, качаются вокруг лица. А мне кажется, будто я лежу под большим деревом в погожий летний денек и вокруг слышится шелест листьев, свист птиц и гудение жуков, а высоко над деревом летит самолет, и тощее каноэ стоит, уткнув нос в заросший травой берег озера. Мои глаза закрываются.

Первая работа

Мать устроила меня на первую работу, как и ее мать — ее.

Мы делаем свою работу и уходим, — заявила она и развернула передо мной целое генеалогическое древо временных.

Вот тетушка с пачкой своих резюме. Бабушка с бумажным стаканчиком кофе. Прабабка за столом с табличкой, на которой значится чужое имя. «Заполнить», — написала она твердым и ясным почерком на обороте фотографии.

— Я заполняю, — объяснила мама, — и ты заполняй. Видишь, вот так.

Ей даже объяснять не пришлось. Я все уже знала, всем своим нутром, кончиками пальцев, спинным мозгом, как любой человек понимает о себе нечто, еще не облаченное в слова. Точно так же, как знала, что всю жизнь обречена находить себя в чем-то новом, постоянно становиться кем-то другим, как это делали мои предки и предки моих предков. Я это знала, еще когда моя макушка едва доставала до кармана на юбке матери, в недрах которого хранились яркие фломастеры.

Мы часа три ехали в какую-то глушь. По дороге остановились перекусить, и мать сказала:

— Закажи сама, я тебе доверяю.

И я вместо сэндвичей заказала бургеры. Ей это понравилось.

— Хорошая мысль, — улыбнулась она и выдавила из пакетика кетчуп.

Мы сидели на улице за столом под величественным дубом, пока булочки не пропитались соком котлет, пока птицы не напали на нашу картошку фри. Детишки катались по озеру на каноэ и болтали руками в воде, желая опрокинуться и в то же время стараясь этого избежать. Покончив с едой, я растянулась на траве и рассматривала свет, мелькавший в кроне дерева, пока не показалось лицо моей матери. Ее голова парила надо мной и напоминала гнездо.

— Нам пора, — сказала она, продолжая улыбаться. Мы сели в машину.

Мы подпевали радио. Что-то о временах года, о вечной любви и еще несколько песен с замысловатыми метафорами. Она открыла свое окно, потом закрыла его, ее короткие темные волосы красиво развевались на ветру. Я протянула ей листочек, который подобрала на берегу.

— Спасибо, малышка, — сказала мама как-то слишком по-доброму, слишком мило, точно сводила еще не выставленный счет.

Я уронила голову на грудь и задремала, а когда проснулась, она стояла на обочине с таким видом, будто не знала, куда ехать.

— Что случилось? — спросила я.

— Кажется, мы заблудились, — ответила мать, но я знала, что мы точно не заблудились.

В ее глазах не было замешательства и паники. Палец ее как бы сам собой твердо прочертил путь, взгляд ее был направлен вдаль, куда-то за пределы карты. Она принимала решение.

Время как будто замерло, я ждала, я думала, она развернется и отвезет меня обратно в нашу гостиную, на нашу кухню. Пыль клубилась над приборной панелью, в зеркале заднего вида убегала дорога домой. И в это мгновение все оборвалось. Она включила двигатель и влилась в поток машин. Мы продолжили путь по намеченному маршруту.

Когда мы приехали на мою первую работу, она оставила мне ежедневник в кожаной обложке.

— Заполняй в нем каждый день, пока не останется ни одного.

Других детей у моей матери не было. Она поправила свои чулки и ушла.

Я работала в красивом маленьком доме с красивой маленькой дверью. Внутри дверей было много — если быть точной, семь. И моя работа заключалась в том, чтобы открывать их, а затем закрывать каждые сорок минут, целый день, каждый день, пока не сообщат о том, что можно перестать. Инструкции были заламинированы и приклеены к внутренней части буфета без дверец, так что хотя бы здесь меня избавили от закрывания и открывания.

Моя любимая дверь была синего цвета и совсем маленькая. Как будто ее сделали для ребенка или домашнего животного. Находилась она в самом дальнем конце дома, и я никак не могла увидеть, что там за ней. Дверка открывалась только наполовину, но каждый раз нужно было убедиться, что она открыта, даже если слегка, а потом закрыта. У меня были прелестные наручные часики, чтобы я следила за временем. Зато время совсем не следило за мной, мои руки и ноги вытягивались, я росла.

Я научилась делать все за сорок минут. Что-то я могла сделать и за меньшее время, но не торопилась, чтобы растянуть его. Например, я научилась чистить зубы и расчесывать волосы в течение сорока минут. И даже чихать, хоть все это и не указано в моем резюме.

Я представляла, будто входные двери ведут не в город, а внутрь моей сущности. Казалось, будто они закрывались, но на самом деле двери открывались и открывали меня. И так каждый раз. Еще мне казалось, что дом жив благодаря дверям, они, точно клапаны сердца, качают туда-сюда мою молодую кровь. Сначала маленькая синяя дверь. Затем дверь главной спальни, затем другой спальни спальня и еще одной. Дверь в ванную, дверь в подвал и — входная дверь славного домика.

Еще один точно такой же славный домик стоял через дорогу, вокруг его красивой двери росли кусты кремовой гортензии. Однажды, когда в назначенное время я открыла входную дверь своего, та красивая дверь тоже отворилась. Я увидела такую же маленькую, похожую на меня девочку. Кроме нас с ней здесь вообще больше не было маленьких. На запястье девочки тоже блестели прелестные часики с крошечным циферблатом и тонким золотым ремешком.

Ее звали Анна. Мы встретились посреди нашей тихой улицы, где никогда не проезжали автомобили, кроме фургона, который раз в неделю доставлял хлеб, яйца и сыр. Обычно мы обе ждали его, каждая на своей стороне, и махали водителю вслед.

— Друзья? — спросила я.

— Соседи, — ответила она. Но чуть позже добавила: — Да, друзья.

Мы с ней играли в самые обычные игры. Нашли веревочки и прыгали через них. Нашли монеты и играли в орел и решку. Делали ставки на самые невероятные события.

— Спорим, мой дом взорвут!

— Спорим, а мой дом взлетит!

Мы были всего лишь маленькими девочками с домами, которые нам не принадлежали. Мы рисовали всякую ерунду на время. Играли в классики. Рисовали в своих ежедневниках с обложками из кожи, но только на первой и последней страницах. В течение дня мы находили время на всякую ерунду.

Но в доме Анны был другой режим. Вместо дверей она каждый час открывала ящички. Маленькие, большие, глубокие, мелкие.

— В некоторых нет совсем ничего, — рассказывала она, — а другие забиты доверху.

Больше она ничего не уточняла, а я не спрашивала.

Однажды утром мы дождались фургона с хлебом, сыром и яйцами, стоя на подъездной дорожке к дому Анны. А потом она запрыгнула прямо в кузов и подтянула меня. Мы тут же поехали вдоль улицы.

От предвкушения путешествия я даже раскраснелась.

— Через сорок минут мы вернемся, обещаю, — сказала Анна.

Мы ехали по кварталу с такими же, как наши, домиками, среди которых заметили киоск с мороженым. Мы тут же спрыгнули с кузова, бросили несколько монеток в окошко и взяли два вафельных рожка. Мы бежали обратно к нашим домам, и растаявшие молочные струйки бежали по нашим рукам. Но мороженое было каким-то странным на вкус, мне не понравилось. Так что возле моего дома я бросила недоеденный рожок прямо на тротуар и вбежала внутрь, чтобы успеть вовремя закрыть двери.

Маленькую синюю дверь. Затем дверь главной спальни, затем другой спальни и еще одной. Дверь в ванную, дверь в подвал и — входную дверь славного домика.

Волосы у Анны были короткими и за ушами взметались, точно два крылышка. Летом челка ее прилипала ко лбу, точно перья на манекене. Эта челка была источником гордости и раздражения, поэтому она всегда закалывала ее. Обычно металлической заколкой с блестящим камушком.

— Я сунула закалку в ящик стала, — рассказала мне как-то Анна, челка ее падала прямо на ресницы, — по привычке, но не думала, что будет столько проблем.

— Каких?

— Закрыла ящик, — она показала руками, как закрывает ящик, — а потом открыла через час — заколки нет. — Руки ее взлетели вверх, изображая, как все исчезло, растворилось в воздухе.

Мы прохаживались по нашим подъездным дорожкам, представляя, будто проезжая часть улицы — ров, наши дома — замки, а мы — две королевы. Совершаем променад от одной входной двери до другой, кланяемся друг другу и снова продолжаем свой путь.

— А что написано в твоей инструкции? — спросила я.

— Об этом — совсем ничего.

— Может, надо подождать день или два и тебе вернут заколку?

Я сделала преувеличенно большой шаг, оттолкнулась от Анны, качнула ее, развернула обратно, и мы чинно пошли снова.

Она рассмеялась, жеманничая, как королева.

— Может быть. Может, надо подождать.

На следующий день Анна сидела на старом пне возле своего дома, лицо ее было болезненно-серого цвета.

— Я совершила нечто ужасное, — сказала она.

Я обняла ее за плечи.

— Я так и не нашла заколку, поэтому кое-что взяла.

— Взяла? Что?

— Кое-что ценное, — ответила она и показала мне набор фломастеров, точно таких же, какие были у моей матери.

От удивления брови мои поползли вверх.

— Ты где их взяла? — спросила я, кажется, громче, чем хотела.

— В кухонном ящике, — ответила Анна, отводя глаза. — Я подумала, мы можем порисовать ими.

Но почему фломастеры моей матери оказались в одном из ящиков Анны? Я побежала обратно к себе в дом, чтобы закрыть двери. Сначала маленькую синюю дверь. Затем дверь главной спальни, затем другой спальни и еще одной. Дверь в ванную, дверь в подвал и — входную дверь славного домика. Я везде искала набор фломастеров, которые принадлежали моей матери, и не только их. Ее чулки в комоде, ее машину на заднем дворе. Я выглядывала в окна и старалась рассмотреть, что происходит в доме Анны. Там чья-то фигура то маячила наверху, то спускалась в гостиную. Конечно, это была не мать, а Анна. И, конечно, фломастеры могли принадлежать кому угодно. Ведь в мире существует множество подобных наборов. Обо всем этом думала я, сидя на полу, скрестив ноги. Мне захотелось позвонить маме, уехать домой, что для временной, конечно, совсем не вариант.

Чуть позже я обнаружила, что Анна сидит у себя на подъездной дорожке, фломастеры аккуратно разложены прямо на бетоне.

— Можно порисовать? — спросила я.

Такое впечатление, что она сама вся полиняла в их чернила — отдала им весь свой цвет — лица, рубашки, штанов. Стала как будто полупрозрачной.

— Рисуй, — слабым голосом ответила она и едва коснулась моих пальцев.

Я начала рисовать, но чернила в них совсем высохли.

— Они же мертвые, — сказала я.

Анна схватила красный и резко прижала его к бумаге так, что фетровый кончик совсем расплющился. Она со всей силы втыкала его снова и снова, пока оттуда не выкатилась красная капля. Это было похоже на удары сердца. Чернила растеклись по листу в моем ежедневнике мокрой лужицей, но не просочились на другие страницы, как и положено чернилам. От невозможности выдавить из фломастера еще хоть что-то Анна медленно подняла плечи и заплакала. Я сжала ее плечо один, два, три раза. Я не знала, что еще сделать. Она поплакала минут шестьдесят, потом поднялась и побрела назад в свой дом, чтобы открыть в нем ящички. Небеса разверзлись, пошел дождь.

Сначала маленькая синяя дверь. Затем дверь главной спальни, затем другой спальни и еще одной. Дверь в ванную, дверь в подвал и — входная дверь славного домика.

Анна взяла еще кое-что. Позаимствовала. Небольшую кучку всяких вещиц. Расчески, фотографии, пазлы. Какие-то кнопки. Все они были из разных ящичков.

— Я волнуюсь, — сказала ей я. — Может, надо почитать, что написано в твоей заламинированной инструкции?

Но Анна ничего не ответила. На улице она сложила все в маленький чемодан, который стащила из глубокого ящика под кроватью. Чемодан она спрятала под кустом гортензии.

— Если я возьму из этого дома какое-то количество вещей, может, он вернет мне мою заколку.

Но дом ей не вернул ничего. Анна сидела со мной на подъездной дорожке и рисовала мелом, потом встала и пошла внутрь, чтобы вовремя открыть все ящички. Но дом оказался заперт. И задняя дверь тоже. У нас не было ключей, мы ничего не запирали. Анна бегала вокруг дома, причем так быстро, что казалось, будто она летит.

От отчаяния я стянула с ноги ботинок и швырнула его в окошко. Но тот отскочил, даже не оставив следа на стекле. Тогда я взяла камень. Но и камень без звука отлетел от окна, будто он резиновый мячик. Анна наблюдала за моими попытками разбить стекло и вдруг — я не успела ее остановить — жахнула со всей силы кулаком.

— Нет! — только смогла крикнуть я, но ничего не случилось.

Мы обе знали — ее удар был такой силы, что стекло не могло не разбиться и не поранить руку. Она делала это снова и снова, вначале кулаком, потом головой. Но окно стояло как ни в чем не бывало — совершенно целое.

Мы удивленно смотрели друг на друга и молчали. Затем она поправила рубашку, отряхнула штаны и спокойно сказала:

— Кажется, меня уволили.

— Оставайся со мной, — предложила я.

Но остаться со мной она не могла. Когда Анна попыталась войти в мой прелестный дом, ноги ее словно прилипли к коврику. И я никак не могла понять: она сама не может перешагнуть порог или это ее не пускает внутрь дом.

Анна спала на подъездной дорожке, уже совсем не думая о своем расписании открывания и закрывания ящичков. По утрам я приносила ей хлеб, но она выкладывала его возле кустов — для птиц. Ее распущенные волосы перепутались, свой ежедневник она совсем забросила. Я обыскала дом в поисках хоть какой-то информации, номера телефона, да хоть чего-нибудь, но так и не нашла.

Однажды возле подъездной дорожки Анны я заметила знакомый фургон. Через некоторое время — опять, причем на том же самом месте. Потом снова. Я увидела, как из-за кустов гортензии появился водитель, а следом за ним — Анна. «О, — подумала я, — да он же старик». Я наблюдала за ними обоими и вдруг поняла: нет, он совсем не старик. Наоборот. Он почти наш ровесник. Ненамного старше. А то и моложе, на секундочку. Да еще и красавчик — рубашка так и облегает грудь.

— Анна, вот, возьми, — сказала я и протянула ей целую кучу подобранных на улице монет.

— Зачем? — спросила она.

— Зачем-нибудь. Да зачем угодно!

— Спасибо тебе. Правда, — улыбнулась она, утопая босыми ногами в высокой траве лужайки.

Ранним утром понедельника Анна взяла свой чемодан и села в фургон. Я смотрела на нее из окна, застряв посреди своих открываемых дверей, и так и не смогла выйти и попрощаться. Я прижала вспотевшую ладошку к стеклу, но на нем не осталось следа.

Сначала маленькая синяя дверь. Затем дверь главной спальни, затем другой спальни и еще одной. Дверь в ванную, дверь в подвал и — входная дверь славного домика.

После отъезда Анны я стала слишком небрежна. Однажды, замечтавшись, чуть не опоздала к дверям на целую минуту. И чувствовала себя я слишком уж бесплотной и легкой. Я хотела приготовить яичницу-глазунью, но повредила желток и размазала его по сковородке, яичница получилась как бумага. Сидя с полной тарелкой, я поняла, что совсем не голодна, причем уже довольно давно. К своему ужасу, в холодильнике я обнаружила гору нетронутого хлеба, яиц и сыра. И тут я заснула. Прямо за столом. И проснулась только на следующий день, пропустив сразу три открывания и закрывания дверей. Запах застарелой яичницы заполнял всю кухню.

Что же делать? Я запаниковала. Что мне делать? Что сделала бы Анна? Я попыталась вернуться назад и взглянуть на свои прелестные часики. Я сообразила, что двери сейчас должны быть закрыты. Я обошла их все поскорей, чтобы закрыть. Сначала маленькую синюю дверь. Затем дверь главной спальни, затем другой спальни и еще одной. Все было в порядке. Дверь в ванную, дверь в подвал. Но дверь в подвал оказалась уже закрыта.

Такого в этом домике еще не было — чтобы две-ри оказались не в том положении, в котором должны быть. Ужас сгущался. Я пропала. Комнаты как будто сговорились и двинулись против меня. Щеки мои зачесались, я едва устояла. Но все же протянула вперед длинную тошнотворно ослабевшую руку и слегка толкнула дверь подвала; она приоткрылась, и я снова закрыла ее. Получилось!

И тут краем глаза я заметила какую-то тень.

Я немного успокоилась и наконец смогла нормально двигаться, только когда привела все двери в нужное положение. Но дом больше не был ни славным, ни прелестным, ни маленьким. Я ощущала, как он вдруг увеличился, хотя ничто на это не указывало. Я чувствовала, как в углах скапливается угольная тьма. Дом разозлился на меня за мою ошибку и поэтому решил разозлить меня. Теперь всякий раз, когда я открывала или закрывала двери, я замечала, как нечто неведомое проскальзывает мимо меня, а из простенков будто выходит какая-то тень. Сначала маленькая синяя дверь. Затем дверь главной спальни, затем другой спальни и еще одной. Дверь в ванную, дверь в подвал и — входная дверь большого дома с привидениями.

Я приготовила целую миску овсянки и держала ее на коленях, горячую и нетронутую. Я сидела на полу перед дверью в ванную и пыталась представить, кто или что находится внутри. Ровно в ту долю секунды, когда я закрывала ее точно в назначенное время, полотенце вдруг закачалось, послышался свежий влажный аромат вымытых шампунем волос. Чуть позже, нарочито медленно закрывая дверь в главную спальню, я заметила, как две переплетенные фигуры вдруг резко отпрянули друг от друга.

Я прислонилась к двери второй спальни, потом третьей, надеясь услышать там скрип или стон, чей-нибудь шепот, да хоть какой-то намек. Открыв же их в назначенное время, я почувствовала, как там пахнет людьми и беспорядком. Недопитым чаем и простоквашей. Пыльными книгами. Кожаными перчатками. Радостным взмахом руки — такой мимолетный балетный аромат. Единственным музыкальным рифом, резко брошенным и несвежим.

И вот наконец маленькая синяя дверь на другом конце дома. Едва она приоткрылась, как за ней показался влажный нос, блестящая шерсть, висящие уши и глаз в крапинку. После нее я побежала открывать входную дверь, и там вдруг на мгновение вспыхнула совсем иная улица, полная автомобилей, с заборами и другим домом напротив, ничуть не похожим на домик Анны. Но почти сразу все это исчезло, и я увидела то, что видела всегда, — знакомую улицу.

Я просидела на краю тротуара кто знает сколько часов, хотя могло быть и сорок минут. Я попала сюда не сразу, только после нескольких попыток, пока сама не поняла, что это неизбежно, как неизбежна целая куча монет на коврике. Кто же их бросил, чтобы мы с Анной нашли их? И кто потом забыл их собрать?

Дом был домом для семьи, а я в нем — вместо привидения.

Годы спустя я пыталась описать, как же я поняла, что моя работа в этом доме закончена. Я сидела на диване со своим самым неприхотливым парнем. Он приготовил мне кекс в кружке. Я рассказывала ему о том дне, и он слушал, все шире и шире раскрывая глаза. Кажется, мне не хватало слов. Я так и не смогла ему объяснить, как это, когда одной ногой уже влез в дверь, а другой — не выходит. Не смогла признаться, что следила за этой семьей так долго, что прекрасно поняла их истинную суть. Не смогла описать кромку света между дверью и полом и что свет этот был хрупким, но грозным оружием. Не смогла рассказать о своей тайной и отчаянной надежде на то, что семья наконец раскроет свои объятия и примет меня. Но они не были моей семьей. В лучшем случае — моими соседями. Ведь наверняка у любой матери в кармане юбки или ящике стола найдется набор фломастеров для дочки. Но это совсем не значит, что дочка — я.

Предчувствие конца стало предчувствием чего-то нового. Я изменилась внешне, мои родинки, спрятавшиеся было в самом начале, вновь расцвели. Внезапно я почувствовала голод. Дом развернулся для меня подобно бумажному журавлику, опустившемуся на землю. Весенний воздух вдруг обрушился на мои плечи. Так я поняла, что моя работа здесь подошла к концу. Я знаю, что с домами так не бывает, но именно то и именно так я чувствовала тогда, а сейчас для меня это единственно возможное воспоминание о той работе. Я забрала свой ежедневник в кожаной обложке. Вскоре его заполнили записи о новых встречах, интервью, бесконечных встречах и бесконечных интервью. Я взяла конверт с зарплатой из почтового ящика в конце подъездной дорожки, в последний раз закрыла входную дверь и отправилась навстречу своей бесконечно повторяющейся, как палимпсест, карьере.

Я не тону. Я оживаю на краю большого камня, выкашливаю воду, которая жжет мне губы, держусь за руки с другими несчастными, мы все связаны одной сетью.

— Она очнулась! — восклицает мой сосед по камню.

— Что происходит? — спрашиваю я у него, горло нещадно саднит. — Что происходит?

— Побереги горло, дорогая.

— Кто ты? Где я?

— Ты на нашей скале, милая. Тебя зачислили в качестве человека в Проект по охране дикой природы. Помнишь?

Это говорит незнакомая пожилая женщина, моя соседка по камню, волосы ее покрыты какой-то известковой чешуей. Она замечает, что я пристально их рассматриваю.

— Меня зовут Джоан, я тут Ракушка Бетти, вроде как пытаюсь отрастить себе настоящий панцирь.

Выпуклая чешуя, похожая на морские раковины, облепляет ее волосы и руки целиком, даже загорелые кисти. Одну она кладет на мою ладонь.

— Мы здесь изображаем разные виды живых существ, которые находятся на грани исчезновения! — говорит человек рядом с Ракушкой Бетти, точнее, Джоан и добавляет: — Вырождения.

— Ох, — отвечаю я, как обычно, стараясь быть вежливой. Рядом с моими ногами проплывает стайка рыб, они щекочут мне пятки.

— Я решил вписаться в этот проект, чтобы самому увидеть, есть ли у ракушек пенис, — продолжает он.

— Обычно так он заставляет всех спрашивать его о пенисе у ракушек, — говорит Ракушка Бетти, волны плещутся о ее голову.

— Хорошо, — отвечаю я и внимательно смотрю на мужчину. — Расскажите мне.

Вокруг раздаются десятки стонов и вздохов, но ни один не повторяется. Я запрокидываю голову и вижу, как сотни людей-ракушек облепляют скалу.

— У ракушек самые большие члены в животном мире. В смысле, по отношению к размеру тела.

— Хорошо, когда имеешь великие помыслы, — говорит Джоан.

— Смейтесь сколько хотите. Я же спасаю экологию. Кстати, мое имя Гарольд, — представляется он мне, — но ты можешь звать меня Тоби-Прилипалой.

Джоан сжимает мою ладонь, я смотрю ей в глаза — над ними нависает венок из водорослей.

— А я вписалась в проект потому, что у ракушек нет сердца, — шепчет она, — и мое, кажется, с каждым днем бьется все реже.

Легкие волны бьются о мои бедра, чайки бьются крыльями в небе, солнце бьет палящими лучами нас. И весь этот бит превращается в музыку. В музыку, в чьи-то голоса и в солнцезащитный крем. Мы совсем недалеко от берега.

— Дело в том, — объясняю я всем окружающим, — что вы вписались в этот проект сами, а я — нет. Я точно ничего не подписывала. Я бы запомнила.

— Что? — удивляется Джоан. — Конечно, подписывала. Мы вчера как раз ждали пополнения. И тут нагрянула ты, хорошенькая, как на картинке. Плыла как раз к нашей скале.

— Я была на пиратском корабле, и там меня отправили прогуляться по доске. Вы, конечно, ошиблись насчет меня, но зато спасли мне жизнь.

Джоан улыбается, но кажется слегка обеспокоенной. Мы задерживаем дыхание при виде очередной волны.

— Если это не ты, если не тебя мы ждали, то тогда кого?

И тут я представляю, как человек-ракушка идет ко дну, потому что камня, к которому надо прицепиться, нет. Кажется, Джоан и Тоби-Прилипала подумали то же самое, потому что вдруг замолчали.

— Я должна поговорить со своим агентом, — говорю я тихо и понимаю, что не найду здесь телефон.

— Что ж, — говорит Тоби-Гарольд, — тебе будут платить, как и всем нам. Ничуть не меньше, чем если бы ты сейчас пускала корни в каком-нибудь офисе. Наверняка ты тут задержишься.

Нечасто я в своей жизни встречала людей-ракушек. Как, собственно, и тех, кто надолго задерживается на одном месте. Но что меня восхищает в морских членистоногих, так это умение жить внутри маленькой хрупкой раковины, прицепляясь к чему-то большому и прочному. И если их известковый домишко сбить, то его фундамент все равно останется на месте — настолько он крепкий.

— Однажды меня повысят, — говорит Джоан, — и я стану ракушкой на спине кита. Это особый вид членистоногих.

Вдалеке мы видим другие скалы, где другие люди изображают другие виды морских обитателей. Тоби-Прилипала показывает мне мидий, моллюсков, морских улиток, женщину, которая пытается улечься в раковину.

И докуда хватает глаз, до самого горизонта и дальше, риф, который давно уже перестал существовать, снова становится обитаем. Снова живет, наполняется все новыми и новыми видами живых существ. Люди, чтобы заработать себе на жизнь, сидят на мертвых кораллах и каменных островках, приспосабливаясь к новой среде обитания. Какой-то мужчина утверждает, будто на его руке вдруг появился твердый розовый отросток, похожий на скелет. Как мне сказали, это временная эволюция.

— Это меньшее, что мы можем сделать, — говорит Тоби-Прилипала, которого в прошлой жизни все звали Гарольдом.

Нынешнее же имя его — это название биологического вида моллюска, которое теперь кажется чуть ли не титулом и выражает его новую идентичность. И вот что интересно: если бы по аналогии его называли Человеком Гарольдом, обращаясь к его человеческой личности, повлияло бы это как-нибудьма нашу человечность в принципе? И когда мы уйдем, останется ли кто-то вместо нас?

— Какое у тебя красивое ожерелье, — говорит Джоан, и тут я вспоминаю, что начисто забыла о своих вещах.

Но вот они, тут, по-прежнему привязаны к моей груди. Даже пиратская повязка все так же закрывает мне глаз, благодаря чему я отлично вижу при любом освещении.

Отлив — и вода уходит мгновенно. Вот так. Вот тут-то я и останусь — лицом на юг — до скончания времен. Интересно, сколько живут ракушки? Я задаю этот вопрос про себя, не говоря вслух ни слова. Я затихаю, замолкаю. Кажется, будто внутри меня уже начало проявляться какое-то новое существо. Начинается прилив. Возможно, мой язык уже совсем прилип к нёбу и стал с ним одним целым. Так я постепенно превращаюсь в новое существо, которым должна стать.

Вечер опускается на спящих вповалку людей-ракушек. Я слышу, как плещется вода о скалу. Еще один всплеск и за ним — вздох облегчения.

— Вот ты где, — говорит человек, которого в прошлой жизни я знала как попугая Мориса. — А я искал тебя.

Он сбивает меня со скалы, высвобождает и вытягивает на берег.

Мы приводим себя в порядок на пляже, и мужчина с длинными волосами говорит:

— Я местный. Я доставил тебя сюда для новой работы.

Он ждет, пока я откашляюсь и вытрясу воду из своих шикарных ворованных сапог. Затем выпутывает водоросли из моего ожерелья.

— Мое ожерелье! — вспоминаю я и проверяю, на месте ли Председатель.

Мужчина с длинными волосами провожает меня к телефону, чтобы я поговорила с Фаррен по поводу нового назначения. Мы пробираемся мимо старых якорей, и я думаю, это совсем не то место, куда можно легко купить билеты туда-обратно.

— Фаррен, — говорю я в трубку, — я выполнила задание.

Мы стоим у телефона-автомата на обочине совершенно пустой дороги. Мужчина выжимает свои длинные волосы, тонкая струйка воды стекает с них на гравий и образует небольшую лужицу.

— Отлично! Очень приятно слышать! — говорит Фаррен. Звук ее голоса приносит мне такое облегчение, что я чуть не рыдаю. — Они были очень довольны тобой, — говорит она, смеясь.

— Спасибо за отзыв, Фаррен. Правда, большое спасибо!

— Не забудь добавить это в свое резюме!

— Не буду добавлять, — отвечаю я и вытираю глаза. — Я же перфекционистка. Вдруг я не согласна?

— А как твой табель учета рабочего времени?

— В абсолютном порядке.

— Именно поэтому ты такой востребованный работник.

— Востребованный? — спрашиваю я, оборачиваюсь и смотрю на мужчину.

— Еще какой востребованный!

— Очень приятно, — отвечаю я.

— Так и есть. Очень приятно быть желанным. Нужным. Приятно каждое утро стучать кулаком по карте мира, чтобы мир знал, что ты все еще жива и готова побороться. Совершенно определенно ты движешься к стабильности.

— Фаррен, ты знаешь, я ненавижу быть навязчивой, но не могла бы ты потребовать, чтобы мне заплатил Проект по охране дикой природы?

— Конечно, дорогая! Ты же у нас довольно дорогая. Я запрошу у них прямой перевод. Как ты взяла их в оборот!

— Ну а как ты вообще?

— Что? Как я? Вообще?

— Чем ты занималась все это время?

— Жила. Старалась жить хорошо и даже лучше. Но это совсем не твое дело, — отвечает Фаррен и замолкает. Но потом снова говорит: — Ну, я хотела сказать, что это всего лишь коммерческая тайна и все такое.

— Конечно, — соглашаюсь я. — А какого цвета у тебя сегодня ногти?

— Синего, — говорит она.

Синего, значит.

— Аквамаринового, — говорит она.

— Послушай, Фаррен.

— Да, звезда моя!

— Просто… Просто я по тебе соскучилась, — говорю я.

— В смысле?

— Да так, ничего. Просто спасибо тебе. Большое человеческое спасибо. Спасибище, — говорю я.

— Это же моя работа, — отвечает она. — И ты это знаешь, правда?

— Правда. Знаю.

Фаррен дает мне инструкции по следующему назначению. Оказывается, человек с длинными кудрявыми волосами — мой работодатель. Когда дела его идут хуже обычного, он находит себе временную подработку — это как раз и объясняет то, что он был попугаем Морисом.

— Всякое бывает, — говорит он.

Я понимаю.

Он дает мне еще несколько монеток, и я звоню своим парням. Точнее, звоню моему парню-кулинару.

— Я аналитик пищевых систем, — поправляет он меня.

— Вот так новость! — говорю я.

— Конечно, новость, тебя же сто лет не было!

Оказывается, они все опять в моей квартире, собрались за моим старинным кофейным столиком с овальной красной столешницей на тонких ножках, который я подобрала на обочине дороги и в одиночку дотащила до дома.

— Серьезно? И что вы делаете?

Они тут основали книжный клуб. Мой самый лучший парень-кулинар приносит на всех закуски.

— Аналитик пищевых систем! — кричит он на заднем плане. Телефон наполняется смехом моих парней.

— Сегодня, — говорит он, — я приготовил утиную печенку, воздушный десерт с грейпфрутом и сырную тарелку.

Когда мой парень-кулинар готовил для меня, это всегда была большая картонная коробка навынос, так что я сразу представляю себе коробку, а не настоящую тарелку.

— А еще, — говорит он, — тебе прислали очередное письмо об украденных сапогах. Эта дамочка умоляет тебя вернуть их как можно скорее и желательно без сложностей.

— Ага, спасибо за напоминание.

— Она реквизирует всю твою обувь, если ты не вернешь ей сапоги в том же состоянии, в котором они были.

— Ясно.

— Она ворвется в твою квартиру, пока ты спишь, и под покровом ночи возьмет по одной туфле из каждой пары, и когда ты проснешься, обнаружишь, что одинока так же, как стали одиноки все твои туфли, — наконец выдохнул он. — Это я цитировал ее письмо.

Тут трубку схватил мой самый серьезный парень.

— Я наконец закинул всех паучков на подоконник, даже самых мелких!

— Здорово, милый!

— Наш книжный клуб — лучший, — кричит он радостно, и я представляю, как он валится в кучу других моих парней.

Наверняка они все сидят на диване, смеются и перекрикивают друг друга как оглашенные. Или тыкают друг друга в бок. Моя очередь! Нет, моя! Дай мне трубку! Я следующий! Да погоди ты!

— Мы читаем роман, — говорит мой самый любимый парень сквозь эти хаотичные вопли. — Про нескольких друзей. Они прямо как мы. Иногда ссорятся, но все равно любят друг друга всегда, сколько знакомы, до скончания века, которое наверняка уже не за горами. Некоторые друзья уходят, но ведь так любой человек, когда уходит, постепенно забывается. Это очень лирическая история, просто песня, почти как та, которую мы с тобой слышали на том концерте много лет назад. Не хочу спойлерить, но в конце все умрут. Тебе точно понравится! Почитай эту книжку, милая.

А ведь я помню, как мой самый любимый парень все время хихикал, когда я водила его то в книжный клуб, то на кружок вязания. Интересно, почему сейчас все иначе? «Эй, ты что, изменился?» — хотела спросить я его, но не спросила.

Аналитик пищевых систем говорит, что они останутся друзьями на всю жизнь, мои парни. И это я создала для них нечто долговечное, нечто, на что они всегда могут опереться.

— Даже не представляешь, что ты нам дала, — говорит он, и голос его срывается. — Ты вообще представить себе не можешь.

Кровавая работа

Мужчину с длинными волосами зовут Карл, и он своего рода частный предприниматель. Офис его скромного кровавого бизнеса расположен в ухоженной хижине недалеко от берега. Очень удобно, если надо избавиться от тела.

— Расположение, расположение и еще раз расположение, — произносит он.

— Говоришь прямо как мой парень-риелтор! — смеюсь я.

Каждое утро я чищу оружие Карла в строгом соответствии с инструкцией. Я временно подменяю его подельника, мотающего сейчас нехилый срок в тюрьме. Карл не всегда платит за работу, но зато у меня есть еда и крыша над головой. Точнее, койка, где под матрасом спрятаны мои ценности: рубины, повязка на глаз, брошь в форме ракушки-наутилуса. Койка тесно придвинута к его рабочему столу.

— У меня ты можешь уйме всего научиться, — говорит он.

— А раскрыться?

— Скорее я предлагаю тебе нечто диаметрально противоположное.

Он обещает мне долю в деле.

— Когда мы заявим о себе, ты станешь очень богатой дамой!

Мне кажется, убийцы редко заявляют о себе. По крайней мере, добровольно. Но я не смею воротить нос от его щедрого предложения.

— У тебя есть чутье, — говорит он, хрустнув пальцами на последнем слове.

На сердце у меня теплеет. Карл вообще вызывает у меня весьма теплые чувства. Так приятно видеть его в родной стихии.

— Жаль, на корабле мы почти не общались.

— Ни о чем не жалей, — возражает Карл, — таков мой девиз.

С этими словами он протягивает мне банку пива. Мы сидим на крыше его хижины, курим и смотрим на опускающееся за океан солнце.

Я беру инициативу в свои руки и начинаю сокращать затраты на убойное снаряжение Карла.

— Вот это выйдет дешевле, — говорю я, покупая гарпуны. — И заточка в комплекте!

Он всегда рад моей помощи в ежедневных делах и иногда даже позволяет участвовать в планировании маршрутов.

— Если пойдешь по этой улице, — я указываю на карту, — сэкономишь шесть минут на побег.

— Ни за что!

— Это совсем небольшой крюк. Зато никаких «в последний момент».

— Хотя хорошо, я даже смогу заскочить за сэндвичем, — говорит он. — Спасибо, детка.

Он возвращается с горячим панини в руках, и лицо его сияет искренней благодарностью.

Карл ставит убийства со вторника по четверг, так что выходные у него довольно длинные. Он возвращается в среду, и я знаю, чем он занимался: мочил господина в центре города.

— Господина — вот уж вряд ли, — говорит он. — Человека — тоже вряд ли. Честно говоря, это был тот еще монстр.

Со мной он делится только разного рода деталями, вырванными из уже известного мне контекста — не более. Старушка с шестого этажа: высокая и могучая, прям как ее квартира! Парнишка на лошади: заменит целую армию!

Он заходит в дом и первым делам снимает ботинки, штаны, рубашку и все исподнее, заворачивает одежду в нейлоновый мешок для стирки и вешает на крюк у двери. Затем идет прямиком в ванную и выкручивает краны на полную, пока густой пар не начинает вползать в жилое пространство. Мы не обсуждаем убийства, или, как называет их Карл, командировки. Пока он моется, я замачиваю мешок с одеждой в отбеливателе. Стираю разом цветное и белое в хрустящей от холода воде. Затем беру освежающие салфетки для сушки белья, цепляю их на лоб, точно вуаль, и, склонившись над машинкой, позволяю им соскользнуть по носу прямо в ворох постиранной одежды. Если попадается пятно, от которого не удается избавиться, мы просто вырезаем кусок ткани: рубашка с дырками лучше рубашки с уликами. Покончив с этим, я завариваю огромную кружку ромашкового чая и ставлю ее на стол Карла вместе с тарелкой печенья. На столе всегда лежит журнал, в котором записаны последние минуты и секунды каждой жизни, которую Карл забрал.

— Это время священно, — говорит он, вытирая мокрые волосы. — Не думай, что я не знаю, как объявить время смерти.

— Я и не думаю. Я вот не знаю.

— Поэтому я все записываю, — говорит он, тыкая пальцем в журнал. — Забывать такое — опрометчиво. Смотри, детка, я стараюсь хорошо вести отчетность своей компании.

— Могу чем-то помочь?

— О, не сомневаюсь. Но это не твоя работа, а моя. И не стоит забывать о том, что ты тут совершенно ни при чем.

В повседневных делах мы находим свой ритм. Лето — горячая пора, так что Карл завален заказами по уши.

— Это как-то связано с жарой, — говорит он. — От нее кровь закипает в жилах, не иначе.

Он возвращается в четверг, снимает ботинки, штаны, рубашку, сует их в нейлоновый мешок и пускает воду в ванну. Я стираю, складываю носки и готовлю ромашковый чай с печеньем, а Карл бодрствует большую часть ночи, записывая детали убийства юной преступницы Лоретты, которая делала такой подробный отчет с каждого ограбления банка, словно собиралась платить налоги. Вот с нее и взыскали по счетам. Когда солнце встает, Карл все еще пишет, а после приходит время кофе и бублика, и масла на нем, и подготовки к зачистке на следующий день.

Я знаю о Лоретте потому, что Карл держит свой журнал на столе. И когда его нет дома, я не могу не прочесть, что там написано. Я вообще регулярно его читаю. И теперь знаю о многих людях, не только о Лоретте. Себе я говорю, что это исследование. Как я могу помогать ему, не понимая сути работы? Как могу очистить совесть, не зная, что ее запятнало?

Лишь однажды Карл, вернувшись домой, нарушает установленный распорядок. Заходит в хижину в ботинках, оставляя на полу следы крови и грязи. Падает на стул, так и не сняв рабочей одежды. Я не знаю, что делать, поэтому просто слушаю его. Он говорит о том, что чувствуешь, когда нож натыкается на кость, когда слышишь хруст сворачиваемой шеи, который напоминает ему треск хлопушек за шикарно накрытым праздничным столом.

— Твоим столом? — спрашиваю я.

— Нет. Не знаю чьим. Без понятия, откуда это взялось. Может, это даже не мое воспоминание.

— Понимаю, — говорю я. Затем расстегиваю его рубашку, помогаю выбраться из ботинок и отмываю хижину так, что она начинает блестеть от чистоты.

По воскресеньям у меня есть свободное время, чтобы изучить место, которое Карл называет домом. Признаться, оно мне даже немного нравится. Мне нравится погода и люди, сидящие у доков. Мне нравится моя работа. Папки и документы появляются и исчезают в недрах шредера, но убийство — штука долговечная. Приятно заниматься чем-то почти стабильным. Не думаю, что это приведет к настоящей стабильности, но может же девушка помечтать.

Я часто останавливаюсь у тележки с колотым льдом с лимонным и вишневым сиропом. Язык становится красно-желтым, когда я ем лед деревянной ложкой, сидя на мостках и глядя на океан. Я высматриваю там людей, работающих ракушками, морскими звездами, медузами и другой живностью. Мне нравится находить ракушки с дырками — их можно нанизать на цепочку. В компанию к Председателю я добавляю на ожерелье перламутровую раковину, в названии которой слышатся имена двух моих любимых людей. И теперь мою шею украшает своеобразный семейный портрет, правда не в медальоне. Вечером Карл ведет меня на ярмарку, где мы катаемся на карусели — раз десять, не меньше. Фарфоровые лошадки. Целая конница, можно сказать.

— Тебя еще не укачало? — кричит он.

— Нет! Все просто прекрасно!

Мы развлекаемся как можем, и он легко попадает дротиком во взлетающий воздушный шарик.

— Есть, — говорит Карл и попадает еще в семь шариков подряд.

Кто-нибудь то и дело останавливается посмотреть — и не только на его мастерство. Они смотрят на Карла с выражением, которого я никогда раньше не видела, и я говорю:

— Карл, идем, пожалуйста, идем, давай уйдем прямо сейчас, пока их лица не перекосятся еще больше и они не потянутся к карману, не откинут полы плаща, не скользнут рукой к сапогу и не откроют кобуру на поясе.

Ну конечно! Это же жертвы Карла, думаю я, пришедшие по его душу, жаждущие мести, оставшиеся собрать осколки после его многочисленных командировок. А может, и не жертвы, или все же жертвы, или же они просто съели по куску отравленного пирога. Я никогда этого не узнаю. Я никогда не пытаюсь ничего узнать. Жизнь подобна чужаку в толпе, чьи намерения навсегда останутся неясными. Да и смерть, если подумать, — тоже.

Карл выигрывает для меня кучу плюшевых игрушек: целый ворох ядовито-зеленых бездушных заек. Он несет их сам, чтобы я могла спокойно идти, пить свой напиток, размахивать руками и кружить юбкой. Когда я устаю, он берет на руки и меня, несет домой, кладет на койку и накрывает одеялом. Просыпаюсь я в настоящем плюшевом заповеднике, окруженная мягкими игрушками — милыми подарками минувшей ночи.

В другие ночи мой сон не так спокоен, и бутылочка из-под бурбона на моем ожерелье требует своего. Мы с Председателем ходим вдоль берега, до крови стирая ноги об острые ракушки. Забираемся на спасательную вышку, на водонапорную башню, под мостки и на колесо обозрения на ярмарке. Мы говорим о жизни, о бизнесе, о решениях, которые касаются нас обоих. Карл находит меня, когда я карабкаюсь обратно к его хижине, за несколько часов до рассвета. Я объясняю ему свойства своего ожерелья.

— Он дает дельные советы? — спрашивает Карл, бинтуя мои ступни.

— Дельные, но, пожалуй, не очень уместные.

— На пиратском корабле я наблюдал, как ты беседовала сама с собой, — говорит Карл, и я вспоминаю, как сама издали следила за ним.

Я дико рада, что у нас есть что-то общее. Это общее может стать фундаментом нашего совмест-нопо будущего. «Помнишь, как мы следили друг за другом? — будем говорить мы когда-нибудь. — Помнишь, как однажды мы вдруг поняли это?» Я думаю о его носках, о том, как аккуратно их складываю. О том, сколько раз видела его голым на пути в ванную. Думаю о его строгом почерке на страницах журнала. Я могла бы предложить ему стать моим парнем, хотя я давненько не заводила новых парней и уж тем более для отношений на расстоянии. После чего я вдруг вспоминаю своих парней, угнездившихся у меня дома, и о том расстоянии, что нас теперь разделяет и которое я даже не представляю. Теперь все мои парни далеко. Впрочем, вряд ли настолько же далеко, насколько могут быть далеко двое следящих друг за другом людей.

— Хочешь стать одним из моих парней? — спрашиваю я.

— Боюсь, детка, это вне моей компетенции, — отвечает Карл и дарит мне долгий нежный поцелуй на ночь.

История Лоретты, грабительницы банков, весьма непроста. Карл исписал десять страниц своего журнала убийств, выражая печаль и сожаление о том, что случилось, пускай его девиз и гласил: «Ни о чем не жалей». Он писал, что, если бы мог повернуть время вспять, сделал бы это, потому что девушка, ограбившая банк в тот день, девушка, укравшая деньги в час заказанного Карлу убийства, она была не Лореттой, она подменяла эту грабительницу банков, она просто тащилась по затейливым маскам и ярким перчаткам и в тот раз надела маску в цветочек, так здорово оттеняющую ее голубые глаза. Уже после того, как душа неизвестной девушки покинула тело, Карл увидел эти широко распахнутые глаза и сразу понял, что нет, она совсем не Лоретта. В деле было указано, что глаза у Лоретты серые, а не голубые. Тогда он сорвал маску с обмякшего, безжизненного лица, ставшего ярким символом того, чего он так страшился. Он пошел и убил не того человека.

Настоящая Лоретта в тот день лежала дома с простудой, температурой под сорок, стопкой журналов, записями любимых телепередач и долгожданной документалкой о настоящей истории Бонни и Клайда, которую она откладывала на особый случай. Ей повезло, что у нее было прикрытие на случай внезапной болезни, и это слово «прикрытие» очень ей нравилось: рубашка, прикрывавшая ее плечи, одеяло, прикрывавшее ее тело, ночной колпак, прикрывавший ее голову, крыша, прикрывавшая ее колпак, небо, прикрывавшее ее крышу, вселенная, всегда прикрывавшая ее задницу, — такой она оказалась удачливой. Удачница Лоретта. Жар был таким сильным, что ей привиделось, будто ограбление пошло не по плану, в банке что-то случилось и ее младшая сестра, вышедшая вместо нее, стояла тут, рядом с диваном, нацепив свою любимую цветочную маску, и умоляла о помощи.

— Нашему делу пиздец! — кажется, сказала младшая сестра.

— Пиздец — тоже дело. Дело к телу, тело — в дело, — ответила Лоретта, но, услышав собственный голос, поняла, что бредит, и уснула прямо на диване с журналом на коленях, открытым на статье о том, что никто и никогда не может угадать с размером лифчика.

Весть настигла ее поздно ночью, в новостях передавали, что кто-то пытался ограбить банк, кто-то погиб, грабитель погиб, тело пропало. В этот момент Карл стоял возле ее дома и следил за ней через окно, а она была одновременно растеряна и потрясена. Лоретта истерично расхохоталась, точно рояль, который должен был свалиться на нее с неба, промазал на пару сантиметров — от осознания этого она хохотала без остановки. Но маниакальный хохот тут же превратился в плач. Она поняла, что рояль-то промазал мимо нее, но свалился не просто на чью-то другую, а на голову ее младшей сестры, тоже превосходной грабительницы банков, грабительницы с таким потенциалом, какой может быть только у гениального пианиста, и внезапно она возненавидела слово «потенциал», потому что оно обозначало что-то, что можно либо растратить, либо воплотить, а угадайте, кто больше уже никогда ничего не воплотит?

Вселенная снова прикрыла Лоретте жопу. Вселенная! Она ничего не забирает просто так, она всегда заменяет. Нет ничего, что можно было бы создать и уничтожить, во Вселенной все заменимо, подменимо, переменимо. А если ничто на самом деле не исчезает, то как можно об этом скорбеть? Лоретта хотела это понять. Лоретта смеялась и плакала, смеялась и плакала, и думала о глаголе «прикрывать» и том, что он на самом деле означает «покрывать», точно саван покрывает тело, и теперь этим саваном покрыта — или прикрыта — вся ее жизнь. Она выключила телевизор, пошла открыть окно, чтобы подышать свежим воздухом, и увидела Карла, наблюдавшего за ней сквозь сумерки. Любая другая женщина на ее месте могла бы и завизжать, но Лоретту уже больше двадцати лет ничто не могло застать врасплох, так что она просто спросила:

— Почему бы тебе не зайти?

Потому что знала, что это смерть наконец пришла забрать должок.

Эту часть Карл зафиксировал в малейших деталях. Он записал, что мерил Лоретте температуру — теперь уже чуть меньше тридцати восьми, словно чувство потери смогло ее сбить. По какой-то неведомой причине она позволяла ему заботиться о себе. Он положил ей на лоб холодный компресс, вокруг тела — пакеты со льдом, подогрел на плите суп и затем подносил дымящуюся ложку к ее сухим губам, накрыл одеялом до самого подбородка и сел рядом. Лоретта была миниатюрной и лежала, вытянувшись во весь рост, на таком же миниатюрном диване, но Карл все равно смог устроиться рядом так, чтобы даже не касаться ее.

— Ты пришел убить меня отравленным супом? — спросила Лоретта, и Карл ответил, что нет, он не может забрать две жизни в одну ночь, это плохо скажется на его мировоззрении, да и на всем мире, и так как он избавился от тела ее сестры, все считают, что этой ночью убили Лоретту, и никому не надо знать о том, что это не так, особенно тем, кто нанял Карла, чтобы убить Лоретту, так что Лоретта может продолжать грабить банки, и никто в жизни не заподозрит ее — именно ее, — ведь она, судя по всем имеющимся фактам, уже мертвее мертвого.

Некоторое время Лоретта молчала.

— Кто нанял тебя, чтобы убить меня?

Карлу, вообще-то, нельзя раскрывать такого рода информацию, особенно тем, кого его наняли убить, но сегодня он был настроен на откровенность, а еще он вспомнил все фильмы, в которых злодеи раскрывают жертвам свой злодейский план, прежде чем его воплотить, так что, вероятно, это своего рода традиция, прецедент, оправдывающий такое позерство, а ко всему прочему злодеями были они оба, и оба уже давно приняли этот факт, каждый в свое время и своим путем.

— Меня наняли банки, — сказал Карл.

— Но банки наняли меня, чтобы грабить другие банки! — воскликнула Лоретта. — А потом другие банки наняли меня грабить грабящие их банки!

— Может, все банки — это один и тот же банк? Просто один большой банк, — предположил Карл, и Лоретта минуту переваривала эту мысль: может, все банки — это один и тот же банк. Может, все люди — это один и тот же человек. Может, я — это моя сестра, а моя сестра — это я, и тогда жизнь — это и есть скорбь.

Она поняла, что чувствует себя немного лучше, хотя на лбу все еще блестел пот. Она кое-как съела еще ложку супа, а затем снова вспомнила сестру, и на нее нахлынул приступ уже совсем другой горячки. Она вспомнила, как в детстве они играли в полицейских и грабителей, и ни одна не хотела играть за полицейского, так что они попросили настоящего офицера присоединиться к ним, равно из необходимости и ради правдоподобности, и он играл самого себя, и хорошо обучил их справедливости и законам правопорядка, а также всему противоположному, и оказал влияние на их будущее, но вряд ли то, которое ожидал. Они все многому научились тем летом.

А потом Карл приготовил еще супа. Они с Лореттой посмотрели документалку про Бонни и Клайда. А затем говорили о своих делах, своей работе, нет, своей карьере, потому что они находили утешение в этой необходимой работе; и о том, что, когда все прочие двери перед ними закрылись, открылась эта, и что на безрыбье и рак рыба, и разве не так ты находишь порой свое призвание, глядя на последний вариант и видя несчастного себя, загнанного в тупик, из которого нет выхода?

— Можешь отвести меня к ее телу? — попросила Лоретта.

— Ну, как бы да, — ответил Карл и завернул ее в одеяло, провел через город, мимо причалов, в сторону городских пляжей, где волны бросались на берег и отступали назад. А я в это время ждала его неподалеку, в той убийственной хижине, готовила печенье и ромашковый чай и даже не догадывалась, что Карл стоит прямо тут, почти за дверью, с женщиной, которую должен был убить.

— Твоя сестра там, вместе с другими телами, — сказал Карл, указав на океан.

Лоретта стояла на берегу и оплакивала свою сестру, и всех тех, кого убил Карл, и тех, кого убили те, кого убил Карл, тех, кто убил друг друга, пиф-паф, а еще тех, кого забрал океан; тех, чьи самолеты упали с неба в воду, тех, кто должен был сидеть в тех самолетах, но обменял билеты и спасся только для того, чтобы попасть на другие самолеты, все так же падавшие в воду, врезавшиеся в айсберги, в других людей, не пошедших на работу и оставшихся дома, и в которых не врезались самолеты, но которые затем привязали камни к своим ногам и прыгнули на дно океана, и врезались в других людей, которые тоже разбились насмерть; оплакивала потерпевшие крушение лайнеры и моряков, очарованных сиренами, оплакивала тех, кто когда-то жил в городах, скрывшихся под толщей воды; и внезапно ее поразило видение всех этих тел, плывущих по волнам, точно обломки, осколки, мертвецы, потерянные грузы и грузы потерь, сталкивающиеся как магниты, точно гигантские буйки, словно мост, тот самый первый мост, что позволил предкам человека пересечь океан, словно новый вид земли, собирающийся в новые континенты, в новые горы, поля и рельефы, подобных которым мы никогда раньше не видели, в пустыни, похожие на обнаженные мужские торсы, и леса, напоминающие густо заросшие головы; и все эти тела собираются в новый вид материи, с достаточным движением, достаточной монументальностью, достаточным покрытием, чтобы покрыть весь наш мир, полностью заменить его, очистить и обновить; и Лоретта подумала, что так, по-своему, возможно, мы все можем наконец начать сначала.

Наконец-то Карл предлагает мне выйти с ним на дело. Я сижу на своей койке, он — за столом. Я уже некоторое время чувствовала, что к этому идет. Вначале мне казалось, что наша связь не лишена романтики, но после того долгого нежного поцелуя, воспоминание о котором я отложила специально для унылых зимних вечеров, эта связь приобрела иные оттенки. Сейчас нас связывает не романтика типа «сопли в сахаре», а равноправные отношения коллег и подельников. Карл начал учить меня правильно держать нож, вскидывать кувалду от колен, а не плечами и отмерять нужную порцию яда.

— Ты же не хочешь напортачить, правда? — говорит Карл.

С ядами нельзя перебарщивать. Все должно выглядеть естественно, как бы случайно.

И вот теперь, говорит он, я готова.

— Ты уверен, Карл?

— Я в тебе не сомневаюсь! — отвечает он, хлопая меня по колену. — Идеальный подельник. Только представь!

— Мне надо подумать, — говорю я.

Я думаю о том, смогу ли сделать это голыми руками, а после вернуться домой и прикоснуться этими же руками к щеке своего самого любимого парня, опустить эти руки в карманы, перекатывать там этими убийственными пальцами камешки воспоминаний.

— Обычно, — говорит он, — я надеваю перчатки. Это что-то меняет? Возможно. Планировать убийство — одно, но совершить его — совсем другая история.

— К тому же у тебя есть опыт, — добавляет Карл. — Ну серьезно, просто признай это. В конце концов, ты же обезглавила ту псевдо-Перл на пиратском корабле. И заметь, тебе никто не помогал! Я не скоро забуду то легендарное убийство. Да и никто не забудет.

— Твоя правда, — говорю я, встревоженная его ясной памятью.

Записал ли он это легендарное убийство в свой журнал? Я чувствую, как к горлу подступает ужас. Вспоминаю, как перебрасывала ту самую Перл через борт, надев на нее спасательный круг.

Я стараюсь приспособиться к ежедневной лжи, тренируясь по большей части на самой себе.

— Она была твоей первой? — вопрос Карла застает меня врасплох.

— Да, первой.

— Всегда лучше уточнить, — говорит Карл и оставляет меня обдумать его предложение.

Я читала об убийствах Карла и, честно говоря, не знаю, есть ли во мне то, что для этого требуется. У меня уходит немало сил, чтобы признать собственные сомнения, и еще сложнее предположить, что, возможно, я просто не создана для какой-то работы. Временному признать такое непросто: наверняка я совершенно не готова к жизни убийцы.

В журнале убийств Карла есть подробные описания смертей, диаграммы, детали. Тупые предметы и разорванные барабанные перепонки, ножи, воткнутые в глаза и затылки. Порой женщина может попросить перечень убийств и предложить Карлу ряд вещей, способных, по ее мнению, причинить жертве дополнительные страдания и боль. О пытках я до сих пор не задумывалась. Порой мужчина может попросить перечень убийств и предложить Карлу ряд вещей, способных, по его мнению, причинить жертве как можно меньше страданий и боли. Иногда убийства милосердны, иногда нет. Порой клиент может добавить деталь, остающуюся загадкой до самого последнего момента. Как, например, в тот раз, когда Карлу велели показать жертве нарцисс точно перед тем, как пырнуть его в живот, и казалось, этот нарцисс не имел никакого смысла, но лицо жертвы исказилось пониманием аккурат за секунду до смерти.

Я сижу на мостках, ковыряясь ложкой в колотом фруктовом льду, взвешивая все за и против. Когда-то мы с моим парнем — страховым агентом, который одно время подрабатывал кризисным менеджером, засиживались допоздна, составляя подобные списки, взвешивая и проверяя каждое серьезное решение. Вместе с ним я начала составлять и другие списки. Целые километры мерзких записей обо всех моих парнях: тот слишком громко храпит, тот слишком много пьет, этот явно хочет на мне жениться, этот точно когда-нибудь меня побьет, этого съедят кошки, у того самая большая квартира, а у того — самая большая дыра в сердце. Мы засыпали прямо за столом, на стопках бумаг. Просыпалась я с гудящей головой, затянутым в узел желудком и сучьим похмельем, какое обычно случается наутро после ночи, которую ты провел как полное дерьмо, говорил о других как полное дерьмо и из-за этого дерьма, стоило только тебе открыть рот, оттуда вываливались жирные дерьмовые жабы.

Сегодня мой список «за и против» довольно короткий. В колонке «за»: овладеть новым навыком убийств. В колонке «против»: упс, а ты уже убийца. И это я еще не описала журнал убийств Карла во всей его полноте, во всем объеме, со всем множеством страниц, заполненных яркими образами, исписанных яркими чернилами, и совсем не рассказала о том, что написано на страницах в середине журнала, так как на них ничего нет. На самом деле я даже не могу сказать точно, было там написано что-то или нет, потому что этих страниц попросту нет, они выдраны под корень, только бумажная пыль лежит на их месте. Снова и снова я ищу их по всей хижине и, не найдя, прихожу к выводу, что они давным-давно растворились в водах океана.

Карл говорит, что поначалу я не буду заниматься никакой грязной работой. Только административной частью. Следить за входом. Держать сумку с оружием. Выглядеть зловеще. И только потом, говорит Карл, демонстрировать истинные намерения. Карл хочет, чтобы я дала ответ до конца недели.

Когда Карл идет с Лореттой есть горячие панини, я хватаю его журнал и несусь в тюрьму. Миную гавань и общественный пляж, сворачиваю к центру города, прохожу его насквозь, оставляя позади, пока он не скрывается за деревьями. Затем оказываюсь в лесу, а я в этом лесу до сих пор ни разу не бывала. Пересекаю ручей, пересекаю поляну, прохожу сквозь несколько деревянных ворот, опутанных колючей проволокой, сквозь металлодетектор, детектор лжи и детектор сожаления и через новый, еще не запатентованный детектор намерений, записываюсь под выдуманным именем и говорю, что пришла навестить приятеля Карла, который мотает тут нехилый срок.

— Я пришла навестить приятеля Карла, который мотает тут нехилый срок.

Я хочу спросить его о вырванных страницах.

— Что ты можешь об этом рассказать? — спрашиваю я, открывая журнал Карла.

— Карлу это не понравится, — отвечает он, — то, что ты копаешься в его журнале.

— Круто.

— Еще как круто. Я сам крутой. Я тоже копался в его журнале.

Впервые я улыбаюсь, и он улыбается, и тут к нашему столу подходит охранник.

— У нас это не одобряется, — говорит он, и мы убираем наши улыбки, охранник тоже убирается.

Я кладу на стол перед приятелем Карла пачку сигарет, чтобы он стал поразговорчивее.

— Там он писал обо мне, — говорит приятель Карла, забирая сигареты и почесывая бороду большим пальцем, — потом почистил все улики. Лет десять срока скостил.

— Ясно.

— Всегда защищает меня, как только может. В этом весь Карл.

— Понятно.

— Так что теперь ты знаешь, что я знаю. И мы оба знаем одно и то же. Ты знаешь?

Знаю.

Я оставляю приятеля Карла, пожелав ему удачи, и, задержав дыхание, прохожу еще не запатентованный детектор намерений, детектор сожаления, детектор лжи и металлодетектор, прохожу сквозь несколько ворот, пересекаю поляну, пересекаю ручей, оказываюсь в лесу, в котором я теперь уже бывала, прохожу центр города и миную гавань и общественный пляж и сталкиваюсь прямо с Карлом и Лореттой, которые возвращаются в хижину и на ходу доедают свои горячие панини.

— Хорошо, Карл, — говорю я, — я согласна.

— Хорошо, — говорит Карл, кивает Лоретте, Лоретта кивает ему, и все мы стоим и киваем друг другу, как вечно согласные на все китайские болванчики.

Так я соглашаюсь на убийство, не столько ради самого убийства, сколько из уважения к верности Карла, к его стойкости, во имя его дружбы с тем парнем, который мотает нехилый срок, потому что, давайте просто признаем это, ради такой дружбы можно и убить, и уж тем более — отмотать срок.

— Хорошо, — говорю я, — я согласна. Кого надо убить?

И Карл отвечает:

— Для начала мы просто потренируемся.

— А она тоже будет работать с нами? — спрашиваю я, кивая на Лоретту со всей вежливостью, на которую только способна. — В смысле, всегда?

— Возможно, — отвечает Карл. — Это ничего?

— Вряд ли мне об этом судить, но думаю, что ничего. Разумеется, почему бы и нет!

Лоретта одаривает меня ласковым взглядом с противоположной части хижины, где застилает кровать Карла не так, как обычно это делаю я. Она по-больничному подгибает одеяло и четко оглаживает складки. Она не знает, что Карл любит спать свесив ногу с кровати. К утру наведенный ею порядок оборачивается хаосом.

Под «потренируемся» Карл имеет в видуто, что мне предстоит на время стать его тенью. Я буду стоять позади него, как тень, и повторять все его движения, его эмоции, его мимику. Буду молчать, как тень, во всем черном, Лоретта даст мне водолазку и штаны, я надену свои ворованные сапоги.

— Здорово выглядишь, — говорит Лоретта, и я ей верю.

Я, как тень, повторяю каждое движение Карла и, когда он покупает горячие панини, достаю теневые деньги из теневого кармана и кладу их на теневую стойку неподалеку от настоящей. Затем сижу на теневой скамейке позади той, на которой сидит Карл, вытягиваю ноги, намазываю теневой панини теневым майонезом, даже не пользуясь теневым ножом, и в тени поглощаю свой теневой панини, хотя на вкус он как обычный сэндвич, разве что с тенью. Карл широко раскрывает рот, я тоже широко раскрываю рот. Он откусывает большой кусок, и я откусываю большой теневой кусок. И не будь он теневым, это был бы такой кусок, глядя на который моя мать сказала бы: «Откусывай поменьше, а то подавишься». Затем Карл снимает с губ лепесток салата, вы можете думать обо мне что угодно, но я аккуратный человек, поэтому как тень я пропускаю этот момент.

Мы идем домой под заходящим солнцем, и настоящая тень Карла вытягивается, становится слишком длинной и слишком узкой, но все равно падает на мое теневое лицо.

Так мы живем какое-то время. Каждую ночь мой сон — тень сна Карла, и это неплохо, потому что Лоретта заняла мою койку. Мои сны — тень его снов. Я сама тень и живу в тени. Конечно, как я и говорила, нога Карла выпросталась из-под тщательно заправленного одеяла, так что я выпрастываю свою, лежа на полу рядом с Карлом.

Однажды утром, едва я просыпаюсь, он уже стоит надо мной.

— Второй этап, — говорит он, — теперь ты будешь моим зеркалом.

Это упражнение более личное, и нет ничего более личного, чем просто выполнять свою работу. Удерживать зрительный контакт и всегда держаться рядом. Мы работаем в хижине, синхронизируя каждое движение. Я мою волосы в душе и смотрю на Карла, который тоже моет волосы. Он моет все остальное и смотрит, как я мою все остальное. Все остальное у нас разное, но мы — идеальное отражение друг друга. Иногда мы касаемся друг друга животами или локтями, как порой касаешься зеркала и чувствуешь это касание, и я чувствую, как мое тело прошивает разряд, и вспоминаю тот долгий нежный поцелуй, и чувствую, что меня уносит течением, и однажды ночью Карл целует свое отражение, а оно целует его в ответ, в это время Лоретта спит на койке неподалеку, и вся комната дрожит, словно отражение на куске изогнутого пластика.

— Привет, — говорит он, и я отвечаю ему тем же.

Это продолжается какое-то время. Я счастлива, внутри все кипит, и у меня есть повод смотреть на Карла целые сутки напролет, если я смогу не спать все это время, а Лоретта просто отходит в сторону, чтобы приготовить лазанью и подать ее нам в наш личный, маленький зеркальный мир. Мы начинаем говорить в унисон, хоть иногда и сбиваемся, а я не всегда успеваю синхронизировать свою речь с его, но Карл все понимает.

— Давай перейдем к оружию, — говорит он, и мы деремся на мечах со стеной, тонкими струйками разливаем яд, дочиста моем руки и другие открытые части тела.

Затем все меняется. Я просыпаюсь в кровати Карла, но Карла нет. Он возвращается позже и едва ли говорит мне полслова.

— Карл! — зову я, но он не отвечает.

Кажется, я слышу, как он издает тихий, сдавленный смешок, почти чих, почти отрыжку или какое-то недовольное фырчание, но наверняка сказать не могу.

Он уходит гулять с Лореттой, а я мечусь по хижине, словно сумасшедшая. Вдруг он узнал, что я ходила к его приятелю, мотающему нехилый срок? Вдруг он узнал, что я читаю его журнал? Вдруг это непростительно?

Они возвращаются поздно вечером, и я жду их у порога.

— Карл! Лоретта! Карл! Лоретта!

— Третий этап, милая, — говорит Лоретта и гладит меня по щеке. — Мы нашли для тебя жертву.

Человек, которого предстоит убить, крепко связан и сидит в хранилище банка, с менеджером которого у Лоретты до сих пор сохранились неплохие отношения. Именно сюда отправились Карл и Лоретта, чтобы спрятать связанную жертву. И оба ждут, что я пойду в это хранилище и сделаю то, что обещала, выполню свою работу, ведь таков план.

— Могу я узнать больше? — спрашиваю я.

— Нет, — отвечает Карл, который с тех пор, как мы перестали зеркалить друг друга, ни разу на меня не взглянул, — не сейчас.

Мы идем к банку друг за другом, Лоретта протягивает мне сумку с оружием. В сумку она положила журнал убийств Карла, чтобы тот смог записать мои действия в процессе выполнения работы.

— Это своего рода пробный шар, милая, — говорит Лоретта, — только не шар, а убийство. И не пробное, потому что такова жизнь.

Мое лицо темнеет.

— Я не давлю! — говорит она.

Мы идем мимо гавани и общественного пляжа, в самый центр города. Мы полностью открыты, но никто нас не видит. Это невероятно. Я чувствую себя невидимкой. На небе сияют звезды, перемигиваются огнями самолеты, такими же яркими, как аквамариновые ногти Фаррен. Затем мы проходим сквозь двери банка, которые Лоретта открывает безо всякого трепета. Затем сквозь отключенный металлодетектор, еще не запатентованный детектор намерений с выдернутым из розетки штепселем. Сквозь пустой холл, до самого хранилища, замком которого Лоретта хрустит легко и непринужденно, точно костяшками пальцев.

И там, привязанная к стулу, окруженная столбиками золотых дублонов, сидит та самая Перл. Перл, которую я якобы уже убила.

— Я подумал, тебе стоит закончить начатое. — Голос Карла холоден, словно воды океана.

— Но как? — спрашиваю я. — Как?

— Угадай, кому еще нравятся горячие панини? — Карл указывает на Перл, свою дорогую пленницу. — Угадай, кого я недавно встретил, когда пошел купить еще один панини, специально для тебя? — спрашивает он, опять указывая на Перл, эту вечную пленницу.

— Угадай, чья голова все еще на плечах? — спрашивает Карл.

Мое лицо горит, я не знаю, куда деть руки. Я вообще не знаю, что делать, куда смотреть. Я смотрю на Лоретту в поисках поддержки, но она глядит в сторону, а лицо ее скрыто маской в цветочек.

— Не могу поверить… Я думал, мы с тобой похожи. — Карл наступает на меня, оттесняя в угол. — Не могу поверить, что увидел в тебе что-то, что отозвалось во мне.

Впервые за много-много месяцев я обратила внимание, какой он широкий, какой высокий и тяжелый.

— А хуже всего то, — продолжает он, — что ты не выполнила свою работу.

Он вкладывает нож мне в руку, приставляет нож к моей спине, подталкивает меня в сторону дрожащей от ужаса Перл, ее рот заклеен скотчем, а глаза широко раскрыты и полны вины и мольбы.

Я не могу, — говорю я, чувствуя, как меня трясет, — я не могу.

«Я не могу», — говорю я снова, уже про себя. Слова застревают где-то в горле.

— Я знаю, — голос Карла звучит неожиданно мягко, он склоняется вперед и перерезает Перл горло.

Я закрываю глаза.

Все произошло предположительно так.

Это напишут в протоколе судебного заседания.

Вам же я могу сказать, что не Карл перерезал Перл горло. Это сделала Лоретта.

Это Лоретта перерезала ей горло одним быстрым движением, схватила меня за руку и вытолкнула за дверь, и заперла внутри и Карла, и умирающую Перл, его оружие и его журнал, который она незаметно подсунула в сумку и в котором он подробно описывал каждое убийство, которое совершил.

Хранилище закрылось, как холодильник, как катакомба, как могила.

— Прости, — сказала Лоретта, защелкивая замок.

— За что? — прокричал Карл, молотя в дверь изнутри.

Я заметила, как на глаза Лоретты навернулись слезы.

— Мне не хватает сестры! — прокричала она в ответ.

Вместе с этими словами щелкнули, вставая на место, тяжелые шестерни засова.

Мы венчаем вершину холма, который состоит из предательств, измен и предательств; я слышу, как Карл молотит кулаками в дверь, но звук этот уходит все дальше и дальше, пока не превращается в слабую тень, в далекое эхо.

Потом я помню: Лоретта куда-то звонит.

Потом я помню: я уже на улице. Вдалеке ревут сирены.

Потом я помню: меня обнимают. Я слышу слово «беги». Беги так, точно бежать — это твоя работа.

Потом я помню: Лоретта исчезла, а из-за угла показались полицейские машины.

Потом я помню: я сижу в убийственной хижине. Все мои вещи в сумке, моя повязка на глаз, мои рубины, моя брошь в форме раковины-наутилуса, в форме урагана.

А потом я знаю. Я знаю, что на моих глазах кто-то только что погиб и этого кого-то звали Перл, а значит, моя подруга Перл тоже отчасти погибла.

А потом я знаю, что уже ничего не знаю, вообще ничего, совсем.

Я иду по пустынной улице, очень осторожно. Нахожу телефон-автомат и набираю номер.

— Ну что, звезда моя, — говорит Фаррен, — ты и на этот раз справилась.

— Я ненавижу тебя разочаровывать, Фаррен, — говорю я, — ненавижу больше всего на свете.

— Ты же всегда отлично справлялась. Вот же засада! Объясни мне все поподробнее еще раз.

— Карл в тюрьме.

— Да! Точно. А ты покинула рабочее место без официального увольнения?

— Все так.

— В смысле, никто тебя не увольнял.

— Именно.

— Так вот знай. Я разочарована. Очень разочарована.

— Можешь, пожалуйста, найти мне какую-нибудь другую работу?

— Я ничего не могу тебе найти! — Фаррен смеется, потом вздыхает: — Милая, — я слышу, как она стучит ногтями по столу, наматывая телефонный провод на указательный палец, — мне не стоило даже отвечать на твой звонок, — последнее она шепчет уже совсем тихо.

Я надеюсь, ее мягкая интонация — это хоть какой-то намек на спасение и я еще могу сделать что-то, чтобы все исправить.

— Я могу все исправить! — говорю я. — Как я могу все исправить?

— То, что ты свалила просто так, нехило испоганило всю работу. Понимаешь?

— Понимаю.

— А мне кажется, не понимаешь.

— Просто скажи, что мне сделать, и я сделаю это. Что угодно. Ты же меня знаешь, я та еще зануда.

— Ну так отправляйся назад в прошлое и сделай так, чтобы ничего этого не случилось. Потому что ты тут со всей определенностью вставила себе палки в колеса на пути к стабильности.

— Правда?

— Девочка, я тебя умоляю. Бросить рабочее место. Заниматься преступной деятельностью без должной осмотрительности. Я не знаю, это тянет примерно на пятнадцать штрафных баллов, а может, даже и больше.

— О, нет. Нет, нет, нет.

— Так, только не плачь, не плачь, пожалуйста, — говорит Фарен, — ты знаешь процедуру для беглых временных. Знаешь ведь, милая?

— Знаю.

— Хорошо. Сверься со своим ежедневником и следуй правилам. Мне пора идти. — Фаррен прикрывает динамик и кричит куда-то в сторону: — Я за пиццу!

— Подожди. Подожди минутку, — говорю я.

— Боюсь, я не могу говорить с тобой из-за этой испоганенной работы. Мы не можем подвергать агентство опасности, ты же знаешь.

— Знаю.

— Прежде всего я должна защищать агентство, понимаешь?

— Понимаю.

— Так что не звони мне в ближайшее время. Не присылай никаких открыток и даже с днем рождения не поздравляй. Просто исчезни. Свали. Уйди. Хорошо?

Фаррен снова прикрывает динамик и кричит: Разумеется, пепперони!

И шепчет мне:

— Я попробую выйти с тобой на связь.

Ко мне возвращается надежда.

— Как ты меня найдешь? — спрашиваю я тоже шепотом.

— А как один человек находит другого в этом бесконечном мире? — спрашивает она в ответ, а потом снова в сторону: — Хорошо, тогда просто возьми вторую половину с овощами!

Прежде чем она отключается, повисает короткая пауза, словно трещина на потолке. Возможно, это ничего не значит, но я предпочитаю думать, что это было замешательство. Я добавляю его ко всему остальному дню Фаррен: к ее пицце, овощам, мясу, ее ногтям, вымазанным мукой и расплавленным сыром. Веселым коллегам, которые кричат: «Утренние обнимашки!» — и собираются в кучу, кладут друг другу руки на плечи и подбрасывают Фаррен в воздух вместе с ее эргономичным креслом. Она скрещивает ноги. «Эй, ребята!» — кричит она. «С повышением! — кричат они и подкидывают ее. — Мы тебя повышаем, потому что мы тебя поднимаем повыше!» — «Да уж вижу», — отвечает Фаррен.

Офис расширяется до размеров моего отчаяния, и Фаррен мгновенно становится всего лишь песчинкой в огромной открытой Вселенной. Вселенную наполняют надежды Фаррен, ее мечты и устремления. Куда она идет на обед? А идет она, куда, мать ее за ногу, сама захочет! Платформа станции метро расстилается перед ней, как ковер-самолет, и несет ее к самому дому, к порогу, квартира ее полна детишек, нет, кошек, нет, ящиков, ящиков и ящиков с лаками для ногтей. Они расставлены в соответствии с радужной палитрой, как на каком-нибудь рекламном буклете. Я это отлично представляю. Она сидит за своим туалетным столиком возле окна с колышущимися занавесками и зажигает свечку с еловым ароматом, выдавливает на ладони каплю увлажняющего крема, покрывает каждый ноготь слоем лака, который защищает и укрепляет кутикулу, затем тонким слоем лака цвета гранита, затем еще одним слоем, а на большие пальцы, в качестве награды за хорошую работу, она наносит три слоя. После чего покрывает все ногти лаком, который ускоряет высыхание. А потом она вытягивает руки перед собой, точно волшебник, ладонями вниз, поворачивает запястья, чтобы поймать порыв ветра от включенного вентилятора. «В этой добровольной неподвижности есть какая-то сила, — думает Фаррен, улыбаясь. — Я не сдвинусь с места, пока не захочу! Мои руки такие же мягкие, как и моя постель! Я забочусь о себе, — думает она и продолжает поворачивать запястья и растягивать пальцы, — это никогда лишним не будет». Она заколдовывает комнату, чтобы та исполняла все ее желания, и в комнате как бы сами собой появляются любимый напиток, любимый телесериал. Потом вдруг откуда ни возьмись появляется толстая записная книжка с заметками, которые Фаррен пишет собственной рукой, ручкой с фиолетовыми чернилами, точно это книга всей ее жизни с лихо закрученным сюжетом. «Сегодня я проснулась», — пишет она так откровенно, точно говорит с Богом. «Я совершенная реалистка», — и это, должно быть, правда. «Сегодня я бросила друга в беде», — это она уже не пишет, она даже не вспоминает наш телефонный разговор, ведь он стал для нее одним из многих в череде разочарований, в череде не оправдавших себя надежд и вложений, в череде других претенденток на работу с такими же, как у меня, недостатками, опытом и ошибками. «Сегодня я ела пиццу, — пишет Фаррен, — она была вкусная».

Когда ногти высыхают, она садится на пол в спортивных штанах, оценивает принятые решения, подсчитывает достижения и просматривает целую череду резюме, чтобы найти мне замену.

Хотела бы я, чтобы у меня был парень-преступник, которому я могла бы сейчас позвонить, но его нет. Я сажусь на скамейку в телефонной будке. В итоге решаю набрать своего самого миролюбивого парня, с которым мы ни разу не поссорились. Он поднимает трубку, немного запыхавшийся, но явно радостный.

— Боже мой, — говорит он, — вспомнишь говно…

— Вот и оно, да?

— Не обижайся, это всего лишь поговорка.

— Не буду. — На самом деле назовешь так человека говном разок-другой, а потом он в него и превратится.

— Знаешь что? — продолжает он. — Никогда не угадаешь. Никогда, ни за что, ни за что. Ух.

— Что такое? Ты в порядке? — Еще одного потрясения не выдержу ни я, ни мое сердце, ни моя голова, да вообще ничто не выдержит.

— Я в порядке! Все в порядке.

— Все?

— Ага. Мы все собрались на хатке по совершенно особому поводу.

— Что за хатка? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

— Да это же твоя квартира! Нам надоело называть ее просто твоей квартирой. Это как-то совсем скучно и безлико, а для нас ведь она — важное место. Так что мы придумали называть просто твою квартиру хаткой! Согласись, милое название! Сразу понятно, что мы тут делаем! То есть — собираемся вместе. Мы хорошо ухаживаем за ней. Иногда кто-то покупает домашний цветок, или перекрашивает стену, или вешает туда эротическую фотку, или выносит на улицу сломанный кофейный столик с табличкой «БЕСПЛАТНО», или приносит новую кружку взамен разбитой, на которой было написано «Любимая кружка», или разбивает другую кружку, чтобы их было четное количество, или передвигает телевизор в другой угол, или убирает ковер, который не сочетается с остальным интерьером, или ловит мышь под ковром, или оставляет эту мышь жить в качестве домашнего питомца, или вешает над диваном мотивационный плакат, или переносит диван на кухню, или пересылает журналы, на которые мы подписаны, на этот адрес, или пересылает наши покупки на этот адрес, или заказывает что-то из распродажи на этот адрес, или выбрасывает что-то, что по этому адресу уже точно не используют.

— Не используют, — говорю я, — потому что их владелец в отъезде.

Я вспоминаю, как когда-то мой самый миролюбивый парень прибирал в моей квартире. Я показала ему, как мне нравится раскладывать диванные подушечки, потому что мне плевать на многое, а вот на диванные подушечки — нет.

— Покажи мне! — попросил он тогда, готовый на все.

И я показала, что мне нравится, когда две маленькие желтые подушки стоят углом, а позади них — большая перьевая подушка, пуговицами наружу. Я разложила их по центру дивана, через спинку которого перекинула вязаный плед. Когда мой самый миролюбивый парень попытался воспроизвести последовательность, он выложил подушки строго в ряд, точно солдат в строю; выглядело это довольно иронично для такого пацифиста. Подушки по струнке вытянулись вдоль дивана, их бирки торчали в уголках, точно выброшенные белые флаги. И хотя эта дислокация подушек была совсем не такой, как я привыкла, в груди у меня разливалось тепло: мой самый миролюбивый парень так старался, и хоть результат совсем не соответствовал ожиданиям, он вложил в него все свое огромное сердце.

— А еще, — говорит он, — мы купили ящерицу!

Я чувствую, как при всем своем миролюбии я начинаю жаждать крови.

— У тебя были новости, — напоминаю я, — ты хотел рассказать мне что-то невероятное.

— Да! Точно! Ну…

На заднем фоне я слышу какой-то шум и треск. Он говорит:

— Мы превратили твой шкаф в кабинет!

И тут трубку берет мой самый рукастый парень.

— Мы хотели порадовать тебя! — Его голос дрожит от напряжения.

— Работали всю ночь напролет! добавляет мой самый накофеиненный парень.

— Теперь у тебя есть стол, на котором ты можешь держать свою кружку, — говорит мой самый высокий парень, — только не ту, на которой написано «Любимая кружка». Никто не знает, куда она делась. Не спрашивай о ней.

Я слышу, как они обхватывают друг друга руками, прижимаются друг к другу щеками, зажав трубку между собой, точно ветчину в сэндвиче. Я слышу их гордость и что-то еще. Гадаю, кто будет пользоваться столом, пока меня нет, и вообще будет ли кто-то им пользоваться. Станет ли домашняя ящерица разгуливать по нему в это время? Нет, дело не в столе, дело в проекте. Я слышу шутки, появившиеся тогда и понятные только им — но не мне. Это как вечеринка-сюрприз, на которую забыли позвать того, для кого сюрприз устраивался. Они вспоминают, как покупали пончики, выбирали украшения. Пиньяту, воздушные шарики. Вечеринка набирает обороты, а тот, ради кого она устраивалась, уже и не важен.

— Ты рада, что у тебя будет свой кабинет? — спрашивает мой самый любимый парень.

— Конечно. Это так мило. Честно, очень-очень мило. У меня нет слов. Вы клевые, парни.

— Теперь у тебя есть стул, и лампа, и подставка для бумаг! — говорит мой самый любимый парень. — И даже стакан для ручек!

Мой шкаф размером примерно с квадратный метр, моя тайная комната за фальшивой дверью. Загляни в любого человека поглубже — и обязательно найдешь там такой вот скрытый ото всех закуток, где как раз и живет душа. Мою душу теперь превратили в офис.

— Что еще? — спрашиваю я своего самого любимого парня.

— Еще, — говорит он, — вчера заходила та тетка, у которой ты работала. Она забрала твою обувь. Не всю. Сказала, что ты до сих пор не вернула ей ее сапоги. Она знает, что ты натянула их на свои неблагодарные, чудовищные, уродливые и подлые ноги. Я цитирую. Потом она заплакала, и мы предложили ей чай, налили в твою «Любимую кружку», посадили в кресло, она скинула свои мокасины и забралась туда прямо с ногами. Она перетрогала все твои книги на полках. Рассказывала, что теперь у нее работает новая девушка, которая очень бережно относится к ее обуви и вообще аккуратная. Она похвалила твой чай, а потом жахнула об пол твою «Любимую кружку». Она была в ужасном состоянии, так что мы позволили ей украсть несколько пар твоих башмаков. Зато в кабинете стало больше места.

— Что еще?

— Мы выбросили наши старые джемперы — они совсем свалялись, стали никуда не годные. Мы их ненавидим. Теперь мы носим джинсовки. Мы выбросили старую сумку, набитую другими сумками и всякими полиэтиленовыми пакетиками внутри бумажных пакетов. Выбросили юбку с разрезом — она совсем разошлась по швам. И из дальнего угла выкинули большую коробку с каким-то пеплом.

Я бросаю трубку и вскидываю руки к небу. Я бросаюсь в многодневное бегство. Я выбрасываю одну ногу перед другой, и руки мои бросаются то вперед, то назад. Я отбрасываю даже саму мысль о сне, но ожерелье на моей груди горит и жжет шею. Председатель бросается в бегство вместе со мной. Мы бежим через общественные пляжи, в центр города, через лес, через ручей, прямиком к зданию, выглядящему очень надежно, никаких завлекалочек и бессмысленных украшений, никаких хлопушек и колокольчиков, никаких знаков, знамений и приветственных табличек. Я поднимаюсь по ступеням и захожу в агентство для беглых временных.

Первую Временную привлекли ко множеству разных проектов.

— Сожги этот куст, — приказал один бог, и она это сделала.

— А теперь верни этот куст, словно он и не горел никогда, — сказал другой бог, и она познала каторгу выполненных и отмененных заданий, грубых созданий и рассозданий земли.

— Сделай что-то такое, что вряд ли вообще существует, — сказали боги.

Первая Временная слепила воедино нечто невероятное, незаменимое.

— Кого-то, — поправила она их.

— А теперь смотри, как оно угасает, — сказали боги, и она взяла создание за крыло и смотрела, как оно сияет, затухает, исчезает.

Памятная работа

Когда я была маленькой, моей работой было поддержание порядка дома. Я мыла полы и вытирала с полок пыль, только наоборот: вначале пыль, потом палы. Даже ребенком я понимала, что пыль с полок не должна падать на свежевымытый влажный пол. Я убирала свои игрушки и кукол, снимала их с полок и ставила обратно. Снимала и ставила. Я научилась готовить грудинку под соусом и научилась есть ее. Мать показала, как держать приборы и правильно нарезать мясо — вдоль волокон. «Маленькими кусочками, а то не прожуешь», — приговаривала она.

Квартира пахла праздником. Я убирала посуду за матерью и ее парнями — каждую ночь разными, я мыла посуду в горячей воде и ставила ее на полку У раковины. «Очень хорошая девочка», — приговаривала мать.

По вечерам она укладывала меня спать и рассказывала истории на ночь. «Был хранитель списка Доноров, — говорила она. — И уничтожитель этого списка. Были маркетинг, сбор пожертвований и фандрайзинг. Было слишком поздно работать слишком рано. И даже было самое время работать. Был ящик с печатями, пробковая доска и розовые стикеры, на которых записывали, что происходило в общем, в частности, в подробностях, Пока Тебя Не Было».

Последние четыре слова она произносила отрывисто и одновременно шаг за шагом отступала от моей постели, за дверь, вниз по коридору, поворачиваясь ко мне спиной. Она оставляла дверь чуть приоткрытой, чтобы маленький лучик света падал мне на лицо, пока я сплю.

Вместе со своими парнями моя мать играла по ночам в карты, каждую ночь разные игры и разные парни, так что в конце недели они сбрасывали воскресенье из открытых ладоней, точно роял-флеш. Мне нравилось слышать их голоса, залетавшие в мое неприкрытое подушкой ухо. Легкий смех, легкий сон. Когда становилось слишком тихо, я уплывала, а затем вдруг просыпалась, чтобы вновь услышать их голоса и звуки, доказательства их радости, точно затуманенное от дыхания зеркало.

По утрам я убирала карты и варила кофе, складывала подушки на диване так, как это нравилось матери: две маленькие, позади них углом одна большая, на ней аккуратными круглыми буквами вышита старомодная фраза: «Нет ничего более личного, чем просто выполнять свою работу».

У моей матери был парень-летчик, который обещал билеты, чтобы показать нам весь мир, но показал он только соседний квартал.

— Это не считается, даже если ты раскидываешь руки в стороны, — говорила мать и бежала за нами, летящими вниз по улице.

У моей матери был парень-сапожник, который починил всю ее обувь, а затем и мою. Еще был высокий парень. На самом деле роста он был скорее среднего, но сажал меня себе на плечи и катал по гостиной, а я боялась, что ударюсь головой о потолок.

— Раньше у меня был парень повыше, но теперь самый высокий — этот, — говорила мать, — а до этого он был пекарем.

Ее пекарь носил нам свежие, горячие багеты каждый день, несмотря на свой новый высокий титул.

— А что случилось с самым высоким парнем? — спрашивала я.

— А его больше нет, — отвечала мать и отводила глаза, и я понимала, что тема закрыта.

Ее ученый парень был моим любимым. Он дарил мне кучу книг в кожаных переплетах, с хрустящими страницами, и мы читали их вместе, вытянувшись на ковре на полу. Он рассказывал мне о пиратах, об их сокровищах, о мультипликации. Его пригласили преподавать в университет, и он уехал. Я рыдала, уткнувшись в покрывала, в простыни, в подушки, в шарфы, и когда я больше не могла ничего найти, рыдала в мамину юбку. Залезала рукой в ее карман и вытаскивала оттуда фломастеры.

— Иногда парни уходят, — говорила мама, — всех парней твоей бабушки призвали в армию, в один батальон. Они ушли и не оставили после себя ничего. — Она вертела в руках стакан, точно гончар горшок. — А прабабка твоя была больше по девушкам.

По воскресеньям мы ходили в парк. Там парень-битник моей матери играл на бонго под деревом. В выходные с ее парнем-хиппи мы собирали одуванчики и плели мне венки. Парень-продавец, который торговал с лотка на улице, всегда оставлял для нас что-нибудь вкусненькое — и соленое, и сладенькое. Рогалик и пакетик кешью в меде. Пилот рассказывал о полетах, ремнях безопасности, маленьких бутылочках с алкоголем (вот таких вот маленьких!) и расстоянии между землей и самолетом (вот таком большом!). Просто огромном. Мы лежали на земле, вытянувшись во весь рост, и смотрели на самолеты, которые казались нам игрушечными: маленькие пластиковые жужжалки на фоне яркой небесной синевы.

— Я выйду замуж за Международную космическую станцию, — говорила я.

Но мать отвечала:

— Ну уж нет, мы так не поступаем, — имея в виду брак.

Иногда в нашем доме даже повернуться было негде. Три человека: шесть рук, шесть ног, шестьдесят пальцев, бесконечное число волос, пор, мечтаний. Но я очень любила оставаться с матерью вдвоем. Мне нравилось, когда парни устраивали перерыв. «У нас небольшой отдых», — говорила она, ни к кому не обращаясь и не ожидая ответа. Мне нравилось обедать вместе с ней за кофейным столиком. Она забирала свою тарелку с большого обеденного стола и устраивалась за маленьким. Тогда я тоже брала свою тарелку и следовала за ней. Мы ставили наши тарелки на кофейный столик, подвигали его поближе, так, чтобы он касался коленей. Под ним была небольшая полочка, куда мы ставили наши высокие стаканы с напитками. Так мы и ужинали, только вдвоем, точно кроме нас больше никого не было в целой Вселенной.

— Так-то лучше, — говорила мать.

Когда по ночам было тепло, она оставляла окна открытыми, и легкие листочки кружили по кухне.

Иногда мы убирали тарелки, но совершенно забывали про стаканы, которые затаивались на внутренней полочке и скапливались там в течение нескольких дней.

А мы так и оставались вдвоем. На пустом обеденном столе мы раскладывали вещи. В самом дальнем его углу я громоздила свои книжки. Писала и рисовала в своем собственном углу, поджав ноги. Осенью на спинке стула, на котором обычно сидел парень-сапожник, я вешала теплую куртку, а зимой — еще и шарф. Материнская сумочка всегда висела на спинке стула битника, а пакет с мусором — на спинке стула парня-пилота. В такие времена мы не пользовались мусоркой. Мы даже не подметали и не мыли полы. Мы совершенно забывали о всякой уборке и даже не пылесосили нашу маленькую квартирку, в которой обитали только вдвоем. У нас был лишь большой мусорный пакет, одну ручку которого мы привязывали к стулу, а когда он заполнялся и становился почти неподъемным, тащили его вниз по лестнице на улицу.

По субботам мы даже не одевались. Так и ходили по дому в пижамах, пока не наступал вечер и не нужно было снова идти спать. Окна покрывались инеем, и я представляла, будто наш дом — маленький корабль, затерявшийся в ледяном океане и ставший островом. А потом вновь начиналась возня, по мере того, как снег таял, в доме нарастал шум, появлялись люди, парни — один за столом, другой возле телефона, жизни сливались и пересекались, разбегались и текли параллельно. Закипали домашние дела, появлялись какие-то новые задачи и новые работы.

Моя мать подменяла статую Свободы, скульптуру Фемиды в суде, даже мэра. На этом посту она выступала с речами в защиту всех, кто работает на временных работах, всех, по всему миру. Она часто подменяла собственную мать и мать своей матери, и даже свою бабку. Она занималась проверкой фактов и находила, что многие из них рифмуются. Моя мать даже подменяла фуникулер. Растягивалась между берегами, собирала в подол туристов и доставляла их туда или обратно. По крайней мере, она мне так рассказывала.

Такова была ее жизнь. Больше, чем просто жизнь. К концу дня она так уставала, что едва находила силы, чтобы рассказать мне вечером сказку.

— …и розовые стикеры, на которых записывали, что происходило в общем, в частности, в подробностях, Пока Тебя Не Было.

Она медленно отступала в коридор, закрывала дверь поплотнее, уже не оставляя полоски света для меня.

Она взяла меня с собой, чтобы я тоже начала работать.

Я заполняла календарь задачами, потом вычеркивала их.

События заполняли мой ежедневник в кожаном переплете, но ни одно из них не повторялось.

Мой кожаный ежедневник как нельзя лучше подходил к моей кожаной сумке, которую я купила на первую зарплату. Я держала ее у груди, точно песню, и сжимала обеими руками там, где ее ремень сжимал мои легкие.

Однажды в выходной я решила навестить мать и встретила дома ее ученого парня, он сидел на ковре и читал журнал. Он вернулся гол как сокол. Он так ей и говорил: — «Я гол как сокол». Это звучало как жалоба. Я же жаловалась на мир в целом, на то. сколько всего нового я узнала о нем, но это все было внове только для меня. И важно было делать вид, будто все это не так уж и важно. Важно было только произвести впечатление. Так что я держалась высокомерно, смотрела в сторону и совершенно игнорировала его самого, моего любимого старого друга, и его книги.

— Я столько знаю о мире! — проговорила я.

— Расскажи мне! — попросил он.

— Ты не поймешь, — ответила я, ушла в комнату и захлопнула за собой дверь.

Я так и заснула прямо поверх одеяла. Проснулась минут через сорок, с высохшей на щеке слюной, он уже ушел. Только оставил мне новую стопку книг.

В свою новую квартиру я купила раскладной диван со съемным матрасом и подняла его по лестнице. Тогда же я встретила своего первого — самого любимого — парня. Мы встретились в продуктовом магазине, он шел в сиянии неоновых ламп и толкал перед собой тележку, полную всяких продуктов. Это означало, что он умеет готовить. Он выкладывал покупки на стойку самообслуживания, и та пищала и свистела, как будто бы подтверждая нашу встречу. Это звучало точно музыка, мелодия нашей встречи, зашифрованное послание небес. Плечом к плечу мы несли свои покупки, пока не оказалось, что я пришла в его квартиру вместо своей.

В следующий выходной мы навестили мою мать, чтобы узнать, выплатили ли ей гонорар. Работодатель должен был выплатить его ей, но почему-то выплатил тому, кого она подменяла. А подменяла моя мать небоскреб.

— В смысле, здание? — с сомнением уточнила я. — Раньше ты верила, что я могу сделать что угодно, — ответила она.

На самом деле моя мать подменяла лифтера в этом небоскребе. И она заслужила этот блестящий гонорар.

«Это вознаградит нас обоих», — написала она работодателю, по моему совету. Ее парень-сапожник сделал ей пару ботинок специально для работы. Они сияли, как солнце на закате, но от ног моей матери не было никакого толку. Ботинки, которые она носила, постоянно меняли размер. Только представьте, как это сказывается на ногах!

Работодатель прислал ей план выплат вознаграждения, совсем нового, буквально муха не сидела, такого сияющего и свежего, только выдавать его теперь будут по окончании всего срока ее работы.

— В следующий раз, — сказал он.

— В следующей жизни, — сказала мама.

Она давно перестала надеяться на стабильность.

Когда самолет ее парня-пилота пропал без вести, мы притворились, что этого не произошло. Мы стояли на небоскребе, где она когда-то работала. Мы смотрели наверх. Искали его. Благодарили за все билеты во все концы света, которые мы так никогда и не получили, но которые все еще могли получить в нашем воображении. Мы благодарили его за мечту о путешествии, которая, несомненно, была лучше любого реального путешествия, в которое мы могли бы отправиться. Мы благодарили его за воспоминания о том, как он научил нас раскидывать в стороны руки, точно крылья самолета, и лететь вниз по улице единственно верным маршрутом.

Я отменила интервью с Фаррен. Отказалась от работы по стрижке крон деревьев в лесу. Отменила свадьбу с Международной космической станцией.

Однажды ночью я случайно оставила в поезде свою кожаную сумку, в которой лежал ежедневник в кожаном переплете. Так что я оставила и его. В магазине ежедневников я купила новый. Кожа его была грубой и грустной и слишком сильно пахла каким-то животным.

На выходных я стала проводить меньше времени с парнями.

В выходной я пошла к матери, и тогда она была еще в порядке. Я усадила ее на освещенное место возле окна, и она вся потянулась навстречу теплу, точно цветок.

Я собиралась попросить у матери совета. Мне предлагали работать у одной дамы, заниматься ее обувью. Обуви у нее — целая комната.

— Так много! — проговорила мать под впечатлением.

— Думаю, это потому, что ей одиноко.

— Нет ничего более личного, чем это, — сказала она, засыпая прямо на подлокотнике дивана.

Моих парней становилось в два, в три раза больше, словно я уже готовилась к грядущему удару, к наступающей боли. Мы встречались с ними в нашем любимом баре, и я была счастлива. Я умела радоваться и грустить одновременно. Я умела жить в режиме многозадачности — когда два разных чувства сливаются в одно.

Такова моя многозадачность, так два разных чувства могут одновременно быть одним и тем же. Так одинаково плачут и скала, и ива.

В один из следующих выходных я снова пошла навестить мать. Она уже болела. Палата больницы, где она лежала, была просто забита людьми. Множество рук, ног, пальцев, волос, кожи, мечтаний, миров и трубок. Там я увидела ее парня-битника, который превратился в яппи. Парня-хиппи, который стал хипстером. Лица ее парней были грустны и озабочены. Ее парень-продавец сходил к автомату и принес мне холодную газировку. Парень-пекарь погладил меня по спине своей теплой рукой. Я вспомнила, как ребенком сидела у него на плечах. Теперь его плечи поникли, он сам оказался едва ли не ниже меня.

Здесь был даже ее самый высокий парень. Я его никогда до этого не встречала, так что поняла, что это он, только благодаря его росту. Он возвышался надо всеми, стройный, точно журавль, в строгом костюме, склонился над койкой, где лежала мать, с таким видом, будто ее самочувствие зависело только от него. И она смеялась и говорила громко и уверенно. Он закрывал ее от всех остальных парней, закрывал ее руки, утыканные иголками и трубками капельниц, своими большими ладонями. Казалось, ей даже становится лучше. Когда он проходил в дверь, головой задевал косяк.

Говорят, если временный умирает, так и не добившись стабильности, он обречен вечно сидеть у богов в администрации и выполнять за них всю бумажную работу.

В выходные я прихожу к материнской могиле, ложусь там на спину, вытягиваюсь во весь рост. Иногда приношу что-нибудь и устраиваю маленький пикник. Я всегда прихожу одна. Иногда что-то записываю. Чтобы рассказать, что происходило в общем, в частности, в подробностях, Когда Ее Уже Нет.

Небесная работа

Агентство для беглых временных. Обращаться, когда необходима помощь в ликвидации чрезвычайных ситуаций. Временные идут вразнос, работа идет под откос. Представительства агентства разбросаны по всему миру, в них кипит бумажная работа, все заняты протоколами, тайными деяниями, криминалом и зачисткой всяких темных делишек. Я занимаю место на ленте конвейера, в конце очереди временных-правонарушителей. Все мы последовательно проходим собеседования и опросы, снятие отпечатков пальцев, проверки прошлого. Эта конвейерная лента несет нас мимо окон, где ставят печати на документы, уголков, где нам выдают еще какие-то документы, и ящиков, куда мы эти документы складываем.

— Кто ваш постоянный контакт в агентстве? — спрашивает меня клерк.

— Фаррен, — отвечаю я.

— Они все — Фаррен! Которая из них ваша?

— Фаррен, запятая, город.

— Городская Фаррен. Ясно. А кто ваш семейный контакт?

— Тоже Фаррен.

— А ваш экстренный контакт?

— Не знаю. Фаррен, наверное.

— Ага, ясно, понятно. — Клерк бормочет что-то другому клерку, затем они начинают бормотать в унисон. — И вас нанял клиент по имени… Карл?

— Да, все верно.

— Боже, в этого парня невозможно не влюбиться! — Ну да.

А вы влюбились? Вроде как в родственную душу?

— Возможно. Возможно, я действительно полюбила его. — Думать об этом больно, но необходимо. Это часть опроса.

— Но не слишком сильно, да? Настоящая, платоническая, родственная любовь? Словно он ваш близкий человек?

— А это важно?

— Ну вы даете! Такая смешная! — Девушка-клерк аж хрюкает, заходясь от смеха. — В любом случае. В. Лю-ю-ю-юбо-о-ом. Слу-у-у-уча-е-е-е. Отличный начальник этот Карл. Мы слышали столько хороших отзывов! Так жаль, что случилась вся эта ситуация с тюрьмой, правда? — И девушка заговорщически склонила голову.

— Очень жаль. — Я оглядываюсь, пытаясь угадать: у других временных здесь такие же крупные неприятности, как и у меня? Или еще хуже?

Конвейерная лента сбрасывает нас в приемной, где мы сидим в томительном ожидании дальнейшего распределения.

— Временный номер пять! Пятый номер, выйдите вперед для получения назначения!

— Временный номер четырнадцать! О, нет, простите. Временный номер пятнадцать! Подойдите и не забудьте свой номер.

— Вся идея в том, — бормочет четырнадцатая временная, — чтобы спрятать нас, заставить раскаиваться. — Она снова занимает свое место, сжимая в кулаке бумажку с номером.

— А бывают хорошие назначения для беглых? — спрашиваю я.

— О нет, — отвечает она, перебросившись парой слов с другой женщиной, раздающей полоски жевательной резинки, точно игральные карты, — но это неизбежный шаг, чтобы вернуться на путь к стабильности. Я тут уже третий раз, кстати.

Она старше меня раза в два и теперь сидит закинув ноги на соседний стул. Разминает лодыжки, проклиная всю систему. Она уже достаточно долго идет по этому пути и понимает, что уже давно могла бы достичь цели.

— Когда женщина наконец сможет отдохнуть? — спрашивает она.

Никто не отвечает. Она ждет ответа, ведь вопрос не был риторическим. И мне кажется, что даже после того, как называют мой номер, она продолжает ждать ответа.

Я прибываю на место назначения, где подвешен дирижабль размером почти что с луну, из которого спускается веревочная лестница.

— Давай, забирайся! — кричат мне откуда-то сверху.

Я хватаюсь за ступеньки, карабкаюсь по ним и занимаю свое место на облаках.

На борту дирижабля беглые временные жмут на кнопки. Надзирательша говорит, когда и на какую кнопку нажимать и как это делать, но не говорит зачем. Я все еще прохожу обучение, поэтому пока только наблюдаю.

— Нажми на четвертую кнопку слева, — говорит она, — нажми дважды, на третий раз держи двадцать секунд. Под мой счет.

После нажимания на кнопки мы ужинаем и спим на койках, проплывая сквозь целые галактики птиц, звезд. Кажется, это место, спрятанное так тщательно, как только возможно, выискивают власти, но даже не подозревают, что оно буквально у них над головами.

В первый же день обучения я узнаю человека, который нажимает на кнопки в дальнем конце ряда нажимающих на кнопки.

— Тоби-Прилипала?

— О, какие люди! — Он внезапно обнимает меня, затем легонько толкает в плечо: — Зови меня Гарольд. Тут я тебе никакой не прилипала.

— Гарольд, — повторяю я, — что ты здесь делаешь?

— Меня турнули из океана за то, что из-за меня в секторе изменился эмоциональный баланс. Мои чувства убивали всех морских обитателей в округе. Пострадали даже люди и, судя по всему, креветки. — Гарольд протягивает мне кружку и наливает в нее кофе. — Агентство направило меня сюда где-то с месяц назад.

— Приятно видеть кого-то знакомого, — говорю я, удивляясь, что вообще смогла узнать Гарольда, не облепленного крабами, ракушками и водорослями. Удивляясь, что он узнал меня.

— Взаимно, дружок! А что привело тебя в это уважаемое заведение?

— Схалтурила, знаешь ли, в убийственной ситуации.

— Что ж, что ж, ты здесь впишешься.

— В смысле?

Мимо проходит надзирательша, и Гарольд замолкает. Он снова открывает рот, только когда та скрывается из поля зрения.

— Ты же не знаешь, зачем все эти кнопки, да?

— Нет. Не думала, что хоть кто-то это знает.

Я вообще не предполагала, что во всем этом есть хоть какой-то смысл. Впервые в жизни я не видела результата своей работы.

Гарольд склоняется ближе, так, что его губы чуть ли не касаются моего уха.

— Бомбы, — шепчет он. — В смысле, их сбрасывают.

Определенная комбинация кнопок сбрасывает бомбу на определенное место. Каждая комбинация подтверждается хозяевами дирижабля. Гарольд думает, что они — какой-то конгломерат нескольких стран-союзников, или один сумасшедший миллиардер, или суперзлодей, или олигарх с кучей земельных владений, бомбящий их, чтобы нажиться на страховых выплатах.

Гарольд объясняет, что если кто-то из надзирателей не прикасается к кнопкам, то технически они не срабатывают, и, следовательно, бомбы не сбрасываются. И если надзиратель их не сбрасывает, значит, так нужно хозяину. А беглые временные здесь работают потому, что не просто скрываются, они вообще вне закона, следовательно, никого нельзя обвинить в сбрасывании бомб, как нельзя ни допросить, ни повесить, ни привлечь к ответственности, и вообще создается впечатление, будто бомбы летят сами по себе из невероятного и непредсказуемого неба.

Гарольд валяется на своей койке и философствует.

— Знаешь, о чем никогда не предупреждают тех, кто идет работать ракушкой? — спрашивает он.

— Иочемже?

— О том, что потом они уже никогда не перестанут чувствовать себя ракушками, они навсегда останутся ими. Конечно, они снова могут ходить, бегать и прыгать. Могут обнять коллегу-временного и угостить его чашкой кофе. Могут даже влезть на чертов дирижабль. И даже их член обычного человеческого размера. Но в венах уже течет соленая вода. И это уже навсегда.

Я пытаюсь представить, что течет в моих венах. Могу ли я почувствовать внутри себя океан, если захочу? Вдруг я в глубине души все еще пират? Или манекен? Или та маленькая девочка, притворяющаяся призраком? Хорошо, что я сижу, когда какая-то огромная фиолетовая волна захлестывает меня с головой и я теряю равновесие и уже почти не могу дышать. Но вдруг вспоминаю, что Гарольд рассказывал, что может менять эмоциональный баланс всех вокруг, что его чувства могут проникать в окружающих, менять их. Причинять боль.

На следующее утро один из наших коллег отказывается нажимать на кнопки.

— Что значит — вы отказываетесь? — спрашивает надзирательша.

— Я отказываюсь, — повторяет временный.

— Как отказываетесь?

— Я отказываюсь безоговорочно.

Гарольд бросает на меня взгляд, беззвучно произносит «ого».

— Безоговорочно? — переспрашивает надзирательша, выпучив глаза.

— По большей мере я отказываюсь безоговорочно. По меньшей мере я отказываюсь твердо. Твердо, как горошина под матрасом.

— И на основании чего?

— Каком основании и где?

— На основании чего вы отказываетесь твердо, как горошина под матрасом?

— У нас слабое основание, мы на облаках.

— На каких облаках?

— Морали, — говорит наш коллега, — я отказываюсь на облаках морали.

— Это полный абсурд, — говорит надзирательша, нарезая круги по дирижаблю, заложив руки за спину. — Никогда не слышала о такой вещи, как мораль!

— Ну, все в жизни бывает в первый раз.

— Вы знаете последствия, которые влечет за собой неподчинение, не так ли?

— Знаю, — говорит наш коллега, твердо стоя на ногах.

Будут ли мои ноги так же тверды, как его, или даже как горошина под матрасом? Мне еще не велели нажимать ни на одну кнопку, пока я не закончу обучение. Какие кнопки внутри меня будут нажаты этими кнопками?

— Очень хорошо, — говорит надзирательша, распахивает люк и выбрасывает нашего коллегу в облака морали. — Испортил все утро! — Она отряхивает руки и, качая головой, отправляется в свой кабинет, но снова оборачивается: — Гарольд, возьмешь на себя ничейные кнопки?

Гарольд кивает и опускается на свое место. Нажимает комбинации несколько раз подряд и роняет бомбу — кто знает куда, на что, на кого.

— Не смотри на меня так, — говорит он, но никто на него не смотрит.

Мы все смотрим на люк, который уже закрыт, зато наши рты подобны ему, только все еще распахнуты; мы думаем о том, как же легко туда попасть, в отличие от наших ртов, куда не попадает ничего.

Я думаю об упавшем временном, который, словно бомба, прошел через люк и летит вниз, и у меня возникает идея, своего рода план дирижабля, который может взорваться, если я не буду осторожна.

Ожерелье опять горит на моей шее.

— Что-то намечается, да? — спрашивает Председатель, устроившись на краю моей койки с горстью фисташек в руке.

— Как всегда, — отвечаю я, радуясь при виде знакомого лица.

— Никогда не думал, что попаду на небеса, но сейчас я почти на них! — заявляет он, выглядывая из окна дирижабля. — Кто же теперь человек города? Скорее, человек над городом!

— Если бы вы хотели найти определенную комбинацию кнопок, — спрашиваю я Председателя, — например, код к сбрасыванию бомбы, где бы вы стали это искать?

— Где бы стал искать? — переспрашивает он и в тот же миг исчезает.

И ответ на вопрос словно влезает из кулона прямиком в мою голову.

Когда все на борту засыпают, я копаюсь в столе надзирательши и нахожу ее кожаный ежедневник. Он выглядит в точности как мой. Может, надзирательша тоже тут временный работник? В ежедневнике есть комбинации кнопок для всех мест в городе, в море, в мире и за его пределами. Долгота и широта для всего, что я люблю.

Главное — выбрать правильный угол и попасть бомбой в тюрьму так, чтобы не навредить заключенным и их охранникам. Если я все правильно сделаю, то позволю им сбежать. Подарю немного свободы Карлу.

Это пятая кнопка, затем семнадцатую кнопку нажать и подержать девять секунд и потом трижды коротко нажать на кнопку номер шесть.

Но сирена начинает орать быстрее, чем я успеваю нажать все нужные кнопки.

— О чем ты только думала? — спрашивает Гарольд, оттаскивая меня от кнопок. — Ты же знаешь, к чему приводит неподчинение!

— Гарольд, подчинение не приводит к стабильности. — Стоит мне произнести это вслух, как я понимаю, что так и есть. В горле встает ком, и меня несет: — Я хочу твердо стоять на земле, всегда. Я хочу быть обычным человеком, с местом, где ему место. Как я могу достичь стабильности, если не пройду через облака морали?

Гарольд улыбается:

— Вот она, та ракушка, которую я знаю, — говорит он, но я понятия не имею, какой ракушкой я была и какой стала. Что он знает обо мне? Да что вообще знает обо мне хоть кто-нибудь? Вот в чем суть.

— Ты! — говорит надзирательша, подбегая к нам. — О чем ты только думала?

— Я думала не так, как все.

— Кто сказал, что тебе можно думать не так, как все?

— Никто.

— И кто этот никто?

— Совершенно никто. Не вы.

— Вот именно. — Она начинает закипать. — Я не говорила тебе думать. Я вообще ничего не говорила! Как это все может работать без меня? Без меня? — теперь она буквально орет.

Остальные беглые временные тихо сидят за своими кнопками.

— Ты думаешь, можешь нажимать на все кнопки, на какие тебе вздумается? — орет она и вдруг резко нажимает на несколько кнопок разом, роняя бомбы повсюду.

— Это точно необходимо? — почти беззвучно спрашивает Гарольд.

— О, это необходимо. Еще как необходимо. Я доказываю свою правоту!

Надзирательша теряет контроль. Она отталкивает Гарольда, который стоит у нее на пути, и идет прямо ко мне.

— Спасибо за возможность, — говорю я, — но пришло время мне сделать заявление.

Я открываю люк.

Я вспоминаю прогулку по доске.

Я вспоминаю, как падать, и я прыгаю.

Облака летят мне навстречу и проносятся мимо, словно это небо движется, пока я зависаю в неподвижности. Все быстрее и быстрее, я чувствую, как мир стремительно летит мне навстречу, смертельный, как бетонное покрытие.

Председатель все же достаточно умен: предложил мне взять парашют, и когда я в нужный момент дергаю кольцо, он раскрывается у меня спиной.

Теперь меня несет ветер. Где-то там, внизу, все бурлит. Припадочная надзирательша посбрасывала бомбы здесь и там, везде. Вот убийственная хижина — исчезла. Вот банк — разнесен по кирпичику. С такой высоты сейф кажется совсем маленьким, словно игрушечным, он раскололся и открылся. Я вижу совсем крохотную игрушечную версию Лоретты, она в маске и полной готовности загружает мешки с деньгами в мешки покрупнее.

— Лоретта! — кричу я.

Может, дело в высоте или недостатке кислорода, но Лоретта смотрит вверх и машет мне рукой.

— О, милая! Куда ты теперь? — спрашивает она.

— Понятия не имею! — отвечаю я.

Лоретта истово кивает. Я дважды беглянка, дважды сбежавшая беглянка.

— Удачи тебе всегда! — говорит она и машет мне всей рукой, от плеча до кончиков пальцев.

Я пролетаю вдоль зданий, высоких, до самого неба. Вдоль окон, сквозь которые смотрят люди, смотрят на меня, смотрят на то, как рушится город. Я лечу сквозь окна, сквозь другие окна, сквозь двери, обрамленные комнатными растениями и кожаной мебелью. Переговорки, переговорки, переговорки.

Вот и тюрьма — я достигла своей цели. Ворота открыты нараспашку, заключенные выбегают оттуда и несутся в лес, через мост, в город. Я вижу приятеля Карла, бегущего в сторону холмов. Вижу Карла, стоящего у покореженной ограды, его глаза блестят, когда он узнает меня. Опять все дело в высоте.

— Эй, дружище! — кричу я в его сторону.

Он не отвечает. Может, я говорю сама с собой? Я все еще чертовски высоко.

— Эй, дружище! — повторяю я.

— Ты мне не дружище, — говорит он, — ты не мой дружище.

— Карл! Я сделала это для тебя! Ради любви и одиночества!

— Одиночества? Что ты знаешь об одиночестве? Ты оставила меня здесь гнить в одиночестве.

Чем ближе парашют подносит меня к Карлу, тем дальше он кажется. Я не могу противиться нарастающей во мне злости на него и на то, как он благодарит меня за мою тяжелую работу и за верность. Я поражаюсь тому, что, оказывается, ожидала большего, гораздо большего, чем мне обещали, большего, чем что-то временное. И понимаю, как же это глупо — ожидать хоть чего-то.

— Мы лучше проводим время, — кричу я, — когда делаем это вместе.

Карл бросает на меня последний взгляд, а затем бежит вместе с другими заключенными. Не оглядываясь.

Я вижу, как они все бегут, минуют город, мы все беглецы.

Мой парашют парит над дырой в земле, возможно, это воронка от бомбы, я продолжаю спускаться, мое сердце разбито, я опускаюсь все ниже и ниже, к самому центру земли — я надеюсь. Но парашют опадает, и я остаюсь на дне этой дыры, в которой обнаруживается тайный туннель.

Я ползу по нему, словно мышь, пачкая локти в земле. Туннель расширяется и сужается, расширяется и сжимается, и вновь расширяется, чтобы пролить тонкие струйки света, озаряющие мой путь.

Я ползу.

Из небожительницы я стала подземной тварью.

Туннель мягкий и мокрый. Земля забивается под ногти. Превращает ли земля под ногтями ногти в когти? Затем появляются камни, затем я поворачиваю направо и земля меняется, под коленями хлюпают сточные воды с разводами масла и мусором, бесконечные пещеры со следами других коленей и других когтей, с другим уже запахом, нет, вонью, и я понимаю, что все, что это обходной путь, фальшивый туннель, туннельный синдром, это полое изнутри тело, а не настоящий туннель; возможно, это тупик, и что я тогда буду делать, куда я пойду, как выживу, особенно если погаснет свет?

Свет гаснет.

В этой полной тьме я совершенно спокойна и даже почти счастлива. Я чувствую парящую радость мира без стен, без тела, без дней, без единой называемой вещи. Я чувствую свое лицо и не знаю, где оно находится относительно солнца. Это отсутствие перспективы почему-то вселяет в меня надежду. Я — это семя, что еще не взошло. Кажется, я даже улыбаюсь. Кажется, я даже сплю.

Время движется и не движется. Тьма создает расписание для иллюзии движения, иллюзии замирания, может, назад, а может, вперед, карты учета времени пробивают и распробивают назад. Путешествие во времени — мой новейший навык, в кротовой норе, в грязи и дерьме, среди червей, в тишине я держусь земной компании.

Думаю, я даже сплю, потом просыпаюсь и сплю еще немного.

Возможно, проходят минуты, возможно — месяцы.

Прямо над моей головой, а может, прямо из-под меня появляется рука, хватает за воротник и дергает, пока колени не отвечают, пока мои сведенные судорогой конечности не распрямляются и я не понимаю, что теперь могу стоять прямо. Я встряхиваюсь. Стряхиваю животное, которым стала, вытягиваю позвоночник, пока не выпрямляюсь совсем и не начинаю идти, пошаркивая, едва переставляя ноги. Рука расправляет мне плечи, поднимает запястье, чтобы я взялась за перила лестницы, и, держась почти надежно, с небольшой помощью со стороны, я поднимаю ногу и подбородок. Я забираюсь в пещеру ведьмы.

Бумажная работа

— Фактически я не ведьма, — говорит она, — предпочитаю называться директором листовок.

Она протягивает мне визитную карточку и говорит:

— Вот, возьми еще одну.

Для руководителя она слишком молода, измотана, смешлива, и волосы у нее сияют, как поток благотворительных вложений.

Она дает мне стопку листовок для изучения. На них больно смотреть, они жгут руки. На пальцах остаются тонкие порезы, и я невольно задумываюсь: есть ли у них зубы? Может, они заколдованы?

— Больно, — говорю я.

— Листовки могут причинять боль, — отвечает она, поглаживая одну жестким, узловатым пальцем. — Мы делаем больно друг другу. Мы нужны друг другу. — Нос у нее точеный — прямой и тонкий.

— Я ищу новое назначение, — говорю я и злюсь сама на себя.

Даже без Фаррен я мечусь от работы к работе. Стабильность избегает меня, и я ничего не могу с этим сделать. Вижу работу и просто не могу за нее не взяться.

— Думаю, мне не помешают еще одни руки, — говорит она. — В эти дни нужно разнести довольно много информации. Убийцы на свободе. Бомбы в небе. Опасные времена!

Пещера сырая и холодная, и она здесь совсем одна, директор листовок с листовками на столе, плесенью на стенах, влажной, темной, страшной, и я представляю, что ее легкие заполнены этой же плесенью. Я чувствую ее одиночество, точно сталактит, вырастающий у меня во рту. Она складывает новые листовки, ярко-розовые и зеленовато-желтые, и ее пальцы сплошь покрыты ожогами и порезами.

— Где мы? — спрашиваю я.

— Это коридор для магии печатных изданий фирмы.

Она ведет меня ко входу в пещеру и указывает на улицу. Выглядит как обычная улица.

— Доставка прямо к двери, — говорит она. — Ты же знаешь, что такое учеба на практике, правда? Вот твоя форма.

Она накидывает мне на плечи какое-то пончо со множеством карманов, чтобы носить множество листовок. Улыбается.

— Не составите мне компанию на первый раз? — спрашиваю я, предполагая, что мне нужно, чтоб кто-то присматривал за мной.

— Нет, — смеется она, — я не могу все оставить.

— Да, простите.

— Не позволяй мне уходить, — выдыхает она, внезапно хватая меня за руку, — и не возвращайся, пока каждая листовка не найдет свой дом.

— Каждая листовка?

— Необходимо, — говорит она, — раздать их все до одной. Если ты не раздашь все листовки, случится страшное.

— Что именно?

— О, это не важно!

И я отправляюсь в мир с назначением, на которое сама себя назначила.

И вот она я, обивательница порогов. Вот она я, разносчица листовок. Узнаете этого мужчину? Знаете, как защитить себя в случае нападения? Вы что-нибудь видели или что-то говорили?

— Не важно, что ты предлагаешь, — со смехом произносит директор листовок, — не важно, что говоришь. Главное, что они берут твои листовки.

И вот она я, пришла обивать ваш порог. Пожалуйста, возьмите эту листовку, и, пожалуйста, вот это вот все. Директор просит всегда добавлять слово «пожалуйста».

— Это звучит складно и в разы увеличивает шанс, что листовку возьмут, — говорит она.

Пожалуйста, можно я займу немного вашего времени, сложенного, спрессованного в недели, как моя еженедельная листовка? Можно я немного расскажу вам о том, что мы делаем? Можно передать вам жалобу на шум от соседей? Можно я расскажу вам о будущем? В будущем вы возьмете листовку. Можно я сложу листовку гармошкой и сыграю вам песню? Можно я сложу ее веером и помашу вам на лицо? Можно я суну ее вам в карман, пока вы не видите, суну карман в стирку, закопаю листовку в специальный грунт и потом восстановлю ее по кусочкам? Хотите купить печенье? Что ж, как и мы все.

Для начала, сколько людей живет в вашем доме и хотите ли вы поддержать наше дело? Купите ли вы немного цитрусовых? Ознакомитесь ли с нашим исследованием? Примете ли во внимание числа? Продолжите ли игнорировать факты? Когда вы займете четкую позицию? Почему бы вам не присесть? Интересуют ли вас книги?

Вот она я, чтобы просить, чтобы стучаться в ваши сердца, дергать вас за рукав, и, сэр, не найдется ли у вас минутки обсудить ваши жизненные цели? Состояние экономики? Состояние независимости отдельных государств? Состояние волос? А состояние приливов и отливов? Режим прекращения огня, огонь в лесах и новый, огненный, вкус крендельков? Интерпретацию сегодняшних газетных заголовков? Истории о том, как мир рухнет — как мир зародился — что это вообще за мир такой — или, может, ту самую команду, которая играет в ту самую спортивную игру? Что скажете об окружающей среде? Экономике? Ванной? К слову, могу ли я воспользоваться вашей? А вы любите комедии?

Не хотите ли изучить список винтажных сувениров, с которыми вы играли в детстве? Списочек конфеточек, которые вы ели, когда были ребенком? Историю вашего внутреннего ребенка? Историю о ребенке в ванне? Историю ребенка выдры и ребенка жирафа и их невероятной дружбы?

— Можете просто пропустить все истории и дать мне листовку? — говорит один человек.

Я с радостью даю ему листовку, и он кладет ее на стопку других листовок от других компаний, на удобный столик для листовок в прихожей его дома, своеобразная эдикула, куда он прячет свои печатные тайны.

— Для листовок, — говорит он, указывая на стол, — для вырезок, — он указывает снова, — и для всего мимолетного.

Я стою на углу и раздаю листовки, поток их не иссякает; на ходу, почти рефлекторно прохожие хватают мои бумажки, от мелких порезов их ладони краснеют, они бегут дальше, а сверху, с небес, с высоты дирижабля видно, как листовки разбегаются, расползаются по улицам, точно конфетти с острыми краями, рассекающие город вопросами и любопытством.

Я возвращаюсь в пещеру совершенно пустая.

— Вот это да, — восхищается директор, наполняя мой бокал, — а теперь коктейли!

На щеках у нее россыпь веснушек, ниже — мягкая линия улыбок, и платит она мне комком смятой налички.

— Мы также хотим предложить тебе уникальную возможность вложить часть своего заработка в дальнейшее производство листовок.

Я принимаю эту честь.

Утром листовок больше, но сперва директор напоминает, что я должна раздать их все до единой.

— Мы не можем рисковать, чтобы какая-нибудь случайная листовка вернулась в эту пещеру.

Затем от двери до двери, дальше по тротуару, через квартал и весь город, с пончо, полным листовок. Мелкий дождь, прошивающий день. Через глухие переулки, по односторонним улочкам, узким улочкам, мимо позвонков угловых магазинов, скрепляющих собой весь скелет города. Листовка для человека, пекущего горячие панини.

Могу ли я заинтересовать вас листовкой о ваших правах? Могу ли я заинтересовать вас листовкой о моих правах? А что скажете насчет ограничений? А направлений? Могу ли я предложить вам листовку с изображением вашего тела, чтобы рассказать вам о вашем теле, дать инструкции по применению вашего тела, написанные кем-то другим?

Пожалуйста, мэм, возьмите листовку. Возьмите в руку, утащите за дверь, отложите в сторону. Забудьте о ней на год, затем вспомните и найдите в ящике, забитом меню кафешек навынос и старыми списками дел. Попробуйте прочитать листовку, попробуйте прикоснуться к ней. «Ой, — скажете вы, — мне сейчас не до этого! — скажете вы. — Как же больно, мамочки!» Отложите листовку обратно в ящик, задвиньте ящик посильнее, пометьте на ящике: «Важное», повторите все это через год, с новой стрижкой, в новом доме, с новым мужем, новой стрижкой, новой машиной, новым мужем, пока листовка не поникнет под весом других листовок, почти выполненных дел, в ящике с документами, которые давно стоит рассортировать, ящике с документами, которые давно следует уничтожить. Затем наконец уничтожьте и эту листовку, потому что выбросить ее вы не сможете никогда, ни за что, потому что вы выбрасываете только то, что бесполезно. И хотя вы совсем не уверены в ее пользе, но просто знаете, что листовка полезна. Знаете, что она важна. Вы чувствовали, как она трудилась над вашей жизнью, священный труд в тишине, жизнь, созданная листовкой. И хотя вы не знаете, как так получается, вы уверены, что этот клочок бумаги как-то меняет вашу жизнь, этот клочок бумаги причиняет боль, режет вам пальцы, не делает больше ничего, только напоминает вам о чем-то (о чем?), о каком-то месте (о каком?), о вашем первом муже, который сидел на диване в тот день, когда листовка впервые попала к вам в руки. Она бесполезна, разве что убеждает вас снова и снова в собственной необходимости, разве что вы ею воспользуетесь, разве что освободите ее, освободите саму себя когда-нибудь.

— Могу я взять две? — спрашивает женщина.

— Нет, — отвечаю я.

Я возвращаюсь в пещеру, мои пальцы покрыты рубцами, у меня больше нет ни одной листовки.

— Отлично поработала, — говорит директор листовок.

Есть работа, которую нельзя сделать хорошо или плохо. Ее можно просто сделать или не сделать. Не существует такой шкалы для измерения успеха в работе, которой я занимаюсь, так что эта похвала бессмысленна, и я игнорирую ее.

Она спрашивает:

— Согласна на ночную смену?

— Разумеется, — отвечаю я и вновь отправляюсь на улицы раздавать листовки с лицом Карла; чернила, которыми оно напечатано, густо пачкают руки. «Беглец», — написано на листовке.

Я возвращаюсь в пещеру в своем пончо с пустыми карманами, насвистывая мелодию разносчика листовок. Директор плачет, и пещера всасывает ее всхлипы, но возвращает рычание. На волосы ее так падает свет, что они похожи на чешую.

— Боже, ты вернулась, — говорит она, рычание затихает, локоны разливаются по плечам водопадом, никакой больше чешуи. — Мои листовки! Мои бедные листовки, — говорит она, — совсем одни в этом большом мире.

— А разве не там они и должны быть?

— Там ошибка, — говорит она, — всего одна маленькая ошибочка, мы напечатали не те листовки. Взяли не тот цвет! Не тот шрифт! Да еще и с опечаткой.

— Ясно, — говорю я и вешаю пончо у входа в пещеру.

— Ты должна вернуть те листовки, все до одной.

— Просто забрать их?

— Забрать. — Она откашливается, вытирает нос. — Помни, правила те же. Если ты не вернешь все листовки до единой, случатся страшные вещи. О, мои бедные листовки!

Я набрасываю пончо на плечи и разворачиваюсь, чтобы в обратном порядке повторить свой путь. Пожалуйста, могу я забрать эту листовку? Пожалуйста, могу я забрать ее обратно в мою пещеру? Где-то мне везет больше, где-то меньше. Одна женщина уже выкинула свою листовку, и я нахожу ее в мусорке у порога.

Мужчина обнаруживает листовку, засунутую под дверной коврик.

— Ой, заберите! — говорит он, пихая ее мне, словно та обжигает ему руки.

Женщина подложила листовку подо что-то.

— Блин! — вскрикивает она и бросает ее мне в лицо, словно та обжигающе ледяная.

— Держите, — говорит семья, снимая листовку с холодильника из-под магнита и засовывая в мой карман.

Если я даю листовку, а потом забираю ту же самую листовку, значит ли это, что весь опыт уничтожен? Что мне делать с изящной простотой этого исправления, исправления, которое уничтожает и меня? Я решаю оставить небольшое напоминание в мире, несколько не возвращенных, не искомых листовок. Я знаю, что меня предупреждали так не делать, но не выношу задания, которые нужно вначале выполнять, а потом развыполнять обратно. Потому что, в конце концов, кто я такая после этого?

Я возвращаюсь в пещеру с карманами, не совсем забитыми листовками, нескольких не хватает. Стены в пещере покрыты плесенью, директор не замечает моего возвращения. Но я ясно вижу ее. У нее хвост, гладкая, даже на вид твердая шкура покрывает лицо директора. Улыбка стала гримасой недовольства и рыка, глубокие складки вокруг рта выпускают на свободу потоки огня. Точнее, не совсем огня, а чего-то похожего на огонь, чего-то родственного ему, какого-то голубоватого жара с золотыми вкраплениями, с волшебным сиянием вытекающего изо рта прямо на стопки свежих листовок.

— Эм-м, — удается мне выдавить из себя.

Она оборачивается ко мне, и я вижу, как морщится ее лицо, точно влажный корнеплод, из которого делают смузи, что-то, честно говоря, прекрасное.

— Что? — рьгчит она, протягивая мне новую стопку свежеотпечатанных листовок. — Держи. Опечатка исправлена. Пока тебя не было, я все исправила.

— Хорошо. А еще что-то случилось… пока меня не было?

Ей требуется минута, чтобы заметить чешую, хвост, как он закручивается и оборачивается вокруг ее лица, глаза ее раскрываются еще шире.

— Я смотрю, ты вернула не все листовки, — рычит она, и с каждым словом рычание становится все громче.

— Но я вернула большинство!

— Я предупреждала тебя, — рычит она все сильнее, и я вижу ее зубы, размером с мой кулак, — что может случиться страшное.

Директор вытягивается на задних лапах, раскрывает за спиной крылья. И вылетает из пещеры в открытый мир. Я выпустила ее на свободу, хотя именно этого и не должна была делать.

Я раскладываю по карманам листовки и свои вещи.

Теперь я провожу время с листовками. Мне кажется, если я буду и дальше раздавать их, смогу вернуть директора обратно в ее пещеру. Я отправляюсь на улицу, на которой еще никогда не была, и гордо раздаю там листовки. Я поворачиваю на следующую улицу и засовываю листовки в щели почтовых ящиков, в дверные проемы. Иногда я нажимаю на кнопки звонков — оказывается, одиночество не так уж и ужасно. Я замечаю росток скуки, скрывшийся в моем сознании, и хочу вырвать его. Я вытягиваю его и вытягиваю, пока не начинает идти кровь. В другие времена скука расцветает в моей груди ярко-синей электрической нитью, пустым расписа-ниєм, дивным свежим снегом. Скука листовок проводит проверку моих ожиданий, упаковывает мою бродячую жизнь в один простой, скучный документ, в котором есть странный, но складный смысл.

Следующая улица кажется знакомой. Я стою посреди дороги и чувствую другую версию себя, стоящую на этом же самом месте. Я бывала здесь раньше? Я несу свои листовки к двери ближайшего дома, дивного маленького домика, с кустами гортензии, обрамляющими вход, и тепло светящимися окнами. Женщина с прелестными золотыми часиками открывает на стук, ее челка убрана со лба и закреплена тонкой серебряной заколкой.

Анна.

Дом Анны, элегантный дом на дереве, полный теплых запахов и мягких прикосновений. Отполированные до блеска полы. Маленькое зеркальце, посверкивающее над кухонным шкафом. Гобелен с веселым сюжетом, висящий в углу, над креслом, заваленным разнообразным хламом. Ясные, хрустящие голоса курантов, доносящиеся из-за окна, подсчитывающие своим колокольным перезвоном математику вечерних ветров. Нотки лимона, масла и меда, кипящих жидкостей и печеных овощей, накрытых, затем, позже, раскрытых, подрумянившихся, хрустящих, случайно подгоревших, соскобленных с противня и запросто замененных другими, толстыми и свежими, только что извлеченными из холодильника. Фамильные ветви томатов на разделочной доске и фамильное древо на фартуке. Вся сцена сияет в наполненных слезами глазах. Анна обнимает меня кашемировыми руками, прижимает к груди, втягивает в свое гнездо, используя объятие, точно лассо, чтобы затащить меня в дом.

— Этот дом, — говорит Анна, раскрывая кашемировые объятия, — мой дом. Я хозяйка этого дома.

Все мое лицо дрожит, и я ничего не могу сделать, чтобы это остановить. Ох, Анна, это все, что я хочу сказать.

— Возьмете листовку? — Это все, что мне сказать удается.

Она выглядит растерянной.

— Да, конечно, — вежливо говорит она.

Протягивает руку, но я не позволяю листовке коснуться ее, этих аккуратных, ухоженных ногтей, этих элегантных колец и золотых часов, которые все еще блестят на ее запястье спустя столько лет.

— Вот, это для вас, — говорю я и опускаю листовку в корзину для листовок у двери.

У Анны есть корзинки всех форм, всех размеров, практически для любого содержимого. Она смотрит на мои грязные краденые сапоги, и я понимаю, что мне надо их снять и положить в корзину. Они уже легко поддаются мне, наконец-то разносились.

— Хочешь воды? — спрашивает Анна.

Ничего из того, что мы делали раньше, больше не имеет смысла, но я думаю, мы обе все еще пьем воду. Мы пьем воду стоя рядышком, наши тела полны жидкостей, крови и кислоты, им нужна вода, нужен кофе, иногда даже алкоголь. Не хочу ли я присесть, интересуется Анна. Конечно, я соглашаюсь, и теперь мы, две женщины, бывшие девочки, сидим рядом. Я понимаю, что мы никогда не сидели вот так, под крышей, в доме, вместе. Всегда сидели посреди проезжей части, на подъездной дорожке, на тропинке, на тротуаре, на перекрестке, на стыке магистралей и федеральных автострад, по которым однажды отправились в путь.

— Это было так давно, прошло уже столько времени, — говорит Анна.

— Да и было ли?

— Конечно. Но я всегда тебя узнаю.

— И я тебя.

— Этот лоб! — говорит она, и я не понимаю, о чем она. Анна делает глоток воды, ее молчание похоже на пытку, и она произносит: — Ты приехала в отпуск? К кому-то в гости?

— Я ищу новое назначение. А ты?

— А я здесь живу, — говорит она, растерянно указывая на комнату. — Помнишь?

— В смысле, какое у тебя сейчас назначение?

— Меня уже не назначают. Больше не назначают. — Да?

— Я пересела с того старого фургона доставки на другой фургон доставки, потом на автобус, на поезд через всю страну, и когда вернулась, обрела стабильность. И настоящую работу. Работу мечты! — Она прижимает руки к подбородку и зажмуривается, словно принцесса, чье желание исполнилось.

— Постоянную работу?

— Ага. — Кажется, она разочарована тем, что я не радуюсь. — Ну, знаешь, вполне обычная работа. — Она выдавливает слово «обычная» так, словно закатывает глаза.

Я забираюсь на диван с ногами, поджимаю их под себя, но, может, это слишком неформально? Дырки на моих носках сверкают, и я медленно опускаю ноги обратно на пол.

— И какова она? — спрашиваю я, пытаясь не заплакать. — Стабильность?

— О, знаешь, это непросто описать. Может, как вьюнок, опутавший ноги? Или нет. Может, как радуга-пружинка, которая перетекает из ладони в ладонь? Нет, это тоже не подходит. Знаешь, у каждого свое. Но, видимо, не для каждого.

— Не для каждого, — повторяю я, как будто показываю застарелый шрам.

— Я не это имела в виду! — восклицает она. — Не бойся. Когда ты что-то знаешь, просто знаешь это — и всё!

Я надеюсь, что она не скажет того, что все-таки говорит.

— Иногда такие вещи случаются, когда ты их совсем не ждешь, — улыбается Анна.

— Где ты работаешь? — спрашиваю я, едва дыша, стараясь сменить тему. — Где твоя постоянная работа?

— В банке, — говорит Анна, закутываясь в кашемир. Теперь она — кашемир в кашемире.

— В котором?

— У них там все так запутано, — говорит она, — но, строго между нами, вообще-то, это один и тот же банк. Просто один банк. Все эти ограбления мало на что влияют.

Я все еще помню Лоретту, режущую, толкающую, захлопывающую сейф, кровь, собирающуюся на полу.

— Тебя когда-нибудь, случаем, не назначали убирать банк? — спрашиваю я.

— Боже, ты такая смешная, — говорит Анна и глотает воду, словно та вдруг наполнилась ядом. — Мне никогда не нужно ничего убирать, даже собственный дом.

— Ясно.

— Мы должны заботиться о себе, знаешь ли! — провозглашает Анна. — Особенно сейчас, со всеми этими бомбежками и сбежавшими преступниками. И я слышала что-то о диком чудовище, похожем на дракона. Что вообще такое — жизнь? — Она качает головой, затем смеется. Настоящим, счастливым смехом.

Меня сотрясает дрожь, но почему? Я расстроена? Мне холодно? Я в безопасности? Мне страшно?

— Да ты вся трясешься! — говорит Анна и оборачивает меня краем своей кашемировой накидки, действительно только самым краешком с бахромой. Мы секунду сидим так, одновременно удобно и не очень, губы Анны сложились, и на ее лице появилась гримаса, которую я не могу расшифровать. Когда мы были маленькими, за каждой дверью скрывалась тайна. Каждая тайна скрывала жемчужину. Мы находили комнаты, сокрытые в других комнатах, находили чьи-то останки, сокрытые под холмиками земли. Мы с восторгом странствовали по всем поверхностям и всегда что-то находили. А теперь Анна забрала все тайны себе, накинув их на плечи, словно безразмерный свитер. Я кое о чем догадываюсь: повзрослеть — значит не разгадывать загадки, а превратиться в одну из них.

Круглый голос прыгает вниз по ступенькам, как веселый звонкий мячик. Конечно, Анна знает его, потому что кричит в ответ:

— Минутку, малыш!

Она вся вытягивается, расправляет плечи, вскидывает голову.

— Мы хотели посмотреть фильм, — говорит она, и я впервые замечаю два бокала и две тарелки. Две салфетки. Два пульта, еще два — на полке и еще один на керамической тарелке.

— Так много пультов.

— Ну да. Мы все время забываем, на какой из них зачем нужно нажимать. Никогда не могу нормально настроить громкость! — Она поджимает ноги под себя и, кажется, предлагает сделать то же самое и мне. Она откидывается на спинку дивана и протяжно зевает, и я думаю, может, Анне скучно?

— Тебе нужно остаться, — говорит Анна, зевая снова, и последнее слово из-за этого звучит как «стать-ся», и тут я понимаю. Выход — здесь. Здесь, в этом неясном, подавленном зевотой слове, точно тайная дверь.

— Нет-нет, я уже пойду.

— Может быть, все-таки составишь нам компанию? Почему ты не хочешь стать-ся? Ты же только пришла.

— Я его уже смотрела. На самом грандиозном экране. — Я указываю на телевизор, где стоят на паузе вступительные титры. Я узнаю тот самый фильм, который демонстрировал капитан пиратов в рамках свой придуманной ретроспективы. — Его показывали нам через проектор, — говорю я.

— Здорово! Как в уличном кинотеатре?

— Да, как в уличном кинотеатре.

— Круто. Но мы можем посмотреть что-нибудь еще. Мы можем посмотреть что угодно. Или ничего. Стань-ся.

— Окей. Хорошо, может, я останусь.

Анна довольна. Она прячет свои кашемировые рукава в кашемировый кардиган под кашемировой накидкой. Кашемир в кашемире под кашемиром — точно кокон: она каждый день заворачивается в него, готовясь к принятию любви. Затем она протягивает руки, точно две параллельные линии, и берет меня за плечи. Вначале мне кажется, это жест симпатии. Но, если посмотреть, поза эта весьма двусмысленна: так можно держать кого-то близкого и так можно создавать расстояние, отдаляться. А затем она, как будто чего-то испугавшись, отступает на кухню и возвращается оттуда с сыром на доске.

Круглый голос вновь, как мячик, прыгает вниз по лестнице. Кажется, я слышу имя Анна или что-то вроде того.

— Мне надо на секунду подняться наверх в спальню, — говорит она с кубиком сыра во рту. — Подождешь минутку? Я ненадолго.

— Подожду, Анна, — говорю я.

— Не могу поверить, что ты и правда здесь, говорит она, и я знаю, что это искренне.

Она смотрит на нож для сыра на кухонном столе. Выдвигает ящик возле раковины, затем задвигает ящик, затем выдвигает снова и снова закрывает, открывает и закрывает. Глубоко, медленно выдыхает.

— Прости, старые привычки. — Она пожимает плечами и в последний раз открывает ящик, а потом широкими шагами поднимается по лестнице.

Я замираю на один удар сердца, затем забираю свои сапоги и ухожу. Призрак, снова отпущенный на свободу.

Такие моменты не для меня. Что-то во мне никак не сочетается с формой ее дома, ее жизни. Не подходит и подходить не будет. Я как будто бы выпираю наружу, точно сломанная кость, прорвавшая кожу. Может, все дело в деталях, в нюансах, в том, что они позволяют или запрещают мне, в том, что именно поэтому я считаю свою жизнь такой неполной и такой постоянной. Смогу ли я когда-нибудь обрести счастье и стабильность?

Я брожу по улицам, пока сумерки не опускаются на притихший город, и только лунный свет освещает мой путь.

В последний раз я видела Анну во сне. Последняя встреча с кем-то совсем не значит, что ты больше никогда не увидишься с этим человеком. Место, оставшееся от него, хранит его тепло, глаза помнят его лицо. В том сне Анна идет ко мне через парк, одетая в кашемировый комбинезон. Она как будто бы смотрит на меня, но когда подходит ближе, я понимаю, что взгляд ее направлен мимо, сквозь, дальше. Я понимаю, что это даже не Анна.

— Анна?

— Кто такая Анна, — говорит она и продолжает идти.

— Ты знаешь эту девушку? — спрашивает Председатель. Мое ожерелье обжигает шею даже во сне, Председатель прогуливается рядом.

— Уже нет, — отвечаю я, мы соединяем руки и ныряем в телефонный звонок, четко удерживаясь на линии.

Я удерживаю линию для своего самого любимого парня, стоя у телефона в глубине бара на другом конце города. Я с тоской вспоминаю бар дома, и своих парней, и их любимые напитки: тут, в этом баре, их не продают. Я даже не могу толком открыть здесь счет на их имя. Мой самый любимый парень сохраняет верность тыквенным специям в это время года — он добавляет их в коктейли, в кофе, в отношения. Единоличный сбор урожая в преддверии наступающих холодов.

— Алло? — спрашивает он спокойно и даже прохладно.

— Это я, — говорю я.

— Я? — спрашивает он, но спохватывается: — Да, точно. Привет, ты.

— Всё в порядке?

— И даже лучше, — отвечает он. — Подожди. — Трубка булькает. — Вот. Теперь ты на громкой связи.

— Привет всем! — говорю я, но в ответ доносится только беспокойная тишина, бормотание и обрывки фраз.

— Может, нам стоит пригласить ее? — шепчет один, вероятно, мой самый гуляка-парень, который всегда беспокоится, как бы поучтивее разбить мне сердце.

— Это слишком традиционно, — говорит мой самый рачительный парень, — только если потянем цену.

— И какой у нас протокол? — интересуется мой парень-риелтор.

— Погоди, мы же еще не выбрали место! — отвечает другой голос.

— Хотите пригласить меня куда-то? — спрашиваю я. — И куда?

— На свадьбу! — отвечает мой самый честный парень.

Я слышу, как остальные парни стонут: «Взял и все испортил», «Отлично сработано, братан», «Обязательно все выбалтывать?».

— Прошу прощения?

— Мы женимся, — отвечает мой самый высокий парень.

— Все? Вы все женитесь?

— Не одновременно, но когда-нибудь в этой жизни точно женимся все, — отвечает аналитик пищевых систем. — Я, разумеется, испеку торт.

— Торты, много тортов! — говорит мой самый накофеиненный парень. — Кофейный с шоколадной глазурью.

— Я не понимаю.

— Я женюсь первым, — говорит мой парень-агностик.

— А я — через два года после тебя, — говорит мой парень — страховой агент. — Под конец жизни уж рисковать как-то не хочется.

— В середине жизни! — кричит мой самый спортивный парень, и ему вторят крики, вопли и возгласы одобрения.

— Мне назначили разлучение, — говорит мой самый рукастый парень. — Я могу разобраться с чем угодно, даже с браком.

— Но на ком? На ком вы женитесь?

В глубине квартиры — я же знаю, что они остаются, тусуются, отдыхают, как всегда, в моей квартире, в хатке, — в глубине их оккупации, их напора и силы я слышу некий сгусток энергии. Смешок. Запинку. Пузырьки шампанского. Легкий стук ногтей по столу, хихиканье.

— Привет, звезда моя, — говорит Фаррен. Ее голос бьет мне в голову и едва не сбивает с ног.

— Фаррен?

— Не удивляйся так. Как говорят в агентстве: с глаз долой — из сердца вон. Кстати, — добавляет она, — мне нравится твоя ручная ящерица!

— Когда ты не вернулась, — говорит мой самый любимый парень, — мы попросили Фаррен найти нам замену.

— Им не пришлось долго искать. Мне кажется, я отлично подхожу на это место! — говорит Фаррен, и я слышу, как парни смеются с ней вместе.

Я тоже смеюсь, рефлекторно, потому что чувствую себя абсолютным изгоем. С отвращением я давлюсь смехом. Я выкашливаю его в свой кулак. Я кричу от боли и ужаса. Голоса моих парней кружат и переплетаются до полной неразличимости.

— Мы будем мужьями! — радуются они.

— А затем, может, будем и отцами!

— А я буду тобой! — говорит Фаррен. Добрая, прекрасная Фаррен, которая умеет так хорошо заботиться о себе, что позаботилась и обо мне.

Они рассказали, что после некоторых раздумий Фаррен решила изгнать из квартиры моего парня-коуча. У него были проблемы с другими парнями, реальные проблемы, они постоянно сцеплялись, воевали и наезжали друг на друга, похищали друг у друга ночные свидания, но ведь если ты не можешь найти общий язык с теми, с кем живешь на одной территории, значит, ты вообще не способен жить с кем-либо парой или как там еще.

— Фаррен — лучший посредник в разрешении конфликтов, — говорит мой самый миролюбивый парень, — самый лучший. Кажется, я всерьез в нее влюбляюсь. Правда. Никогда не думал, что смогу испытать нечто подобное, да еще и так скоро.

— А что, — я пытаюсь подобрать слова, — вы не могли еще немного подождать?

— Подождать тебя? — спрашивает парень-риелтор.

— Вы не могли просто подождать еще немного?

— О, мы ждали, — говорит мой самый высокий парень, — мы были настоящей комнатой ожидания, полной ожидания тебя.

— Ты хоть знаешь, сколько тебя не было? — спрашивает мой парень — страховой агент, и в его голосе проскальзывает злость.

— Мы были верны тебе! — кричит мой самый честный парень, которого я никогда, ни разу не видела злым. — Мы только лизались друг с другом раза три, ну, может, четыре максимум.

Я представляю, как мои парни лежат вповалку на полу моей гостиной, а потом разом поворачиваются друг к другу и начинают лизаться.

— Да и в любом случае, — добавляет Фаррен, — что ты знаешь о верности? Ты то и дело бросаешь назначения. Ты не можешь удержаться на работе, чтобы спасти свою душу. Ты запарываешь назначения, словно в этом бескрайнем мире есть что-то более ценное, чем день, проведенный на работе.

— Это было всего лишь раз! Всего только раз!

— О, я тебя умоляю. Я знаю о твоих краденых сапогах. О дирижабле. Я даже знаю про ведьму. Кого ты хочешь обмануть, девочка?

— Фаррен, как ты могла так со мной поступить? Я не понимаю.

— Она боится потерять Фаррен или нас? — потрясенно кричит один из парней.

— Не обращайте на нее внимания, — пытается успокоить всех мой самый любимый парень, — тише, тише.

Я слышу, как они утешают друг друга, поддерживают друг друга этой ночью, предназначенной для празднования. Вот она я, все разрушившая сама. Вот она я.

— Я очень удивлюсь, — говорит мой самый любимый парень, — если она вообще знает наши имена.

Звонок обрывается.

В баре я трачу свой заработок на лучшую бутылку.

— Мальчишник! — говорю я бармену.

Поднимаю тост за их брак, за их будущее, за моих парней, чужих почти мужей, за полдники с ними и солнечные ожоги, за шеи, которые они позволяли мне гладить. За их обкусанные ногти, их нежные руки, усы и мышцы, за то, что держали мои ноги на своих коленях, чтобы мне было удобно. За то, как хотели меня и как сдерживались, чтоб не кончить, за их неуверенность, за то, как лениво потягивались по утрам и простыни прижимались к их коже, а подушки выскальзывали из-под голов, падали в необъятный космос между кроватью и стеной. Я вспоминаю, как встречала их в других барах, в ресторанах, на пробежках и на скамейках. Видела, как они поднимают тяжести и опаздывают. У нас были счастливые моменты и просто нормальные моменты. Мы вместе ходили на живые концерты. Нас приглашали на вечеринки на крышах небоскребов, на сбор фруктов, на всякие фестивали и даже на свадьбы. У нас были быстрые свидания и затяжные свидания, и просто отличные свидания. Мы все перезнакомились друг с другом. Они вошли в мою жизнь, точно эстафетная команда, неся и передавая палочку воскресных свиданий своими быстрыми руками, потными телами, и вот внезапным порывом их несет теперь дальше, вперед, прочь.

Я стучу каблуками краденых сапог по барному стулу в праздничном ритме. Если я верну их той тетке, у которой стащила, она прекратит попытки связаться со мной. А я не хочу, чтобы она их прекращала. Я жажду противоречия, которое добавляет мне в жизнь эта связь. Я поднимаю тост за женщину, живущую со своей обувью. Возможно, ее попросят узаконить их брак.

— С вас довольно, леди, — говорит бармен.

— Вот только этого не надо, а.

Я поднимаю тост за Фаррен и ее новообретенных любовников, за моих старых любовников. Я люблю их. Я скучаю по ним. Как же, черт побери, я скучаю по ним. Мне их не хватает! Я говорю бармену: мой Борис, мой Хуан, мой Хьюго, мой Клод, мой Рико, мой Роджер и Боб. За Пола X. и Пола Д. и даже Пола Р. За Стива и Самира, и Кена, за Давида и Голиафа, за Джека, за Джеффа, за Джерри, за них всех, за всех них, за каждого в отдельности.

«Первая Временная носила фетровую шляпу, — рассказывала бабушка. — У Первой Временной, знаешь ли, было отличное чувство стиля. Изысканное. Первая Временная собирала сумку в офис, а ее офисом был весь мир. Она собирала в сумку монеты, носовые платки, едуна непредвиденный случай, питьевую воду, книги в мягких обложках и паспорт для простоты передвижения. У нее были стрелки на чулках, и она знала, как от них избавиться. Она умела ругаться, как портовый грузчик, но делала это только в порту. Она умела бегать на каблуках! И могла добежать куда угодно. Она нигде надолго не задерживалась.

Когда-то, когда твоя мама была еще маленькой, я знала много временных. Я знала женщину, которая знала женщину, чья троюродная кузина по прабабушке знала женщину, которая была знакома с Первой Временной. Та ей не слишком нравилась. Но кто говорил, что она должна всем нравиться?

Каждую ночь Первая Временная загадывала желание, и желала она стабильности. Она хотела, чтобы стабильность наступила быстро и неожиданно, словно тонна кирпичей, словно рояль, падающий из окна ей на голову. Первая Временная загадывала желание каждую ночь, и кто я такая, чтобы говорить, сбылось ли оно? Это не того рода история на ночь, цыпленок.

Первая Временная была готова. В наши дни уже никто не бывает готов. Помни, твоя бабушка пыталась подготовить тебя к чему-то. К чему угодно. Помни, слушай свою маму. Твоя мама не была Первой Временной, но она — не последняя. Она кое-что кое о чем знает».

Домашняя работа

Я встречаю утро на задворках бара, возле мусорки, воняющей бухлом и склизкой от дождя. Надо мной склоняется лицо мальчика и закрывает солнце, точно низкое облако.

— Поговори со мной, — предлагает он, — вместо того, чтобы говорить с самой собой.

На вид ему не больше семи лет.

— Конечно, — говорю я. — Привет.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает он.

— Ищу работу.

Он не смеется надо мной, а вместо этого очень серьезно кивает. Протягивает руку, чтобы помочь мне сесть ровно.

— У меня есть для тебя временная работа, — говорит он. — Я тебе заплачу.

Я соглашаюсь пойти с ним к его дому и поработать его мамой. Выбрасываю сигареты в мусорку, наконец забывая этот старый, временный навык. Он ведет меня по аллее сквозь заросли деревьев, мимо тюрьмы, в глубь леса, к полянке, к небольшому кварталу домов, примыкающему к речке. Еце-то в процессе мы переходим улицу, и я понимаю, что он держит меня за руку.

В его квартире никого, да и все здание выглядит заброшенным. В пустых коридорах нет ничего, что могло бы поймать звуки, заглушить их, так что они отскакивают от стен, точно мячики для пинг-понга. Мышиный писк, треск проседающих опор, бумажно-тонкие стены, обклеенные обоями вкривь и вкось. В одном углу находится кухня, в другом — диван. Под ковром на полу скопились тонны пыли.

— Вот, садись, — говорит он и указывает на пол, ногой поправляя уголок ковра.

Мы садимся друг напротив друга.

— А где твоя настоящая мама? — спрашиваю я.

— Ее похитили пираты. Но она скоро вернется домой.

Вспоминаю Дарлу, зубами срывающую крышку с бутылки эля, и храню молчание. Пленники подземелий, добыча пиратов.

Из-под дивана выползает котенок и устраивается у мальчика на коленях.

— Пираты любят котиков? — спрашивает он дрожащим голосом.

— Пираты не мурчат, — говорю я. — Ничего не бойся.

Котенок сворачивается у мальчика на груди и вцепляется коготками в его рубашку, когда он подымается.

— Надень это, — говорит мальчик и протягивает мне мамин фартук, ее тапочки, ее домашнее платье, ее рубашку, ее кожаную куртку, ее маскарадный костюм, ее узкие джинсы, ее ночную рубашку, ее купальную шапочку.

— Твоя настоящая мама была довольно крутой.

— Она и сейчас такая.

Мы садимся за его домашнюю работу, пока он не устает настолько, что щека то и дело соскальзывает с кулака, которым он ее подпирает.

— Все, я устал, — говорит он и забирается в кровать, словно ему гораздо больше лет. — Чувствуй себя как дома.

Мальчик делает ровно то, что обещал, а именно платит мне за готовку, уборку, советы, что я ему даю, и разные истории, что рассказываю на ночь. Иногда я должна сердиться на него, или наказывать его, иногда мне надо даже кричать без причины, грустить, смотреть в окно.

— Вот так? — спрашиваю я, прижимаясь лбом к стеклу.

— Еще отчаяннее, — говорит он, изучая мой взгляд. — Выбери точку за окном и полностью на ней сконцентрируйся.

Я концентрируюсь на цветочной клумбе через дорогу.

— Теперь выбери что-то за этой клумбой, что-то, что можешь видеть только ты.

Я останавливаю взгляд на длинной грациозной лесной твари, хищнике из моего воображения.

— Гораздо лучше, — говорит он, — ты выглядишь по-настоящему грустной.

— Спасибо, — говорю я и улыбаюсь.

Он закатывает глаза:

— Не выходи из роли!

Я стригу его, слежу, чтобы он чистил зубы, и поднимаю повыше, чтобы он мог сплюнуть в раковину. Сажаю его на плечи и кружу по комнате. Покупаю продукты, нарезаю их, кромсаю пучки зелени, ломаю хлеб, помешиваю и встряхиваю, я готовлю еду, руководствуясь вкусом мальчика, скрывая овощи, раскладывая все на тарелке так, чтоб получилась забавная картинка. Я поставляю питательные вещества в организм растущего мальчика. Остатки складываю в контейнеры и заполняю ими холодильник.

Я рассказываю ему историю о том, как выпекать пирог. Рассказываю ему историю с последними новостями. Рассказываю ему историю о том, как он родился, которую вначале он рассказал мне.

— Это случилось темной дождливой ночью, — говорит он, забравшись под одеяло.

— Правда?

— Да, правда. Иногда так действительно бывает.

— Это случилось темной дождливой ночью, — повторяю я, и он устраивается поудобнее под мой пересказ.

Я рассказываю ему истории о своих работах, даже самые скучные, чтобы он морщился и возмущался. Я накручиваю тоску, пока она не начинает кровоточить. Я не рассказываю ему правдивых историй.

— Расскажи мне историю, расскажи мне историю, — говорит он, хлопая себя по коленям.

— Хорошо, — говорю я и делаю глоток воды. Эти истории я хорошо знаю, но иногда маме нужно передохнуть. — Когда-то, давным-давно, был убийца. И был ребенок.

— А еще что?

— Однажды был дом с дверьми, что открывались и закрывались.

Его глаза сперва широко распахиваются, затем веки начинают дрожать и опускаться.

— Однажды были бомбы и дирижабли, и были ракушки, и маленький мальчик, что был лучше всего остального.

Я спиной вперед выхожу из его комнаты, глядя, как он спит.

— Однажды был ящик с печатями, пробковая доска и розовые стикеры, на которых нужно было писать, что происходило в общем, в частности, в подробностях, Пока Тебя Не Было.

— Оставь свет в коридоре включенным, — просит он, и так я и делаю.

Мальчик бледный, как картофелина, и еще более тощий, чем женщины в агентстве, а это что-то да значит. Так что я выполняю дополнительную работу, о которой он бы не додумался попросить. Например, изучаю витамины, правильное питание и здоровые продукты. На деньги, что он мне платит, я покупаю лекарство у человека в баре, и щеки моего маленького мальчика снова розовеют, если они хоть когда-то такими были. Вспоминаю время, когда у меня случайно чуть не появился свой мальчик.

— Почему ты тратишь свою зарплату на мои лекарства? — Он встает коленями на стул, чтобы мы были одного роста.

— Потому что я о тебе забочусь, а ты болен.

— Ты не должна обо мне заботиться. Это не входит в твои задачи.

— Вообще-то входит, — отвечаю я.

— Я обещал тебе работу, а не семью, — говорит он, его подбородок начинает дрожать, как у готового разреветься младенца.

Он уже становится жестоким, думаю я, у него разбито сердце, и он тоже готов разбивать сердца. Я гадаю, вырастет ли он в чьего-нибудь парня, единственного парня или одного из многих. Чьего-то отца. Отца многих. Чьего-то приятеля. Чьего-то еще ребенка. Затем вспоминаю его мать, пиратов, Дарлу. Толку витамины и прячу их в его еду.

— Кажется, я ясно сказал, — говорит он позже, выкладывая улики на чайное блюдце. Горячее месиво с крупицами таблеток.

— Ты прав, — говорю я, — прости. — И он наконец улыбается.

Свешивает веревочку для кота, чтобы тот с ней поиграл, и кот с радостью бегает за ней.

Мальчик рассказывает мне о своем десятилетнем плане, о том, как хочет управлять бизнесом, когда вырастет, и как хорошо он будет это делать. Управлять бизнесом, который он сможет передать своим детям, который будет чем-то долговечным.

— Сперва нужно зарегистрировать компанию, — говорит он, пальцем рисуя круг на столешнице, — затем нанять людей, — добавляет он, — как я нанял тебя.

— Ты нанял меня возле мусорки, — говорю я.

— Все где-то начинают.

План мальчика ясен и крепок, он такой блестящий, что даже смотреть в его сторону больно.

— В таком случае можно мне получить работу в твоей компании? — спрашиваю я.

— Разумеется, — говорит он. — Как только одобрят твою заявку.

Мы идем в магазин и выбираем подходящие ручки для его компании, такие, которыми пользовался бы настоящий бизнесмен. Мы снимаем с них колпачки и пробуем чернила на бумажных клочках, исписанных такими же загогулинами. Он несет их домой, сумка болтается на его запястье. Затем рядком выкладывает их на столе возле кровати. Мы делаем домашнюю работу и ставим точки над «і», рисуем крестики «X» как настоящие, честные профессионалы.

Я замечаю, что, когда произношу какие-то незнакомые ему слова, позже он повторяет их в разговоре, ошибается в произношении, и сердце мое становится больше. Все больше, и больше, и больше.

Когда мальчик узнает о Председателе, он решает, что у меня есть суперспособности.

— Я могу его увидеть? Можешь велеть ему появиться? — восхищенно просит он.

— Знаешь, он приходит и уходит, только когда хочет сам.

— Но кто говорит ему уходить?

— Никто. Он никогда не уходит далеко.

Он притворяется, что разговаривает с Председателем в своей комнате, в коридоре, на кухне. Я слышу, как он вскрикивает и спорит, обсуждая все, от домашней работы по математике до домашних питомцев.

— Вау, — говорит он, падая на пол, — вау, Председатель такой крутой!

— Вау! — говорю я.

— Ты его видела? Он общался со мной!

— Определенно.

— Вау.

Когда я не сплю допоздна, обутая в тапочки его настоящей мамы, мой кулон опять полыхает, и Председатель составляет мне компанию за просмотром ночных телешоу.

— Я опять его пропустил? — спрашивает мальчик утром.

— Твой свитер тебе мал, — говорю я, и мы идем покупать новый, с застежкой молнией и накладками, и карманами, чтобы хранить сокровища, которые видят лишь маленькие мальчики. Затем мальчик становится слишком большим для нового свитера, и мы покупаем новый. Вереница его свитеров могла бы растянуться через всю квартиру, через кота и даже заползти под ковер.

Я подписываю разрешения, практикуюсь в подделке документов ради классных поездок и учебных проектов. Да, я разрешаю моему мальчику поехать к часовой башне. Да, я разрешаю моему мальчику препарировать лягушку. И да, он может. После школы он бежит к реке с остальными мальчиками-ровесниками. На одном из них шлем, потому что ему купили велосипед. Они по очереди катаются на нем, а шлем выкидывают. Они забираются на него все вместе, словно пчелы в улей, и велосипед заваливается на бок.

Я коплю свои деньги и покупаю ему велосипед.

— Тебе правда стоит перестать это делать, — говорит он, качая головой, разочарованный тем, что я, кажется, до сих пор ничего не поняла.

Я пожимаю плечами:

— Ничего не могу с этим поделать.

— А ты постарайся, — говорит он, берется за руль велосипеда, за яркий красный звонок над тормозами. Его лицо ненадолго меняется, смягчается. — Я оставлю его себе, — говорит он, — но только чтобы порадовать тебя.

— Хорошо, — говорю я, и улыбка не сходит с моего лица неделями.

— Не за что, — говорит он и едет на велосипеде в закат, словно ковбой, которым я его воспитала.

Все мамы собрались на чашечку кофе за столом для пикника, и я присоединяюсь к ним.

— Напомните, пожалуйста, а чья вы мама? — спрашивает одна из них. Ее светлые коротко остриженные волосы открывают длинную шею.

Я указываю на своего мальчика.

— Вы сделали пластику носа? — спрашивают мамы. — Вы поправились? Вы покрасили волосы? — не вспоминая, но где-то в глубине души предполагая, подозревая, что я не та, кем притворяюсь.

— Да, — отвечаю я на их вопросы, — вот это вот все.

— Тогда понятно! — говорит белокурая голова. Она предлагает мне крекер и сыр. Она предлагает мне бокал вина, позже, у нее в гостях.

— Дети! — восклицают они и говорят о своих детях.

— Питомцы! — восклицают они и говорят о своих питомцах.

— Мужья! — восклицают они и говорят о своих мужьях.

«Множественность их жизней», — думаю я, пытаясь понять, на какое место среди них могу претендовать.

— А что у вас? — спрашивает женщина со взрослыми брекетами.

— А что у меня? — спрашиваю я, искренне желая услышать ответ, но никто не отвечает.

Мы читаем журналы, и бокал в моей руке наполняется вином сам по себе благодаря волшебным свойствам этих женщин, собравшихся в комнате.

Мы вызываемся организовать школьные танцы. Мальчики стоят вокруг коробки с пончиками, глядя на них и пытаясь заставить взлететь силой одного взгляда. Мы стоим возле двери, отмечая приход и уход наших детей, щеки розовеют от холода.

— Почему нет медленных танцев? — спрашивает белокурая голова и меняет музыку.

Теперь мальчик и его друзья держат коробку с пончиками, точно крупный куш, свалившийся прямо к ним в руки. Мы явно сейчас заняты чем-то другим.

Девочки клубятся в самом темном углу комнаты.

— Люблю эту песню, — говорит белокурая голова и танцует с другой мамой.

Я смотрю вниз, мой мальчик стоит рядом со мной. Он касается моего запястья.

— Эти штаны неправильные, — говорит он.

— Что с ними не так?

— Всё, — говорит он, чуть ли не плача.

Я иду в нашу квартиру и беру штаны хаки. Возвращаюсь в темноте, хаки висят у меня на плече, словно спасательный круг.

— Спасибо, — говорит он и убегает переодеваться в ванную. Он запихивает неправильные джинсы в мою сумку и возвращается к своим друзьям и их коробке с пончиками.

— Скажи, было весело? — говорю я, возвращаясь вечером домой.

— Немного весело, — отвечает он.

Остальной путь мы проходим в тишине. Когда мы добираемся домой, он предлагает мне разозлиться, потом погрустить, а потом смотреть в окно.

— Все должно быть именно так, — объясняет он и уходит спать.

Мамы сидят за столом для пикника со своим кофе. Мы говорим о мальчиках. Говорим о бомбах. Говорим о петиции за что-то, чего никто не помнит. Мы печем печенье и приносим его на распродажу печенья, и продаем печенье дороже, чем оно стоит на самом деле.

— Мне кажется, меня все обесценивают, — говорит белокурая голова. Иногда по вечерам мы ходим на прогулку. Она начинает шмыгать носом. — Ты не обесцениваешь меня? — спрашивает она.

— Нет, конечно, — отвечаю я и глажу ее по голове. Словно начищаю призовой шар.

Мы доходим до речки, снимаем обувь и опускаем ноги в воду. Она прохладная и свежая, струится между пальцами, и они теряют чувствительность. Мы сидим, пока не коченеем от холода, арктические льды проплывают над нашими ступнями.

— И какой ценой! — восклицает она невпопад. Мой мальчик оставляет ключи в двери и жутко меня пугает. Он достаточно взрослый, чтобы водить? Не могу вспомнить.

Он с друзьями уезжает на школьную экскурсию, учится готовить горячие панини. Они возвращаются и демонстрируют новые навыки. Они готовят панини специально для меня: на толстой лепешке, с лучшим сыром, что можно купить в магазине, с чесночным соусом, свежими помидорами и листочками базилика, и это лучшее, что я когда-либо пробовала.

— Это лучшее, что я когда-либо пробовала, — говорю я им.

— Ур-р-ра!

— За всю свою жизнь.

Я накладываю им блестящие шарики мороженого, и они играют в настольные игры на полу, засыпают с молочной глазурью на губах. Старый кот бредет между играми, сбивает стопки карт, гоняет лапой пластмассовые фигурки.

Я стоя гляжу на эту сцену: мальчик и его друзья, разбросанные по ковру, головы их почти соприкасаются, руки и ноги раскинуты в разные стороны. Завтра, думаю я, возьму фильмы напрокат. Они смогут смотреть фильмы целый день. Они смогут просто сидеть здесь и смотреть столько фильмов, сколько им вздумается. Сколько дней могут быть похожи на этот? Это хороший способ провести день. Я составляю список всех видов дней, которые хочу устроить своему сыну, и этот день я вычеркиваю из списка.

Луна освещает гостиную, словно экран. Я иду в свою комнату и ложусь спать.

Утром я просыпаюсь уже на ногах. Я стою возле кухонного стола. Мальчик стоит напротив меня. Когда он успел стать таким высоким? Неужели у него пробивается борода?

Ты ходила во сне, — говорит он.

Его друзья стоят рядом с ним, оказывая какую-то неясную моральную поддержку.

— И куда я ходила в этот раз? — смеюсь я.

— Собирала свои вещи, — отвечает он, раскрывая ладонь, на которой лежит повязка на глаз. — Пираты, — бормочет он своим друзьям, едва контролируя голос.

— Это не то, что ты думаешь. Это костюм, — объясняю я, — на Хеллоуин. — Мое сердце снова разбито на части. Я пытаюсь врать каждый день, по большей части практикуясь на самой себе.

— А это тоже костюм? — спрашивает он.

Мальчик показывает другую ладонь, на которой лежит брошь в форме ракушки. В точно такую же спираль закручиваются его мысли, которые я читаю в его глазах, и я вижу в них слезы.

— Это принадлежало моей матери, — говорит он. — Откуда это у тебя?

— Я не помню, — говорю я.

Я трачу все силы, чтобы не упасть, не умереть прямо здесь, на этом самом месте.

— Выметайся.

— Нет, — говорю я.

Его друзья смотрят на меня враждебно. Старый кот шипит.

— Вон, — говорит он, указывая на дверь.

— Прости, но я не могу оставить тебя одного. — Я кладу ладони на кухонный стол, который уже начала считать своим кухонным столом. Моя кухня. Мой кот. Мой дом. Мой ребенок. — Ты же еще совсем ребенок, — говорю я.

Освещение будто меняется. У него что, татуировка? Усы?

— Я позвоню в полицию, — говорит он, и я знаю, что он не шутит. Знаю, что во второй раз я буду не столь удачлива, уворачиваясь от закона.

— Эта сделка, — говорит он, — не подлежит обсуждению с твоей стороны.

Покидая квартиру, я отчитываю его, ругаюсь на него, кричу без причины, начинаю грустить и все-таки выхожу за дверь. Я думала, что почти достигла стабильности, но вот она я, снова совсем одна.

— Никогда не возвращайся, — говорят его друзья. Есть множество разных матерей. Он никогда не говорил, какую хочет.

И вот она я, та мать, что оставляет его.

— Куда ты идешь? — кричит мне белокурая голова. Она стоит на углу.

Я не отвечаю.

— Эй! Куда ты идешь?

Я продолжаю идти.

На месте магазинчика с горячими панини теперь стоит банк. Один и тот же банк. Новые магазины. Одни и те же магазины. Я ничего не узнаю и в то же время узнаю все. Это отнимает все силы. Когда-то я твердо стояла на земле, но теперь мои каблуки прогнили насквозь, от краденых сапог почти ничего не осталось. Когда-то я все время шла и лишь иногда перепрыгивала. Теперь я перепрыгиваю через время — через минуты, секунды, часы.

Я нахожу работу по переворачиванию бургеров, и только это там и надо делать. Я все жду, когда работа раскроется передо мной во всей своей полноте, но не все работы похожи на айсберги, с небольшой верхушкой и огромной подводной частью. Некоторые работы — это просто работы. Я прячу волосы под сеточку и ежедневно работаю с жиром и огнем. Ловлю свое отражение в защитном экране и не узнаю его.

В новом банке нанимают людей-металлоискателей. Я выпиваю густой коктейль, полный калорий, и теперь, когда кто-то проходит мимо меня, чувствую металл. В том числе в характере — непреднамеренный побочный эффект.

Объясняешь начальнику, что чувствуешь их отчаяние, и он заявляет, что в этом есть смысл.

— Отчаяние прилипает к металлу, который ты чувствуешь.

У нас, металлоискателей, самые простые намерения: смотреть на людей снаружи, осматривать людей внутри. Чувствовать что-то лишнее: ножны или кожух, премию, локтевой протез, железяки внутри тела. Банк огромен, везде мигают глазками камеры безопасности, они заряжены током, освещены огнями, они ведут меня к моему месту у входа.

Я чувствую металл в форме игрушки.

Я чувствую металл в форме ракушки.

Я чувствую металл в форме ножа и поднимаю глаза. На меня смотрит лицо Лоретты. Сожаление так пронзительно и невыносимо, что меня тошнит. Морская болезнь, тоскливая болезнь.

Когда я прихожу в себя, Лоретты уже нет, а надо мной стоит мой начальник.

— Собирай вещи, ты уволена.

Затем месяцы без работы, может, даже сотни лет. «„Без работы", — не говори это при ребенке», — наставляла мою маму ее мама. Я впервые в жизни сижу без дела, и мне стыдно. Но время течет вокруг границ стыда. Обтекает стыд. Неподсчитанное время, время без бумаг, печатей или карточек. Время представляется мне, каждому моему пустому часу. Время — новый знакомый, он делает что-то забавное с моим телом, моими тревогами, моим гневом, моей жизнью. Мусор ползет вдоль границы прилива, словно одинокий любовник, жаждущий внимания. В этом доме напротив никто не живет. Вчера дерево потеряло половину своих веток, и все продолжают идти сквозь призрак его формы. У непод-считанного времени свои инструменты.

Однажды холодным утром я чувствую комок в горле и не могу проглотить его целый день.

Однажды промозглым днем я обнаруживаю в моем старом сапоге потерянную листовку, прилипшую бог знает как давно. Я держу листовку у груди, пока она не загорается. Я загадываю на этой листовке желание — попасть домой. Туда, где мне будет место. Я даже щелкаю своими разбитыми каблуками друг о друга.

Однажды дождливым вечером я жду в доках, в гавани, возле общественного пляжа.

Однажды туманной ночью на горизонте появляется наполненный ветром парус, силуэт движущегося судна. Я бегу со всем, что у меня есть, а у меня ничего нет, только кулон, горящий огнем, только я и Председатель, мы спешим встретить пиратов на берегу.

Боги создали Первую Временную, чтобы отдохнуть.

— Нам нужно немного свободного времени, — сказали они. — Прикрой нас, хорошо? Вот все пароли и коды доступа.

Она вышла из осколков метеорита и не горела никакими определенными амбициями. Им пришлось приколоть ее, чтобы она никуда не улетела, настолько отвлеченный был этот новый вид души, столь склонный к свободному плаванию. Боги еще не создали гравитацию. Это было в те времена, когда лягушки без дела уплывали прямиком к облакам, времена, когда работа была единственным честным видом и формой жизни.

Первая Временная страстно хотела повторить образ богов, хотя и не была создана, чтобы напоминать хоть кого-то из них. Это было условие работы, добавленное постфактум. Так что ей постоянно приходилось изучать ее изменения, на скорую руку придуманные методы копирования, изгибы сопереживания. Ее почерк идеально повторял тот почерк, что все ожидают увидеть. Она жила в пространстве между тем, кем она являлась, и тем, кого должна была заменять. И чем больше давали ответственности Первой Временной, с тем большим рвением она выполняла задания, заполняла документы и вела списки.

— Сожги этот куст, — приказал один бог, и она это сделала.

— А теперь верни этот куст, словно он и не горел никогда, — сказал другой бог, и она познала каторгу выполненных и отмененных заданий, грубых созданий и рассозданий земли.

— Могу я остаться? На постоянную работу? — спросила она, но боги просто рассмеялись и ушли на обед.

Первая Временная изучала мир. Изучала недостатки богов, их характеры и их вечные споры. Их склонность к бюрократии позволяла ей существовать. Она заметила обманчивость постоянства в мире, где все конечно, и все равно продолжала желать этого постоянства.

Однажды вечером, когда ее работа была окончена, у нее появился свободный час на неподчинение. С закрытыми глазами она создала себе друзей. Нет, сотрудников. Нет, коллег, так она думала. Другие временные появились из подошв ее чутких сандалий, затем были развеяны ветром. Она потянулась с небес, чтобы найти их, погрузила ладонь в поток и вытянула их, словно весло лодки, глубоко окуная в воду и поднимая вперед. Она вытерла их, высушила и дала им кожаные ежедневники, чернильные ручки, заламинированные инструкции о том, как взаимодействовать с миром.

Они были созданы путешественниками, с ветром за спиной, предназначенные для того, чтобы заполнять дыры, которые не заштопали боги. В небе сияли звезды, но не висела луна, и тогда Временная округлила свое тело в сияющий шар.

— Отличная идея, — сказал один бог, потягивая амброзию, и по образу Временной сотворил луну.

Намерения оленей не всегда очевидны их собратьям, и Временная изогнула свои руки в рога, чтобы животные могли сталкиваться ими в острых схватках и в итоге приходить к какому-то решению. Кончики шнурков всегда были обтрепаны. Временная уменьшилась в сотни раз и с новым чувством уверенности в себе надела на кончики шнурков специальные зажимы. Небеса не хотели встречаться с морем, и тогда Временная сложила себя в тонкую соединительную линию воздуха и тумана, позже названную горизонтом.

В мире становилось все больше разных вещей, но сам он не увеличивался в размерах. Беспорядок создавал впечатление готовности, но Первая Временная знала, что осталось еще немало работы.

— Поумнейте, — предлагала она своим коллегам.

Они заметили отсутствие нормальной посуды и превратились в миски, тарелки, чашки, забытые и оставленные в собственной грязи. Они заметили отсутствие хранилищ и растянулись в шкафы. Они заметили постоянную утечку доброты и сбросили кожу, чтобы сделать из нее сердца и надеть их на рукава как напоминание. Они всегда замечали, с облегчением, изобилие доброты, неизбежно возвращающейся назад.

Временные вырастили выносливые ноги, крепкие руки, более устойчивые к вынужденным трансформациям. Они подходили к местам и заполняли их. Тыся-чи лет менялись, как сигнал светофора, и переходили улицу. Иногда пешеходный переход не сдерживал движение, и все равно временного, сбитого автобусом, редко оплакивали и даже почти не заменяли. В конце концов, кто будет тратить время, заменяя замену? Так что временные обладали своего рода собственным гибким постоянством.

— Ну а теперь вы наймете меня на постоянной основе? — спросила Первая Временная.

— Зайди к нам в офис, — сказали боги, и она проследовала к их столам.

— Мне очень нравится твоя изобретательность, — сказал один бог с намеком на многоточие, и Первая Временная верно предсказала грядущее, зловещее «но».

В наличии не было постоянных позиций.

— А где-то в ближайшем будущем они появятся?

— Возможно, — сказали боги. — Ближайшее будущее — весьма относительное понятие в нашем великом проекте.

— А в каком-нибудь будущем они появятся? — спросила Первая Временная спустя еще сто лет.

— Будущее относительно.

— В будущем? — спросила она, когда календарь напомнил спросить снова.

— Будущее относительно.

— В будущем?

— В будущем.

Первая Временная вышла из офиса богов и зашла в туалет в конце коридора. Это был не то чтобы коридор, понимаете, скорее примерное описание эмоций, связанных с движением и прибытием. Это был не то чтобы туалет, опять же, но ощущался он так же, как туалеты в офисах. Сияющий, с раскатистым эхом, пустой, выложенный плиткой.

Первая Временная заперлась в кабинке и стала Первой Временной, Плачущей в Туалете на Работе, первой в своем роде. Горячие слезы текли по ее лицу, и она вытирала их рукавами. Она сидела на опущенной крышке унитаза в своем платье, притопывая ногой, ожидая, когда слезы отступят. Она была на дне, и в этот момент под дверцей появился ворох носовых платков.

Первая Временная вышла и обнаружила себя в окружении своих временных коллег. Они держали чашки с чаем, и тушь для ресниц, и плитки шоколада.

— Все в порядке! — сказали они, похлопывая ее по плечу и поправляя ей волосы. — Мы подождем, пока тебе не станет лучше, — сказали они. — Нам больше нечего делать. Нам негде быть, кроме как здесь, с тобой.

Взяв себя в руки, она вернулась к своему рабочему месту в сопровождении временных. Затем они снова разошлись, через офис, по миру.

— Нам так жаль! — сказали боги, возвышаясь над столом Первой Временной.

Она почувствовала, что их сожаление искреннее, потому что была создана, чтобы ощущать мир, активно проверяя сострадание. Она не могла не понять, откуда оно исходит, потому что сама исходила оттуда же, потому что должна была начинать там, где все прочие заканчивают. Она жила в остром углу, намекающем на пределы мира. Если бы они заперли ее в комнате изо льда, она, вероятно, увидела бы вещи с их точки зрения, дрожа в собственном отражении.

Она заменяла богов, когда те уезжали в длительный отпуск. Она заменяла свои дни, пока их больше не осталось, и затем начинала заново. Она смотрела на коллег, пока те спали, и молилась, чтобы они нашли свою стабильность, даже если этого не смогла сделать она. Обеденные перерывы были короткими и хаотичными. Они всегда состояли из маленького бутерброда из маленькой коробочки. Всегда был дедлайн или срочная работа. Всегда была яркая ручка и новая тетрадь. Она могла находить отблески радости в этой эфемерной жизни.

Она вела временных через их назначения, берегла их вечное время в этом вечном мире. Чтобы, возможно, позаботиться о том, чтобы у них было что-то более священное, чем просто выживание.

Постработа

Я пью эль с Дарлой на сотом странствии ее безымянного судна.

— Мы так и не нашли время на то, чтобы придумать ему имя, — говорит она. Ее русалочьи волосы собраны в небрежный пучок.

Корабль плывет по океану, качается на высоких волнах. Шторма потрепали команду, и многие лица исчезли.

— Как бомбы, падающие с небес, — говорит Дарла, пытаясь описать всплески волн, накрывающих палубу и паруса.

Ты киваешь в ответ на сравнение, что, вероятно, гораздо ближе к правде, чем Дарла может себе представить.

— И потом, все заключенные на свободе. Не говоря уже об этом драконе. Это же дракон или что-то похуже?

Жена капитана пиратов в одиночестве сидит на мачте, смотрит старый фильм, который проектор выводит на паруса.

— Это были тяжелые времена.

— Перл? — спрашиваю я.

Дарла кивает.

Потеряли обеих Перл, ни одной не осталось. Когда все уходят, не важно, кто пришел первым, кто был настоящим, а кто нет.

Мой первый порыв: вцепиться в нос корабля, противясь накатывающему горю. Второй порыв: броситься в темницы, найти пропавшую мать мальчика. Но нет, там новые пленники, новые люди, новые проблемы, старые пленники давно сгинули. Прошли годы. Между моих бровей пролегла складка, и я не знаю, откуда она взялась. Морис летит вперед, настоящий Морис, пронзительно кричащий вслед уходящему солнцу.

— Как твои бабушка и дедушка, те, что живут во Флориде? — спрашиваю я Дарлу.

— Мертвы.

Сидя у своего иллюминатора, я вижу человека-ракушку на спине кита. Особый вид. Интересно, куда он направляется. Куда я направлюсь дальше, что я буду делать, из какого теста я сделана, если сделана вообще. Думаю, я наконец-то что-то знаю, но это знание ускользает. Но морской туман, и облака, и дымка возвращаются, вода рассеивается, и вода собирается.

Я вяжу узлы, которые помню, и веду ежедневные записи в журнале. Пью кофе с помощником капитана, сидя на доске, болтая ногами в воздухе. Словно ничего не произошло, ничего не изменилось, словно я все это время сидела здесь, на том же месте, где начинала. Мой мир, созданный и рассо-з данный.

— Дарла никогда бы не поступила с другими так же, как они поступают с ней, — говорю я.

— Я буду лучше, чем они, — говорит Дарла, и мы смеемся, как сумасшедшие.

Или нет, не как сумасшедшие. Просто как друзья. Когда я спешу заполнить журнал, Дарла заправляет за меня мою койку, приводит в порядок мою каюту. Я делаю для нее то же самое. Мы делаем это друг для друга. Мы шагаем навстречу миру, и это отражается на каждой из нас. Я думала, что понимаю Дарлу. Я думала, что научилась той эмпатии, что позволит мне заменить ее. Но каждый день дает новую пищу для размышлений. Она делает это своими ушами, когда думает, что никто не смотрит. Она ими шевелит. Я гадаю, как много времени нужно на то, чтобы полностью заменить человека? Явно больше, чем жизнь. Повязка на глаз не заменяет глаз, она просто предоставляет временное прикрытие.

— За Перл, — говорит она.

— За обеих Перл, — говорю я.

Мы едим под звездами посреди океана, небо отражается в воде, бесконечный поток света.

Дарла предлагает мне стать новым первым помощником по работе с командой.

— На постоянной основе?

— Конечно, — говорит Дарла, засунув большие пальцы в карманы. — У нас столько людей, которых надо заменить.

Это будет просто. В конце концов, сколько времени я уже здесь провела? Я замечаю, как стали грубы мои руки и каким сиплым стал мой голос.

— Я подумаю об этом, — говорю я, но я уже об этом подумала. Это единственное, о чем я думаю: почему я не могу остаться. Я закрываю глаза и жду, что стабильность свалится на меня, но она никогда этого не делает.

Прекрасным весенним вечером, когда воздух теплый ровно настолько, насколько надо, когда ветер и солнце в том самом идеальном балансе, порт принимает наше судно. Я резко просыпаюсь в «вороньем гнезде» и на уровне глаз вижу знак. Он висит над гаванью, своего рода рекламный щит, маяк, и печатные буквы на нем пересекают небо.

— Наша материнская компания, — говорит Дарла. Что-то отдаленно знакомое вижу я в нем.

Одна Очень Большая Компания.

Я не могу отправиться в свою старую квартиру, она больше не моя. Так что я иду в офис Одной Очень Большой Компании. Огромное здание почти не изменилось. Оно словно подстраивается под мой взгляд. Приемная странным образом успокаивает меня. У меня нет ключ-карты, но мне все равно разрешают войти, как я и ожидала.

— Мы ждали вас, — говорит женщина, придерживая для меня дверь. Она похожа на женщину, которую я уволила так много лет назад.

— Вы та женщина, которую я уволила миллион лет назад? — спрашиваю я.

Она смеется и, улыбаясь, вытягивает руку в сторону лифтов. Свою прекрасную, восхитительную руку.

Это именно то, о чем говорила Дарла, оно застряло у меня в горле и привело сюда. Стиснув кулон в руке, я иду через холл, мимо кухни с закусками, мимо персональных кабинок и переговорюй в углу. И вот, ровно такой, каким я его помню, — конференц-зал. Портрет Председателя. Длинный отполированный стал для заседаний. Кофейный сервиз в углу. Кожаные стулья с высокими спинками.

Кулон обжигает.

— Чего ты ждешь? — спрашивает Председатель, стоя у окна; горизонт, который простирается за ним, похож на декорацию. Голос доносится прямо из кулона у меня в ладони, и я следую его указаниям.

Залезаю на стол, этого оказывается достаточно, чтобы дотянуться до потолка конференц-зала. Вытянув палец, я осторожно нажимаю на потолок, затем нажимаю сильнее, и после ощутимого толчка он поднимается. Небольшой квадрат панели уходит в сторону — схрон, могила. Подтянувшись на руках, я оказываюсь на небе.

Потому что здесь, в дополнительной комнате над последним этажом, я нахожу свое наследство: коробки с документами на компанию; Одна Очень Большая Компания внезапно становится моей. Длинное письмо от Председателя, объясняющее, как вести дела, как вести их хорошо. Здесь мои пароли и доступы. Здесь моя любимая еда. Здесь список допустимой офисной одежды. Здесь то, что надо делать, если кто-то сомневается в твоем авторитете. Здесь ключ от кабинета, и здесь ключ от тайного кабинета. Здесь все для тебя.

Все это время я был с тобой, пишет он своим прекрасным почерком. Он был там, в моей квартире. Он был там, в ящике в дальнем углу шкафа. Он был там, на пиратском корабле, в убийственной хижине, в сейфе в сердце банка. Он был там, на дирижабле, в ведьмином туннеле, когда я пыталась быть матерью. В больнице — высокий, точно журавль, мужчина, который стоял над моей умирающей матерью, рукой закрывающий трубки и иглы ее капельниц. Заставлявший ее смеяться. Ее самый высокий любимый парень. Без осуждения, просто там, просто здесь, не ради выживания. Чтобы поддержать. Человек города, приглядывающий за мной. Здесь, прахом в ожерелье, что я ношу на своей груди, точно обязательство.

Материнская компания, сказала Дарла. Отцовская. Это мой отец.

Я спускаюсь обратно в конференц-зал, но Председателя уже нет. Я пытаюсь вызвать его из кулона, но нет, он не джинн. Отныне мое ожерелье холодно. Навсегда.

И снова этот комок в горле. Я пытаюсь и не могу его проглотить. Ничто не проходит.

Заключительное интервью

Можете ли вы рассказать больше об этом комке в горле в связи с вашими успехами на работе?

Комок становился больше все то время, что я работала в Одной Очень Большой Компании. Это был хороший комок, словно значительность, прибавленная к моей жизни. Словно уверенность, всегда подкреплявшая мои решения. Я научилась вести дела и вела их отлично. По понедельникам и пятницам я проводила собеседования с кандидатами. Я наняла Дарлу на постоянной основе, и она оставила свою морскую жизнь. Я наняла некоторых из парней. Я наконец снова их увидела.

Как бы вы описали ваше воссоединение с парнями?

«Ты!» — воскликнули мы и побежали навстречу друг другу. Мы обнялись. Это были не те объятия, что я ожидала. Они скрывали в себе привязанность, акт теплоты, что содержал все прежде утраченное тепло, муляж любви.

Это принесло какие-то неожиданные трудности?

«Как Фаррен?» — спросила я их. «Ох, ну как сказать», — ответили они. Они больше не были моими парнями, но остались моими друзьями. «Ты одна из нас», — сказали они. Они оставили свои прикольные кружечки в своих кабинетах, отдраенных, отполированных, совершенно чистых. «Доброе утро», — говорили они, когда проходили мимо открытой двери в мой кабинет. «Доброе утро», — отвечала я, забрасывая ноги на стол. И оттого, что мы вместе, комок в моем горле становился еще больше.

Что бы сказала ваша мать?

Что-то вроде того, что надо быть более чуткой, что-нибудь о честном ежедневном труде. Что-нибудь о размере моего кабинета.

Можете назвать какое-то особое испытание, что вам пришлось преодолеть?

Под моим руководством мы смогли вернуть директора листовок обратно в ее пещеру. Для этого потребовалось семь пиратских кораблей и три моих парня. Они сторожили ее пещеру, пока она не обрела человеческий облик. «Это, скорее всего, убьет меня, — сказала она. — То, что я останусь здесь совсем одна». «Это убьет ее», — сказал доктор, и так оно и случилось. Доктор знал, о чем говорил. В Одной Очень Большой Компании мы предлагаем множество бонусов, и, разумеется, директор листовок служила в одной из наших дочерних компаний. Я подумала, что, когда я умру, это будет похоже на уход с работы без возможности убирать на своем рабочем столе.

Можете назвать какую-то должность, в которой вы чувствовали себя недостаточно компетентной?

Я никогда не чувствовала себя компетентной ни в чем, кроме некомпетенции. Когда я поливаю свой цветок, я чувствую себя особенно некомпетентной, потому что он всегда на грани смерти.

Вы смогли достичь стабильности?

Однажды вечером комок в моем горле провалился вниз. Я будто бы проглотила его. Мне показалось, что сияющий камень проходит через мое тело, мимо сердца, к самой сути. Я сидела за столом и ничего не делала. Все было в точности, как говорила Анна. Я сдалась, и стабильность наконец поддалась мне. Когда я перестала искать. Какое-то время я была так счастлива, что могла взорваться, как дирижабль. Какое-то время.

А как вы справлялись с неприятностями?

Честно говоря, первое время я ничего не замечала. Все старели. Все умирали. Когда все умерли, я все еще была жива. А затем появилась мысль — точно новый комок, только теперь где-то в районе затылка. Я коснулась его и почувствовала боль. Я всегда думала, что стабильность означает быть как все. Но на самом деле она означает нечто совершенно другое. Она означает постоянство. Настоящее, вечное постоянство. Если я заболевала, то тут же поправлялась. Если резала палец — видела, как кожа мгновенно затягивается.

В своем кожаном ежедневнике вы регулярно упоминаете, что чувствуете себя ископаемым. Можете пояснить это?

Я хочу сказать, что я буквально — ископаемое. Я горная порода, сохранившая отпечатки многих предметов, многих созданий, многих эпох. Я ходячее воспоминание. Когда улицы города наконец заполнились водой, когда вода продолжила подниматься, иногда я садилась в лодку и выплывала через верхние этажи корпоративной парковки. Я искала Анну и других постоянных, вроде меня. То, что я нашла, не было Анной, не было вообще никем. А потом я повернула назад, обратно к вершине здания Одной Очень Большой Компании, единственной части города, оставшейся на поверхности. Поразительно, что солнце продолжает садиться и что я продолжаю существовать.

Вы сами записываете вопросы в этом заключительном интервью?

Да.

Вы чувствовали себя подготовленной к встречам со смертью?

Эти встречи не становились проще, но со временем я научилась удерживать немного смерти в себе самой. Когда умер мой самый любимый парень, я была не глубже шкафа. Места для горя не осталось. Когда вымерли коровы, я, наверное, была глубиной с подвал. Когда исчезла человеческая раса, я стала глубока, как море.

Последняя Временная жила на последнем этаже самого высокого небоскреба посреди пустого, затопленного города. Каждое утро она плыла на лодке по Канальной улице, ставшей настоящим каналом, проносясь над проспектами — больше никаких часов пик, никаких пробок. Над каркасами жилых домов и вокруг них она искала признаки жизни.

Последняя Временная не была временной. Она всегда была здесь, постоянная, на страже, замещающая все, что исчезло. Боги давно забросили дела, но Последняя Временная осталась — остатком мира, напоминанием о недоделанной работе. Была работа человечества выполнена хорошо или нет — не ей судить. Она была свидетельницей жестокого рассозда-ния земли, расстроения заданий, разделания людей, распутывания лабиринтов, раскрытия домов, разложенных в плоскости, точно бумажные журавлики, узлы на дне океана, размотанные длинные канаты, тонкие прямые линии, тянущиеся на мили и мили туда, где раньше находились запутанные, закрученные признаки жизни.

«Всегда есть возможность довезти кого-то до берега, — думала Последняя Временная, — кого-то вроде меня».

Она призывала силу Первой Временной, своей матери, своей бабушки, всех тех, кого уже не было. Когда она закрывала глаза, могла найти силы, чтобы заменить всех до единого: и своих любимых, и их врагов, и их парней, и их детей, и их работодателей, и их жен, их садовников, их начальников, их знакомых, беглецов, отцов, невест, друзей, даже меня, даже тебя. Она могла украсть всю обувь и никогда не возвращать ее, носить ее вечно.

На крыше небоскреба, слушая ветер, проносящийся мимо них, — Последняя Временная и все, кто когда-либо жил. Бесконечный мир в своей оси, оси ее позвоночника, направленной на них, и на них, и на них. Чтобы удержать историю всего во всей ее полноте. Что-то более священное, чем просто выживание. «Это меньшее, что я могу сделать, — думает она, — Пока Тебя Больше Нет».

Благодарности

За бесстрашную навигацию и преданность делу спасибо моему блестящему агенту Монике Вудс. Рут Карри и Эмили Гулд — за работу по исправлению слов и выкидыванию ненужных предложений. Я жутко благодарна вам, хранителям существительных и глаголов и самого главного — души этой книги.

Спасибо искрометной команде издательства Coffee House Press: Анитре Бадд, Нике Каррильо, Лиззи Дэвис, Аннемари Эйрс, Дейли Фарр, Лори Херрманн и Карле Валадес, — я благодарна вам за вашу увлеченность и руководство в строительстве этого прекрасного бумажного дома, в котором теперь живет мой роман.

За постоянную поддержку я благодарю моих наставников и преподавателей, особенно Бена Маркуса, Сэма Липсайта, Дайану Уильямс и Тимоти Доннелли. Спасибо Дэниелу Менакеру за советы, которые оказывались одновременно непрошеными и мудрыми.

Спасибо Мэри и Хэнку, где бы они ни были, моим первым работодателям в Нью-Йорке. Спасибо Алеку Геттелю за то, что (по-прежнему) он самый крутой босс. Работать с ним одно удовольствие.

За жилье, вдохновение, одиночество, товарищество и финансовую поддержку я благодарю Колум — бийский университет, Хаверфорд-колледж, Фонд Эдварда Олби, Фонд поддержки писателей, Шекспировскую библиотеку Фолджера и Нью-Йоркский фонд искусств. И спасибо п+1 за то, что рассказали историю Последней Временной.

За чтение моих бесконечных черновиков, за дружеское участие и внимание, за то, что, не отвлекаясь, следили за ходом действия, я с нежностью и восхищением благодарю моих дорогих коллег и друзей: Денниса Норриса II, Сюань Юлиану Ван, Ручику Томар, Дайану Кук, Мэри Саут, Ребекку Бергман, Аарона Аллена, Джессамин Чан, Эмму Копли Айзенберг, Брендана Эмбсера, Лиану Финк, Сашу Флетчер, Рози Герин, Анну Кригер, Итана Хартмана, Адама Леви, Эшли Нельсон Леви, Монику Льюис, Мэнди Медли, Стива и Эмму Нельсон, Элизабет Рейнхард, Венди Сэлинджер и Сару Слигар.

Кейтлин, Меган, Саре и Кэти я благодарна за их дружбу, над которой не властно время. Я рада, что вы есть в моей жизни. Спасибо моей семье Лейхтер, Гриффине и Бертвеллс за то, что принимают меня и верят в меня. Огромное спасибо моей маме, самому трудолюбивому человеку на свете.

Я посвящаю эту книгу растениям, которые делают воздух чистым, приливам, которые делают волны живыми. Нашей планете, которая вся работает на нас, даже если мы сами не работаем на нее.

Но прежде всего, Мэтт, эту книгу я посвящаю тебе. Потому что она существует благодаря тебе. Эта книга наших сердец и душ, книга нашей общей жизни. Мы с тобой оба трудоголики, но любить тебя — это совсем не работа.

Content

Лейхтер Хилари Временно

Временно Хилари Лейхтер

Загружаемся

Городская работа

Водная работа

Первая работа

Кровавая работа

Памятная работа

Небесная работа

Бумажная работа

Домашняя работа

Постработа

Заключительное интервью

Благодарности