Кристина Генри

Зазеркалье

Всем девушкам, которые спаслись.

И всем тем, кто еще только учится спасаться.

Christina Henry

LOOKING GLASS

This edition published by arrangement with Ace, an imprint of Penguin Publishing Group, a division of Penguin Random House LLC

Copyright © 2020 Christina Henry

© В. Двинина, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Прелестное создание

Элизабет Вайолет Харгривс – в новеньком голубом платье, со светлыми локонами, аккуратно подвязанными лентами, – сбежала по лестнице. Ей не терпелось показать маме и папе, какая она хорошенькая, хотя нетерпение и не помешало ей потратить пару минут, чтобы покрутиться перед зеркалом, разглядывая себя со всех сторон и восхищаясь собственной прелестью. Прервалась она, только когда горничная Дина сказала, мол, хватит уже, пора спускаться, а то она, чего доброго, пропустит завтрак.

Пропускать завтрак Элизабет совсем не хотелось. Поесть – к немалому огорчению ее матери – она любила и всем трапезам предпочитала именно завтрак. По утрам на столе всегда стояли баночки с джемом и сахарница, и Элизабет никогда не упускала случая шлепнуть на свой тост лишнюю ложечку джема или стянуть еще один кусочек сахара.

Мать, поймав ее на этом, непременно зашипела бы, по своему обыкновению, как змея, и заявила бы, что если Элизабет продолжит в том же духе, то станет совсем круглой, еще толще, чем сейчас. Но полнота не смущала Элизабет. Она считала, что пухленькой выглядит мягкой и милой, – и предпочитала быть именно мягкой и милой, а не жесткой и резкой, как мать.

Конечно, Элизабет считала маму красивой – или, скорее, красивой там, за всеми ее гранями и углами. У нее были такие же светлые волосы, как у Элизабет, длинные и густые. Когда мать распускала их на ночь, они ниспадали колышущимися волнами до самой ее талии. Некоторые волны отливали серебром, но Элизабет совсем не думала, что мама старая, правда, и серебристые блики на ее прядях выглядели просто чудесно.

И глаза у Элизабет были материнские – ясные, синие. Но раньше мама много смеялась, и тогда в уголках ее глаз появлялись тоненькие морщинки. А сейчас между бровей ее залегла одна глубокая вечная морщина, и Элизабет даже не помнила, когда мама смеялась в последний раз.

«Нет, это неправда», – мысленно упрекнула она себя. Она помнила, когда мама смеялась в последний раз. Это было до Того Дня.

«Тот День» – так Элизабет называла день, когда она, спустившись к завтраку, обнаружила сидящего за столом отца, выглядевшего так, словно он за минуту состарился лет на двадцать. Он посерел, как зола в камине. Перед ним лежала свежая утренняя газета.

– Папа? – окликнула его Элизабет, но отец не услышал.

Она осторожно подошла поближе и увидела заголовок:

«ПОЖАР В ГОРОДСКОЙ ПСИХИАТРИЧЕСКОЙ ЛЕЧЕБНИЦЕ.

Выживших нет – ужасающие рассказы потрясенных очевидцев».

Под кричащими строчками были фотографии: лечебница до и после пожара. Элизабет уставилась на картинку «до». Ей показалось, что здание смотрит на нее в ответ, как будто что-то дрожит, колышется под его стенами, желая вырваться, схватить ее и затащить внутрь.

– Элизабет! – Папа поспешно сложил газету и отодвинул хрусткие листы в сторонку. – Что, моя дорогая?

Она кивнула на стоящую перед ним еду:

– Завтрак. Мама уже поела?

– Н-нет, – ответил папа. – Мама неважно себя чувствует. Она еще спит.

Странно, ведь Элизабет, спускаясь по лестнице, определенно слышала мамин голос. Но папа сейчас явно о чем-то размышлял (так всегда говорила мама: «Папа Размышляет, Элизабет, Не Беспокой Его»), поэтому, возможно, он и забыл, что мама уже была здесь.

Элизабет забралась на свое место, прикрыла, как полагается, коленки салфеткой, разгладила ее и стала ждать, когда Хобсон ее обслужит.

И едва дворецкий выступил вперед, попросила:

– Яйца и тост, пожалуйста, Хобсон.

Слуга кивнул, снял с блюда крышку, и Элизабет заметила, как трясется его рука, накладывающая большой серебряной ложкой на ее тарелку яичницу. Потом он взял щипцами два кусочка хлеба с подставки для гренок и положил тосты рядом с яйцами.

– Джем, мисс Алиса? – Хобсон протянул Элизабет баночку.

– Не Алиса, – прошипел папа сквозь стиснутые зубы, и голос его был так резок, что Элизабет даже подпрыгнула. – Элизабет.

Хобсон поднес дрожащую руку к лицу, и Элизабет с удивлением увидела, что он смахнул слезу.

– Хобсон, с тобой все в порядке? – спросила она.

Старый дворецкий ей нравился. Он всегда припасал для нее пару кусочков сахара – прятал их в носовом платке – и затем тайком передавал ей за обедом.

– Да, мисс Ал… Элизабет, – твердо заявил он. – Со мной все в полном порядке.

Он поставил джем возле чашки Элизабет и, отступив, встал у стены за спиной папы. Элизабет, хмурясь, наблюдала за ним.

– Папа, кто такая Алиса? – спросила она.

– Никто, – отрезал папа своим голосом «Без Разговоров!». – Думаю, Хобсон просто о чем-то задумался.

Однако Элизабет рискнула ослушаться отцовского предостережения:

– Тогда почему ты так рассердился, когда он сказал «Алиса»?

Странное у папы стало лицо, какое-то мучнисто-пятнистое, и он словно с натугой глотал слова, пытающиеся вырваться у него изо рта.

– Тебе совершенно не о чем беспокоиться, Элизабет, – выдавил он наконец. – Завтракай. Приятного аппетита. Бери побольше джема, если хочешь.

Элизабет переключила внимание на тарелку, довольная разрешением вволю наесться джема. Конечно, она была не настолько глупа, чтобы не понимать: папа пытался ее отвлечь. Хотя, вообще-то, джем стоил того, чтобы отвлечься.

Честно говоря, она и впрямь чуть не забыла о Происшествии за Завтраком, только вот позже, поднимаясь за книгой, услышала какой-то приглушенный шум в материнской спальне. Элизабет наклонилась, прижала ухо к замочной скважине и прислушалась.

– Алиса, Алиса, – повторяла мама, и голос ее звучал так, словно она плачет.

– Алиса, – пробормотала Элизабет себе под нос и припрятала это имя в тайники памяти. Оно что-то означало. Никто не хотел, чтобы она знала, что именно, но означало оно что-то определенное.

Элизабет не знала, почему сейчас, спускаясь по лестнице в своем новом прелестном платье, вспомнила о Том Дне. Тот День был странным, сбивающим с толку, и все взрослые в доме разговаривали приглушенными голосами.

Ее старшая сестра Маргарет даже приехала с другого конца Города в экипаже, чтобы побеседовать с родителями в гостиной, а Элизабет в недвусмысленных выражениях приказали отправляться в свою комнату и оставаться там, пока длится это их несомненно интересное совещание.

Маргарет была намного старше Элизабет, на целых двадцать лет, и у нее самой уже подрастали две дочки. Девочкам было девять и десять. Элизабет – девять, но им приходилось называть ее «тетя Элизабет», и ей, чего скрывать, нравилось пользоваться авторитетом, приложенным к званию тети. Как тетя она могла указывать, во что именно играть, и они слушались, а если не слушались, Элизабет могла отчитать их, не навлекая на себя неприятности.

Они увидят Маргарет, ее мужа Даниэля (который всегда называет ее «сестрица Элизабет» и смешно щекочет ей щеки своими усами) и их девочек сегодня, в День дарения. Все городские семьи соберутся на Большой площади, чтобы их дети получили подарки от Отцов Города.

В прошлом году Элизабет заметила: некоторые семьи – и даже ее собственный папа – тоже дают Отцам Города что-то взамен. Что именно, она сказать не могла, поскольку лежало оно в запечатанных конвертах.

Элизабет задержалась у двери в столовую, чтобы удостовериться, что папа и мама там – ей хотелось торжественно появиться перед ними и услышать, как они оба охают, и ахают, и восхищаются ее великолепием. Сейчас родители негромко переговаривались, передавая друг другу джем и масло.

Величаво шагнув в комнату, Элизабет застыла у самой двери, театрально придерживая пальчиками расправленный подол платья. Мама еще не видела этого наряда, потому что в магазин за ним Элизабет ходила вместе с Диной. Элизабет хотелось удивить всех, сделать сюрприз. И, конечно, ее волосы никогда не лежали так красиво, как сейчас. Нынче утром Дина расчесала их особенно тщательно.

– Та-дам! – воскликнула Элизабет, ожидая аплодисментов.

Но мама не захлопала в ладоши. Мама ахнула и выдохнула:

– Алиса!

Папа побагровел, тут же мгновенно побелел и, глядя на маму, сказал, словно предупреждая:

– Алтея!

Мама зажала ладонью рот, и Элизабет услышала сдавленные всхлипы, просачивающиеся между ее пальцами.

«Опять Алиса», – подумала Элизабет. На сей раз имя вызвало у нее не столько любопытство, сколько раздражение. Кто такая эта Алиса, чтобы красть триумф Элизабет? Где все причитающиеся ей охи и ахи?

– Что такое, мама? – спросила она. – Разве ты не считаешь, что я очень хорошенькая в этом новом платье?

Папа надолго приник к чашке, сделал огромный глоток и со стуком поставил ее на блюдечко. Потом раскинул руки навстречу Элизабет, и та, подойдя, взобралась к нему на колени.

– Конечно, ты выглядишь замечательно, сладенькая. Никогда еще я не видел столь прелестного создания. – Он подмигнул дочке. – Кроме твоей мамы, конечно. А ты – просто ее копия.

Элизабет гордо улыбнулась через стол маме, которая, кажется, изо всех сил старалась взять себя в руки. Она смотрела на Элизабет так, точно та была привидением, а не ее собственной дочерью.

– Ты тоже очень хорошенькая, мама, – смилостивилась Элизабет.

Мама действительно выглядела чудесно в своем белом платье, том самом, которое всегда надевала на День дарения. Это платье, самое красивое из всех, никогда не вынимали из шкафа, кроме одного-единственного, особого дня в году. Обычно мама носила его с розовым поясом, но сегодня пояс на ней был синий, чуть темнее голубого платья Элизабет. Интересно, а что случилось с розовым?

– Элизабет сказала, что ты хорошо выглядишь, Алтея, – сказал папа.

Произнес он это так, словно, разговаривая с ребенком, напоминал ему о хороших манерах. Элизабет никогда не слышала, чтобы папа обращался к маме таким образом.

Мама зажмурилась, судорожно вздохнула – и снова открыла глаза. Странное выражение не совсем исчезло с ее лица, но теперь она все-таки больше походила на маму.

– Спасибо большое, Элизабет, – сказала мама. – Ты в этом платье очаровательна.

Если бы мама произнесла это своим обычным голосом, Элизабет просто раздулась бы от гордости, но голос мамы звучал совсем не обычно. Он был напряженным и жестким, и мама определенно не имела в виду то, что сказала. Элизабет знала это наверняка.

– Почему бы тебе не позавтракать? – спросил папа и поцеловал дочку в макушку, давая понять, что ей пора уже спрыгнуть с его коленей и отправиться на свое место.

Так она и сделала, хотя бо́льшая часть сегодняшней радости уже улетучилась. Ну что ж, возможно, ее платье похвалят Даниэль и Маргарет, когда приедут.

«И все же, – думала Элизабет, размазывая по тосту щедрую порцию джема, – я должна выяснить, кто такая Алиса».

Элизабет уже надоело, что эта Алиса постоянно портит ей хорошие дни.

После завтрака она отправилась в сад подождать прибытия Маргарет, Даниэля и племянниц.

– Смотри, не испачкай платье, – сказала мама. И голос ее звучал почти нормально.

Стоял самый разгар цветения роз – пышные, красные, они источали густой аромат, навевающий мечты и дремоту. Мама любила свои розы, никогда не подпускала к ним садовника и ухаживала за ними сама.

И, конечно, розы были жемчужиной этого сада, превосходя роскошью все другие цветы. Георгины и тюльпаны рядом с мамиными розами выглядели грустными сокрушенными солдатиками, потерпевшими поражение.

Элизабет пробралась в свое любимое местечко в саду – в укромный уголок под одним из розовых кустов, где могла спокойно сидеть, зная, что ее никто не заметит и не потревожит. Место было идеальным еще и потому, что между ее волосами и цепкими шипами роз оставалось вполне достаточно свободного пространства. Куст укрывал девочку очень хорошо, и никто бы в жизни не догадался, что она там, и ни в коем случае не увидел бы ее, не подойдя вплотную.

Хотя будь она немного повыше, то уже бы не влезла сюда, размышляла Элизабет. Она чуть подросла за последний год – не слишком, хотя и надеялась стать когда-нибудь такой же высокой, как папа. Мама у нее стройная, хрупкая и не очень высокая, пусть и выше большинства соседок, заходящих порой на послеобеденный чай.

Элизабет хотела иметь длинные ноги и руки, хотя и подозревала, что с ростом она отчасти потеряет свою округлость.

«Что ж, – подумала она, – не так уж и велика цена за то, чтобы быть высокой». И, конечно, если съесть достаточно торта, то всегда можно снова стать такой пухленькой, как ей нравится. По крайней мере, мама, похоже, винит в полноте дочери ее любовь к сладостям. Но, может, это и неправда. Может, Элизабет просто от природы такая.

Элизабет очень хотелось стать выше всех мальчишек на улице. Хотелось величественно взирать на них сверху вниз, чтобы они съеживались под ее взглядом. Тогда, может, они не будут говорить всякие грубости о ее лице, и пухлых руках, и толстых бедрах. То, что она такая, не беспокоило ее до тех пор, пока ей не говорили что-нибудь эдакое. Хотя и тогда она беспокоилась только потому, что чувствовала, будто должна беспокоиться, а не потому, что ей становилось плохо.

Ну, почти.

Кроме того, только беднякам в Старом городе надлежало быть очень худыми. Элизабет видела, как некоторые из них прижимаются к решетке ограждения, когда экипаж ее родителей пересекает границу. Эти люди выглядели такими бледными, и тощими, и отчаявшимися, что Элизабет хотелось остановить коляску и раздать несчастным все свои карманные деньги.

Однажды она сказала это родителям, и отец усмехнулся:

– Благотворительность – это замечательно, Элизабет, но любые деньги, которые ты дашь этим существам, канут в бутылку. Не позволяй сочувствию ввести тебя в заблуждение.

Элизабет не поняла, что хотел сказать папа этим своим «канут в бутылку», поэтому позже спросила Дину, и Дина ответила, мол, так говорят о тех, кто пьет слишком много спиртного.

– А жители Старого города, они все бездельники, пьяницы и убийцы, насчет этого твой отец прав, – заявила Дина, расчесывая Элизабет волосы. – Ни к чему тебе о них беспокоиться.

Ее слова тогда показались Элизабет очень жестокосердными, но подобное говорили все взрослые, так что, наверное, это правда.

В укромный уголок Элизабет впорхнула маленькая оранжевая бабочка, на секунду опустилась на ее колено, хлопнула крылышками, словно дружески приветствуя девочку, и вновь улетела.

Красный лепесток слетел с куста и упал в точности на то же самое место, где только что сидела бабочка.

«Как бы мне хотелось, чтобы роза тоже была бабочкой, красивой красной бабочкой с крылышками, словно рубины».

Она пожелала этого – и, конечно, поэтому так и стало.

Лепесток начал расти, разделился надвое, миг – и вот уже на колене Элизабет сидит, поводя усиками, прелестная яркая бабочка с крыльями размером с ладошку Элизабет.

Элизабет вовсе не удивилась. Ее желания имели свойство сбываться, хотя для этого ей нужно было захотеть чего-то по-настоящему. Если бы она лениво протянула, мол, хочет мороженого, мороженое не появилось бы просто потому, что она так сказала.

Кроме того, желания сбывались чаще, когда она мечтала под розами, хотя Элизабет и не знала, почему это так. Возможно, потому, что заботилась о цветах, вкладывая в них свою любовь, ее мама, а не садовники, которые в любое время дня только и думали о перекусе.

Элизабет осторожно пересадила бабочку с колена на ладонь. Бабочка и не думала улетать.

– Но бабочки должны летать, – сказала Элизабет. – Дома их не держат.

«Только если у них не оторваны крылышки».

Девочка в недоумении огляделась. Это был вовсе не ее голос. Это произнес кто-то другой.

«Кто-то ужасный, – подумала она. – Кто же станет отрывать крылья бабочке?»

«Завистливая Гусеница, которой никогда не взлететь», – ответил голос.

– Это ты – Завистливая Гусеница? – спросила Элизабет.

Она не понимала, откуда исходит голос, но звучал он определенно не в ее голове, как она сначала подумала. Это успокаивало, потому что Элизабет была достаточно взрослой, чтобы знать: слышать чужие голоса свойственно лишь сумасшедшим.

«Я? – Вопрос, видимо, сильно удивил голос. В этом коротком звуке Элизабет даже послышался смех. – О нет, нет, вовсе нет. Я ничему и никому не завидую, потому что я тот, кто хранит истории, а истории куда ценнее рубинов. В историях, в сказках заключены все знания мира».

– Так кто же тогда эта Гусеница, которая отрывает крылья бабочкам? – спросила Элизабет.

Она решила, что голос, который слышит, звучит как голос всезнайки, а поскольку у нее уже была старшая сестра, ей не хотелось связываться с никакими другими всезнайками. Однако если он расскажет ей сказку, это может скоротать время до прибытия кареты, которая отвезет их на церемонию вручения подарков.

«Гусеница – он. Он был гадким. Очень, очень гадким и плохим, по-настоящему плохим, но Алиса заставила его заплатить за все его грехи».

– Алиса? – Глаза Элизабет расширились, а сердце в груди заколотилось чаще. – Ты знаешь Алису?

Возможно, сейчас она выяснит, кто эта несносная Алиса, этот призрак, от которого взгляд матери становится затравленным, а отец бледнеет.

«Конечно, я знаю Алису. Когда-то она была Алисой Кролика. – Голос сделался напевным, мурлыкающим. – Милая маленькая Алиса со своим милым приятелем, убийцей с топором. Милая Алиса, перерезавшая горло Гусенице и добившаяся того, что все рухнуло».

– Но кто же она такая? – нетерпеливо спросила Элизабет.

«И почему никто не хочет, чтобы я это узнала?»

«Алиса проплыла по реке слез, прошла по улицам, залитым кровью, и нашла домик, увитый розами. Алиса бродила по ночному лесу, и танцевала с гоблином, и носила корону королевы».

– Не хочу я никаких загадок! Если не собираешься рассказывать нормально, я вообще не желаю с тобой разговаривать! – нетерпеливо заявила Элизабет и выползла из-под куста.

Бабочка слетела с ее ладони и опустилась на раскрытый цветок. Крылышки ее были точь-в-точь такими же красными и бархатистыми, как лепестки розы. Бабочку вообще нельзя было бы отличить от цветка, если бы не покачивающиеся на ветру усики.

Элизабет стряхнула с голубого платья травинки и лепестки, чувствуя, что день проходит совсем не по ее плану. Все должны были восхититься ее новым платьем, а на самом деле пришлось просто вытягивать из родителей похвалы. И этот раздражающий голос, который вторгся в ее грезы под розами. Вместо того чтобы рассказать то, что ей хотелось узнать, только оставил после себя еще больше вопросов.

И опять, опять, опять эта Алиса!

– Кто такая Алиса? – спросила Элизабет, хотя и не ожидала ответа.

Ей просто хотелось показать этому странному голосу, что он не сбил ее с толку.

«Ну как же, Алиса – твоя сестра, конечно».

* * *

Элизабет сидела, прижатая к дверце кареты, потому что ее племянницы, Полли и Эдит, потребовали, чтобы она поехала с ними, Маргарет и Даниэлем, а не в экипаже родителей.

В другой день она была бы только рада возможности поиграть с ними, вместо того чтобы напряженно прислушиваться к приглушенным разговорам родителей, но сейчас ей хотелось спокойно подумать о том, что сказал тот голос, а под верещание Полли, которую щекотала Эдит, думать оказалось решительно невозможно.

– Эдит, немедленно прекрати, – хмурясь, велела Маргарет младшей дочери.

Эдит послушно сложила руки на коленках, но все сидящие в карете знали: как только внимание Маргарет переключится на что-нибудь другое, Эдит тут же снова полезет к Полли. Полли жутко боялась щекотки – достаточно было всего лишь коснуться пальцем ее щеки, чтобы она начала неудержимо хихикать.

– В чем дело, Элизабет? – спросила Маргарет, повернувшись к сестре. – Ты плохо себя чувствуешь? Обычно ты не такая тихая.

– Да, похоже, ночью к тебе приходила кошка, чтобы украсть твой язычок, – подмигнул девочке Даниэль.

Элизабет выдавила полуулыбку, потому что ей все-таки очень нравился ее зять.

– Наверное, я просто немного устала. Мало спала, думала о том, что будет сегодня. Я так волновалась.

Конечно, весьма нелепое оправдание. Спала Элизабет всегда исключительно хорошо. Она была способна заснуть при любых обстоятельствах, в любой позе, посреди любого шума. Даже перевозбужденная и чрезвычайно взволнованная предстоящим Днем дарения, она все равно проспала бы всю ночь напролет и проснулась бы свежей и отдохнувшей.

Маргарет, однако, проглотила объяснение, ни на миг не задумавшись. А вот Даниэль покосился на Элизабет с подозрением, и она поняла, что он не уверен в правдивости ее слов, но муж сестры был слишком благовоспитан, чтобы сказать это вслух.

Карета Маргарет присоединилась к веренице экипажей, медленно продвигающихся в сторону Большой площади. Конечно, ее все равно придется оставить и проделать часть пути пешком, но высокий статус позволял им остановиться поближе к месту проведения церемонии.

Повсюду были солдаты, строго следящие за соблюдением этого правила. Ни тонкая лесть, ни прямолинейное предложение взятки не могло обеспечить чье-либо транспортное средство местом получше. Однажды Элизабет спросила папу, откуда солдаты знают, где кому полагается стоять.

– Дело в клейме, – ответил папа. – На каждой карете есть знак, крошечная отметка, которую обязательно ставят на любое транспортное средство при покупке. В соответствии с этими печатями солдаты и распределяют семьи по стоянкам.

И в следующий раз, оказавшись в конюшне, Элизабет попросила Фелпса, конюха, показать ей клеймо. Оно действительно было очень маленьким, располагалось в правом нижнем углу дверцы и немного приподнималось над поверхностью, как сургучная печать на конверте.

Наконец их карета остановилась – в нескольких минутах ходьбы от кареты папы, потому что, хотя брак и связал Даниэля с древним семейством, его собственная семья была менее значительной, чем папина. Женитьба на Маргарет повысила его положение, но личная фамилия ограничивала тот уровень, которого он мог достичь, не внося какого-то значительного вклада в жизнь Города.

Элизабет не верила, что Даниэль когда-нибудь поднимется много выше. И дело не в том, что ему не хватало интеллекта – этого у него как раз было предостаточно, – но ему точно недоставало напористости. Элизабет часто слышала, как Маргарет замечала, мол, ему следовало бы меньше смеяться и больше работать. Но выговоры на Даниэля не действовали: он только хватал жену за талию и кружил ее до тех пор, пока щеки ее не вспыхивали маковым цветом и она не начинала хихикать как девчонка.

Когда Элизабет видела их такими, она чуть лучше понимала, отчего Даниэль вообще женился на Маргарет, потому что сестра частенько казалась слишком уж суровой для веселого нрава Даниэля. Маргарет держала свою радость на запоре, пряча ее, как тайный подарок, и лишь Даниэль знал способ отыскать ее.

Мама и папа задержались у кареты, дожидаясь остальных членов семьи, чтобы всем вместе отправиться в сторону Большой площади.

В обычном городе Большая площадь была бы географическим центром, но Новый город отличался от других городов, о которых Элизабет читала в книгах. Новый город был построен потому, что деды Отцов Города хотели избежать преступности и вырождения (это было папино слово; Элизабет не вполне понимала, что такое это «вырождение», но папин тон ясно говорил о том, что это Скверная Штука), которые распространялись все дальше от центра Города. Решено было, что центр надлежит огородить стеной и вокруг него кольцом выстроить Новый город. Обитать в нем разрешалось только богатым и знатным семьям, а всех воров и убийц оставили внутри, «подальше от приличных людей», как говорил папа.

Кстати, Элизабет думала, что в Старом городе остались не только воры и убийцы, но и те приличные люди, которым просто не хватило денег, чтобы выбраться оттуда. Но это было Весьма Спорное Мнение, поскольку, когда она высказала его, на нее тут же накричали все оказавшиеся поблизости взрослые, заверившие ее в том, что «в Старом городе живет лишь отребье».

Кольцо Нового города выполнило свою задачу – преступность теперь не расползалась дальше от центра. Но скверна растет даже в отсутствие света, и вот обитатели Старого города начали громоздить этаж на этаж, здание на здание, и вскоре весь город уже походил на шаткую детскую постройку, готовую развалиться при первом же хорошем пинке.

Крыши Старого города маячили сейчас куда выше самого высокого здания Нового города – шестиэтажного Дома правительства, сияющего маяка из белоснежного мрамора, который должен был быть виден из любой точки Нового города. Однако сегодня из-за увеличившейся высоты Старого города живущие по другую сторону кольца не могли увидеть сверкающее здание – его заслонили покосившиеся башни и клубы смрадного дыма.

Дом правительства располагался на северной стороне Большой площади. С трех других сторон разместились резиденции Отцов Города: двенадцать одинаковых трехэтажных кирпичных зданий, по четыре на каждой стороне.

На Большой площади отсутствовала брусчатка, которой были выложены прочие улицы Города. Вместо нее на земле здесь лежали большущие мраморные плиты, такие же, как и облицовка Дома правительства. Этот мрамор чистили ежедневно – трижды в день двадцать четыре служителя ползали на четвереньках и соскребали мельчайшие пятнышки с белого-белого поля. Большая площадь не могла иметь никаких изъянов.

Двенадцать Отцов Города, потомки тех дальновидных людей, что остановили рост «разбухающего гнойника преступности» (еще одна фраза, подслушанная Элизабет, хотя уже и не принадлежавшая папе – папа не умел излагать в такой поэтической манере), ждали на возвышении перед зданием Дома правительства, чтобы поприветствовать семьи Нового города. Рядом с каждым Отцом стоял слуга с мешочком, в котором лежали монеты для детей.

Все семьи выстроились в очередь в соответствии с номером своего прихода – за каждый приход отвечал свой Отец. Строго говоря, каждый Отец являлся в некотором роде правителем своего прихода, хотя, насколько знала Элизабет, всю работу на самом деле выполняли уполномоченные представители.

В приходе Элизабет таковым являлся надзиратель Кинли, мерзкий старик, провонявший нафталином, настаивающий на том, чтобы Элизабет сидела у него на коленях, когда он приходит к папе с визитом. В последний раз она очень старалась избежать этой обязанности, утверждая, что уже слишком большая для того, чтобы уместиться на чьих-либо коленях. Но надзиратель так взглянул на папу своими пронзительными голубыми глазами (Элизабет не поняла, что значит этот взгляд, а вот папа, похоже, понял), что папа, громко сглотнув, сказал ей слегка дрогнувшим голосом:

– Ну же, Элизабет. Не такая уж ты и большая.

Мама отвернулась, когда влажная ладонь надзирателя погладила кудри и спину Элизабет. Элизабет так и тянуло увернуться от этих противных прикосновений, но она понимала: ему, похоже, это нравится (во всяком случае, он всегда хрипло хихикает, гладя ее, что, возможно, говорит о радости). И поскольку ей хотелось покончить с этим как можно скорее, она сидела смирно, надеясь, что он быстренько насытится ее обществом.

Элизабет тряхнула головой, отбрасывая воспоминания о Кинли: ее семья уже присоединилась к очереди. Полли и Эдит попытались протиснуться вперед, чтобы первыми получить монеты, но Маргарет одернула их, и они встали позади. Элизабет, поглощенная мыслями об Алисе и том загадочном голосе (а еще склизкими воспоминаниями о надзирателе, затаившимися, как зараза, в глубинах сознания), едва заметила происшедшее. Это, конечно, правильно, что она пойдет первой, – как-никак, тетя девочек, и ее отец гораздо важнее Даниэля, но в этот момент она не решилась бы утверждать, будто ей не все равно.

Она думала только об Алисе.

Голос сказал, что Алиса – ее сестра.

Мама и папа всегда говорили, что единственная сестра Элизабет – Маргарет.

И никто никогда не упоминал о ком-то по имени Алиса.

Кроме того дня, когда в газете напечатали новости о пожаре в лечебнице.

И дня сегодняшнего, когда Элизабет спустилась к завтраку в новом голубом платье.

«Когда-то Алиса, видимо, была моей сестрой, но потом ее отправили в лечебницу. Но если ее отослали, почему никто никогда не говорил об этом? Почему никто никогда не навещал ее?»

Велика, конечно, вероятность, что голос просто соврал ей.

«Или, если уж быть абсолютно честной с самой собой, Элизабет Вайолет Харгривс, никакого голоса не было вовсе. Ты просто выдумала его от скуки».

Да, вероятно, тот голос был всего лишь плодом ее воображения, пытающегося объяснить, отчего все сначала упоминают о человеке по имени Алиса, а потом прикусывают язык.

Элизабет двигалась вперед вместе с очередью, слыша звяканье монет и многочисленные радостные крики «Спасибо, Отец!», эхом разносящиеся по Большой площади. Быстро ходить по мраморным плитам было невозможно. Мрамор и так скользкий, а с учетом ежедневной полировки каждому, кто ступал на него, волей-неволей приходилось передвигаться крохотными, семенящими шажками. Никто бы не смог уверенно промаршировать по Большой площади. Вероятно, так было сделано нарочно, чтобы заблаговременно привести подчиненных в соответствующее душевное состояние перед встречей с одним из Отцов.

Полли и Эдит нервно вертелись за спиной Элизабет, дергали ее за локоны и ленты, пытаясь заставить тетю обернуться. Но та только нетерпеливо отмахивалась от них. Не было у нее времени на поддразнивания племянниц. Слишком многое нужно было сейчас обдумать. Элизабет почти жалела о том, что сегодня День дарения, ведь ей было очень тяжело в этот момент находиться в окружении кучи людей, ждущей, что она улыбнется и поддержит беседу.

Очень, очень долгое время спустя (так ей показалось, хотя прошло, скорее всего, не больше четверти часа) Элизабет и ее семья достигли начала очереди. Отец Города, заведующий их приходом, мистер Доджсон, вручая девочке сверкающую золотую монету, улыбнулся ей сверху вниз.

– Вы сегодня просто копия своей сестры, мисс Харгривс, – сказал он.

И было что-то очень странное в том, как он это сказал, точно в его словах таился какой-то глубинный, скрытый смысл, который Элизабет уловила только сейчас. Она отчего-то чувствовала, что сестра, о которой упомянул мистер Доджсон, – не Маргарет.

«Он говорит об Алисе. Вот почему мама выглядела такой потрясенной, когда я вошла в столовую утром, – она посмотрела на меня и увидела Алису».

Значит, голос не солгал ей. Хотя это и не обязательно означало, что голос действительно был – возможно, она пришла к правильному выводу и своим собственным умом.

«Хотя и непонятно, что это за история с Гусеницей и перерезанным горлом – возможно, какие-то остатки ночного кошмара, который я не запомнила».

Мистер Доджсон выжидающе смотрел на нее, и Элизабет поняла, что стоит перед ним, как глупая гусыня, держа монету и уставившись в никуда.

– Спасибо большое, Отец, – сказала она, присев в самом своем изящном реверансе, и скорее почувствовала, чем увидела облегчение родителей.

Только теперь, впервые в своей жизни, Элизабет осознала, что ее родители боятся Отцов Города. Более того – Отцов боятся все. Порицание Отцов способно разрушить семью, изгнать ее из Нового города на дикие пустоши, к неумолимому морю или, хуже того, – в кошмары и тьму Старого города.

– Мистер Харгривс, на два слова, – произнес мистер Доджсон, стиснул отцовскую руку над самым локтем и оттащил его назад на приличное расстояние, так, чтобы их разговор никто не услышал.

Случившееся не было столь уж необычным – мистер Доджсон часто использовал День дарения как возможность обсудить с папой тот или иной вопрос. Но Элизабет чувствовала, что на этот раз все иначе. Возможно, дело было в напряженном подбородке мистера Доджсона или в ледяном холоде его глаз. Вероятно, потому-то папа и вздрогнул при словах мистера Доджсона.

А может, он вздрогнул оттого, что губы мистера Доджсона – Элизабет ясно видела это, – шевельнувшись, уронили слово «Алиса».

«Алиса, Алиса, – сердито подумала Элизабет. – Почему эта Алиса так и преследует меня сегодня?»

Трудно было не почувствовать, что эта Алиса, которая, возможно (вероятно) была ее сестрой, изо всех сил старается испортить Элизабет идеальный день, который та нарисовала себе в воображении этим утром.

Элизабет вдруг жутко захотелось пить, больно заныли стиснутые блестящими лакированными кожаными туфельками пальцы ног, а от вплетенных в волосы лент вся голова зачесалась. Вот бы отправиться прямо сейчас домой, на обед – Маргарет, Даниэль, Полли и Эдит должны были остаться, потому что День дарения в Новом городе – праздничный и после обеда подадут особый пудинг, потом семья раздаст подарки всем слугам, а взрослые – детям.

Элизабет не хотела тревожиться из-за призрака сестры, съежившегося отца и холодных глаз мистера Доджсона. Она хотела до отвала наесться жареной утки с картошкой, и маслом, и подливой, а потом еще впихнуть в себя самый большой кусок пудинга, какой ей только позволят взять. Хотела разорвать обертку коробки, которую вручат ей мама с папой, и найти там новую куклу или мягкую игрушку и провести остаток дня, охраняя подарок от жадных ручонок племянниц. Хотела притвориться, будто все неприятные знания, полученные ею сегодня, – всего лишь глупая фантазия, разыгравшееся воображение девочки, замечтавшейся и задремавшей под розами.

Может, она все еще там, под кустом, крепко спит и скоро проснется оттого, что мама зовет ее и говорит, мол, пора уже ехать на площадь.

Папа и мистер Доджсон вернулись. Отец Города вежливо кивнул маме, улыбнулся, и мама кивнула ему в ответ. Вперед выступили Маргарет и Даниэль со своими дочерьми, а Элизабет с родителями отошли к краю площади подождать их.

Мама и папа тут же сблизили головы и начали переговариваться, цедя что-то сквозь зубы так тихо, что Элизабет их не слышала. А когда девочка, любопытствуя, задрала личико, мама отмахнулась.

– Иди поиграй, пока ждешь Полли и Эдит, – сказала она.

Элизабет поняла намек – Не Мешай Взрослым С Их Взрослыми Делами – и, недолго думая, решила, что это не составит ей никакого труда. Неприятные мысли больше не интересовали ее. Она уже сыта ими по горло, спасибо большое.

Шаркая подошвами туфелек по полированному мрамору, она размышляла о том, сможет ли оставить такой след, чтобы его никто не смог отчистить.

«Вот бы тогда мистер Доджсон расстроился, но так ему и надо, – думала Элизабет. – Он живет прямо тут, и каждый день, идя к Дому правительства, он бы натыкался на черную отметину. И понял бы, что не все в его маленьком мирке идеально, правильно и упорядоченно, и эта мелочь не давала бы ему спать по ночам, как та горошина под матрасом принцессы».

Жаркий гнев вдруг разлился в ее груди, гнев, смешанный со стыдом от вида отца, дрогнувшего перед Отцом Города, и беспомощным разочарованием от осознания того, что ничегошеньки с этим нельзя поделать.

– Не уходи далеко, Алиса, – рассеянно уронила мама.

«Алиса. Снова Алиса. Всегда Алиса. Я не Алиса. Я Элизабет».

Она уперлась носком лакированной черной туфельки в идеальную гладь белого мрамора и уставилась на нее.

Цвет стек с туфельки, от каблучка к носку, и разлился по мраморной дорожке. В один миг ее правая туфля сделалась тускло-розовой, даже белесой, а под подошвой расплылось огромное черное пятно. Не лужа, нет – краска впиталась в мрамор и застыла там. Элизабет поглядела на пятно со свирепой усмешкой. От такого не избавиться никакой полировкой, и каждый год, приходя сюда в День дарения, она будет видеть его и знать, что это она, Элизабет Вайолет Харгривс (не Алиса), оставила отметину.

Хотя жаль, конечно, того времени, которое слуги потратят, пытаясь исправить ситуацию. Возможно, если бы она очень-очень сильно захотела, пятном занялся бы сам мистер Доджсон, шокировав и слуг, и Отцов Города.

Подняв взгляд, она отыскала на возвышении мистера Доджсона. Даниэль, Маргарет, Эдит и Полли все еще стояли там, рядом с ним, отнимая слишком много времени от и без того короткой встречи семьи в День дарения. Руки Маргарет лежали на плечах Полли, руки Даниэля – на плечах Эдит, как будто они хотели помешать девочкам выскочить на площадь теперь, когда монеты перешли в их руки. Глаза взрослых не отрывались от лица мистера Доджсона, и даже со своего места Элизабет видела, как нервно подергивается уголок рта Маргарет.

«Он и впрямь злой старый урод, – решила Элизабет. – Да, думаю, я пожелаю, чтобы он, увидев пятно, днями и ночами пытался его отчистить – и безуспешно».

Элизабет никогда еще не испытывала свои желания на человеке, но была уверена, что все получится, если вложить в желание достаточно силы. В ней сейчас разбухла настоящая ненависть, и она не сомневалась, что сможет даже поджечь помост, если будет смотреть на него достаточно долго.

«По дороге домой сегодня вечером ты опустишь взгляд именно в тот момент, когда доберешься до этого места. И чуть только ты увидишь расползшееся по мрамору пятно, как позовешь слуг и велишь им оттереть грязь. А завтра утром, когда у них ничего не получится, ты бухнешься на колени, схватишь тряпку и станешь драить и говорить: "Я сделаю это сам, я пробуду здесь столько, сколько потребуется". И ты никогда не уйдешь отсюда – ты останешься тут и будешь тереть, и тереть, и тереть, пока не умрешь с голоду».

Желание получилось слишком громоздким, но Элизабет хотела, чтобы все случилось именно так, как она себе представила. Поэтому она мысленно тщательно упаковала желание, превратив его в этакую завернутую в грубую оберточную бумагу посылку, какую доставляет почтальон, и метнула «сверток» в мистера Доджсона.

Голова его дернулась, будто от пощечины, и обращенные к Даниэлю и Маргарет слова, не успев выплеснуться, умерли на губах. Кровь отлила от лица мистера Доджсона. Элизабет увидела, как Даниэль потянулся к Отцу Города, словно чтобы поддержать, обнять его, но тут же убрал руку, наверное, передумав. Мистер Доджсон не одобрил бы подобной фамильярности.

А мистер Доджсон меж тем замотал головой из стороны в сторону, точно пытаясь избавиться от неприятной мысли.

«Ты никогда не избавишься от этой мысли, нет-нет, это тебе за то, что ты заставил бояться моего папу».

Элизабет отвернулась, чтобы мистер Доджсон не увидел торжества на ее лице. Если бы он заподозрил ее в каком-то проступке, то мог бы наказать всю ее семью, и хотя семья ее бывала порой и утомительной, и непостижимой, Элизабет не хотела, чтобы с ними что-то случилось. Они ведь как-никак ее семья, и Элизабет полагала, что все они любят друг друга, даже если их поступки и говорили иногда об ином.

«Ты таки что-то особенное, сестра Алисы».

Опять этот голос, ужасный всезнающий голос, который приходит без приглашения и уходит, когда ему вздумается. Элизабет решила на этот раз не отвечать ему.

«Не разговариваешь со мной, сестра Алисы?»

«Я не сестра Алисы. Я Элизабет», – сердито подумала она и сразу упрекнула себя за то, что не сдержала данное себе обещание.

«Отлично, Элизабет», – сказал голос, еще больше раздосадовав ее, потому что она поняла: он попросту издевательски поддакнул ей. Девочка услышала скрытый смешок.

В этот момент Элизабет увидела кое-что странное – такое, чего не должно быть нигде, и уж точно подобному не место на Большой площади в День дарения.

Она увидела узкий проход, почти что маленький туннель между домами Отцов Города. Нет, проходы между зданиями существовали всегда, в этом не было ничего особенного. Примечательным было то, что в одном из них стоял человек, одетый не в ливрею слуги Отцов Города и не в свой лучший костюм, как все мужчины на площади. Облачение его составляли штаны, бывшие когда-то, наверное, какого-то другого цвета, но сейчас определенно серые, серые оттого, что их явно никогда не стирали, а поверх штанов – рваная синяя куртка, слишком широкая в плечах.

Однако и не это привлекло внимание Элизабет.

Человек стоял спиной к ней и к площади. И у человека был птичий хвост – длинный, белый, дугой поднимающийся из-под полы куртки. Кроме того, Элизабет была почти уверена, что голые лодыжки мужчины, торчащие из штанин, такие же чешуйчато-желтые, как ножки цыпленка, продающегося на субботнем рынке.

Она сделала несколько шагов в сторону человека-птицы, пораженная тем, что никто, кроме нее, кажется, его не замечает. Такой оборванец просто обязан был привлечь внимание стражников, патрулирующих площадь. Но, похоже, единственным, кто его видел, была Элизабет.

Белый хвост человека уплывал в темноту прохода. Он уходил, а Элизабет даже толком не разглядела его. А ей очень хотелось знать, какое у него лицо – тоже птичье или от птицы там только ноги и хвост?

Девочка ускорила шаг, но скользкий мрамор не позволял бежать – она могла запросто опрокинуться навзничь, поэтому приходилось неуклюже семенить, торопливо шаркая ногами, что наверняка показалось бы смехотворным любому, кто бы увидел Элизабет.

Добравшись до края площади и нормальной брусчатки, она остановилась и, прищурившись, вгляделась в глубокий омут тьмы между зданиями. Ей почудилось, будто среди теней мелькнуло что-то белое, но она не была абсолютно уверена. Элизабет сделала еще несколько шагов, чувствуя себя ужасно смелой – никто не имел права приближаться к домам Отцов Города без специального разрешения.

Она оглянулась через плечо посмотреть, видят ли ее мама с папой, потому что знала: ее непременно отчитают, если все-таки увидят. Маргарет и Даниэль уже присоединились к ним, и они все четверо вели Очень Серьезный Разговор – это было понятно по тому, какой тесной группкой они стояли, как сблизили головы, чтобы никто из прохожих их не подслушал. Полли и Эдит ползали на четвереньках, пытаясь раскрутить свои новые монетки на мраморе, словно волчки, и Маргарет, несомненно, этого не замечала, иначе она непременно велела бы девочкам встать, пока они не испачкали свои платья.

«Никто не обратит внимания, если я улизну на секунду».

Больше Элизабет не оглядывалась. Она быстро юркнула в проход между зданиями и застыла, ожидая, не поднимется ли тревога.

Но никто, кажется, не заметил ее ухода с площади.

Никто – кроме Голоса.

«Что ты делаешь, сестра Алисы?»

«Я же сказала тебе, я – Элизабет, а не "сестра Алисы"».

Ей было приятно, что голос зазвучал встревоженно. Она сделала еще пару шагов, дожидаясь, когда глаза привыкнут к сумраку. Элизабет больше не видела мужчины с белым хвостом, и ее охватило легкое разочарование. Наверное, она так и не узнает, птичье у него лицо или нет, и придется вернуться и крутить монетки вместе с Полли и Эдит, пока мама и папа не решат, что пора идти домой обедать.

Вдруг впереди прошуршали шаги и в конце дорожки сверкнули глаза. А потом Элизабет увидела, как белый птичий хвост исчезает за углом левого дома.

«Если поторопиться, я догоню его и посмотрю», – решила она и бросилась бегом.

«Нет, не надо, сестра Алисы! Не следуй за белым хвостом!»

– Почему бы нет? – пропыхтела на бегу Элизабет.

Она была не из активных, любящих скакать и резвиться детишек, и уже вспотела и запыхалась.

«Я – хранитель историй, и я уже слышал эту историю прежде».

– Моя история не такая, как другие, – возразила Элизабет.

«Истории пересказываются куда чаще, чем думают многие, потому что люди неумеют слушать и ничему не учатся».

Элизабет уже добралась до конца дорожки, которая оказалась куда длиннее, чем ожидала девочка. Она предполагала, что очутится между двумя садами позади домов (у Отцов Города наверняка должны быть самые большие, самые ухоженные сады, какие только можно вообразить), но вместо этого выскочила к Т-образному перекрестку с еще одной дорожкой.

Посмотрев налево, Элизабет увидела покачивающийся, исчезающий за домом белый хвост.

И она опять понеслась сломя голову, уверенная, что через минуту нагонит человека-птицу. Он ведь просто шел, а она – бежала. Настигнув мужчину, она похлопает его по плечу, тот обернется, посмотрит прямо на нее, и Элизабет увидит наконец, кто он такой: птица или человек. А когда увидит, то побежит назад, к маме и папе, и никто никогда не узнает о том, куда она исчезала и что сделала.

«Так говорила и Алиса», – заметил Голос.

– Ой, поди-ка ты прочь, – сказала Элизабет Голосу. – Подслушивать чужие мысли невежливо.

«Я только хотел сказать, что Алиса последовала кое за кем, за кем не стоило следовать, и не стала от этого счастливее. И ты, полагаю, не будешь».

– Я же велела тебе, убирайся!

Голос отвлекал ее, а ей нужно было сосредоточиться. Странно, но как бы быстро она ни бежала, покачивающийся хвост ближе не становился, хотя она смотрела во все глаза и была уверена, что человек-птица не бежит.

Элизабет почти не осознавала, что творится вокруг нее. Человек-птица завернул за очередной угол, и запыхавшаяся девочка раздраженно вздохнула. «Так я никогда его не догоню. Может, лучше вернуться прямо сейчас?»

«Но в таком случае ты никогда не узнаешь наверняка, действительно ли это человек-птица или просто человек с засунутым под рубашку пучком перьев, и, если он просто человек, неужели тебе не интересно, зачем он сделал такую глупость?»

Справа под ребрами заныло, болезненно стреляя при каждом шаге. Элизабет успела проголодаться и не на шутку устать; она понимала, что отсутствует на площади уже достаточно долго для того, чтобы взрослые, когда она вернется, отругали ее.

«Да, мне нужно вернуться», – решила Элизабет, но, раздумывая, она успела добраться до того поворота, за которым исчез человек-птица.

И сразу увидела белый промельк и черный глаз, блеск которого скрылся за следующим углом, до которого было всего-то шагов десять.

– Подождите! – крикнула Элизабет. – Ой, пожалуйста, подождите! Я не причиню вам вреда! Я только хочу поговорить с вами минутку!

И она рванулась к углу. Платье липло к спине, и она одергивала его на бегу. Ее прекрасные локоны и ленты тоже наверняка растрепались. Но человек-птица так близко! Элизабет видела его только что. До него всего пара шагов!

Она завернула за угол и замерла.

Элизабет оказалась на странном перекрестке. Она стояла в круге, от которого во все стороны отходило множество дорожек, как будто очутилась в центре солнца, среди его лучей.

Элизабет попыталась рассмотреть одну из дорожек, но смотреть там было особо не на что – свет мерк в нескольких шагах от нее, и конец прохода терялся в густой тени.

«Совсем как было там, где я впервые увидела человека-птицу».

Она повернулась к другой дорожке и увидела то же самое. Повернулась еще и еще, описала полный круг, чтобы убедиться, что все тропки выглядят совершенно одинаково. Только теперь Элизабет осознала, что не видит вокруг никаких зданий, не слышит шума людских голосов, не чувствует вкусных запахов, которые в праздник должны тянуться из каждого дома.

Повсюду вокруг высились безликие кирпичные стены, а над головой обнаружился такой же кирпичный потолок.

Она была не в проулке, тянущемся за домами Нового города. Она была в туннеле. И все выходы из круга, в котором она стояла, оказались одинаковыми.

Включая и тот, который должен был бы вести назад.

Впервые за все это время Элизабет кольнул страх. Где она? Девочка никогда не слышала ни о каком кирпичном туннеле. Если бы слышала, то могла бы, по крайней мере, определить, как далеко ушла от Большой площади. «Мама, и папа, и Маргарет, и даже Даниэль, который никогда не кричит, – все они будут очень, очень недовольны мной, когда я вернусь».

Элизабет нисколько не сомневалась, что найдет дорогу назад. Сейчас пока неясно, какую дорожку выбрать, но скоро она вспомнит, откуда пришла, и просто вернется по своим следам. «И даже если я выберу неправильно, уверена, что выйду на улицу. По улицам ездят кебы. Я просто прикажу кучеру вернуть меня домой, а уж Хобсон найдет мелочь, чтобы заплатить за кеб. Пускай меня ждет взбучка, зато у меня будет и чудная история, которую можно рассказать Полли и Эдит. Они будут жутко мне завидовать, увидев, как я подъезжаю к дому совершенно одна, в кебе, как королева».

– Да, именно так я и поступлю, – сказала себе Элизабет.

Она сделала несколько шагов по одной из дорожек, склонив голову к плечу и прислушиваясь. Нет, это все-таки очень странно, что ни из одного из туннелей не доносится никаких звуков. Выбор было бы легче сделать, если бы варианты хоть чем-нибудь отличались друг от друга.

«Но тропки все равно неодинаковые, – размышляла Элизабет. – Все они ведут в разные места, каждая в свое. Я просто пока не знаю, куда именно». Если хорошенько подумать, то ясно, что это всего лишь приключение и бояться совершенно нечего. Когда она пройдет по туннелю – какой бы ни выбрала, – то найдет кого-то, кто поможет ей добраться до дома.

В конце концов, именно так все и устроено в Новом городе. Все люди – часть одного сообщества, и неважно, что они, возможно, никогда не встречались друг с другом прежде. Элизабет знала наверняка: стоит ей упомянуть имя папы, и люди тут же поспешат ей на помощь. Так случалось всегда, когда они отправлялись за покупками, или в ресторан, или еще куда-нибудь. Всегда был кто-то, кто кланялся, приседал в реверансе и с жаром повторял: «Да, мистер Харгривс. Как вам будет угодно, мистер Харгривс».

Элизабет живо представляла, как некто распахивает перед ней дверцу кеба со словами: «Пожалуйста, осторожней, мисс Харгривс». Кучер аккуратно прикрывает ей колени пледом, а когда она устраивается поуютней, кто-то другой подбегает, протягивает ей пирожное из ближайшей чайной лавки и говорит: «Я буду весьма признателен, если вы возьмете это, мисс Харгривс», – и Элизабет кивает и спрашивает, что это за магазин, чтобы ее семья позже могла вернуться и купить там что-нибудь в знак благодарности.

При мысли о пирожном у Элизабет заурчало в животе. Ведь сейчас она должна была сидеть в своей карете, подъезжать к дому, готовиться к праздничному обеду!

– Так, Элизабет Вайолет Харгривс, чем скорее ты выберешь, тем скорее будешь дома.

Она встала в центр круга, зажмурилась и вытянула перед собой руку, представив, что это стрелка компаса. Затем начала медленно вращаться и через несколько секунд остановилась. И открыла глаза.

Туннель, на который она показывала, выглядел точно таким же, как остальные. Пожав плечами, Элизабет вошла внутрь.

«Будь осторожна, сестра Алисы! Будь очень, очень осторожна!»

Элизабет не была уверена, действительно ли услышала Голос. Он казался очень тихим и далеким – и одновременно близким и ясным.

Кроме того, она не нуждалась в советах таинственного Голоса, чтобы понимать, что нужно быть осторожной. Она углублялась в темный туннель, а в темноте так просто упасть и удариться.

Элизабет шла осторожно, уверенная, что в любой момент может увидеть свет в другом конце туннеля. Она уже предвкушала, как будет сидеть в кебе. Лакированные туфельки, утром выглядевшие такими нарядными, натерли ей ноги. Они не предназначались для бега. В таких туфельках нужно сидеть за столом, попивая чай, ну или стоять в очереди, чтобы встретиться с Отцами Города. Опуская глаза, Элизабет видела, как та туфелька, которая потеряла цвет, слабо поблескивает в исходящем от входа свете.

«Интересно, как я объясню маме, что с ней случилось», – подумала девочка. Она знала, что никогда не сможет сказать матери правду. Мама ей никогда не поверит – даже если Элизабет проделает тот же фокус со второй туфелькой у нее на глазах.

Мама видит только то, что хочет видеть, а все остальное заканчивается фразой: «Беги поиграй, Элизабет».

На самом деле неважно, расстроится ли мама из-за туфли. Важно желание Элизабет. Когда она думала о мистере Доджсоне и том жутком страхе на лице папы, то чувствовала свирепую радость оттого, что этот Доджсон проведет остаток дней своих на четвереньках, оттирая пятно, оттереть которое невозможно. Это стоит любой взбучки, которую она получит от мамы за испорченную обувь.

Элизабет была так поглощена мыслями о маме, мистере Доджсоне, туфельке, кебе и пирожном, что поначалу и не заметила, как темно стало в туннеле. Очень темно, куда темнее, чем она ожидала. В том направлении, куда она шла, не было никакого света, а когда Элизабет оглянулась, то увидела, что вход в туннель превратился в крохотную точку.

– Но этого не может быть, – пробормотала она, нахмурившись. – Я не могла уйти так далеко.

Она двинулась назад к входу, полная решимости доказать истинность своего утверждения, но светлая точка прямо на глазах съежилась еще больше.

А потом исчезла вовсе.

В той стороне не было выхода.

Ледяной ужас захлестнул ее.

«В какие же неприятности ты вляпалась, Элизабет Вайолет Харгривс?»

Огромную глупость она сделала, погнавшись за каким-то странным незнакомцем только потому, что ей захотелось увидеть его лицо. Тогда это казалось безобидной забавой, минутным развлечением.

А вот теперь Элизабет оказалась в ловушке, в туннеле, далеко-далеко от дома, и путь назад закрыт.

Получается, что двигаться можно только вперед.

Но вдруг она доберется до другого конца и обнаружит, что выхода нет и там? Неужели она умрет здесь, в кирпичной могиле, иссохнув без света и воздуха?

Элизабет сжала кулаки:

– Ни за что!

И зашагала вперед, звонко цокая каблуками. Она вернется домой к маме и папе, и когда окажется там, то поклянется, что отныне и впредь будет вести себя очень, очень благоразумно.

– Я буду такой благоразумной, что меня даже можно будет назвать скучной.

Голос ее эхом отразился от стен и вернулся к ней, вдавившись в уши так, что Элизабет вздрогнула.

Благоразумной, благоразумной, благоразумной, скучной, скучной, скучной…

– Вот именно. Я буду в высшей степени благоразумной. Я всегда буду делать то, что мне говорят, и не стану брать добавку джема за завтраком. Я тактично откажусь от кусочков сахара, которые попытается сунуть мне Хобсон. Я никогда и ни из-за чего больше не стану скандалить. – Она умолкла, размышляя. – Ну, может, только из-за сидения на коленях надзирателя. Не думаю, что это моя обязанность.

И из тьмы ей ответил голос, скрежещущий, как зерно под жерновами:

– Он хочет, чтобы ты это делала, просто потому, что он грязный старик. Когда ты сидишь у него на коленях и ерзаешь, его мертвый жезл вновь оживает.

Элизабет закричала. Просто ничего не смогла с собой поделать. Она ведь понятия не имела, что не одна в туннеле. Потом она рассердилась из-за того, что закричала, – рассердилась на себя, но куда больше на того, из-за кого закричала.

– Кто здесь? – требовательно спросила она самым что ни на есть «харгривским» тоном. Такому тону люди обычно повиновались.

– Да, ему нравится, когда ты вертишься так и этак, и он вдыхает сладкий запах твоих волос, и думает о том, что сделал бы, если бы твои родители вышли из комнаты, – продолжил голос. – О, ему бы очень понравилось, хотя тебе, полагаю, нет. Большинству девочек это не нравится, знаешь ли.

На этот раз голос прозвучал ближе, хотя Элизабет не слышала во тьме никакого движения.

– Кто вы? – повторила она. – Если вы не представитесь должным образом, я не стану с вами разговаривать. Я не обязана стоять здесь и слушать о всяких грязных вещах.

От того, о чем говорил голос, кожа ее покрывалась мурашками, как будто вместе со словами невидимки в уши вползали крохотные омерзительные насекомые.

Конечно, в глубине души Элизабет знала: то, что делает надзиратель, – неправильно. Она не вполне понимала, что именно тут не так, но знала, что от этого чувствует себя плохо, – и этого было достаточно.

Голос хихикнул, и Элизабет отпрянула, потому что смешок прозвучал у самого ее правого плеча – достаточно близко, чтобы ощутить чужое дыхание. Этот голос не был похож на тот, другой Голос, шкодливо влезший ей в голову. Этот голос был жестоким и злобным, резким и скрежещущим. Этот голос никогда не видел солнечного света.

– Но грязные вещи случаются, мисс Харгривс. Грязные вещи, которые творят грязные люди.

Элизабет не обернулась, хотя владелец голоса наверняка стоял очень близко к ней. Она не собиралась доставлять ему удовольствие своим вниманием. Кем бы он ни был, он, очевидно, хотел напугать ее, а она не собиралась поддаваться страху, и точка.

– Меня не интересуют грязные вещи. Грязные вещи происходят только в Старом городе, – сухо сообщила Элизабет, зашагав дальше.

– А где же, по-твоему, ты находишься, маленькая Алиса?

Она не видела собеседника, потому что тьма была абсолютной и непроглядной, точно на глаза набросили плотный плащ, но чувствовала того, кто говорил: он был очень, очень близко, так близко, что его длинные пальцы могли ее оцарапать.

В душе девочки полыхнул ужас, от которого зашлось сердце и затряслись руки. Ей захотелось бежать, и кричать, и плакать, и звать на помощь папу, но она сдержалась и заговорила так спокойно и ровно, как только могла:

– Боюсь, вы ошиблись. Меня зовут не Алиса.

– О нет, ты именно Алиса. Слишком любопытная и слишком глупая. Переполненная магией настолько, что почти светишься в темноте, переполненная настолько, что созываешь к себе всех охотников, даже не подозревая о том, крольчонок. А крольчат, выбегающих из их нор, ловят лисы.

И он схватил ее, сомкнул пальцы на предплечьях, сжал так сильно, что, наверное, остались синяки. Его длинные-длинные ногти разорвали рукава ее платья и впились в кожу, словно заклеймив ее ранами, словно пометив, как свою собственность.

Элизабет была напугана, напугана больше, чем когда-либо в своей жизни, но, кроме того, она разозлилась. Разозлилась из-за того, что опять прозвучало это имя и кто-то посмел настаивать, будто она не та, кто есть.

– Я. Не. АЛИСА!

Последнее слово вышло уже не просто криком, но воплем, первобытным ревом, вырвавшимся из самой души, а не из горла. Человек, державший Элизабет, отшатнулся и отпустил ее. Пахнуло жуткой вонью паленого мяса, гнили и дыма.

– Мои руки! – завопил чужак. – Что ты сделала с моими руками?

Элизабет не знала, что такого сделала, но поскольку не могла сказать, будто сожалеет о случившемся, то и не стала останавливаться, чтобы выяснить, в чем там дело. Она побежала. Элизабет бежала так быстро, как не бегала никогда прежде, бежала, пока вой боли и гнева не стих, растворившись в тенях туннеля за ее спиной.

– Насколько же длинный этот проход? – пропыхтела она, притормозив, чтобы перевести дыхание, и решив, что уже достаточно далеко от мужчины с длиннющими ногтями и скрипучим голосом.

Возможно, туннель этот был вовсе и не туннелем, а лабиринтом или даже кольцом. Она могла бежать вперед и врезаться прямиком в того же самого типа, но с другой стороны.

«Думай, Элизабет. Думай, думай».

– Здесь точно есть вход и выход. Иначе как бы вообще этот человек оказался тут? Значит, выходы должны быть, просто они не на виду.

Она нерешительно потянулась влево, поводя руками во тьме, пока не ощутила под пальцами грубую кирпичную кладку. Девочке пришло в голову, что в стене могут быть отверстия, ниши или щели, только их нужно найти. «А что, если я брожу тут в поисках двери, а дверь совсем в другой стороне, и я вообще не замечу ее?»

Элизабет тряхнула головой. Если беспокоиться обо всем подряд, она никогда ничего не добьется, а будет просто стоять, как испуганная гусыня, пока тот мужчина не настигнет ее снова. На сей раз он наверняка будет куда решительнее настроен поймать ее, а ей вряд ли удастся повторить то, что причинило ему боль в первый раз.

Элизабет медленно пошла вперед. Она водила руками по стене, вверх и вниз, насколько могла дотянуться, описывая большие полукруги. Каждые несколько секунд она останавливалась и вслушивалась, не подкрадывается ли к ней кто-нибудь. Элизабет не желала, чтобы ее снова застали врасплох.

Пару минут спустя (когда желудок принялся издавать чрезвычайно громкие стоны, способные заглушить признаки чужого присутствия) она остановилась, разочарованная. Нет тут никакой двери. Двигаясь с такой скоростью, она будет ползти целую вечность и не найдет ничего, кроме шершавой кирпичной кладки.

Девочка привалилась спиной к стене, сползла по ней вниз и села на пол. Ноги ныли так сильно, что хотелось снять обувь, но Элизабет понимала – это было бы неразумно. Она может наступить на гвоздь или осколок стекла, повредить ногу – и тогда не сможет бежать, когда будет нужно. А бежать, возможно, придется, хотя она и не имела ни малейшего представления, куда именно. Здесь не было ничего, кроме мрака и кирпичей, которые тянулись все дальше, и дальше, и дальше.

«Но как же тот мужчина попал сюда? Позади выход закрыт, а впереди все темно».

Из уголка правого глаза выскользнула слезинка, но Элизабет нетерпеливо стерла ее костяшками пальцев. Плач делу не поможет. И никто не придет, чтобы спасти ее, ведь никто и понятия не имеет, куда она исчезла.

«Никто, кроме Голоса. Голос каким-то образом знал, куда я иду».

Здесь, в этой давящей со всех сторон тьме, было так одиноко, и ноги ужасно болели, и в животе урчало. Сейчас Элизабет только обрадовалась бы появлению Голоса-всезнайки. С ним она, по крайней мере, не чувствовала бы себя так, будто провалилась в какую-то яму без дна.

«Ты должна встать, Элизабет. Ты должна двигаться дальше».

Но так трудно представить, что идти вперед есть хоть какой-то смысл. Зачем изматывать себя, если идти некуда?

Вдруг она почувствовала, как что-то мохнатое обнюхивает пальцы ее левой руки. Какое-то крохотное существо, издающее едва слышный писк.

Элизабет положила руку ладонью вверх и ощутила царапанье взобравшихся на нее маленьких лапок. Потом зверек спрыгнул с ее ладони и торопливо шмыгнул куда-то. Мышонок.

– Эй, привет, мистер Мышь, – прошептала Элизабет. – Не убегайте. Я не причиню вам вреда.

И услышала, как мышонок возвращается. Легкие передние лапки зверька снова коснулись ладони Элизабет. Девочка не видела его, но представила, как тот стоит на задних лапках, глядя на нее снизу вверх блестящими бусинками глаз.

– Великаны всегда говорят, что не причинят нам вреда, а потом расставляют мышеловки, и бьют нас огромными метлами, и напускают на нас кошек, – сказал мышонок довольно писклявым голоском.

– Ну, у меня в кармане нет ни мышеловок, ни метел, ни кошек, – ответила Элизабет и только секунду спустя поняла, что разговаривает с мышью. Разговаривает с мышью, и мышь понимает ее, а она понимает мышь.

Она-то думала, что день не может стать более странным, но, получается, в день, когда ты бросаешься в погоню за человеком-птицей, нужно быть готовым к любым странным вещам.

– Еще ты можешь растоптать меня, – сказал мышонок.

– Я бы никогда такого не сделала! – воскликнула Элизабет, оскорбленная самой мыслью об этом. И тут же исправилась: – По крайней мере, нарочно. Я могла бы, наверное, наступить вам на хвост во мраке, но только случайно. Здесь, знаете ли, очень темно.

– Только не для меня, – заявил мышонок, и Элизабет услышала в его голоске гордость. – Я вижу все так же ясно, как и при свете дня.

– Тогда, возможно, вы поможете мне, милый мышонок? Больше всего на свете я хочу выбраться отсюда. Не видите ли вы выхода, достаточно большого, чтобы в него могла протиснуться такая особа, как я?

Мышонок пронзительно запищал, выводя трели то громче, то тише, и Элизабет поняла, что зверек смеется.

– Глупая маленькая девочка!

– Я не глупая маленькая девочка, – надулась уязвленная Элизабет. – И это невежливо, говорить такое тому, с кем только что повстречался.

Мышонок сразу же посерьезнел:

– Нет, ты, конечно, права. Извини за смех. Но ведь не обязательно оставаться здесь, если тебе этого не хочется.

– Что вы имеете в виду? – опешила Элизабет.

– Ну, ты же волшебница, не так ли?

– Я?

«Какая еще волшебница?» – подумала Элизабет, но спрашивать вслух не стала, поскольку чувствовала, что мышка может опять рассмеяться, а ей совершенно не хотелось чувствовать себя дурочкой.

– Я чую в тебе магию, – сказал мышонок. – Ты разве не знаешь, что обладаешь ею?

– Ну… – медленно проговорила Элизабет, – я знаю, что иногда могу кое-что делать, кое-что такое, чего другие люди, похоже, не могут. Например, превратить розу в бабочку.

– Тогда, несомненно, – заметил мышонок с бесконечным терпением в голосе, – ты можешь превратить кирпичную стену в дверь.

Едва мышка произнесла это, Элизабет почувствовала себя очень глупой из-за того, что не подумала об этом раньше. Оправданием ей могли служить разве только усталость, и голод, и растерянность, и еще довольно сильный испуг, которые любого способны превратить в глупца.

– Спасибо вам, мистер Мышь, – сказала Элизабет. – Именно так я и сделаю.

– Полагаю, – с оттенком тоски протянул мышонок, – в твоем кармане не завалялась пара-другая крошек?

– Мне ужасно жаль, – ответила Элизабет. – Сегодня у меня ничего нет. Мама сказала, чтобы я не засовывала гренки в карманы, как делаю обычно, чтобы не испортить свое красивое платье.

– Ну ладно. Неважно. Крошки я могу найти где угодно, – вздохнул мышонок.

– Что ж, теперь вам лучше отойти, чтобы я случайно не наступила на вас. Это было бы скверной платой за добрый совет, – сказала Элизабет. – А может, вы хотите уйти из туннеля вместе со мной? Тогда вы могли бы залезть в один из моих карманов.

– Возможно, так будет лучше, – ответил зверек. – Ты, похоже, из тех, кому может понадобиться совет, а я, пускай и всего лишь мышь, могу его дать.

– Отлично, – проговорила Элизабет, хотя и не думала, что ей снова может понадобиться мышиный совет. Хотя, выйдя из туннеля, она, возможно, найдет какую-нибудь еду и поделится со зверьком. Это будет доброе дело, ведь любезная мышка так помогла ей.

Девочка подняла мышонка и осторожно посадила его в большой передний карман платья. Тот чуть-чуть покрутился, а потом успокоился, удобно устроившись на дне кармашка.

Элизабет поднялась, вновь повернулась лицом к кирпичной стене, уперлась в нее обеими руками и подумала: «Я хочу, чтобы здесь появилась дверь. Прямо здесь».

Ничего не случилось.

– Тебе нужно получше стараться, – ткань платья приглушила и без того тихий голосок мыши.

«Ой, помолчи», – подумала Элизабет. Ей было достаточно тяжело и без мышиных комментариев, но девочка придержала язык. Совсем ни к чему затевать спор, когда она пытается решить эту проблему со стеной.

На самом деле – и в этом была загвоздка – она никогда по-настоящему не задумывалась о том, что творит волшебство. Это были всего лишь желания, легкие мысли, вылетающие из ее головы и воплощающиеся во что-то.

«Хотя мысль насчет мистера Доджсона отнюдь не была легкой, вовсе нет».

Как будто до сих пор ее желания хранились в бутылке, а мышка заткнула бутылку пробкой, назвав Элизабет волшебницей. Волшебство – это же что-то нереальное, что-то далекое, такое творят феи-крестные с тыквами или снежные королевы с зеркалами. Нет, Элизабет не сказала бы, что знает магию как свои пять пальцев.

Она подумала, не спросить ли мышку о том, что делать дальше, но тут карман платья мелко задрожал от какого-то тихого мерного звука. Зверек уснул и, кажется, захрапел.

«Храпят ли мыши?»

А почему бы и нет? Что тут странного? Если уж мышь сидит на задних лапках и разговаривает…

Элизабет покачала головой. Если она не сосредоточится на поставленной задаче, то застрянет в туннеле навсегда, и мышь только посмеется над ее неумелостью.

«Ни одна мышь больше не будет смеяться надо мной», – поклялась себе Элизабет и снова прижала ладони к кирпичной кладке.

«Хочу, чтобы здесь была дверь», – подумала она и на этот раз мысленно представила эту дверь. Чуть выше и чуть шире ее самой, дощатую, выкрашенную в белый цвет. Дверная коробка – голубая, как ее платье, а ручка – блестящая, серебристая. Пусть эта дверь открывается на бесшумных петлях, и – что, по мнению Элизабет, лучше всего – никто плохой не сумеет ее увидеть.

Ни тот мужчина, который схватил ее, ни еще кто-нибудь вроде него нипочем не заметит эту дверцу, даже если дотронется до нее. Они не увидят ничего, кроме все той же кирпичной стены.

Элизабет почувствовала, как грубые кирпичи под пальцами превращаются в гладкое крашеное дерево ее двери. И как раз вовремя, потому что из дальнего конца туннеля вдруг донесся шум – оттуда, где оставался мужчина.

– Я поймаю тебя, маленькая ведьма, и когда поймаю, ты пожалеешь о том, что вообще появилась на свет!

Элизабет вцепилась в дверную ручку, оказавшуюся именно там, где ей и следовало быть, открыла дверь, быстро выскользнула из туннеля и захлопнула дверь за собой.

Но еще успела услышать последние слова, выкрикнутые мужчиной:

– Ты пожалеешь о том, что появилась на свет! Совсем как АЛИСА!

* * *

Элизабет похлопала ладонью по двери, убеждаясь в том, что та плотно закрыта. Если ее желание сбылось, тот мужчина никогда не отыщет дверцу, а если и отыщет, здесь, снаружи, у нее куда больше возможностей сбежать от него. Наверняка кто-нибудь поможет ей, если мужчина попытается догнать и уволочь ее.

Последние слова того типа непонятно почему поразили ее. Ей отчего-то не хотелось, чтобы Алиса вообще не появлялась на свет. Голос говорил об Алисе как о ком-то сильном и могущественном, о ком-то, кем Элизабет хотелось бы стать.

«Хотя еще он сказал, что Алиса пожалела о своем любопытстве».

Сама Элизабет очень, очень жалела о своем любопытстве, но теперь, когда выбралась из туннеля, была уверена в том, что все наладится.

Она потерла глаза и поморгала. Свет снаружи был не таким уж и ярким – в воздухе висело подобие легкой дымки, – но девочка все равно чувствовала себя кротом, только что вылезшим из-под земли.

Постепенно пространство вокруг обрело четкость, и Элизабет едва не пожалела о том, что не осталась в туннеле. Возможно, ей следовало просто вернуться тем же путем, которым она шла, не думая о мужчине с длинными ногтями, пытавшемся ее схватить.

Дверца вывела ее на площадь, но этой площади Элизабет никогда прежде не видела. То была не Большая площадь и не какая-нибудь из площадей поменьше, что были разбросаны по Новому городу. У тех площадей всегда были парки, зверинцы или небольшие славные фруктовые рынки.

В этой площади не было ничего славного, и Элизабет почувствовала, как вжимается спиной в дверь, из которой только что вышла, словно надеясь обернуться невидимой.

На площадь выходило несколько обшарпанных зданий, деревянных, посеревших от времени. На нижних этажах никто не жил – тут находились всяческие торговые помещения: в воздухе витали резкие запахи спиртного, мясных пирогов и еще чего-то, явственно отдающего отчаянием.

Верхние этажи каждого здания занимали квартиры, причем заметно было, что дома надстраивались: поверх первоначальных стен громоздилось три, четыре, а то и пять этажей. Элизабет никогда не видела таких высоких домов.

«Разве что издалека, в Старом городе. И тот мужчина сказал: "А где же, по-твоему, ты находишься?" – и я должна была сразу понять – понять, что забрела слишком далеко от дома».

Под крытыми входами некоторых домов теснились группы остроглазых мужчин, смолящих сигареты или потягивающих что-то из маленьких бутылочек, или делающих и то и другое разом. Все они были в грубых домотканых одеждах и кожаных башмаках, наводящих на мысли о рабочих и моряках, и не было среди них ни одного, который выглядел бы недавно принимавшим ванну. Их смех был грубым и хриплым. И смеялись они много, хотя в этом смехе не слышалось радости.

И женщины тут были совсем другие. Все, кого здесь видела Элизабет, носили яркие платья – атласные, расшитые сверкающими каменьями, и перья в волосах, и пышные нижние юбки, и чулки, выставленные на всеобщее обозрение. Их губы были слишком красны, ресницы – слишком черны, и хохотали они визгливо, громко и долго. В их смехе тоже не было веселья и радости, хотя собравшихся вокруг мужчин этот смех мог, пожалуй, одурачить.

Элизабет поняла, что это Падшие Женщины. Она никогда не видела их прежде, только слышала, как о них перешептываются леди, приходившие к маме на обед. Они всегда обсуждали Падших Женщин и Их Отродья, а также собственные небольшие акты благотворительности в пользу этих женщин и детей – хотя, конечно, благотворительность леди никогда не подразумевала, что они лично отправятся в Старый город раздавать еду и одежду. Нет, это поручалось слугам.

Падшие Женщины, похоже, пытались увести мужчин подальше от пабов, и Элизабет зачарованно наблюдала, как они приподнимают подолы юбок и расстегивают пуговицы на блузках. Одни мужчины не обращали на женщин никакого внимания, но другие бросали на них такие взгляды, от которых Элизабет съеживалась еще больше, потому что это были жадные, хищные взгляды. Ей хотелось крикнуть женщинам: «Нет-нет, убегайте! Они сделают вам больно!». Но у нее отчего-то возникло забавное ощущение, что женщинам это известно и они смирились со своей судьбой.

«Мне нужно убраться отсюда, пока кто-нибудь меня не увидел», – подумала девочка, хотя и понятия не имела, как это сделать. Элизабет неловко пригладила волосы, такие золотистые и ухоженные, что они тут же привлекли бы внимание, попытайся она перейти через площадь. Элизабет передернуло от одной лишь мысли о том, что эти жесткие глаза хищников остановятся на ней.

Неподалеку стояла брошенная тележка – похоже, с нее когда-то продавали фрукты, но теперь она превратилась всего лишь в полусгнившее препятствие на тротуаре. Элизабет метнулась к этой рухляди и скорчилась за нею, зорко следя за кучками мужчин на площади. Она чувствовала, что опасность будет исходить оттуда.

Разумеется, в мире существовали и жестокие женщины – Элизабет не была настолько глупа, чтобы считать иначе. Но женщины здесь, на площади, казались озабоченными в основном собственным выживанием. Едва ли у них найдется время и желание гоняться за маленькой девочкой.

– Что мне нужно, – пробормотала Элизабет, – так это какой-нибудь плащ. Тогда я смогла бы обогнуть площадь и попыталась бы поймать кеб.

Взгляд ее заметался, ища магазин, или веревку с развешанным бельем, или еще что-нибудь. Нет, конечно же, она не собиралась ничего воровать. Элизабет бы оставила немного денег, хотя единственными деньгами, которые лежали в ее кармане, была монета, полученная ко Дню дарения, и она подозревала, что монета эта понадобится ей на проезд.

Тогда она может оставить записку с обещанием заплатить позже – при условии, что отыщет бумагу и перо, чтобы эту записку написать. Буквы Элизабет выводит очень красивые и даже умеет подписываться полным именем с красивым росчерком.

– Просто попробуй найти тут кеб, который отвезет тебя в Новый город, – сказал мышонок, ворвавшись в мысли девочки.

Элизабет опустила взгляд. Мышонок стоял на задних лапках, положив передние на край кармана, и смотрел на девочку снизу вверх. Выглядел зверек в точности так, как Элизабет представляла себе в туннеле – маленький, серый, мягонький на вид, с розовыми ушками-ракушками, повернутыми в ее сторону. Отличались только глаза. Глаза мышонка были ярко-зелеными, блестящими на мордочке крохотными изумрудами. Элизабет никогда не видела мышей с такими глазами.

– Если мне удалось попасть сюда из Нового города, наверняка у меня получится и вернуться туда, – сказала Элизабет с уверенностью, которой совсем не чувствовала.

– В точности то же сказала Алиса, но все получилось не совсем так, как она планировала, – откликнулся мышонок.

– Ах, Алиса, Алиса! – фыркнула Элизабет. – Я только и слышу, что об Алисе. Сколько раз мне повторять: я не Алиса!

Мышонок лукаво посмотрел на нее – если только мышь может выглядеть лукавой.

– Неужели? Твои родители тебя и родили-то, чтобы заменить ее. Их маленькая Алиса выросла и сошла с ума, так что им пришлось запереть ее, чтобы никто не видел ее безумия и боли, а у нее было столько боли. Но они не хотели этого знать, зато все еще хотели маленького питомца, которого можно любить, вот они и завели тебя и притворились, будто Алисы никогда не было.

Элизабет с трудом втянула воздух сквозь стиснутые зубы.

– Вы говорите ужасные вещи. Страшные, кошмарные вещи вы говорите. Я думала, вы хорошая мышка, вы здесь, чтобы помочь мне.

Зверек слегка шевельнулся, вроде как пожав плечами:

– Иногда ужасные, кошмарные вещи и есть правда. Я всегда говорю правду, даже если это означает, что маленькие девочки-всезнайки перестанут считать меня милым созданием. Лучше быть честным, чем милым.

– Я не верю, что это правда, – возразила Элизабет. – Я думаю, что вы отвратительны.

– Да на здоровье, – равнодушно ответил мышонок.

Нет, это не может быть правдой – то, что сказала мышь. Ее родители никогда никуда не отослали бы своего ребенка, когда этому ребенку больно. И они наверняка родили ее не для того, чтобы «заменить» Алису. Это было бы чудовищно – во многих смыслах.

Это означало бы, что как Элизабет она ничего для них не значит, что она – всего лишь замена девочки, которая вдруг отчего-то сделалась нежелательной, никуда не годной. Алиса значила для них так мало, что вместо нее подошел бы любой.

«Нет, я в это никогда не поверю, – яростно подумала Элизабет. – Никогда, ни за что».

«Но почему же никто никогда не упоминал об Алисе, разве что по ошибке?»

Нет, нет, нет, она не станет размышлять и тревожиться об этом сейчас. Ей нужно выбраться из этого жуткого места и вернуться домой. Когда она окажется в безопасности своей комнаты, с плотно набитым животом, с дочиста вымытыми волосами, тогда и подумает обо всех этих неприятных вещах.

– Плохо, что я не могу превратиться в мышь и прошмыгнуть через площадь, – сказала Элизабет.

– Кто сказал, что ты этого не можешь, но тогда где окажусь я? – поинтересовался мышонок.

– Вы могли бы бежать рядом со мной. И проводить меня, конечно.

– Конечно, – фыркнул мышонок.

Элизабет показалось, что она уловила легкую язвительность в тоне зверька, и уже собиралась резко ответить – в конце концов, тот сидел в ее кармане, – когда мышонок заговорил снова:

– Но превращаться ужасно трудно, и если не знаешь, что делаешь, то лучше, пожалуй, и не пытаться. Если только не хочешь всю оставшуюся жизнь проходить с хвостом и усами.

– Пожалуй, что не хочу.

– Ну, тогда ты должна придумать, чем тебе укрыться.

– Именно это я и говорила. Но тут нет никакого плаща.

– Нет-нет, плащ тут ни при чем, – пискнул мышонок. – Разве я не сказал, что ты волшебница? Ты можешь укрыться своей магией, и никто тебя не увидит.

Элизабет нахмурилась. Проделать дверь в стене уже было достаточно сложно. Способна ли ее магия помешать всем этим людям – а их немало – увидеть ее?

– Как мне это сделать? – спросила она.

И снова мышь шевельнулась, будто пожала плечами, хотя плеч-то у нее на самом деле и не было.

– Откуда мне знать? Я всего лишь мышь.

Элизабет пробормотала себе под нос слово, которое, случалось, говорил папа, когда был особенно зол. Мышь тихонько хихикнула.

Ладно, ей не нужна помощь какой-то там глупой мыши. Она способна сама решить свои проблемы и не собирается просить снова, выставляя себя дурочкой.

Все, что она делала до сих пор, было так же просто, как желание, но желать чего-то гораздо труднее, когда ты замерзла, голодна и боишься, что тебя поймают. Элизабет очень хотелось положиться на кого-то другого (хотя она никогда, никогда не призналась бы в этом вслух), потому что, если ты ребенок, это тебе и полагается делать – позволять взрослым решать, как лучше. Но взрослые, которые находились вокруг, были не из тех, кому можно доверить принимать за себя решение, так что Элизабет вернулась к тому, с чего начала. Ей придется разбираться самой.

«Я хочу…» – подумала она и тут поняла, что мысль эта весьма неопределенна и ей нужно вложить в нее намного больше энергии, если она хочет, чтобы желание осуществилось.

«Я хочу…» – подумала она снова, и в этот момент ей показалось, что один из мужчин по ту сторону площади заметил ее. Возможно, ее выдали светлые волосы или трепещущий на ветру край голубого платья, но сейчас на нее определенно смотрели или по крайней мере смотрели на тележку.

Внутри все сжалось, скрутилось узлом, и Элизабет, скорчившись от ужаса, зашептала:

– Ты меня не видишь, не видишь, не видишь.

Она напряженно прислушивалась, не раздадутся ли торопливые шаги, или приближающийся смех, или чей-нибудь окрик: «Эй, куда это ты?».

«Если кто-то подойдет, я просто побегу, побегу, побегу, и он, возможно, опешив, не увидит меня».

Но этот «кто-то» может подойти с друзьями, с друзьями, которые окружат ее, и схватят, и потащат, кричащую, и Элизабет ничего уже не сможет сделать, потому что она маленькая, слабая и напуганная.

– Значит, они вообще не должны увидеть меня, и они не увидят, не увидят, не увидят, я сливаюсь со стеной, с тележкой, с землей, с небом, куда бы они ни посмотрели, я как вода, сквозь которую все видно, а они не заметят даже малейшей ряби, и никакие жестокие глаза не увидят меня, и никакие жестокие руки меня не коснутся, они не видят меня, не видят, не видят.

Она так сильно сосредоточилась на своем желании, что и не услышала, как смотревший в ее сторону мужчина подошел ближе. Сначала Элизабет увидела его башмаки – растрескавшиеся коричневые кожаные башмаки, из подметок которых торчали шляпки гвоздей, лязгающих о брусчатку. «Я должна была это услышать, правда должна была». А выше башмаков – шерстяные штаны, видавшие лучшие дни (и отчаянно нуждавшиеся в стирке, ведь исходивший от них запах был настолько ужасен, что Элизабет затошнило).

Взгляд ее поднялся еще выше, скользнул по бурому кожаному поясу с подвешенным к нему ножом с серебристой рукоятью, в таких же бурых кожаных ножнах, и по коричневому жилету поверх синей рубахи, застегнутой лишь наполовину. Грудь мужчины пересекал длинный выпуклый шрам, а кожа выглядела не чище штанов. Элизабет боялась посмотреть ему в лицо, боялась увидеть его жадные глаза, но потом сказала себе, что она не перепуганная мышь – даже если чувствует себя именно так, – и вскинула взгляд.

Мужчина был небрит, а глаза его – жесткие, пронзительно-голубые – переполняло удивление. Он смотрел на скорчившуюся Элизабет, и лицо его кривилось в крайнем замешательстве.

«Он не видит меня», – подумала девочка, и эта чудесная мысль наполнила ее ликованием. Она видела его четко и ясно, замечала каждую морщинку вокруг его глаз, но он смотрел прямо на нее – и не видел.

Грязной рукой мужчина поскреб в затылке и обогнул тележку.

– Все путем, Эйб? – окликнул его приятель с той стороны улицы.

– Мне показалось, я что-то видел, – ответил Эйб, но, хотя его башмаки едва не задели Элизабет, мужчина совершенно не осознавал, что она здесь.

«Получилось! Я это сделала!»

– Я же говорил, что ты волшебница, – пропищал мышонок ужасно самодовольно.

– Но вы не сказали мне, как колдовать, так что даже не думайте приписывать себе все заслуги, – срезала его Элизабет. – Это моих рук дело.

– Если ты такая умная, подумай о том, что тебе лучше побыстрее убраться с площади, пока чары не развеялись.

Элизабет очень хотелось съязвить что-нибудь в ответ, но она сразу оценила разумность слов мыши. Ей удалось укрыться от глаз одного человека, но это не обязательно означает, что она способна спрятаться ото всех.

«А придется, – подумала она, – иначе я никогда не вернусь домой».

Элизабет чувствовала себя очень усталой, измученной, вымотанной, как никогда прежде. Дом был не так уж и далеко – если говорить о расстоянии, – но, чтобы добраться туда, ей предстояло выполнить слишком много задач. И хотя она, конечно, очень умная девятилетняя девочка, факт остается фактом: она при этом всего лишь девятилетняя девочка, совсем не привыкшая заботиться о себе.

«Стенаниями ничего не исправишь, Элизабет Вайолет Харгривс. Поднимайся и спасай себя, потому что никто не собирается делать это за тебя».

Мысль вроде бы принадлежала Элизабет – только, пожалуй, более взрослой ее версии. Как будто будущее «я» журило ее.

«А может, это Алиса, может, Алиса помогает мне».

Нет, она больше не погонится за Алисой, даже в мыслях. На сегодня с нее уже достаточно голосов в голове.

Элизабет сделала глубокий вдох и встала. Она старалась не думать о яркости своего голубого платья и золотистых локонах, чтобы не стать ненароком более заметной.

«Ага! Вот оно!»

Необязательно делать себя невидимой. Нужно лишь позаботиться о том, чтобы никто ее не заметил, а это совсем не одно и то же.

Люди толпились в основном на другой стороне площади, вдали от разбитой тележки. С площади вели два выхода – мощеная дорога, пролегающая слева от Элизабет, и узкий проулок, открывающийся прямо напротив нее. Проулок резко уходил вбок по диагонали, поэтому Элизабет со своего места не видела, что там творится и насколько он длинный.

Если чары рассеются, на дороге она останется незащищенной. А чтобы добраться до проулка, нужно пройти прямо сквозь толпу. Кроме того, Элизабет вовсе не хотелось опять оказаться в каком-нибудь туннеле. А что, если на той стороне вообще нет выхода?

Нет, придется рискнуть и пойти по дороге. По крайней мере, там будет куда бежать, если в том возникнет необходимость, хотя она искренне надеялась, что не возникнет, поскольку беготней уже насытилась по горло, на всю оставшуюся жизнь, решив для себя: она не из любителей бега. Она из любителей спокойно-сидеть-за-столом-с-чаем-и-тортиком.

Хорошо, конечно, знать, что ты за человек, размышляла она, огибая тележку и выходя на дорогу. Это помогает избежать суеты и избавляет от попыток делать то, к чему у тебя изначально не лежит душа.

На ходу Элизабет повторяла про себя: «Вы меня не видите, вы меня не замечаете, тут ничего нет, кроме пустого воздуха». И похоже, это работало. Никто из находившихся на площади, кажется, не видел ее.

– Будь осторожна, – шептал мышонок. – Будь очень осторожна.

Элизабет молчала, потому что это могло привлечь к ней внимание, ведь тот, кто услышал бы ее голос, мог заметить и ее саму. Но то, что мышь продолжала поучать ее и говорила какие-то и без того понятные банальности, весьма раздражало. И девочка подозревала: говорит зверек только потому, что знает – сейчас Элизабет точно не ответит.

Двое мужчин со смехом и криками вдруг отделились от толпы. Краем глаза Элизабет наблюдала, как они идут, пошатываясь и поддерживая друг друга.

«Очевидно, переборщили со спиртным», – с отвращением подумала она. Элизабет не вполне понимала, что такое «спиртное», но знала: от него люди дурно пахнут и совершают порой дурные поступки.

Как-то раз Элизабет услышала, как одна из судомоек, Фиона, рассказывает о «своем Берте» и о том, что он делает, когда выпивает слишком много спиртного. Берт был одним из мальчиков-подручных конюха – ну, на самом-то деле, конечно, мужчиной, но подручных конюха всегда называют мальчиками. Элизабет тогда прошмыгнула в кухню, чтобы попробовать выпросить лишнюю порцию взбитых сливок. Она пришла, когда Фиона и Кухарка сидели за большим столом, на котором Кухарка готовила пирожки и пирожные. Фиона плакала, и под глазом у нее был большущий черный синяк, а Кухарка держала ее за руку и утешала. Элизабет решила, что сейчас неподходящее время для выпрашивания запретных лакомств, и тихонько удалилась, пока никто из женщин ее не заметил.

Двое пьяных мужчин двигались неровной походкой, зигзагами, и Элизабет стоило немалого труда избегать их. Каждый раз, когда ей казалось, что она уже разминулась с ними, они вновь появлялись рядом, кренясь то в одну сторону, то в другую. Бежать ей не хотелось – и потому, что она, как уже решила, не была бегуньей, и потому, что каблуки ее туфелек наделали бы слишком много шума, – а она пыталась сочетать быструю ходьбу с тишиной.

Один из мужчин, дико жестикулируя, вскинул руку, и кончики его пальцев задели ленту, вплетенную в ее волосы.

Элизабет, не сдержавшись, охнула и тут же подумала: «Ты не видишь меня, не видишь, не видишь, тут ничего нет, только твое воображение».

Опешивший мужчина остановился, так что Элизабет поспешила вперед; она услышала, как пьяный сказал своему приятелю:

– Мне вдруг показалось, что я до чего-то дотронулся. Вроде как до волос девчонки.

И его друг ответил:

– Не принимай желаемое за действительное, Эд.

– Но я ее и слышал, – запротестовал Эд. – Она вроде как вскрикнула.

Элизабет не стала задерживаться, чтобы дослушать беседу. Важнее всего сейчас было убраться подальше.

Улица, по которой шла девочка, выглядела немногим лучше площади, которую она покинула. Тут разместилось несколько заведений поприличнее – пабы, книжные лавки, портняжные мастерские, – но у многих домов все так же стояли женщины почти что в исподнем и окидывали прохожих заманивающими взглядами.

И вот что еще странно – улицу словно выкрасили некогда в красный цвет, особенно вдоль обочин, по краям тротуара.

«Как будто тут текла красная река и оставила после себя следы».

За этой мыслью немедленно последовала другая:

«Я должна вернуться домой, где из красного только мамины розы да мои ленточки».

Элизабет шла и шла, чувствуя, как нарастает в душе отчаяние. Она не думала, что забралась так уж далеко от Нового города, но высящиеся вокруг здания мешали разглядеть, в какую сторону нужно идти. Просить кого-то о помощи казалось слишком рискованным, и девочка не видела ничего, что могло бы сойти за кеб.

Если в ближайшее время она не найдет выхода отсюда, то с наступлением ночи так и останется в Старом городе, а Элизабет отлично понимала – Ничего Хорошего ей это не сулит.

В этот момент что-то привлекло ее внимание и заставило замереть посреди улицы, повернув голову.

– Что там? – прошептал мышонок, уже некоторое время молчавший.

Девочка не ответила, пытаясь понять, не почудилось ли ей то, что она вроде бы увидела.

Нечто маленькое, пурпурное, искрясь и мерцая-подмигивая, как будто подзывало Элизабет из узенького проулка. Предмет был виден только с того места, где стояла девочка, да и то она никак не могла сфокусироваться на нем. Проулок тонул в тени, хотя и не такой густой, как в том дурацком туннеле. Элизабет ясно видела Т-образный перекресток в конце проулка, значит, даже если она свернет туда, выход все равно будет.

Ей действительно хотелось пойти туда, несмотря на твердое убеждение, что снова оказаться в ловушке – не слишком хорошая идея (ведь для одного дня с нее и так вполне достаточно). Пурпурная искрящаяся штучка звала ее, притягивала, заставляла двигаться, не осознавая, зачем она это делает.

– Элизабет! – пискнул мышонок.

Она сделала вид, будто не услышала, поскольку опасалась, вдруг зверек станет ругать ее за то, что она отклонилась от курса.

А потом грубые мужские руки схватили ее, обвили и стиснули, будто лианы, и жаркое чужое дыхание ударило в ухо:

– Ого, какая добыча. Отличный подарочек! Гляньте на это прелестное, сладенькое создание, такое сладенькое, что аж зубы сводит от желания попробовать.

Ее оторвали от земли безо всякого труда, будто пустой мешок, и стиснули так сильно, что задушили на корню рвущийся из груди крик.

«Что случилось, что случилось, как он меня увидел, как он узнал… ой, знаю, наверное, магия выветрилась, потому что я отвлеклась, отвлеклась, как глупая сорока на блестящую штучку…»

«Паника не поможет тебе, Элизабет».

Опять этот голос, голос старшей сестры. Такой твердый, такой ясный, что Элизабет сразу успокоилась. А когда успокоилась, ей стало легче думать о том, как спастись.

Сначала нужно вырваться из хватки мужчины. А потом побежать, быстро-быстро, чтобы он не мог снова ее поймать.

«Ох, бежать, ну не хочу я бежать, я только и делала после того, как ушла с Большой площади, что бегала».

Мужчина нес ее куда-то, грубо встряхивая. Элизабет лягнула его, и твердые каблучки ее туфелек погрузились в его рыхлую плоть. Мужчина сердито вскрикнул, но не уронил девочку, как она надеялась. Напротив, он стиснул ее еще сильнее – точно затянулся аркан.

– Только попытайся еще разок, и тебе не понравится то, что я сделаю, мое прелестное создание.

Элизабет была твердо уверена: ей в любом случае не понравится ничего из того, что он мог бы сделать. А еще она понимала, что, оказавшись в его логове, исчезнет навсегда – глупая маленькая девочка, которая пошла на поводу своего любопытства и плохо кончила.

Нужно заставить его отпустить ее. Элизабет уже делала так прежде, в туннеле. Тот человек, который схватил ее, кричал, мол, она сделала что-то с его руками. Вот только она не знала, что именно сотворила, а думать в тот момент, когда тебя стискивают, едва не ломая ребра, а голова мотается из стороны в сторону, очень трудно.

«Сделай ему больно».

То был не голос «старшей сестры», и не тот, другой Голос, и даже не шепот мышки, сидящей в ее кармане (которая сейчас, в момент настоящей опасности, совсем притихла, а может, просто выпала из кармана, и ее раздавил тяжелый башмак). Эта мысль принадлежала Элизабет и только Элизабет, и как только она пришла ей в голову, идея опалила девочку, как пламя.

«Пламя, да, я жгучее пламя, и этот огонь не причиняет мне вреда, зато делает больно ему, так что он горит и дымится».

И тут она ощутила вонь, жуткую вонь поджаренной плоти, а мужчина закричал и уронил ее на землю. Элизабет упала, ударилась, перекатилась на бок и замерла, чувствуя боль во всем теле и пытаясь отдышаться, потому что мужчина выдавил из нее весь воздух.

А тот скакал на месте, будто приплясывал; языки пламени тянулись от его ладоней, мгновение назад стискивавших Элизабет, и лизали грудь, к которой он прижимал ее. Вокруг собралась толпа – люди высыпали из ближайших домов, стянулись со всей улицы, чтобы поглазеть на потеху. Никто, казалось, не замечал лежащей на земле девочки, и Элизабет осторожно откатилась, чтобы не попасть зевакам под ноги.

Потом она поднялась и попыталась сориентироваться. Она думала, что мужчина унес ее не слишком далеко, но сейчас важнее всего было не броситься сломя голову куда попало, чтобы не оказаться вновь на той кошмарной площади, ведь едва ли Элизабет удастся еще раз сотворить то заклинание невидимости.

От запаха человека, сгорающего заживо, тошнило. И хотя Элизабет знала, что он собирался причинить ей вред, если бы она не остановила его, он сделал бы с ней что-то ужасное, что она имела полное право помешать ему – все равно ей стало не по себе.

Ведь он сейчас умирал, умирал из-за нее, а осознание этого не очень-то приятно для маленькой девочки.

Она не видела его сквозь толпу, зато слышала, и вдруг крики его перестали быть невнятными воплями боли и сменились словами:

– Ты вовсе не прелестное создание! Вовсе нет! Ты не подарок, не добыча! Ты наказание! Ты гадкая, гадкая, гадкая девчонка!

Странно, но от этих слов ей стало лучше. «Не добыча, а наказание». Да, Элизабет понравилась мысль о том, что она – наказание для любого, кто посмеет обращаться с ней как с куклой.

«Я это запомню, – яростно подумала она. – Я не подарок. И я не добыча и никогда ничьей добычей не буду».

И тут она вновь услышала зов блестящей штуковины – и на миг замешкалась, сопротивляясь. Допустим, она все-таки выяснит, что это такое. Как это поможет ей добраться домой?

«А вдруг все-таки поможет? Вдруг ты пойдешь туда и обнаружишь, что путь в Новый город лежит как раз за поворотом того проулка, то есть блестящая штучка покажет тебе дорогу, как Полярная звезда?»

Будь Элизабет по-настоящему честна с собой, она бы признала: ей просто хочется разузнать, что же это такое, в точности так же, как ей хотелось увидеть, какое лицо у человека-птицы. Она не могла справиться с любопытством. Отвернись она от зова подмигивающего пурпурного предмета в конце проулка, мысль о неразгаданной тайне преследовала бы ее вечно, превратившись в незаживающую рану, которую девочка постоянно бы бередила и расковыривала.

Такова была ее слабость. Ей нужно было знать. Не могла она довольствоваться неведением.

Но теперь ощущения были совсем другими. Зов уже не манил ее, вводя в транс, как раньше. Сейчас Элизабет была уверена в том, что сама делает выбор.

Она вообще чувствовала себя увереннее. Не боялась взглядов проходящих мимо взрослых, поскольку знала, что если кто-то из них дотронется до нее, она его подожжет, как того мужчину, который пытался ее похитить. Да, она это сделает. Не побоится.

«И все же я – прелестное создание, – думала она. – Создание из кости, золота и пламени, и никто не может причинить мне вреда».

«Я не такая, как сказал тот мужчина в туннеле. Я вовсе не Алиса».

– Куда ты идешь?

Вопрос поразил ее, потому что сначала Элизабет подумала, будто к ней обратился один из многочисленных прохожих, но тут же вспомнила о мыши. Она посмотрела на карман платья и увидела, что мышонок тоже смотрит на нее этими своими удивительными зелеными глазками. У мышей не должно быть таких глаз. И кстати, мыши не должны разговаривать.

– Мне казалось, ты хочешь выбраться из Старого города, – сказал мышонок.

– Хочу.

– Тогда ты определенно идешь не в ту сторону. Этот путь ведет обратно на площадь.

– Знаю.

– Куда же ты тогда направляешься, маленькая Алиса?

– Я не Алиса, – возразила Элизабет, только на сей раз довольно рассеянно.

Она вслушивалась в напевный зов искрящейся пурпурной штучки. Возможно, это какая-то драгоценность? Только драгоценности так блестят.

И вот перед ней вытянулся проулок – безобидный на вид проход между двумя зданиями.

Появление человека с птичьим хвостом казалось теперь уже очень далеким, чем-то, что случилось давным-давно, с совсем другой девочкой по имени Элизабет.

Она смутно осознавала, что сейчас привлекает к себе внимание. Что на нее глазеют, замышляя и вожделея.

Но эти взгляды не волновали ее. Элизабет не собиралась опять попадаться в плен. Единственное, что заботило ее сердце и разум, – поиск сверкающей пурпурной драгоценности. Которая, в отличие от мужчины с птичьим хвостом, не могла от нее убежать.

Элизабет шагнула в проулок.

– Нет, не думаю, что ты должна это делать, – в голосе мышонка отчетливо звучала тревога. – Там нет ничего, с чем стоило бы связываться маленькой девочке.

Элизабет слышала слова мыши, но их смысл ускользал, палой листвой слетая на землю.

В переулке было прохладно и тенисто, но не так темно, как в туннеле. Элизабет видела и каждый кирпич в стене, и серовато-белую известь в щелях между этими кирпичами, скреплявшую их. Кроме нее, в проулке никого не было.

Значит, драгоценность достанет только ей, ей одной.

Шум улицы почти мгновенно затих, едва девочка двинулась к пурпурному предмету. Теперь он не просто пел ей – будь он человеком, он неистово махал бы рукой, подзывая ее. Он посылал сигналы, расшифровать которые могла лишь Элизабет.

«Никто не слышит его, кроме меня. И никто, кроме меня, не знает о нем».

Но мышонок тут же опроверг это утверждение, заявив:

– Держись подальше от этой штуки, Элизабет Вайолет Харгривс.

Имена обладают силой, особенно когда тебе всего девять лет. Когда Элизабет слышала, как кто-то произносит ее полное имя, да еще таким властным тоном, все внутри нее обрывалось, ведь это обычно означало, что она сделала что-то не так и взрослые обнаружили ее проступок.

Вот и сейчас мышка перечислила все ее имена и фамилию, и это заставило Элизабет остановиться, как не смогло бы заставить ничто другое, и тем самым разрушило чары зовущей песни.

Элизабет очень, очень рассердилась и, заговорив с мышкой, не могла скрыть своего гнева:

– И что же об этом знаешь, а, маленькая мышь?

– Я знаю куда больше, чем ты думаешь, маленькая девочка, – ответил мышонок, и говорил он сейчас совсем не как мышь. – Я знаю, что Алиса победила его, спрятала в склянке и вынесла прочь из Города. Поэтому сейчас его, взывающего к тебе, вообще не должно быть здесь.

– Опять Алиса! – выкрикнула Элизабет. – Довольно с меня Алисы, и тебя с меня довольно! Если я решила увидеть, что это за драгоценность, тебе меня не остановить. Ты всего лишь маленькая мышь!

И Элизабет вытащила мышку из кармана и опустила ее на землю – нет, не грубо, потому что не хотела причинять ей боль, а хотела только, чтобы она прекратила докучать ей.

– Беги-ка отсюда, мышка. Уверена, кто-нибудь оставил тебе немного крошек.

Элизабет отвернулась, не обращая внимания на возмущенный писк, доносящийся откуда-то из района пряжки ее туфельки. И хотя девочка почувствовала легкий укол сожаления – все-таки зверек пытался ей помочь, – она решила, что не станет подбирать его. Она так устала от этой истории с Алисой.

«И мышка вовсе не была милой: она сказала, что мама с папой завели тебя, только чтобы заменить Алису. Как будто они вышвырнули Алису на помойку вместе с мусором, а это, конечно, не так, это все неправда».

Сверкающая штучка становилась все ближе и ближе. Нет, она совсем не была похожа на белохвостого человека-птицу, который все время исчезал вдалеке, как Элизабет ни старалась его догнать.

По спине девочки пробежала дрожь предвкушения. Несмотря на то что она узнала о существовании пурпурной драгоценности меньше часа назад, ей казалось, будто разум ее был занят этим предметом много дольше. Как будто знание о нем всегда хранилось в ее голове, скрываясь где-то между мыслями о тех местечках в спальне, где можно прятать сдобные булочки так, чтобы их не нашла мама, и о том, как отомстить Полли за то, что та рассказала маме о ее последнем укромном уголке.

Чем ближе подходила Элизабет, тем больше подробностей обретали четкость, как будто она смотрела в подзорную трубу. Сверкающая штучка оказалась стеклянной баночкой, очень маленьким пузырьком, с запечатанным горлышком. Склянка стояла в самом центре деревянного столика. Но девочка все еще не могла разобрать, что же находится там внутри, под стеклом.

Трепет возбуждения объял ее. Скоро она увидит то, что ее зовет, то, что блестит, и подмигивает, и машет ей. Положит это в карман, унесет домой, и оно будет принадлежать ей вечно.

Но тут что-то заставило ее снова остановиться. Что-то тут было не совсем правильно, что-то бередило ее разум, назойливо, как та горошина под матрасом принцессы.

«Это неправильно, совсем неправильно. Этот столик, эта склянка, здесь, на улице, на виду у всех? Что, если это ловушка?»

Она замедлила шаг.

«Что, если полицейские пытаются поймать воров, заманивая их драгоценностью? И как только я протяну руку, они набросят на меня сеть и посадят в тюрьму».

Элизабет призадумалась. Если это такая ловушка, то ей она только на пользу. Полицейские, несомненно, увидят, что она не отсюда, что она – дитя Нового города. Может, они даже помогут ей благополучно добраться домой.

«А может, это другая приманка и с сетью возле нее ждет вовсе не полицейский».

– Нет, даже если и так, никто меня не поймает, – пробормотала Элизабет. – Я им не позволю.

И все же она сомневалась. Подошвы волочились по брусчатке, словно увязая в патоке. «А разве ты этого не хотела, Элизабет? Не собиралась открыть пузырек, и положить его в карман, и назвать своим?»

Внезапно идея перестала казаться ей такой уж чудесной. Может, потому, что она, рассердившись, бросила мышь и теперь сожалела об этом. А может, потому, что от зова и подмигиваний пурпурной штучки ей делалось как-то скверно. Манящая песня испортилась, словно начав горчить, и Элизабет хотелось заткнуть уши, чтобы больше не слышать ее.

Она уже стояла прямо перед столиком, ей оставалось только протянуть руку и взять склянку. Однако рука не желала двигаться, а Элизабет не собиралась ее заставлять. Девочка просто присела на корточки, так что глаза ее оказались на одном уровне с баночкой.

– Это вовсе не драгоценность, – сказала она.

В пузырьке была бабочка, маленькая пурпурная бабочка, трепещущая в отчаянии крылышками. Крылышки бились о стекло, бабочка взлетала вверх и вниз, насколько позволяло тесное пространство.

Элизабет понимала, что должна вроде как сочувствовать насекомому. Она любила бабочек, и вид одной из них, столь явно стремящейся к свободе, должен был заставить ее без раздумий и промедления открыть склянку.

Но вид бабочки отчего-то произвел на Элизабет отталкивающее впечатление. В желудке ее было пусто, и все равно она почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Все, чего ей хотелось сейчас, – это оказаться как можно дальше от этого мелкого отвратительного существа. Оно соблазнило ее, отвлекло от цели. Элизабет посмотрела на небо, и ей показалось, что оно потемнело. Ей нужно вернуться домой, в Новый город, пока не настала ночь!

Девочка резко отвернулась от столика, полная решимости больше не отвлекаться на подобную чепуху.

– И куда ты думаешь направиться? – произнес голос. Ленивый, тянущий слова голос, о котором можно бы было сказать, что он слишком медлителен, чтобы причинить вред. Но если бы кто сказал так, он бы ошибся, потому что в пяти выцеженных голосом словах таилась угроза, опасное принуждение, заставившее Элизабет обернуться.

– Ты! – выдохнула она.

Перед ней стоял человек-птица, так очаровавший ее, что она, последовав за ним, покинула безопасное место и оказалась в этом, опасном, из одного лишь желания узнать, как он выглядит.

Теперь Элизабет понимала, что ей не следовало так поступать. И дело не только в том, что ее обманом заманили в Старый город. Это ведь не забавное вымышленное существо, не потенциальный товарищ по детским играм, который смешил бы ее своим чириканьем. А именно такая картинка жила в ее воображении. Элизабет представляла некую смесь человечьего лица с куриным, маленький безобидный рыжий клювик, желтые глазки и ярко-красный гребешок, который подрагивал бы при разговоре.

Реальность ни в малейшей степени не соответствовала этой глупой фантазии. Голос совершенно не вязался с лицом. Лицо определенно было птичьим, а не человечьим, а вот голос, несомненно, принадлежал мужчине. Голова его была какой-то овальной, с высокой макушкой, и вся оказалась покрыта белыми и серыми перьями. Вместо носа торчал желтый, средних размеров, клюв – крючковатый, острый и зловещий, созданный для того, чтобы хватать и рвать.

А глаза – яркие, холодные, голубые, с черными зрачками – были человеческими, взвешивающими и оценивающими. Взгляд Элизабет скользнул по одежде мужчины. Руки его были определенно руками, а не крыльями, хотя из рукавов, словно из наволочки пуховой подушки, торчали мелкие перья. При этом одна кисть, высовывающаяся из рукава, была обычной человеческой кистью, на вид сильной и жесткой, а другая представляла собой цепкую птичью лапу.

– Ты же не собираешься сейчас убегать, верно?

От того, как он лениво растягивал звуки, Элизабет передернуло.

– Мне ведь доставило столько хлопот привести тебя сюда.

Элизабет понимала, что не должна с ним разговаривать, не должна стоять, оцепенев, как глупый кролик перед лисицей, но мучительный, вечно доставляющий неприятности приступ любопытства заставил ее выпалить:

– Почему? Почему я?

В этом «почему я?» скрывалось еще что-то, что-то похожее на вопрос: «Почему именно я, а не какая-нибудь другая девочка, неужели ты не мог забрать кого-то другого?» – и Элизабет почувствовала, как щеки ее вспыхнули от стыда, ведь она никогда, никогда, ни за что не должна была желать кому-либо таких злоключений.

Человек-птица словно и не заметил этого, потому что щелкнул клювом и издал неприятный звук, который, по всей вероятности, должен был сойти за смех.

– Почему ты? А ты как думаешь?

Элизабет покачала головой. Ни на какое другое движение она была сейчас не способна. И уж точно не чувствовала себя прелестным созданием, созданием из кости, золота и пламени. Она чувствовала себя слабой маленькой девочкой, попавшейся в сети охотника.

– Как ты думаешь, что в этой склянке?

– Это… бабочка, – с запинкой ответила Элизабет.

– Нет.

– Что – нет?

– Нет, ты не думаешь, что это бабочка. Ты знаешь, что это не бабочка. Ты это чувствуешь, не так ли?

Человек-птица смотрел на нее с таким яростным ожиданием, что Элизабет только и сумела кивнуть.

– Я хочу открыть эту склянку. И ты – девочка, которая откроет ее для меня.

Он подступил ближе, навис над ней, протянул когтистую птичью лапу, так что Элизабет почувствовала себя совсем беспомощной, не способной ни убежать, ни закричать, ни поджечь чудовище. Лапа сомкнулась на ее запястье – холодная, чешуйчатая, тугая, как проволочная петля.

Прикосновение было настолько чуждым, что Элизабет даже не попыталась отстраниться. Это прикосновение повергло ее в глубокий шок, шок, от которого мышцы заледенели, а кровь словно бы перестала струиться в венах.

«Думай, Элизабет, думай. Ты не знаешь, что в этой склянке, но ты не хочешь ее открывать, поэтому тебе нужно найти выход».

– П-почему т-ты не откроешь ее сам? – Зубы ее стучали, а голос был тонким, как мышиный писк в темноте.

– Полагаешь, пузырек заткнут обычной пробкой? Эту склянку закрыл волшебник, и только волшебник способен открыть ее, – ответил человек-птица. После каждого слова клюв его щелкал, и звук этот неприятно напоминал тиканье часов.

«Тик-так, идут часы, летит время. Ты должна удрать прежде, чем он заставит тебя сделать то, чего ты делать не хочешь, потому что, когда бабочка вырвется на свободу, она не будет больше бабочкой».

– Т-так найди какого-нибудь в-волшебника, – клацая зубами, пробормотала Элизабет. – П-при чем т-тут я?

– Ты очень глупая маленькая девочка, да? С чего бы кому-то интересоваться тобой, если не по одной-единственной причине? Ты, как-никак, точная ее копия.

Кажется, он улыбнулся, хотя Элизабет и не понимала, как можно улыбнуться, обладая клювом, однако человек-птица изобразил что-то вроде хитрой ухмылки, от которой девочка заскрежетала зубами. Она ненавидела взрослых, которые ведут себя так, будто знают все на свете, а к ней обращаются как к дурочке, потому что она еще маленькая.

Ну, маленькая, и что? Наверняка, став старше, она будет знать больше – возможно, все, что ей нужно знать, – но пока у нее просто не было времени набраться знаний.

Злость на ухмыляющегося человека-птицу, как ни странно, успокоила Элизабет. Он все так же сильно стискивал ее запястье, а она не видела способа сбежать, но думать уже получалось лучше. Только вот думать надо быстрее.

– Что, твои родители не рассказали тебе об Алисе? О том, что ты крошечная копия девочки, которую они потеряли из-за Кролика?

Элизабет вспомнила, как вприпрыжку спускалась по лестнице нынче утром – неужто и вправду это было только сегодня утром, кажется, с той поры прошла уже сотня лет – и как побелело лицо ее матери, прошептавшей: «Алиса».

– Алиса, которая забрела слишком далеко и потерялась, совсем как ты. Интересно, что они будут делать, когда ты не вернешься домой? Ты ведь должна была занять ее место. Возможно, они заведут еще одну златовласую Алису, которая займет твое.

«Нет, я не просто замена Алисы. Нет. Нет».

– Но Алиса оказалась слишком умна для этого Кролика. Он пометил ее, но она сбежала, а потом она и ее приятель с топором завалили его – его, и Гусеницу, и Бармаглота. Все они попадали, один за другим, как костяшки домино.

Внимание Элизабет зацепилось за одно очень забавное слово.

– Бармаглота?

– «Берегись Бармаглота» – так раньше все говорили. Он заливал улицы кровью. Пока маленькая потерянная Алиса не решила, что она не хочет больше быть потерянной – и не посадила его в эту склянку.

«Маленькая потерянная Алиса решила, что она не хочет больше быть потерянной».

Отчего-то у Элизабет создалось впечатление, что Алиса была существом сломленным, а не тем, кем можно восхищаться. Но потом она вспомнила, как Голос говорил ей, мол, Алиса «добилась того, что все рухнуло».

«Я тоже не хочу больше быть потерянной. Совсем не хочу. И не хочу, чтобы по улицам текли кровавые реки. Что же я должна сделать? Что?»

«Алиса!»

Крик вырвался из ее сердца и разума, из тайного уголка, страстно желающего, чтобы старшая сестра помогла, позаботилась о ней. Не Маргарет – Маргарет была из тех, кто поучает и корит, но не спасает.

Элизабет не знала, может ли Алиса услышать ее, да и захочет ли она вообще услышать маленькую девочку, которая спала в ее кровати, носила ее одежду и получала любовь, которая по праву принадлежала Алисе.

«Алиса! Алиса, помоги мне!»

– Поскольку Алисы здесь нет – и это хорошо для нее, ведь многие тут с радостью наказали бы ее за то, что она натворила, – мне нужен кто-нибудь ее крови, чтобы открыть этот маленький пузырек, понимаешь? Таким образом, мне нужна ты.

Хватка его усилилась, и Элизабет невольно вскрикнула. Человек-птица наклонился к ней так близко, что мог бы, наверное, отщипнуть клювом кончик ее носа.

– Если ты будешь хорошей девочкой и сделаешь то, о чем я прошу, я покажу тебе дорогу домой.

«Нет, не покажешь, – подумала Элизабет. – Твои глаза лгут, как и твой язык. Я вижу ложь».

– Но если ты не будешь хорошей девочкой, если не поможешь открыть эту склянку, то мне, возможно, придется посадить тебя в мешок и отнести на пристань. Там найдется немало мужчин, готовых заплатить хорошие деньги за такую милую маленькую куколку.

«Милая маленькая Алиса».

«Вот что он мне сказал. Схватил меня за волосы, крепко так, и назвал милой маленькой Алисой».

То был не голос Элизабет, и не мысли Элизабет, и даже не тот Голос, что так загадочно приходил и уходил.

Серия картинок стремительно промелькнула перед ее глазами, как будто в кинематографе кто-то быстро-быстро крутил катушку с фильмом. Элизабет увидела мужчину с длинными белыми ушами, похожего на кролика, но все же остающегося человеком – совсем как человек-птица. Кролик рычал, приблизив лицо к кому-то – приблизив лицо к Алисе, – а потом один его глаз исчез, проткнутый кинжалом, который держала рука со сломанными ногтями, и рука эта решительно выдернула нож, хотя на нее и полилась кровь.

А еще Элизабет увидела мужчину, самого обычного на вид, мужчину в черном костюме, черном плаще и начищенных до блеска черных ботинках. Он выглядел так, словно собрался в оперу – точнее, выглядел бы, если бы не глаза, похожие на ночные омуты, истекающие злобой.

А за его спиной Элизабет померещились огромные крылья, заслоняющие небо, – всего лишь намек, игра смутных теней.

«И это – Бармаглот?» Он не выглядел таким уж страшным, в отличие от мужчины с кроличьими ушами, но Элизабет уже знала, какая жестокость может скрываться за добрым лицом. Отцы Города тому доказательство.

«Не верь ничему, что он говорит. Он обидит тебя, сделает больно, причинит вред, что бы ты ни сделала».

«Я знаю, я не верю ему».

Элизабет не знала, слышит ли настоящую Алису или это только ее воображение, надежда, желание, подхваченное зловонным ветром.

«Ты должна пожелать».

«Это я умею, – подумала Элизабет. – Я только и делаю, что желаю».

«И твои желания сбываются, верно?»

Голос-Алиса был очень слаб. Элизабет так сосредоточилась, вслушиваясь в него, что почти забыла о человеке-птице, сжимающем ее запястья. Только вот он напомнил о себе, встряхнув ее так сильно, что она вскрикнула.

– Слышишь меня, голубушка? Сделаешь то, чего я хочу, – и получишь то, чего хочешь ты.

Его клюв беспрестанно щелкал, когда он говорил. Трудно было не думать об этом клюве, с таким же щелканьем впивающемся в мягкие части ее тела, выклевывающем глаза, отрывающем нос.

«Я тоже загадала желание, и тебе его не отменить».

И Элизабет увидела последние кадры последнего воспоминания, не принадлежащего ей. Это был мужчина в плаще, и он как будто растаял в воздухе, и вместо него появилась вдруг маленькая склянка с пурпурной бабочкой внутри.

«Я думала, его не стало совсем, но он провалился в дыру вместе с гоблином и исчез. Нельзя позволить ему вновь вырваться на свободу».

Элизабет не поняла, при чем тут какой-то гоблин, зато поняла, что не имеет права позволить бабочке вновь превратиться в человека.

– Хорошо, – сказала Элизабет. – Я сделаю то, чего ты хочешь.

Прозвучало это отвратительно. И голос ее напоминал сдавленный писк. Птичья лапа, сжимавшая запястье, немного расслабилась, не перестав, однако, при этом сулить боль.

– Никаких фокусов, – предупредил человек-птица. – Я разорву тебе глотку прежде, чем ты хотя бы подумаешь о том, чтобы закричать.

Он отпустил Элизабет, и она выдохнула, только сейчас осознав, что затаила дыхание. Какое же это облегчение – не чувствовать на своей коже его чешуи. Но тут руки человека-птицы опустились ей на плечо, когти вспороли рукава прелестного голубого платья – хотя больше уже не такого прелестного – и впились в тело.

Человек-птица развернул Элизабет лицом к столику, и теперь она не видела ничего, кроме трепещущей пурпурной бабочки, яростно бьющей крылышками внутри склянки.

«Он собирается заставить меня открыть баночку, а если я этого не сделаю, он сожрет меня заживо, ой, что мне делать, Алиса, что мне делать?»

И в ухе Элизабет шевельнулся голос, слабый, как новорожденный мотылек: «Загадай желание».

Но тут было две проблемы. Одна – Бармаглот, который, конечно, представляет собой проблему посерьезнее, чем человек-птица, даже если от него не исходит сейчас непосредственная угроза. И вторая – человек-птица, который может убить Элизабет просто назло, если она не сделает то, чего он хочет.

«Даже если трудно, ты должна быть смелой».

«Но я не хочу быть смелой, честно, не хочу. Я хочу вернуться домой».

«Девушкам вроде нас приходится спасаться самим. Никто другой не доставит тебя домой».

«Я не хочу спасаться сама».

«Я верю в тебя. Загадай желание».

Человек-птица тряхнул Элизабет:

– Возьми склянку и открой ее.

«Я верю в тебя. Загадай желание».

Элизабет не хотелось прикасаться к пузырьку. Ей казалось, что над склянкой поднимаются тени-крылья, тянущиеся к самому небу. И если она дотронется до стекла, эти крылья окутают ее и утащат во тьму и она никогда уже не вернется домой.

«Довольно, Элизабет. Если хочешь вернуться, то займись, наконец, своим спасением».

Это была не Алиса, и не Голос, и даже не она сама – маленькая девочка. Это была какая-то энергичная, разумная версия Элизабет, знающая, что есть лишь один способ справиться с неприятной задачей – взяться за нее и покончить с ней.

«Да, покончить, – подумала она и сомкнула пальцы на пузырьке. – Загадай желание».

«Я знаю, что делать». Идея пришла к ней внезапно – полностью составленный, ясный и четкий план. Нужно только позаботиться о том, чтобы противник не разгадал его первую часть.

– Тебе надо только вытащить эту маленькую пробку, и все, твоя работа окончена, – сказал человек-птица, и когти его впились еще глубже в плечи Элизабет.

Голос его переполняло непристойное предвкушение, жаркое дыхание шевелило волосы Элизабет.

– А почему ты не можешь его открыть? – спросила она.

Ее не слишком-то интересовал ответ. Ей просто хотелось отвлечь чудовище на секунду, чтобы сделать то, что должно было его по-настоящему разозлить.

Человек-птица снова встряхнул ее, да так, что аж зубы клацнули.

– Я же говорил, открыть может только Алиса или ее кровь. А еще нужно быть волшебником. Я что, по-твоему, похож на родича Алисы или на волшебника?

– Но зачем тебе вообще открывать склянку? – Пальцы Элизабет сжались крепче, накрыв то, что сидело внутри. Ей казалось, она чувствует отчаянный стук крыльев бабочки о стекло.

«Я хочу, чтобы ты перестал трепыхаться и опустился на дно склянки».

«Я хочу, чтобы ты умер и никогда не возродился».

– А почему бы мне не хотеть выпустить Бармаглота? – вопросом на вопрос ответил человек-птица. – В последний раз он учинил такой дивный хаос, принес столько восхитительной смерти. Кто-нибудь сообразительный способен воспользоваться удобной ситуацией. Кто-нибудь сообразительный может даже под шумок обзавестись собственной территорией.

«Так значит, все это ради какой-то корыстной цели, – с презрением подумала Элизабет. – Он хочет стать бандитом – и для этого использует меня».

Склянка в руке Элизабет стала другой, она больше не пульсировала магией, не переполнялась стремительным трепетом.

– Открывай! – рявкнул человек-птица.

– Хорошо, – сказала Элизабет и открыла пузырек.

Человек-птица отпустил ее и выхватил из ее руки склянку. Элизабет отскочила на несколько шагов, но не слишком далеко. Он еще был ей нужен.

Мужчина явно ожидал чего-то внушительного, может, клубов дыма, которые вырвались бы из баночки, словно джинн из лампы. Но ничего не происходило, и он поднес склянку к лицу, чтобы заглянуть внутрь.

На дне баночки, не шевелясь, лежала пурпурная бабочка, крылышки ее по краям скрутились и почернели, словно опаленные.

– Что ты наделала? – вскрикнул человек-птица, поворачиваясь к Элизабет.

Миг – и она увидела в его глазах смерть, увидела острый клюв, метящий в нее. И сказала:

– Я хочу, чтобы ты стал крошечным мотыльком, не больше подушечки моего большого пальца. Ты будешь жить в этой склянке и говорить со мной, если я захочу, и никто никогда не сможет открыть пузырек, кроме меня.

Все произошло очень быстро. Вот человек-птица еще здесь, тянется к ней, щелкая клювом. А вот его уже нет, и только пузырек, заткнутый пробкой, валяется на земле, а внутри, за стеклом, порхает крохотный белый мотылек.

Элизабет подняла склянку и поднесла ее поближе к глазам. Пурпурная бабочка медленно превращалась в пыль и уже почти исчезла. А белый мотылек яростно бился о стенки своей камеры.

– Ничегошеньки ты не можешь с этим поделать, так что не стоит так утомляться, пытаясь сбежать, – сказала Элизабет.

Мотылек разразился потоком проклятий, от которых Элизабет поморщилась.

– Тебе не следует так выражаться в присутствии ребенка, – упрекнула она его. – Кроме того, если ты будешь хорошо себя вести, однажды я, возможно, тебя и выпущу. А если нет, то ты навсегда останешься там.

Мотылек притих, но крылышками помахивал довольно угрюмо.

– Ты настоящая Алиса, Элизабет Вайолет Харгривс, – произнес голос.

Ну, не совсем голос, это был Голос, который раздавался в ее голове, Голос, преследовавший ее большую часть дня. Но теперь он звучал вовсе не в голове.

Этим голосом говорил мужчина, опрятный, невысокий – немногим выше самой Элизабет. На нем был бархатный костюм цвета красных роз. На голове курчавились золотисто-каштановые волосы. Но что поразило девочку, так это его глаза – яркие, изумрудно-зеленые глаза, искрящиеся любопытством. Глаза эти показались Элизабет ужасно знакомыми.

– Вы! – воскликнула она. – Если уж вы умеете превращаться в мышь и обратно, вы, знаете ли, могли бы и помочь мне!

Мужчина покачал головой:

– Нет, я не мог сделать больше того, что сделал. Ты сама должна была разобраться, чего стоишь.

Его оправдание Элизабет сочла довольно жалким. Она не считала, что позволить ребенку попасть в беду – хороший способ закалки характера.

– Значит, все это был ваш план?

Мужчина явно оскорбился:

– Вовсе нет. Я бы никогда не заманил тебя в Старый город в столь юном возрасте. Если помнишь, я пытался предостеречь тебя, но ты не слушала.

Это замечание Элизабет предпочла проигнорировать, потому что ей жутко хотелось сердиться на кого-нибудь, и этот тип оказался очень кстати.

– Кстати, кто вы вообще такой? – поинтересовалась она.

Мужчина низко поклонился и протянул ей розу – очень красную розу, каких вообще не бывает в природе. Элизабет взяла цветок, повертела его, и перед глазами ее вдруг мелькнул маленький коттедж посреди этого уродливого Города, коттедж, увитый такими вот прекрасными розами.

– Приходи как-нибудь навестить меня, Элизабет Вайолет Харгривс. Когда станешь старше и мудрее.

Он подмигнул ей и пропал, оставив лишь ощущение, что эти его ярко-зеленые глаза продолжают парить в воздухе, но потом растаяло и оно.

– Так, что-то не слишком много от него оказалось пользы, – вздохнула Элизабет.

Она сунула забавную розу в один из карманов и посмотрела на небо. В желудке урчало. Наступала ночь. Мама и папа наверняка ужасно волнуются, и Элизабет переживала из-за этого, хотя где-то в глубине души она и чувствовала гнев и обиду на то, что они никогда не рассказывали ей об Алисе.

Элизабет задалась вопросом, какую часть собственной истории ей следует рассказать им – и чему они поверят.

У нее создалось ощущение, что Алиса рассказала родителям слишком многое, вот они и отослали ее прочь.

Уж Элизабет они никуда не отправят, она им этого не позволит – и не просто потому, что не хочет быть отосланной, но и потому, что считает: они не заслуживают мирной жизни в спокойствии и довольстве, в неведении о том, каков же на самом деле внешний мир.

Она уже чувствовала себя старше и мудрее, чем была этим утром, хотя и не такой взрослой и мудрой, чтобы отправиться навестить человека, живущего в домике среди роз.

– Но однажды я загляну туда, – пробормотала она.

«Я буду ждать», – отозвался он.

– А теперь… – Элизабет подняла пузырек на уровень глаз. Мотылек сидел на внутренней стенке, поводя усиками. – Ты собирался показать мне безопасную дорогу домой. Что ж, если ты будешь хорошим и не обманешь меня, я, возможно, отпущу тебя, когда мы доберемся туда.

– А если нет? – спросил мотылек.

– Тогда… Ты же знаешь, что случилось с твоим приятелем Бармаглотом, не так ли?

«Да, ты настоящая Алиса, Элизабет Вайолет Харгривс», – повторил странный маленький человечек.

– Я не Алиса. Я – это я, – заметила Элизабет довольно язвительно.

Человечек рассмеялся, мягко и понимающе.

«Но мне хотелось бы однажды встретиться с тобой, Алиса, – подумала Элизабет. – Однажды мы, две девочки, сядем за стол и будем пить чай с пирожными, и это будет самое прелестное чаепитие, какое только можно представить».

«Я буду ждать», – сказала Алиса, а может, Элизабет только вообразила себе, что это услышала.

Но перед глазами ее вновь мелькнула картинка: дом на берегу озера, на краю цветочного поля, и Алиса, машущая ей с крыльца.

«Я приду повидаться с тобой, Алиса. Когда стану старше и мудрее».

Девочка в янтаре

Алиса очнулась, вырвавшись из чего-то, что было не вполне сном, но и не совсем воспоминанием. Ей казалось, будто она разговаривает с девочкой, очень похожей на нее саму, когда она была маленькой; этой девочке грозила ужасная опасность, и Алиса каким-то образом помогла ей.

Сон-воспоминание уже исчезал, улетал оборванной паутинкой под слабыми лучами просочившегося сквозь деревья света. Тесака рядом не было, хотя одеяла, на которых он спал, еще хранили его тепло. Возможно, он и разбудил ее, хотя вставал обычно совершенно бесшумно. Но даже во сне Алиса всегда знала, далеко Тесак или близко.

Сейчас ей хотелось, чтобы он был тут – тогда она рассказала бы ему о маленькой девочке, так похожей на нее. Нет, Алиса не считала, будто он что-то посоветует или поделится познаниями в этом вопросе. Тесак и в лучшие времена был не особо разговорчив. Но ей всегда было приятно видеть его серьезное лицо по ту сторону костра, внимательные глаза, говорящие о том, что он действительно слушает, а не просто дожидается возможности высказаться самому.

А ведь так, по опыту Алисы, проходило большинство бесед – люди не слушали других, а просто ждали своей очереди заговорить. Конечно, не такой уж у нее внушительный опыт, тем более что основную часть взрослой жизни она провела в психиатрической лечебнице, разделенная стеной со своим единственным собеседником. Но после того, как они с Тесаком покинули Старый город, Алиса провела немало времени, наблюдая за другими людьми в крохотных деревнях, за тем, как они относятся друг к другу, – и набралась довольно интересных впечатлений.

Утро выдалось холодным – таким холодным, что даже щеки пощипывало. В последней деревне, которую миновали Алиса с Тесаком, проходили зимние гулянья с ярмаркой, и Алиса купила там тяжелую вязаную шапку из серой шерсти и толстый, тоже шерстяной, свитер. На свитер Тесак согласился, а вот от шапки отказался, сказав, что она закроет ему уши, а они ему нужны.

Женщина, продававшая вязаные вещи, поглядывала на него искоса, и Алиса, расплатившись, поскорей потащила его прочь, пока он не заговорил о превращении в волка. Конечно, в волчьем обличье он не стал бы носить шерстяную шапку, но и Тесак-человек, с его обострившимся слухом, не любил, когда ему что-то мешало.

Превращение в волка Алиса обсуждать не любила. Обычные люди или начинали нервничать, считая Тесака сумасшедшим (он и был сумасшедшим, но и эту тему Алиса считала не слишком подходящей для беседы за ужином), или пугались, потому что верили в оборотней.

В последнем случае появлялись ружья и холодные взгляды и путников изгоняли, что Алису, конечно, не радовало. Бегство доставляло множество проблем (и хотя бежать им пришлось всего один раз, слухи преследовали их еще в трех деревнях, вызвав трудности с пополнением припасов), а удерживать Тесака от убийства всякого, кто угрожал им, было ох как непросто.

На самом деле было бы гораздо лучше, если бы Тесак вообще воздерживался от разговоров в незнакомой компании. Он был совершенно не способен на притворство, даже ради собственного блага.

Их путь вел на север, и чем дальше они продвигались, тем холоднее становилось. Вдобавок к регулярной смене времен года Алису, как та горошина под матрасом принцессы, постоянно терзало беспокойство о погоде. Ей хотелось найти какое-нибудь хорошее место, чтобы осесть на несколько месяцев и тем самым избежать необходимости постоянно искать пищу, тепло и кров.

Тесака совершенно не смущали ни ночевки на открытом воздухе, ни многочасовые переходы, а вот Алиса начала находить все это утомительным. Она не такая дикая, как он, не едва прирученная сила природы. Она предпочитает мягкую кровать древесным корням и любит, чтобы еда подавалась на тарелках.

«Однажды я доберусь до домика у озера (о котором всегда мечтала и который все еще ищу), и мой матрас будет таким мягким, какой только можно вообразить, и я лягу на него и утону, погружусь так глубоко в него, что никто меня не увидит. А потом укроюсь самыми теплыми, самыми толстыми одеялами, и буду спать, спать, спать сколько захочу, и не стану бояться, что какой-нибудь незнакомец подойдет ко мне ночью».

Алиса полежала еще немного, представляя то чудесное ощущение безопасности, которое дают окружающие тебя четыре стены. То, что она долгое время считала само собой разумеющимся.

«Хотя я не хочу, чтобы кто-то, кроме меня, запирал наружную дверь, спасибо большое». В лечебнице ее запирали более чем достаточно. Если дверь и будет заперта, она будет заперта ею, изнутри.

Тем временем с каждой секундой Алисе становилось все холоднее, от близости сырой земли и отсутствия рядом тепла ушедшего Тесака.

– Движение согревает, – пробормотала она, заставив себя встать, натянуть башмаки и потопать ногами, чтобы разогнать кровь по венам и избавиться от сковавшего тело оцепенения.

Потом Алиса собрала немного хвороста, разожгла костер и поставила кипятиться воду для чая. Нормального чайника у них не было, только жестяные кружки, но Алиса не сделала бы и шагу без чашки чая. В чай, конечно, хорошо было бы положить еще маленький кусочек медовых сот или сахара, но носить с собой мед очень неудобно, а цены на сахар здесь, так далеко от города, очень высоки.

«Элизабет тоже любит чай с сахаром», – подумала Алиса, поджаривая над огнем ломтик хлеба. И тут же недоуменно пожала плечами. Она не понимала, что это за Элизабет такая, но чувствовала, будто знает ее.

«Возможно, я знала ее ребенком, а теперь забыла».

В голове Алисы теснилось много таких вот обрывочных воспоминаний, разрозненных фрагментов головоломки, не вписывающихся в общую картину. Обычно ее это не тревожило, потому что беспокоиться и без того было о чем, но сейчас сердце отчего-то кольнуло: словно она не должна была забывать эту девочку.

Тесак вернулся, когда Алиса жевала второй кусок хлеба, запивая его слишком горячим и очень горьким черным чаем. Волосы его были влажными, а лицо сияло.

– Ты ходил купаться? – спросила Алиса.

Он кивнул и протянул руки к огню.

– Мне хотелось умыться.

Это означало: «Я убил кое-кого большого, весь перемазался хлеставшей из добычи кровью и не хотел возвращаться с доказательствами на лице».

Алиса получила тому подтверждение, предложив Тесаку тост, на что он лишь отрицательно мотнул головой. Насколько она понимала, он уже мог съесть целого оленя. Иногда Тесак приносил ей небольшие куски мяса, чтобы поджарить их на костре, но сегодня вернулся с пустыми руками.

– Я тут думаю… – сказала Алиса.

Он вскинул на нее взгляд, ожидая продолжения.

– Я хочу найти дом, в котором мы – или по крайней мере я – сможем остаться на несколько следующих месяцев.

Тесак кивнул:

– Я тоже об этом думал. Зима будет для тебя слишком тяжелой, если спать на земле.

– Но если мы остановимся в деревне, это будет не слишком хорошо для тебя, если ты не сможешь… – Она осеклась, поскольку ей вдруг пришло в голову, что будет неделикатно сказать «контролировать себя».

Он ухмыльнулся:

– Не есть местных жителей?

– Никаких местных жителей ты не ешь, – ответила Алиса. – Хотя и способен отхватить кому-нибудь руку, если тебя обидят.

– Только если они обидят тебя, – возразил он. – Сам я стерплю любое оскорбление, но обижать тебя не позволю.

– Ладно, – торопливо сказала Алиса, пытаясь не показать, что она довольна. Нельзя поощрять насилие, так и рвущееся из него на волю. – Так ты считаешь, что способен не есть местных жителей несколько месяцев? И не запугивать их своим топором?

Тесак потер лицо, явно размышляя. Какое-то время он продолжал тщательно бриться, но едва сделалось холоднее, отпустил бороду – густую, по большей части седую, с примесью черного, в отличие от волос на голове, которые были в основном черными, с примесью седины.

– Не знаю, смогу ли провести столько времени среди людей, – сказал наконец Тесак.

Алиса вздохнула. В общем-то, именно такого ответа она и ожидала.

– Значит, ты не можешь провести в деревне несколько месяцев, а я не могу несколько месяцев провести в лесу. Что же нам делать, Тесак?

Простейшим решением было бы отпустить его на свободу, а самой осесть где-нибудь, но Алиса не пришла в восторг от этой идеи. Нет, она не беспокоилась, что Тесак не вернется к ней – он непременно вернется, как бы далеко ни убежал, – но она волновалась о его психическом состоянии после того, как он окажется предоставленным самому себе так долго. Он может совсем забыть о том, как быть человеком, если Алисы не будет рядом, чтобы напоминать ему.

«Но если для него так будет лучше, не стоит ли отпустить его? Разве это не эгоистично с твоей стороны – сохранять его как человека, когда у него дикое сердце?»

Алиса не знала, откуда взялась эта мысль, но отогнала ее сразу, едва та возникла. Может, это и эгоистично с ее стороны – хотеть, чтобы Тесак был человеком, – но она все равно не намеревалась от этого отказываться. Она любила его, а любовь не всегда терпелива, добра и жертвенна. Любовь не всегда теплое сияние нежности.

Алиса узнала, что любовь бывает цепкой и жадной. Иногда она бывает яростным пожаром, пылающим в глубине горла, жгучим комом, от которого задыхаешься и заикаешься. Порой любовь пугала ее не меньше, чем радовала.

Алиса не хотела жить без Тесака. А ей придется жить без него, если он навсегда останется волком. Если он уйдет от нее на всю зиму, то наверняка не станет лишний раз оборачиваться человеком и, возможно, вообще забудет, как это делается, к моменту возвращения к ней. Таким образом, ей придется найти решение, которое сделает их обоих счастливыми.

Наверное, это не так трудно, как победить гоблина или бледную колдунью или не дать Бармаглоту погубить всех вокруг, но тоже… нелегко.

«Та девочка. Бармаглот».

– Это как-то связано с Бармаглотом, – пробормотала Алиса.

– Что? – не понял Тесак.

– Мой сон. Мне снилась маленькая девочка по имени Элизабет. Я каким-то образом помогла ей, и это как-то связано с Бармаглотом. Только я не думаю, что это и впрямь был сон.

– А как это связано с моей жизнью зимой в деревне?

– Никак. Я просто вспомнила. Не бери в голову. – Алиса поднялась и отряхнулась. – Прямо сейчас беспокоиться не стоит. Может, решение придет само.

Тесак пожал плечами:

– Что ж, бывает. А бывает, приходится рубить, рубить и рубить, чтобы найти то, что тебе подходит.

«В этом-то и проблема, – подумала Алиса. – Рубить, рубить и рубить».

Они потушили костер, собрали вещи в заплечные мешки и отправились в путь.

За много дней, что Алиса с Тесаком шли по лесу, им навстречу почти никто не попадался, а шагали они с тех самых пор, как покинули проклятую деревню, из которой Белая королева воровала детей (но Алиса вернула их, вернула почти всех, так что ей не следовало чувствовать боль при воспоминании о том месте).

Это еще имело смысл, когда они пересекали выжженную пустошь, тянувшуюся от Города почти до той самой деревни, но с тех пор они миновали много вполне обычных на вид, вовсе не проклятых поселений. Казалось, можно было бы встретить охотников, или знахарок, собирающих целебные травы, или хотя бы резвящихся детишек, отлынивающих в лесу от работы по дому.

Но никого не было. Только Алиса и Тесак, только ветер и суетливые маленькие зверьки да неуклюжие большие. Один раз они заметили на прогалине косматого бурого медведя – огромного, вдвое больше Тесака, толстого, уже накопившего к зиме жирок. До этого Алиса видела медведя всего один раз, в Городе, и это было жалкое тощее существо, танцующее на улице по прихоти хозяина. Размер и сила лесного великана поразили и восхитили ее, но благоговение мигом исчезло, когда Алиса увидела, что Тесак смотрит на зверя и, оскалившись, рычит. Если бы она не стиснула его щеки, не повернула его голову, заставив отвести взгляд, он наверняка превратился бы в волка и кинулся на медведя. В первый раз она по-настоящему осознала: Тесак находится всего лишь на волосок от того, чтобы вообще забыть, что он – человек.

Да, это проблема. И приближение зимы – проблема. Алиса не знала, что со всеми этими проблемами делать – ну разве только ей с Тесаком посчастливится наткнуться на пустующую хижину в лесу, куда Тесак мог бы свободно приходить и уходить.

«Хотя хижина в лесу – тоже далеко не лучшее решение. Эти домишки зачастую служат тайным прибежищем ведьмам, призракам и прочим существам, которых не готовы принять ограниченные селяне».

За первой мыслью последовала вторая: «Вот и мы с Тесаком такие же отщепенцы».

Не придя ни к какому решению, Алиса постановила себе вообще пока не думать об этом. Тесак шагал рядом, его серые глаза оставались непроницаемыми. Он лишь тихо взял ее за руку и стиснул ладонь.

И Алиса решила ни о чем не беспокоиться весь остаток дня. Возможно, когда она проснется завтра утром, обнаружится, что мозг во сне сам сделал всю работу, отыскав простейшее решение для всех их проблем.

А потом пошел снег.

* * *

Поначалу казалось, что волноваться не о чем. Алиса даже с некоторым восторгом следила за кружением первых снежинок: в душе отзывались остатки детской радости, связывающей снег и Рождество. Падающие на ладонь белые хлопья казались частицами волшебного неба.

Но затем ее взрослая половина осознала, что несколько снежинок сулят появление еще многих, и скоро короткую радость полностью вытеснила нараставшая с каждой секундой тревога. Красиво парящие кристаллики превратились в бьющий в лицо, лишающий зрения белый шквал. Алиса до боли щурилась, плотно куталась в плащ и чувствовала, как идти становится все труднее и труднее, потому что снег скапливался вокруг лодыжек куда быстрее, чем она считала возможным. Снег был влажным, тяжелым, он лип к башмакам, забивался в штанины и даже ухитрился промочить носки.

Метель быстро запорошила волосы и бороду Тесака, сделав его похожим на какое-то снежное существо из северных сказок. Алиса слышала о подобных созданиях от одной из своих нянек. Существа эти ходят как люди, но на самом деле они наполовину животные и сплошь заросли белым мехом. У них огромные клыки и когти, и они яростно защищают свои горы.

Алиса и Тесак были не в горах (и на том спасибо, у них и так хватает неприятностей), но Алиса не удивилась бы, если бы путь им сейчас заступило одно из таких существ.

Через некоторое время (сколько именно минут или часов прошло, Алиса не знала, потому что пурга полностью заслонила солнце) Тесак потянул ее за руку. Она остановилась и тут же почувствовала, как снег скапливается на ее шапке и прикрытых плащом плечах.

– Что? – спросила она, и ветер, вырвав ее голос изо рта, унес его в недра бурана.

Тесак наклонился к ней, чтобы она лучше слышала:

– Пожалуй, мне стоит побежать вперед, проверить, нет ли поблизости места, где мы можем укрыться на ночь.

Говоря «побежать вперед», он, конечно, имел в виду, что побежит в волчьем обличье, потому что зверем умел передвигаться гораздо быстрее.

Алиса уставилась на него:

– Ты сумасшедший.

– Ну да, – согласился он. Без усмешки, без намека на шутку. Он просто констатировал факт.

– Я не это имела в виду! – Алиса смахнула с лица снег окоченевшими от холода (несмотря на то, что их защищали шерстяные варежки) пальцами. – Я хотела сказать, если ты побежишь вперед, то потом никогда уже не найдешь меня.

– Я всегда тебя найду, Алиса.

И снова – простая констатация факта. Конечно, он найдет ее, что бы ему ни пришлось для этого сделать, хоть бы даже разорвать себя на куски.

– Что ж, ладно. Я знаю, ты найдешь. – И она действительно знала. Верила, что он всегда вернется к ней, невзирая на обстоятельства. – Но как же твои вещи? Мне придется нести все, а значит, я потащусь еще медленнее, чем сейчас. Может, нам стоит попытаться соорудить какое-нибудь укрытие и переждать пургу?

Тесак покачал головой. Снежинки сорвались с его волос и присоединились к своим легшим на землю сестрам.

– Мы не знаем, сколько продлится метель. Слушай, я пробегу немного вперед и посмотрю, нет ли там какой деревни или строения, которое нам подошло бы, а потом сразу вернусь к тебе. Думаю, это лучше, чем блуждать бесцельно. А если я за час ничего не найду, то попробуем построить укрытие.

Такая длинная – для Тесака – речь больше чего-либо другого сказала Алисе, что он беспокоится. И все же ей не нравилась мысль о том, что им придется разделиться, пускай и ненадолго. Слишком уж легко потерять друг друга в такую бурю.

– А если с тобой что-то случится, а я не смогу найти тебя? – спросила она.

– Я вернусь к тебе, – повторил Тесак. – Несмотря ни на что.

Алисе это не нравилось, но, с другой стороны, ей не нравилась и перспектива остаться беззащитными перед этой метелью. Плотно сжав губы, она в конце концов кивнула.

– Только ты должна все время помнить одну очень важную вещь, – сказал он. – Не останавливайся, не переставай двигаться.

– В смысле – как мы сейчас?

– Я серьезно, Алиса. Если ты остановишься, холод убьет тебя. Обещай, что не остановишься, как бы ни устала.

– Обещаю, – сказала она.

Алиса уже чувствовала, как застывает тело, пока они торчат на месте и разговаривают, и понимала опасность подобного бездействия.

Тесак снял плащ, сунул его в мешок, а мешок протянул ей. Потом разделся догола, передавая ей все вещи по очереди, чтобы она убрала их. Алису колотил озноб от одного лишь его вида. Да и его зубы застучали прежде, чем он добрался до нижнего белья.

Но потом Тесак ухмыльнулся, и секунду спустя перед Алисой уже стоял волк.

– Поспеши, – сказала она. – И быстрей возвращайся.

Волк порысил по снегу, и белая пелена тут же поглотила серо-черную тень.

Алиса сбросила с левого плеча лямку своего мешка и повесила на это плечо мешок Тесака. На ходу два мешка сталкивались друг с другом, но она ничего не могла с этим поделать. Им нужны припасы, которые нес Тесак, да и одежда ему, несомненно, понадобится, когда он вернется.

Алиса и так вязла в снегу, а неудобная ноша заставляла ее двигаться еще медленнее. Ресницы и выбившиеся из-под шапки пряди волос обледенели. Каждый раз, когда она делала вдох, горло и легкие обжигал холод («Забавная мысль, да, Алиса, как это холод может обжигать?»), и она начинала кашлять так, что грудь едва не разрывалась.

Оглянувшись разок, Алиса увидела: ее следы уже занесло снегом, в мгновение ока стерев все доказательства того, что она прошла здесь.

«Не останавливайся. Продолжай двигаться. Ты обещала Тесаку».

– Возвращайся скорей, – пробормотала Алиса. А может, и не пробормотала. Может, просто вообразила, что произнесла это вслух.

Вокруг был только снег. Ничего, кроме снега – ни деревьев, ни камней, ни тропы, ни неба, ни земли, лишь снег, и холод, и еле плетущиеся ноги, уже не отрывающиеся от земли, а только волочащиеся по ней, преодолевающие от силы пару дюймов зараз, точно змеи, – только вот следов за собой Алиса не оставляла.

«Как же Тесак найдет меня, если нет следов?»

– Глупая, он придет не сзади, а спереди, – сказала себе Алиса, клацнув зубами.

Она больше не чувствовала щек. И голос звучал как будто с вершины далекой-далекой горы, а не шел из ее собственной груди.

Алиса давно проголодалась, но боялась остановиться даже на секунду, чтобы достать что-нибудь из заплечного мешка. Пальцы уже совсем не сгибались, и она сомневалась, что сумеет ухватить хоть что-то.

Ей было так холодно. Никогда ей не было так холодно, даже в замке Белой королевы. Мозг стал вялым, и тело тоже. Алиса даже не была уверена, продолжает ли хоть сколько-нибудь продвигаться. Возможно, она ходила кругами. Кто знает.

Наконец тело решило, что с него достаточно. Ноги сами собой прекратили бесконечное шарканье – и мигом оцепенели. Алиса упала лицом в снег.

Снег накрыл ее всю, укутал как одеялом, и ей стало почти тепло.

«Ты обещала Тесаку, что не станешь останавливаться».

«Но я просто хочу немного отдохнуть».

«Ты обещала».

Алиса попыталась оттолкнуться от снега, подняться на ноги, но руки лишь глубоко провалились в свежий сугроб.

«Ты должна встать. Ты должна двигаться или умрешь прямо здесь, и что тогда скажет Тесак?»

Когда она рухнула, мешки упали по разные стороны тела, лямки их скрутились и перепутались. Подняться с этим неудобным грузом не удалось бы, но и поправить мешки одеревеневшими руками не получалось. Снег засыпал голову Алисы, которая мелко и судорожно подергивалась, воображая, будто эти жалкие движения приведут к тому, что она встанет и продолжит шагать. Но если она в чем и преуспела, так это в сотворении весьма уродливого снежного ангела.

Алиса засмеялась. Она понимала, что смех этот – смех безумия, смех мертвеца, но остановиться не могла. Сейчас она умрет, погребенная под снегом. После всего, что произошло – после Кролика, и психушки, и Гусеницы, и Моржа, и Бармаглота, после всех опасностей пустоши и великанов, хотевших ее съесть, после победы над волшебниками, обладавшими такой силой и злобой, каких у нее никогда не было и быть не могло, – она умрет среди метели, в одиночестве, далеко-далеко от дома.

«Извини, Тесак», – подумала Алиса, потому что рот ее все еще смеялся; губы оставались единственной частью тела, способной шевелиться.

Чуть погодя Алисе стало казаться, что она слышит другой смех – радостный, заливистый смех играющего на улице ребенка.

«Но этого не может быть. Никакой ребенок тут бы не выжил».

И все же она заставила себя сжать губы, что не слишком помогло, поскольку смеяться-то она перестала, но зубы продолжали стучать: словно булыжники перекатывались внутри черепа. Но тот, другой смех, продолжал звучать, даже когда смех Алисы оборвался. Он даже стал ближе, чем секунду назад.

Алиса чуть приподняла голову и несколько раз моргнула. Сначала она продолжала видеть снег, летящий в лицо, жалящий глаза и заставляющий их слезиться, но постепенно сквозь пургу проступил четкий силуэт.

Это был мальчик.

Смеющийся мальчик.

Он стоял всего в нескольких шагах от нее. Сначала Алиса подумала, что на самом деле там никого нет, ведь мальчик был очень бледен и практически сливался со снегом. Его волосы, короткие, белые, выглядели такими тонкими, что больше напоминали пушок утенка, чем человеческие волосы. А кожа казалась такой прозрачной, что на подбородке явственно проступали голубоватые ве́нки.

Алиса не представляла, сколько ему может быть лет, но в школу, пожалуй, мальчик еще не ходил. Щеки пока не утратили младенческой округлости, однако тело выглядело стройным и крепким.

Снег мальчика явно не беспокоил. На плечах его белел плащ с блестящими серебряными застежками, но ветер и колючие кристаллы словно бы огибали ребенка, снежинки не оседали ни на его пушистых волосах, ни на прозрачных ушных раковинах, ни на белых-белых ресницах.

Но и это было не самым странным. Самыми странными были его глаза – розовато-красные, оттенка столь необычного, что Алиса даже решила, будто ей померещилось. Глаза эти словно парили в воздухе, отдельно от бледного лица, теряющегося на бледном же фоне.

И эти розовато-красные глаза смеялись над ней, его очень розовый рот смеялся над ней, и унизительный смех этого странного ребенка, наблюдающего, как она подыхает в снегу, подстегнул Алису, как не смогло бы подстегнуть ничто другое.

Она поднялась, встала на ноги – даже не представляя, как ей это удалось, поскольку конечностей своих она совершенно не чувствовала и не удивилась бы, обнаружив, что одна из ног осталась лежать в сугробе, – и уставилась на мальчишку.

Пока она возилась, меняя положение на вертикальное, он перестал смеяться, но теперь очень розовый рот вновь растянулся в широкой улыбке, и опять зазвенел этот заливистый мелодичный смех.

Развернувшись, мальчик отбежал от Алисы на несколько шагов и снова остановился, бросив через плечо взгляд, истолковать который можно было только как приглашение. В уголках странных глаз проступили тонкие морщинки.

Он снова побежал, и тут Алиса заметила, что его отороченные белым мехом сапожки не проваливаются в снег, как проваливались ее ноги. Мальчик будто скользил над сугробами, не оставляя следов.

«Мне лучше поторопиться, иначе я потеряю его в метели», – подумала она.

Появление мальчика придало ей сил, но мешки по-прежнему связывали руки, и она раздраженно стряхнула их.

Какая-то часть ее закричала:

«Не делай этого! Там же ваша одежда, и еда, и спички, и оружие! Там топор Тесака. Как же Тесак без своего топора? И что ты будешь есть, если не сможешь разжечь костер, не поджаришь хлеб, не вскипятишь чаю?»

Но другая часть, та, что сосредоточилась на мальчике, игнорировала предупреждение. Алиса, пошатываясь, побрела вперед так быстро, как только могла. Одеревеневшие руки и ноги не гнулись, и от этого она чувствовала себя каким-то дурацким Щелкунчиком.

Мальчик должен был откуда-то прийти, откуда-то неподалеку, из места, где есть крыша и очаг. И едва об этом подумав, Алиса уловила слабый запах дыма, а потом неподалеку мелькнуло что-то большое и черное.

Впрочем, силуэт тут же исчез, спрятанный бураном. Алиса попыталась побежать, но тело ей не позволило, оно вновь отказывало, и бледный мальчик растворился в снегу.

Алиса заскрипела зубами от разочарования. Теперь у нее не было ни мешков, ни мальчика, ни укрытия, ни Тесака. И зачем она вылезала, почему просто не осталась в снегу и не позволила пурге засыпать себя? Может, мороз сохранил бы ее и по весне она бы оттаяла и расцвела вновь, как почки на деревьях.

Смех зазвенел снова, хотя Алиса и не могла разглядеть в пурге мальчика. Она пошла на звук, не видя ничего, кроме белого снега. Смех стал единственной ниточкой, за которую можно было ухватиться.

А потом вдруг огромный черный силуэт возник вновь, поднявшись перед ней, как тот бобовый стебель из сказки о мальчике, укравшем у великана гусыню.

Алиса смахнула налипший на лицо снег, чтобы хоть что-то увидеть. Перед ней высился дом, большущий дом, стоящий посреди леса, словно чья-то гигантская рука поместила его прямо туда.

Разглядеть ничего толком не получалось – за метелью ей мерещились черные башенки, остроконечные пики, мерцающий в окнах свет. Особняк просто воплощал собой все худшие представления о доме с привидениями, и опыт говорил Алисе, что, даже если там и нет привидений, дом наверняка полон волшебства и волшебников, причем не самых доброжелательных.

Однако выбора у нее не было. Она могла войти в этот потенциально опасный дом или замерзнуть насмерть в пурге.

«Но как же Тесак отыщет меня? И если дом стоял здесь, когда волк побежал на разведку, почему он не обнаружил его и не вернулся ко мне? Это не так уж и далеко от того места, где он оставил меня».

У нее не было ответа на первый вопрос, а вот насчет второго Алису терзало довольно острое подозрение. Дома просто не было здесь, когда Тесак пробегал мимо. Его поставили сюда специально для нее.

«Наверное, – устало подумала Алиса, – это как-то связано с тем, что она волшебница (хотя и, бесспорно, весьма скверная)». Немало народу пыталось заманить ее в ловушку и причинить ей боль, а за что, она и сама не знала.

Все тело ее тряслось от холода. Ей нужно было решить – остаться снаружи под снегом или войти в дом.

Хотя выбирать-то на самом деле было не из чего.

Алиса шагнула на крыльцо. Крытая веранда тянулась вокруг всего здания, и хотя от ветра крыша не защищала, снег, по крайней мере, перестал падать на голову, и это принесло Алисе немалое облегчение.

«Возможно, я просто укроюсь здесь и не встречусь с опасностями, поджидающими внутри».

Она попыталась потопать ногами, стряхнуть наросшую на плаще снежную корку, но колени и локти не сгибались. Алиса никогда не жила в таких холодных местах, но даже она понимала, что это зловещий симптом. Нельзя оставаться на улице в такую погоду. Останешься – потеряешь одну-другую конечность.

Шаркая, Алиса пересекла крыльцо. Дверь, сделанная из какого-то тяжелого темного дерева, была огромной – вдвое выше нее (а она была довольно высокой девушкой) и примерно впятеро шире. Нелепая дверь, даже для такого огромного дома – такие хороши разве что для каких-нибудь правительственных зданий или, может, дворцов.

«Не к добру это – дверь такого размера, – подумала Алиса. – Там, внутри, медведи живут, что ли? Хотя, возможно, если я не стану спать на их кроватях и есть кашу из их тарелок, все будет в порядке. И тот мальчик живет тут, не так ли? Он привел меня сюда. Может, эти медведи вовсе и не едят людей».

Она понимала, что в размышлениях ее мало смысла, но, замерзая насмерть, трудно мыслить здраво. Алиса постучала в дверь – или, скорее, попыталась заставить свою бедную замерзшую руку это сделать, – но стук вышел слабым и жалким, как удары больного сердца.

«Так меня никогда никто не услышит. И куда же девался мальчик? Почему он не подождал меня на крыльце?»

Ладно, ничего другого не остается. Она просто попытается открыть дверь, и неважно, что обитателям дома это может показаться невежливым.

Однако сказать это оказалось легче, чем сделать. Ручка двери представляла собой вовсе не круглую шишку, а серебристую рукоять, поднимающуюся и опускающуюся. Алиса наклонилась, чтобы лучше рассмотреть ее, и увидела в ручке маленькую кнопку, которую нужно нажать. Наверное, именно с помощью этой кнопки дверь и открывалась, но Алиса не могла заставить пальцы сомкнуться на рукояти, не говоря уже о том, чтобы нажать на кнопку.

Она уставилась на свои руки. Неужели они совсем ей отказали? Неужели они окончательно, бесповоротно обморожены?

«Не паникуй, Алиса. Тебе всего лишь нужно согреться. И ты согреешься – как только попадешь внутрь. Не паникуй».

Но не паниковать становилось очень трудно, потому что, как бы сильно ей ни хотелось, руки не желали работать.

Она издала хриплый вскрик, который мог бы быть всхлипом, если бы тело ее было достаточно теплым для того, чтобы лить слезы.

«Почему я не могу… почему не могу?»

Алиса даже не чувствовала под пальцами металла. Как будто там вообще ничего не было.

«Мои руки. Я потеряла руки».

А теперь она теряла и зрение. Чернильные пятна теней расползались, застя глаза, просачиваясь в сознание, заливая все вокруг.

Мгновением позже Алиса обнаружила, что стоит на коленях, уронив голову. Ее немного тошнило, и она понятия не имела, как оказалась в таком положении.

«Наверное, я потеряла сознание», – тупо подумала она.

Дверь победила ее. Она слишком ослабла от холода и не в силах открыть ее сама, и ни одна душа внутри не услышит за завываниями ветра, что снаружи кто-то скребется.

Алиса запрокинула голову – медленно, очень медленно, потому что череп, точно неподъемная железная чушка, тянул вниз, и снова посмотрела на дверь.

Та оказалась открыта.

«Я что, колдовала?»

Она не помнила, чтобы творила волшебство, да и вообще у нее изначально это не очень хорошо получалось. Но возможно, сила ее воли совершила то, чего не сумело добиться тело.

Дверь не стояла распахнутой настежь, приветливо приглашая войти. И за дверью не было ни улыбающихся лиц, ни заботливых рук, которые помогли бы ей. И поэтому Алиса утвердилась в мысли о том, что открыла дверь магией – иначе кто-нибудь наверняка ждал бы на пороге, глядя на нее. Едва ли кто-то подошел, открыл дверь и ушел, оставив гостью на крыльце. Это не имело смысла.

И все же дверь была открыта, пускай всего лишь на долю дюйма; достаточно, чтобы Алиса, упав вперед, толкнула ее и отворила совсем.

Встать она не могла. Знала, что должна, обязана встретиться с чем-то, ожидающим ее внутри, – на горе или на радость – лицом к лицу. Но сейчас она не была способна ни на что, кроме как поползти вперед на четвереньках.

Коридор за дверью был устлан толстым мягким ковром. Алиса видела его, видела, как ее руки в варежках погружаются в ворс – цвета вина, а может быть, цвета крови, – но ничего не чувствовала. Кисти казались бесполезным грузом, оттягивающим запястья.

Оглянувшись и удостоверившись в том, что все части ее тела благополучно переместились внутрь дома, Алиса пихнула дверь ногой. Створка закрылась с почти неестественной плавностью, и хотя Алиса не слышала ничего, кроме бушующей снаружи бури, она была уверена, что петли не издали ни звука, дабы не оскорбить слух даже тишайшим скрипом.

Затворившаяся дверь отсекла почти все наружные шумы, кроме воя ветра. Алиса слышала собственное сбивчивое дыхание, шуршание ковра под своими коленями, хруст примерзших ко лбу волос.

Коридор озаряли установленные через равные промежутки стеклянные лампы, в которых мерцали свечи, но свет их скрывал больше, чем разоблачал. За тем местом, где застряла, стоя на четвереньках точно не научившийся ходить младенец, Алиса, не способная ни подняться, ни сдвинуться еще хотя бы на дюйм, разлились глубокие лужи теней.

Должно быть, она снова потеряла сознание, поскольку в следующую секунду осознала, что лежит, уткнувшись носом в ковер цвета крови. Так она пролежала, наверное, уже какое-то время, потому что лед и снег на ее лице и одежде растаяли и превратились в воду. Лоб и пальцы были мокрыми, а руки ощутимо жгло.

Нет, не просто жгло. Руки горели, пылали так яростно, что Алиса невольно вскрикнула. Рывком встав на колени, она стянула зубами варежки, уверенная, что пальцы ее в огне, но это оказалось не так. Пальцы были бледными, в каких-то красных пятнах и болели невыносимо; никогда еще Алиса не чувствовала такой боли, боли прямо под кожей. Она попыталась потереть ладони, зажать их под мышками, но, что бы ни делала, жгучая боль становилась только сильнее.

– Больно, больно, больно, – проскулила Алиса, и слезы потекли по ее щекам.

Однако чем больше пальцы горели, тем легче они сгибались и шевелились, и как только Алиса это осознала, она догадалась: боль вызвана тем, что отмороженные конечности согреваются. Впрочем, знание причины не облегчило страданий, и прошло еще какое-то время, прежде чем она смогла успокоиться.

Алиса медленно, пошатываясь, поднялась – ноги еще плоховато гнулись. Тяжелая одежда мешала, так что она сняла плащ, шапку и повесила их на крючок возле двери. Никаких других плащей или шляп там не было, как не было ни зонта в подставке для зонтиков, ни мокрых ботинок на коврике. Но в доме кто-то жил. Алиса была в этом уверена.

В животе у нее заурчало, и она вспомнила, как бросила мешки с едой в снег.

– Глупо, – пробормотала она, но ничего уже не поделаешь.

Метель похоронит припасы. Остается только надеяться, что Тесак простит ее за потерю топора.

А есть хотелось. Очень сильно хотелось есть. Алиса голодала и раньше, и, несомненно, еще будет голодать, но никакой голод не заставит ее съесть ту еду, которая может найтись в этом доме. Она видела достаточно плодов магии и слышала достаточно сказочных историй, чтобы усвоить: нет ничего глупее, чем брать еду у кого-то, кого ты не знаешь. Стоит лишь какой-нибудь крошке хлеба коснуться твоих губ, и ты окажешься взаперти навеки, или отравишься, или погрузишься в зачарованный сон.

«А потом придет Тесак и разбудит меня поцелуем».

Алиса громко рассмеялась при этой мысли. Никто не походил на сказочного принца меньше, чем ее дикий, кровожадный Тесак.

Однако, хотя и не собиралась ничего здесь есть, Алиса планировала остаться в доме, пока не утихнет пурга. Она беспокоилась за Тесака, но решила, что если он будет возвращаться тем же путем, то наверняка увидит дом и поймет, где она. Кажется, он и вправду знал, как разыскать ее, сколько бы времени они ни провели вдали друг от друга.

Возможно, дело было в его волчьем носе или в его волчьих ушах, а может, в том, что сердца их были связаны невидимыми нитями, отследить которые мог только он. Тесак не был настоящим волшебником, но в этом его умении таилась своя магия. Он немного владел предвидением, однако Алиса не знала, как часто он пользуется своим даром – или догадывается ли вообще как-то связывать странные картинки, возникающие в его голове, с предсказанием.

Алиса огляделась. Коридор был футов двенадцать-пятнадцать длиной. И в нем обнаружились три двери – по одной с каждой стороны, примерно на середине прохода, и еще одна – в дальнем конце.

«И одна из дверей непременно ведет к верной смерти», – подумала Алиса, хотя, скорее, то была не мысль, а воспоминание, навеянное слышанной где-то когда-то сказкой. Если она выберет дверь и ей не понравится то, что за ней обнаружится, – сможет ли она выйти и выбрать другую или останется в заточении?

Алиса осторожно подкралась к первой из дверей, не вполне понимая, почему пытается не шуметь – наверняка ведь, если в этом доме кто-то живет, он уже слышал, как она оплакивает свои несчастные обмороженные руки. Просто ей хотелось, прежде чем входить, хорошенько прислушаться, а инстинкт велел позаботиться о том, чтобы тот, кто может находиться за дверями, не догадался, что она рядом.

Конечно, подслушивать у дверей невежливо, а вежливость Алисе привили еще в раннем детстве. Ее мать всегда говорила, что надо «быть хорошей девочкой» и «помнить о манерах». От таких привычек очень трудно, почти невозможно избавиться, даже если отказ от них способен обезопасить тебя.

Алиса внимательно осмотрела дверь по правую руку – деревянную, выкрашенную в белый цвет, в полумраке наводящую на мысли об остром волчьем клыке. Дверь была столь же высока, как входная, хотя и не так широка. Призывно поблескивала медная ручка, только вот никакой замочной скважины не обнаружилось, и Алиса раздраженно поморщилась. Все было бы куда проще, если бы она могла заглянуть в скважину и увидеть, что ждет ее по ту сторону.

«Почему ничего никогда не бывает просто и легко?»

Это была запредельно усталая мысль человека, очень долго боровшегося и не желающего больше бороться, а желающего хотя бы пару часов в день отдыхать от опасностей, голода и трудностей.

Алиса наклонилась и осторожно приложила правое ухо к деревянной створке. За дверью было тихо. Никакого шума. Но это совсем не значило, что там безопасно. Может, там затаился человек с ножом, готовый ее зарезать, как только она войдет.

«Не будь дурочкой, Алиса, зачем кому-то поджидать тебя? Разве не проще было бы перерезать тебе горло, пока ты валялась без чувств в коридоре?»

Да, в этом прослеживалась логика, но логика работает плохо, когда ты уставшая, одинокая и – да – немного напуганная. В здании царила странная, беспокойная атмосфера, словно какое-то напряженное ожидание. Алиса не знала, чего этот дом хочет от нее.

Ей, наверное, не было бы так страшно, если бы она удосужилась потратить больше времени, чтобы научиться тому, как быть настоящей волшебницей. Алиса могла вообразить, как выпускает огонь из ладоней или превращает врага в лужу слизи, но понятия не имела, как это сделать на самом деле.

«Нет, лужа, пожалуй, это слишком, – подумала она, переходя ко второй двери. – Очень, наверное, неприятно превращать кого-то в лужу, чтобы все его мягкие внутренности и жесткие кости расплылись вязким месивом… Очень, очень неаппетитным».

То, что она волшебница, не доставляло Алисе радости, скорее приносило ей немало горя, ведь многие желали так или иначе заполучить ее силу. А она все еще не представляла, как заставить эту силу работать должным образом. В основном она творила всякие мелочи (хотя Бармаглот, конечно, не мелочь) простым желанием.

Что Алисе требовалось, так это найти учителя, который помог бы ей отыскать внутренний источник магии и подчинить его своей воле. Но все волшебники, которых она встречала до сих пор, были безумны, или порочны, или и то и другое разом и совершенно не подходили на роль наставника.

Она прижала ухо ко второй двери, на вид точь-в-точь такой же, как первая, только ручка у нее была серебряной, а не медной. Интересно, значит ли это что-нибудь, указывает ли на какие-то тайные чары или намекает на то, что может быть с той стороны? А может, ручка другая лишь потому, что медной не нашлось?

Сначала Алисе показалось, что и за этой дверью ничего нет, но потом она уловила какой-то слабый-слабый звук, шорох или шелест – такой звук раздается, когда папа листает газету за завтраком или мама расправляет нижние юбки.

Она уже много лет не думала о своих родителях вот так, просто, без горечи, и оттого даже застыла на миг, мысленно увидев себя, счастливую, улыбающуюся, намазывающую на ломтик поджаренного хлеба большущую ложку извлеченного из банки джема.

Шорох стал громче, словно приблизившись к двери, и в воображении Алисы возник гигантский мотылек с прозрачными крыльями, порхающий там, в комнате. Возможно, он вытянул сейчас свои усики и прижал их к створке, пытаясь уловить, не подслушивает ли кто-нибудь любопытный с той стороны.

Шорох прекратился.

Алиса понимала, что ей следует отступить, но продолжала напряженно вслушиваться, пытаясь определить, каков же источник этого звука.

За дверью раздалось шипение – протяжное, с присвистом, какое не издать ни крыльям мотылька, ни перевернутому газетному листу, ни накрахмаленной юбке. То был сигнал тревоги, а может, радостный вопль хищника, почуявшего добычу.

Алиса не стала ждать, кто появится из комнаты. С неистово колотящимся сердцем она бросилась к самой дальней двери.

«Я хочу стать невидимой, хочу, чтобы ты меня не заметил».

Дверь за ее спиной открылась. Она поняла это не потому, что что-то услышала, и не потому, что потянуло сквозняком. Она просто ощутила сзади чье-то присутствие, ощутила, как кто-то вглядывается в коридор голодными глазами.

Вновь раздалось шипение, и мысли Алисы бешено заскакали, толкаясь и спотыкаясь друг о друга.

«Я хочу стать невидимой, хочу, чтобы ты меня не заметил, не услышал, не почуял, не узнал, что я здесь. Ты ничего не можешь – я стала тенью, бесформенной тенью, – и тебе не поймать меня, тебе никогда не поймать меня…»

Алиса застыла у последней двери. Она могла бы открыть ее, проскользнуть внутрь, и тогда хоть что-то заслонило бы ее от выползшей в коридор твари.

«Ты не видишь меня, не слышишь меня, не чуешь меня, не знаешь, что я здесь…»

Алиса знала, что должна посмотреть. Что она не должна быть перепуганной мышкой – она, бывшая когда-то яростным, устрашающим убийцей.

«Ты заставила Гусеницу заплатить. Помнишь? Помнишь ту девушку, ту, которая без сожалений перерезала ему горло?»

Но сегодняшний сон-воспоминание – сон о маленькой девочке, на которую охотилась белая птица, – все еще цеплялся за края сознания, а вместе с ним не уходила и мысль о той маленькой девочке, которой когда-то была сама Алиса, той златовласой куколке, так мило сидевшей за столом и с таким аппетитом завтракавшей вместе с мамой и папой.

«Ты больше не та маленькая девочка, той девочки больше нет, она всего лишь воспоминание, застывшее в янтаре, а может, и того меньше. Может, ее никогда и не существовало вовсе, но сейчас ты существуешь, ты здесь – и должна спастись.

Ты должна спасти себя».

Алиса повернула голову, медленно-медленно, точно механическая игрушка, у которой кончается завод. Зубы до боли впились в нижнюю губу, дыхание застряло в груди, так что она не могла издать ни звука, даже если бы захотела.

Сначала она увидела лишь белизну – тусклое сияние, как сиял снег снаружи, как сиял бледный мальчик, чей смех привел ее сюда. В голове промелькнуло: «Это просто очень бледный человек, совсем как мальчик, ничего страшного, присмотрись, вреда от этого не будет».

Она повернулась к сияющей белизне всем телом, продолжая думать: «Ты не видишь меня, не слышишь, не чуешь, не знаешь, что я здесь», – ведь если чары еще держались, то лишь потому, что она не ослабляла хватку.

Бледное сияние оказалось рукой – рукой, страшно похожей на ту, что когда-то тянулась к ней, – на руку гоблина с длинными-длинными пальцами, которые коснулись ее волос, гоблина, который хотел поместить голову Алисы на стену, на полочку, потому что очень, очень ее любил.

Пальцы этой руки были длинными, тонкими, с очень острыми ногтями, которые вполне можно было бы назвать и когтями. Саму тощую руку покрывала отслаивающаяся, шелушащаяся кожа, шелестящая, как скомканная бумага в камине.

Рука принадлежала худому телу, прикрытому свободной серой туникой. Туника, усеянная, точно драконьей чешуей, сухими хлопьями кожи, ниспадала почти до самого пола, но не скрывала чересчур длинных ступней – ступней, не вполне человеческих, странно выгнутых, с кривыми белыми ногтями.

Эти ноги были столь отвратительны, что Алиса вздрогнула и зажмурилась, но тут же заставила себя снова открыть глаза и посмотреть твари в лицо, хотя и боялась. Боялась, что, если глаза их встретятся, существо увидит ее, несмотря на чары.

Ей и не следовало смотреть.

Голова не была человеческой – даже приблизительно. Вытянутая морда, слабо соединенные, широко распахнутые, как у змеи, челюсти, безгубый рот, из которого высовывался ищущий язык, язык странного блекло-серого цвета, какого Алиса никогда не видела в природе. А носа не было, не было совсем – только две раздувающиеся ноздри.

И глаза – слишком большие, выпученные; казалось, они способны видеть не только то, что творится впереди, но и то, что происходит по бокам (и это нечестно, ведь от этих глаз, способных видеть все вокруг, а может, и позади тоже, нельзя, невозможно ускользнуть). Глаза эти так походили на глаза рептилии, что, по идее, должны были иметь желтый или зеленый цвет, как у всех змей, которых видела Алиса, но они были розовыми, розовато-красными, как у того мальчика, который смеялся в снегу. Но тот мальчик, несомненно, был мальчиком, а это существо точно не мальчик, и не девочка, и не мужчина, и не женщина. Это вообще не человек.

Впрочем, уши твари чем-то напоминали человеческие, только были удлиненными, как и все остальное тело, и не мягкими и округлыми, похожими на ракушки, а растянувшимися почти от макушки и до изгиба нижней челюсти.

Все эти странные разрозненные части тела покрывала все та же пергаментная шелушащаяся кожа, и мозг Алисы, как ни старался, не мог осмыслить это кошмарное создание, а от вида розовых глаз ее просто трясло – она понимала, что ей нельзя шевелиться, но поделать ничего не могла.

Внезапно существо оказалось совсем рядом с ней. Алиса не поняла, как оно могло переместиться в мгновение ока, нет, быстрее, быстрее мысли о мгновении ока, и страстно желала, чтобы сердце ее стучало тише, иначе тварь могла услышать бег крови в ее венах.

Ноздри существа расширились, оно принюхивалось, делая резкие мелкие вдохи и покачивая головой вверх и вниз, влево и вправо, словно ища доказательства чужого присутствия.

«Ты не видишь меня, не слышишь, не чуешь, не знаешь, что я здесь…»

Алиса лихорадочно твердила про себя заклинание снова и снова, со страхом ощущая, как слабеют ее чары, как сила вытекает из них, как увядает ее решимость рядом с этим принюхивающимся чудовищем, которое стояло так близко, что она чувствовала запах его пергаментной кожи – запах старого мешочка с сухими травами, засунутого в сундук с ненужной одеждой, в сундук, который не открывался годами.

Алиса с радостью убила бы эту тварь, если бы у нее было хоть какое-то оружие, но оружие она уронила в снег, а как сотворить губительное заклинание, как задушить врага силой своего разума или заставить его взорваться, она не знала. Ничего-то она не знала, ничего не умела, кроме как оступаться и что есть силы пытаться выжить.

Она просто никуда не годная маленькая девочка. Правда. Всегда была такой.

Чары рассеивались, Алиса чувствовала, как обретает плоть, становится видимой; она удвоила усилия, но понимала, что ее вот-вот заметят.

Существо зашипело, будто увидев во тьме мерцание незваной гостьи – мерцание оплывающей свечи, которую необходимо задуть.

Тварь подняла жуткую руку, увенчанную страшными когтями. Может, она собиралась ударить, а может, просто дотронуться до Алисы, но той сама мысль о кошмарном прикосновении была невыносима. Нужно убегать или драться. Прятаться больше не получится.

Алиса пошарила за спиной, нащупывая дверную ручку, – ей было уже неважно, что́ там, за дверью, ведь хуже, чем стоявший перед ней монстр, быть уже не может.

«Ох, еще как может. И ты знаешь это лучше любого другого. Там могут быть такие ужасы, что ты и не представляешь».

Взгляд существа метнулся к ручке двери. Оно видело движение, даже если и не разглядело еще Алису. Руки ее были влажными («А ведь совсем недавно они были такими холодными, что ты не могла даже согнуть пальцы, а сейчас они такие потные, что ты не можешь толком ухватиться. Все-то у тебя всегда не так, Алиса».), она никак не могла повернуть ручку, но даже если бы и открыла дверь, существо ведь просто последует за ней в комнату, какая же ты дура, полная дура, Алиса.

– Алиса?

Мужской голос. Голос Тесака.

– Алиса, ты здесь?

А потом – удар. Удар кулаком в дверь. Только не во входную дверь. В одну из боковых дверей, что напротив той, из которой появилось чудовище. И голос Тесака звучал странно, вяло и сонно, как будто он не совсем проснулся. Или как будто он пьян.

Но Тесак никогда не пил. Никогда. И сонливостью он не страдал. Так что, наверное, это обман, ловушка, в которую ее заманивают, а не настоящий Тесак.

– Алиса? Алиса? Открой дверь, Алиса.

Тварь громко зашипела и… (подскочила? Прыгнула? Подлетела?) к другой двери, а Алисе удалось наконец повернуть ручку, и замешкалась она всего на секунду, ведь, может, это и обман, а может, там действительно Тесак. И если это Тесак, с ним что-то не так, и она не должна оставлять его наедине с этим шелудиво-пергаментно-змеиным монстром, клыкастым и когтистым. Но тут она вспомнила, что у Тесака есть свои клыки и когти, а вот у нее – нет.

Алиса толчком открыла дверь, ввалилась в комнату – и в последний миг полностью утратила власть над заклинанием. Существо увидело ее; увидело и издало кошмарный звук, крик, от которого Алиса в ужасе прикусила кончик языка, и рот ее наполнился кровью.

Она захлопнула за собой дверь и почувствовала, как существо ударилось о створку с той стороны, услышала, как оно нашаривает ручку, царапая дерево когтями. Алиса провела рукой по щели между дверью и косяком, поскольку в комнате, где она оказалась, было совершенно темно, так темно, что она не видела створки, вплотную к которой стояла. Но Алиса знала, что тут должна быть щеколда, в доме ее родителей на каждой двери была щеколда («Чтобы они могли хранить свои секреты, если хотели, а они, похоже, хотели, потому что она обнаружила, что слишком много дверей для нее закрыты, а ключа ей никогда не давали».), и она нащупала щеколду, и вцепилась в холодный металл, и задвинула засов, слушая вой чудовища, глотая собственную кровь и чувствуя на языке жгучий привкус страха.

Однако, несмотря на рев твари и звон крови в ушах, она все же слышала, как Тесак зовет ее:

– Алиса? Алиса? Ты там? Открой дверь, Алиса.

Она сразу вспомнила ту ночь в заброшенной хижине где-то в лесу, когда они только-только покинули Город, и как кто-то всю ночь напролет стучался в двери и окна и звал ее голосом Дор, ее мертвой подруги (подруги, которая не была на самом деле подругой, а в конце стала вообще незнамо кем – существом, искоренившим воспоминания о маленькой Дор, выбирающей из миски с фруктами лучшую ягоду), и поэтому у Алисы не могло не возникнуть подозрений касательно голоса Тесака. Слишком уж велика вероятность, что это вообще не Тесак.

Она прижала ладони к двери и почувствовала сквозь дерево пульсирующую ярость монстра, повторяющего попытки уничтожить препятствие, но дверь держалась крепко. Даже не дрогнула. Похоже, она была не пробиваема даже для обитателей дома.

Оторвавшись от створки, Алиса развернулась и открыла пошире глаза в тщетной попытке разглядеть хоть что-нибудь в непроглядной тьме комнаты. То ли здесь окон не было вовсе, то ли они были закрыты так тщательно, что внутрь не проникало ни единого лучика солнца.

«Конечно, сейчас, в пургу, о солнце говорить не приходится, но ведь хоть немного-то света снаружи есть, хотя, может, и нет, потому что я не знаю, сколько времени провела здесь, в доме, а сумерки зимой наступают рано».

Нужно сотворить какой-нибудь свет. Иногда у нее получалось, если хорошенько сосредоточиться, хотя источник магии внутри нее временами как будто перемещался, словно пытаясь спрятаться от хозяйки.

Алиса вытянула вперед руку ладонью вверх, чувствуя себя довольно глупо. Когда бы она ни использовала магию в прошлом, волшебство, казалось, выходило само, без каких-то сознательных усилий, отвечая на текущую потребность Алисы. А если она пыталась сотворить что-то специально, то всегда смущалась, ощущая себя неуклюжим жалким клоуном на сцене под взглядами недовольной публики.

«Мне нужен свет», – подумала она.

На миг над ладонью мелькнуло слабое зарево, словно пролетел светлячок – но и только.

– Так не пойдет, – пробормотала Алиса.

Голос ее эхом разнесся по помещению и вернулся к ней: «Так не пойдет, так не пойдет, так не пойдет». Где бы она ни оказалась, пространство определенно было очень большим, и Алисе сразу пришел на ум бальный зал, а может, огромная столовая с высоченными потолками.

А еще ей показалось, будто она снова услышала бумажный шорох – и Алиса оцепенела, ведь единственное, что могло быть хуже свирепствующего снаружи чудовища, это такое же чудовище, только поджидающее в темноте.

Эхо ее голоса наконец стихло.

«А куда деваются эти голоса, когда они исчезают? Покидают комнату сквозь щели в полу и продолжают жить где-нибудь или вечно ищут другие потерянные голоса и место, где все они могут говорить в согласии друг с другом?»

Алиса, закаменев, напряженно вслушивалась, ощущая при этом во рту липкость собственной крови.

Но шорохов больше не было, как не было и ощущения того, что кто-то тут рядом дышит или передвигается. Наверное, шелест ей просто почудился. Страх вызвал в воображении притаившегося врага.

«Нет, дело не только в страхе. Ты знаешь, что этот дом полон врагов. Ты знала это, когда пошла за тем невозможным мальчиком сквозь пургу, но у тебя не было выбора, потому что иначе ты умерла бы в снегу».

– Свет, мне нужен свет, – пробормотала Алиса, и, хотя говорила она едва слышно, неугомонное эхо вновь подхватило и разнесло ее слова.

«Свет, мне нужен свет, мне нужен свет, нужен свет, свет».

Что-то зашелестело, и на этот раз Алиса была уверена: она слышала звук. Это не ее воображение.

«Одно из этих существ здесь, со мной».

Ей нужен был свет, нужен больше, чем когда-либо, и она страшно жалела о том, что у нее нет свечи и спичек, как у обычного человека, и что теперь ей нужно каким-то образом лезть внутрь себя и извлекать оттуда огонь, используя непонятную силу, которой она толком не владеет.

«Жизнь она такая, какая есть, а не такая, какой тебе хочется, Алиса. Тебе нужно увидеть, что тут шуршит, поэтому СОТВОРИ СВЕТ!»

И тут же над ее ладонью завис огонек, то нарастающий, то убывающий, словно луна, но тем не менее – огонек! Алиса отбросила все свои страхи и тревоги, сосредоточившись только на этом маленьком мерцающем шарике, и подняла руку повыше, чтобы осмотреться.

Если в этой комнате и было чудовище, оно пока не собиралось нападать на нее, как то, снаружи. Однако Алисе хотелось знать, где именно притаился монстр, – на тот случай, если он передумает.

Ощущение, что она находится в огромной пустой комнате, оказалось верным. Помещение представляло собой длинный прямоугольник протяженностью футов в пятьдесят, а Алиса стояла у его короткой стены.

В тот момент, когда она увидела сбоку еще три двери, она невольно подумала: «Больше дверей, больше вариантов, больше шансов столкнуться с тем, с чем мне не хочется сталкиваться, или упасть в яму, или быть съеденной монстром. Почему все места, в которые я попадаю, должны быть загадкой, которую я не желаю отгадывать?»

Посветив вокруг, она увидела лишь мраморный пол, покрытый толстым слоем пыли. Ни окон, ни мебели и, что гораздо важнее, никаких обитателей. Однако бумажный шелест не стихал, а масштабы помещения не позволяли определить, откуда он исходит. Что, если она просто слышит монстра снаружи, переставшего наконец реветь? Что, если он стоит у двери, отдуваясь и шурша, прикидывая, как до нее добраться?

«Нет, это тут, внутри», – решила Алиса и тут же сообразила, где здесь то единственное место, откуда может идти шум. И как только она поняла это, парящий над ее рукой огонек бешено замерцал, словно отразив ее ужас.

«Просто посмотри, – велела она себе. – Лучше уж знать наверняка».

И она направила огонек вверх, и тот поплыл медленно, почти лениво, точно воздушный шарик, упущенный зазевавшимся малышом.

Алиса ожидала увидеть одно из этих шелудивых существ сидящим под потолком на каком-нибудь выступе, подобно хищной птице, или висящим вниз головой, цепляясь ногами, как летучая мышь.

Чего она не ожидала увидеть, так это яйца.

Она назвала увиденное яйцами не потому, что эти предметы были похожи на яйца, но потому, что это слово лучше всего выражало их предназначение.

Их было несколько десятков – прикрепленных к потолку длинным шнуром, только шнур этот не был шнуром, он был чем-то живым, розовым, пульсирующим, и потолок был не потолком, а невообразимым полем плоти, пронизанной сосудами, по которым текла кровь.

Яйца слабо покачивались: множество жутких, полупрозрачных, покрытых густой слизью колыбелей. Под слоем слизи Алиса различила странные бледные фигуры. Они шевелились, и каждый раз, когда одна из них перемещалась, раздавался шелест сминаемой бумаги.

«Нет, это вовсе не яйца, это больше похоже на коконы, на куколок бабочки», – подумала Алиса, понимая, что название совершенно не важно, и все же мозг упорно цеплялся за него, чтобы не дать ей закричать, закричать, закричать, ведь тот монстр в коридоре оказался не один, тут растет целое поколение таких же, и дом каким-то образом питает их.

«Мне нужно выбраться отсюда. Буря, пурга, метель – плевать, мне нужно выбраться».

Но единственный известный ей выход находился у нее за спиной, и его преграждало чудовище.

Возможно, Тесак тоже был где-то в доме (хотя в этом Алиса и не была уверена, совсем не уверена, и все же ей следовало убедиться), и, если так, его нужно найти, потому что не может же она бросить его в этом доме монстров.

«Что бы ты ни собралась делать, тебе нужно обзавестись оружием получше, чем простое желание, поскольку твоя магия – не совсем то, чем можно похвастаться. Если бы Чеширский увидел тебя сейчас, он бы долго смеялся».

Она не знала, почему вдруг подумала о Чеширском, о котором даже не вспоминала с тех пор, как в последний раз слышала его раздражающий голос, – а это было довольно давно. Возможно, это как-то связано с тем сном, который она увидела утром (сном, который сейчас казался таким далеким, что, возможно, его и не было вовсе). А может, дело в том, что всякий раз, когда она оказывалась в опасности, он каким-то образом узнавал об этом и являлся с советами, хотя насколько эти советы были полезны – еще вопрос.

«Нет у меня ни Чеширского, ни Тесака, ни короны Красной королевы. Есть только я, я сама, и я не собираюсь умирать здесь».

Это соображение немного успокоило ее, настроив на размышления о том, как поступить дальше. Непосредственная опасность ей пока не грозила – ни от покачивающихся яиц, ни от существа по ту сторону двери, которое, очевидно, не могло прорваться сюда.

Алисе нужно было выбраться и попытаться вернуться в комнату с голосом Тесака (да, с голосом, поскольку она сомневалась, что там и впрямь был Тесак, хотя всякий звук, бесспорно, неотделим от того, кто (или что) его издает, и голос наверняка не способен парить в воздухе сам по себе, без всякого тела).

Она двинулась через комнату, поднимая башмаками клубы пыли, лежащей таким толстым слоем, что даже подковки на каблуках не звенели, и это было, в общем-то, неплохо, ведь Алиса все-таки опасалась, как бы существа под потолком не очнулись в какой-то момент и не выскочили из своих оболочек.

Конечно, когда она доберется до той стороны, перед ней возникнет проблема дверей, а это – проблема немалая, поскольку очевидно, что выбор неправильной двери в этом доме непременно приведет к верной смерти.

«Да, двери могут вести к верной смерти, но ты уже не раз спасалась от верной смерти прежде, так что шансы твои, вероятно, все-таки выше, чем у обычного человека».

Это была утешительная мысль, придавшая Алисе сил. Да, раньше у нее получалось выжить. И получится снова.

На полпути к дверям она чихнула.

Просто в комнате кружилось слишком много пыли. Нос Алисы подергивался, как у нервного кролика, она пыталась сдержаться, но в определенный момент уже не могла больше терпеть.

Вырвавшийся из нее чих – этот безумно, комично громкий А-А-А-АП-ЧХИ – согнул ее пополам, как клоуна в интермедии, нюхающего цветок. Если бы она смотрела со стороны, то наверняка засмеялась бы и захлопала вместе с прочими зрителями, но она была не зрителем, она была частью представления и понимала: этот ее чих – худшее, что могло случиться в данный момент.

Алиса, склонившись над собственными коленями, застыла, боясь даже дышать громко. Она приглушила яркость своего огонька, прикрыла шарик ладонью и видела теперь лишь слабое мерцание, просачивающееся между пальцами.

Шорох наверху усилился: существа в яйцах беспокойно заворочались. Производимый ими шум напоминал хлопанье множества крохотных крылышек, и звук этот стремительно достиг крещендо.

А потом, так же внезапно, как и начался, оборвался.

Алиса ждала, потому что это могла быть уловка, ловушка, в которую ее заманивали ложным ощущением безопасности. Но шум почти совсем затих, и над головой лишь изредка раздавался короткий шорох: так спящий ворочается в кровати.

Алиса выдвинула вперед одну ногу, очень осторожно, морщась от легкого, почти неразличимого скрипа башмака – но для нее этот скрип звучал громче взрыва.

«Пытаясь соблюдать тишину, ты лишь шумишь еще больше. Просто иди, как шла раньше».

Алиса заставила себя выпрямиться и зашагать дальше. «Прямо, решительно, но осторожно, да, я очень, очень осторожна». Двери приближались, или она приближалась к дверям. Порой так трудно определиться, а Алиса успела узнать, что не все таково, каким кажется. Может, она вовсе и не идет к дверям, а марширует на месте, пока комната сжимается.

«Нет, это ты идешь, а не двери, не позволяй своему разуму дурачить тебя».

Она почти пришла. Осталось еще шагов тридцать.

Сердце стучало так сильно, что даже болело, и ей хотелось охнуть, но Алиса боялась шума, поэтому плотно сжала губы, чтобы с них не сорвалось ни звука.

«Не шуми, мышонок, не шуми, чтобы кошка тебя не услышала, не увидела, не почуяла, не набросилась».

Однажды Тесак сказал ей, что нельзя вести себя как мышь и нельзя никому позволять превращать себя в мышь, но трудно ведь все время быть отважной и беспощадной Алисой. Иногда той Алисе, которой сделали больно, хотелось свернуться калачиком и спрятаться, а не драться.

Нелегко постоянно быть храброй и, кроме того, размышляла Алиса, совершенно нормально не быть такой. Важно лишь продолжать делать все от тебя зависящее.

А еще трудно не думать о существах, покачивающихся наверху в своих колыбелях, трудно не представлять, как одно из них вырывается из своей темницы и прыгает на пол – успевая как раз вовремя, чтобы не дать ей выйти из комнаты.

«Еще двадцать шагов. Всего ничего. Ты и оглянуться не успеешь, как выберешься отсюда в целости и сохранности».

Алисе послышался влажный хруст, как будто чьи-то зубы рвут плоть, и она споткнулась.

«Ничего страшного, никаких звуков, это все твое воображение, просто выйди из этой комнаты, потому что если монстр собирается свалиться с потолка, то тебе лучше быть снаружи, чем внутри».

Алиса ускорила шаг, уже не думая ни о шуме, который могла производить, ни о внимании, которое могла привлечь. Может, новорожденная шелудивая тварь и собирается падать на пол, а может, нет, в любом случае Алиса не желает об этом знать. Нет, нет, Алису это не заботит, ведь она не собирается находиться здесь, когда это случится.

«Меньше десяти шагов. Теперь выбери дверь, выбери наобум, потому что времени прислушиваться и остерегаться нет».

Тяжелая капля плюхнулась на пол прямо перед ней, и Алиса замерла, размышляя, не стоит ли сделать огонек поярче и рассмотреть лужицу повнимательнее, но решила, что не стоит. Эта капля, чем бы она ни была («Амниотическая жидкость, это амниотическая жидкость, околоплодные воды – что-то вылезает из яйца и издаст сейчас свой первый крик…»), могла означать лишь Нечто Скверное, так что Алиса должна уйти, не должна останавливаться, не должна смотреть, не должна делать ничего, кроме как продолжать двигаться.

«Еще пять шагов, ты почти на месте».

Вытянув руку, Алиса направилась к средней двери. Сверху упало еще несколько капель. Они разбивались об пол с густым влажным звуком, не имеющим ничего общего со звуком капанья воды, но Алиса уже уходила. Она собиралась покинуть комнату прежде, чем родится чудовище.

Ее правая рука стиснула дверную ручку, левая подняла повыше огонек, и, хотя она понимала, что так ее легче будет обнаружить, Алису это уже не волновало. Она не хотела оставаться в темноте наедине с монстром.

Дверь не открылась.

Алиса дернула ручку дважды, вверх и вниз, вверх и вниз.

Наверху опять захрустело, и раздался тонкий пронзительный крик.

«Не паникуй. Попробуй другую дверь».

Теперь с потолка полило всерьез. Звук наводил на мысли о водопаде, о сильнейшем ливне, но Алиса по-прежнему не хотела оглядываться, не хотела направлять огонек на рождающегося монстра, продолжая надеяться, что на свет решил появиться только один из них, а не все разом.

Она метнулась к правой двери, осознав – еще до того, как коснулась ручки, – что и эта дверь не откроется, ведь эта комната – ловушка, смыкающаяся вокруг нее. Но она должна была попробовать. Должна была выяснить наверняка.

Тонкий крик набирал силу, превращаясь во что-то вроде триумфального воя, и Алисе показалось – хотя она и не была уверена из-за шума крови в ушах, – будто вой подхватили другие твари, разбуженные новорожденным собратом.

«Я окажусь заперта в комнате со всеми этими чудовищами», – подумала Алиса, рванувшись к левой двери, которая тоже, конечно, была заперта, потому что Алиса все делала неправильно, буквально все, с того самого момента, как увидела в снегу бледного мальчишку со странными глазами. Ей следовало просто остаться там и замерзнуть. Замерзнуть наверняка лучше, чем быть разорванной в клочья свежевылупившейся стаей голодных монстров.

Резко развернувшись, она прижалась спиной к стене, потому что так враги смогут напасть на нее только с трех сторон, а не со всех четырех разом. Маленький шарик света взмыл к потолку, поскольку сейчас Алисе показалось разумным увидеть наконец, во что она вляпалась.

Оказалось, лишь одно из чудовищных существ действительно разорвало свой кокон. Оттуда и падали на пыльный пол капли густой слизи. Остальные твари, плохо различимые за «скорлупой», пока только ворочались в своих люльках-яйцах.

Когда Алисин огонек приблизился к потолку, существо, прорвавшее кокон, оглушительно завизжало. Одно его крыло уже почти высвободилось, голова торчала снаружи, но остальное тело по-прежнему утопало в вязкой жиже.

«Я еще могу успеть, – подумала Алиса. – Ему не так-то легко выбраться. У меня есть время разобраться, как справиться с этой дверью».

Сейчас было бы очень кстати вдруг проявить настоящую силу, заставить дверь слететь с петель или вызвать огненный шквал, который спалил бы всех тварей прежде, чем они вылупятся.

Да, это было бы очень кстати, только вот Алиса понятия не имела, как это делается, а в напуганном состоянии вообще ничего не могла. Она бы с радостью воспользовалась оружием, но тут не было ничего подходящего, вообще ничего, даже какой-нибудь сломанной ножки стола. Алиса находилась в огромной пустой комнате и выйти из нее могла только в коридор, где поджидал первый монстр.

«Думай, Алиса, думай, думай. Никто не придет, чтобы спасти тебя».

Она вспомнила, как впервые по-настоящему ощутила свою магию – когда надела корону Красной королевы и спасла всех потерянных детей. Сила тогда наполнила ее до краев, сила так и пылала в ней, и, хотя Алиса отказалась от короны, она была уверена, что способна снова найти заветную магию и что та расцветет в ней с простотой и неотвратимостью восхода солнца.

Да, в тот момент ей казалось, что так и будет.

Но как только восторг победы над Белой королевой угас, Алиса не смогла отыскать в себе эту искру. Ее магия, съежившись, обернулась мелкой полузабытой безделушкой – и не потому, что сила Алисы была мала. Просто она не знала, как ею пользоваться.

«Помнишь, как ты убила Белую королеву? Ты взмахнула рукой, и голова ее отлетела».

«Но это сделала не я, это Красная королева».

В этом-то и проблема. Алиса не была уверена, что в тот момент, опьяненная силой, именно она сотворила заклинание.

«Я думаю, ты должна попробовать. Я правда думаю, что ты должна».

Конечно, должна, поскольку существо, наполовину вылезшее из своей тюрьмы, а наполовину еще сидящее в ней, определенно осознавало присутствие Алисы, ведь оно смотрело прямо на нее и визжало так, что болели уши, и визг этот проникал прямо в кровь, отравляя ее, и мозг опухал от дикого крика, распирая череп.

Алиса заткнула пальцами уши, пытаясь отгородиться от страшного воя, который был только половиной проблемы. Оглушительный крик не давал думать, и Алиса поняла, что таким образом монстр усмиряет свою жертву. Он будет продолжать визжать, чтобы она оставалась на месте и ждала, пока ее сожрут, а не делала что-нибудь утомительное – не побежала бы, например, заставляя себя преследовать.

«Думай, думай! Ты не какая-нибудь там обычная Алиса. Ты – Алиса, одолевшая Бармаглота; Алиса, убившая Гусеницу».

Но думать действительно было трудно, так же трудно, как сотворить заклинание – или хотя бы загадать желание.

«Я хочу, чтобы этот шум прекратился!»

Существо умолкло, но только лишь на мгновение. Кажется, оно даже икнуло – что ж, можно себе представить его замешательство. Но потом визг возобновился, сделавшись еще громче и ужаснее прежнего.

«Я ХОЧУ, чтобы это ШУМ ПРЕКРАТИЛСЯ!»

И шум прекратился.

Мгновенно, точно задули свечу.

Алиса вскинула взгляд.

Ее маленький шарик света продолжал гореть несмотря на то, что Алиса отвлеклась на другое. Прекрасно, это очень хороший признак. Выходит, ее магия поддерживала огонек без сознательного ведома хозяйки.

Теперь, когда существо перестало кричать, Алиса почувствовала себя намного спокойнее. Свет озарял сконфуженную морду («Способны ли монстры конфузиться? Что ж, этот, определенно, способен».), на которой беззвучно открывался и закрывался рот. Чудище было точно таким же, как то, с которым Алиса столкнулась за дверью, за исключением того, что родилось оно пару мгновений назад и было еще скользким от слизи, да и выглядело как-то моложе, не став, впрочем, при этом менее ужасающим.

Алиса рассмеялась, хотя это был вовсе не тот веселый звенящий смех мальчика под снегом. Это был смех могильщика. Того, кто стоит очень близко к смерти. Алиса заставила монстра замолчать, но теперь чувствовала себя выжатой как лимон, наверное, потому, что и без того страшно устала, умирала с голоду и чуть не заледенела в буране. А ведь если бы не это вот все, она, вероятно, могла бы найти в себе силы, чтобы превратить чудовище в кузнечика или в пушистого котенка или даже заставить весь дом исчезнуть. Но сил у нее не было, совсем не было, и лучше, конечно, просто уйти, пока тварь еще не вылезла до конца из своего кокона.

Тут на пыльный пол снова шлепнулось что-то густое и влажное, и Алиса заметила еще одно лопнувшее яйцо. Скоро очередной новорожденный высунет голову и тоже закричит, и Алисе все придется начинать сначала, как заблудившемуся скитальцу, не способному найти центр лабиринта.

Все, никаких больше мыслей об оружии для защиты от монстров. Думать нужно только о двери.

Ей не хотелось отворачиваться от вылупляющихся чудовищ – это казалось чрезвычайно глупым, ведь даже Алиса знала, что никогда не следует подставлять хищнику свой затылок, поэтому она принялась шарить рукой за спиной в поисках дверной ручки – опять-таки не обычной шишки, а прямого рычажка, как на передней двери.

Алиса надавила на ручку, смутно надеясь на успех, но ничего не произошло. Если эта дверь хоть чем-то похожа на ту, через которую она вошла сюда, то где-то с той стороны должен быть запор. И все, что нужно Алисе, – это отыскать способ открыть этот засов со своей стороны.

«Ты наверняка можешь это сделать, даже если устала, и неуверенна, и не представляешь как. Наверняка ты способна отодвинуть щеколду силой разума или еще как-нибудь».

Сверху опять закапало. Значит, голова второго существа уже почти снаружи. Скоро тварь завизжит. Скоро Алиса не будет способна ни на что, кроме как сжимать руками голову и ждать, когда чудовища придут за ней.

Первый монстр выпростал из кокона второе крыло и дико захлопал обоими, продолжая открывать рот, но все так же не издавая ни звука. Казалось, что все его тело вот-вот выскользнет из яйца, но, похоже, ноги существа основательно увязли в слизи.

«Откройся, дверь. Откройся, замок».

Раздался какой-то слабый, почти жалобный звук – как будто шевельнулась старая ржавая задвижка, но если она и сдвинулась, то разве что на волосок.

«Алиса, разве ты не хочешь жить? Не хочешь снова увидеть Тесака?»

Странно это, однако, – упрекать себя, тем паче тоном, жутко похожим на тон недовольной тобой, раздраженной матери.

«Не думай о маме! Не думай ни о чем постороннем! Ты должна выбраться из этой комнаты! Ты должна спастись!»

Да, она должна спастись. Должна спасти себя. Спасти себя, как уже делала прежде, как спасла Тесака и всех жителей Старого города, когда превратила Бармаглота в бабочку.

Наверху раздалось зловещее хлюпанье – похоже, новорожденный монстр все-таки выбрался наконец из яйца. Алиса не хотела смотреть – чтобы не увидеть летящую на нее смерть.

Она повернулась к двери, и огонек под потолком погас. Она осталась наедине со звуками, с шуршанием и чмоканьем чудовищ, выползающих из своих тюрем, с хлопаньем крыльев, разгоняющих застоявшийся воздух.

Алиса прижала ладони к шероховатой створке.

«Они идут за мной.

Они идут.

Я не хочу умирать.

ОТКРОЙСЯ, ЗАМОК!»

Щеколда с резким звуком отодвинулась. В тот же миг порыв ветра взъерошил волосы на затылке Алисы. Она нажала на ручку, и дверь распахнулась.

Алиса почти упала в проем, но сумела захлопнуть за собой створку и задвинуть засов, а затем услышала, как существо врезалось всем телом в то место, где всего секунду назад она стояла. Раздалось слабое разочарованное шипение – видимо, это был единственный звук, который тварь могла издавать теперь, после того как Алиса задушила ее крик.

Алиса, задыхаясь и истекая по́том, привалилась к двери, уперлась в нее лбом. «Ох, Алиса, когда же ты научишься не ждать до последнего? Когда научишься правильно пользоваться своей магией?»

Задавать этот последний вопрос себе было, конечно, глупо, ведь единственный известный ей волшебник, признавшийся в том, что он волшебник, и готовый учить ее, жил в увитом розами домике далеко-далеко отсюда. Она сбежала от него, как сбежала от всего в Городе, как в Старом, так и в Новом. Сбежала, потому что хотела жить не связанной тенями и болью – и того же хотела для Тесака.

«Но ты не сбежала от теней и боли. Ты просто нашла новые. Лучше, пожалуй, вообще не пытаться сбежать, а просто смириться с тем, что они будут всегда, но помнить: хорошее тоже случается, пускай ты и не всегда его замечаешь».

«Однако сейчас тебе нужно выбраться из этого проклятого дома, даже если это и означает, что придется опять выйти в ту кошмарную метель».

Существо ударилось о створку так, что петли задребезжали. Алиса попятилась, глядя на дверь как на коробку с каким-то ужасным, нежеланным подарком, который может вывалиться – нет, вырваться – в любой момент.

Но дверь держалась – как и та, другая, через которую она вошла в бальный зал. Тут Алиса заметила, что помещение, в котором она оказалась, освещают такие же тусклые мерцающие лампы, как и в коридоре у входа, и медленно повернулась посмотреть, какие ужасы припасены для нее здесь.

Она стояла в своего рода прихожей, очень тесной, с низким потолком. Позади нее была дверь в зал, по обе стороны которой тлели лампы. А впереди… еще одна дверь.

Алиса тут же потянулась к ручке – и застыла, качая головой. Ее рука упала, а кисть сжалась в кулак.

«Нет, – подумала Алиса. – ДОСТАТОЧНО с меня дверей, и ДОСТАТОЧНО игр, и ДОСТАТОЧНО страхов. Я не собираюсь исполнять роль игрушки ни какого-нибудь монстра, ни кого-то еще, и вообще никого, кто может наблюдать и посмеиваться, пока я тут сражаюсь.

ДВЕРЬ, ОТКРОЙСЯ!»

И дверь открылась, словно распахнутая сильным порывом ветра, а Алиса ощутила, как откуда-то из глубин ее существа вырвалось нечто и покинуло ее.

«Что ж, по крайней мере, ты знаешь: ты способна на что-то, если разозлишься. Хотя не думаю, что это надежный способ вести дела».

Кипящий гнев толкнул ее вперед. Сейчас Алиса готова была отразить любое нападение – или атаковать первой.

Но впереди не обнаружилось ничего, кроме лестницы.

Алиса почувствовала опустошение, почувствовала, как ярость ее уходит куда-то на задний план. Но мысль, которая пришла ей в голову минуту назад, – мысль о том, что кто-то наблюдает за ней, бродящей по дому, наблюдает и, возможно, чинит препятствия, – переросла в твердую уверенность. Конечно, все это кто-то подстроил. Как всегда.

А кто может такое подстроить? Только волшебник.

Где-то в доме Алису поджидает волшебник.

Лестница тянулась вверх, изгибаясь, как полоска на палочке-леденце, и Алиса, проследив за ней взглядом, подумала, что дом должен быть куда выше, чем она решила сначала, поскольку ступени уходили в какую-то просто невообразимую даль.

«А может, это просто очередной фокус, иллюзия, которая заставит тебя считать, будто ты взбираешься, и взбираешься, и взбираешься – пока ты не утомишься настолько, что уже не сможешь драться».

И едва она так подумала, лестница замерцала, заколебалась, как бывает, когда смотришь на что-то далекое в сильную жару, когда в воздухе висит зыбкое марево, – а мигом позже иллюзия развеялась сама собой, и перед Алисой предстала лестница, по-прежнему изогнутая, как полоска на мятном леденце, но ведущая всего лишь на следующий этаж, к длинной лестничной площадке.

«И на этот раз тебе даже не потребовалось злиться, чтобы увидеть правду, Алиса. Твоя магия здесь, ты просто ей не мешай, не борись с ней все время».

Может, в этом-то все и дело, размышляла Алиса, поднимаясь по винтовой лестнице. Может, ее магия сопротивлялась, потому что Алиса давила, искала ее, пыталась извлечь наружу только тогда, когда она этого хотела?

«Да, ты как инженер, пытающийся укротить реку с помощью плотины или направить воду только туда, куда ему хочется. Вода всегда пробьется сквозь щели и найдет свой собственный путь».

Теперь Алиса поняла: несмотря на все, что ее магия сделала для нее, она всегда сражалась с ней, всегда стремилась обуздать волшебство, загнать туда, где его можно контролировать. Не делала она этого лишь тогда, когда носила корону Красной королевы, и потому впоследствии было так просто решить, что легкость, с которой текла тогда ее сила, была вызвана внешними факторами.

«Ты боялась быть волшебницей, Алиса. В глубине души, там, где никто не видит – даже Тесак, который видит все и везде, – ты боялась».

Да, она боялась своей силы, боялась быть чем-то, что другие всегда называли порочным и неправильным. Неважно, что те, кто так считал – и ее учил тому же, – были убоги сердцем и разумом, что эти люди отослали ее прочь, когда она стала доставлять им неудобства. То был ее первый урок, касающийся магии, а то, что ты узнаешь первым, остается с тобой навсегда, хочешь ты того или нет.

Второй урок состоял в том, что люди, не обладающие ее силой, очень хотят эту силу заполучить и способны на все, чтобы добыть желаемое.

Этот урок тоже оставил свой след в ее душе.

И поэтому, даже почувствовав свободно текущее чудо собственной магии, Алиса снова закрыла его, заперла за надежной дверью, чтобы уберечь свое волшебство – и себя.

Пока она размышляла обо всем этом, ноги сами несли ее на следующий этаж, а рука скользила по перилам, которые (рассеянно отметила Алиса), казалось, пульсировали под пальцами, точно вена, по которой течет кровь этого дома.

Остановившись на лестничной площадке, она ощутила ту же пульсацию под ногами и посмотрела вниз, почти ожидая увидеть качающиеся доски. Но половицы лежали тихо и смирно.

«Очередная иллюзия. Они только кажутся неподвижными, но ты-то знаешь. Ты чувствуешь».

Алиса осторожно шагнула вперед, опасаясь, что сквозь доски могут просунуться и схватить ее за щиколотки чьи-то руки. Когда она шла, возникало неприятное ощущение засасывания, как будто подошвы ее башмаков погружались гораздо глубже, чем казалось на первый взгляд.

«Проблема, знаешь ли, не в монстрах. Проблема в самом доме. Этот дом живой, он следит и ждет, пробует и оценивает. Он пытается напугать, обмануть тебя. Но с какой целью?»

Лестничная площадка была Г-образной – она начиналась от верха лестницы, огибала левую стену и заканчивалась на следующем углу. В стенах, примыкающих к площадке, гладких и белых, не было ни окон, ни дверей – по крайней мере, видимых человеческим глазом.

«И тем не менее здесь есть двери. Двери, которые я чувствую, хотя и не вижу. Двери, которые дом пытается от меня скрыть».

За огромными стеклянными окнами в двух других стенах по-прежнему ярилась метель.

«Это мне напоминают, – подумала Алиса, мрачно скривившись, – что выбор у меня невелик: бороться либо с домом, либо с пургой».

Она свернула за угол лестничной площадки, проигнорировав возникшее ощущение, что в стене есть отверстия. Эти двери не для Алисы. Ей неинтересно играть с домом в его игры, ну или в игры того, кто этим домом управляет. Сейчас она думала лишь о том, что надо найти сердце дома – или его мозг.

«Иногда это одно и то же, когда сердце руководит мозгом, а не наоборот. Ты и сама слишком часто страдаешь этим».

На середине второй половины площадки Алиса остановилась и прижала руки к стене – ничем не примечательной, гладкой, белой стене.

«Смотреть тут не на что, – подумала она, – но по ту сторону все равно что-то есть».

Она надавила на стену, и кончики ее пальцев засветились – ровный прямоугольник преграды скользнул в сторону, словно откачнувшись на хорошо смазанных петлях. На миг Алиса почувствовала удовлетворение оттого, что волшебство вышло легко и естественно и никакие трюки ее не обманули.

Но когда глаза ее привыкли к полумраку за дверью, она пожалела о том, что нашла этот проем. Лучше бы она вообще о нем не знала.

Ноги сами собой поднесли Алису ближе. В этой комнате пол никого обманывать не собирался. Никаких досок: поверхность внизу была мягкой, розовой, пульсирующей, точно такой же, как потолок в бальном зале, который, кстати, находился прямо внизу. Комната была такой же длинной и широкой, хотя высотой сильно уступала залу.

Алисе не хотелось оставаться здесь. Ей хотелось убежать, но бежать было некуда, кроме как обратно под снег, и теперь она ясно видела, как аккуратно все было подстроено – ей ни за что бы не удалось миновать ловушку.

В комнате были люди, много мужчин, женщин и даже – сердце Алисы сжалось – детей. Все они лежали в коконах, коконах из какой-то прозрачной пленки, наполненных желеобразной субстанцией. Каждый кокон мягко пульсировал. От каждого к полу тянулось что-то вроде шнура – или вены? – и Алиса догадалась, что эти люди питают яйца монстров, которые висят внизу.

Сначала она собиралась ринуться туда, чтобы попытаться как-нибудь вскрыть коконы и спасти несчастных. Но когда Алиса упала на колени возле первого кокона и пригляделась, то увидела, что этот способ извлечения из людей энергии совсем не похож на тот, что изобрела Белая королева, выкачивавшая силы из живых детей. Тут не было никаких магических уз, которые Алиса могла бы разорвать.

Человек в коконе уже частично разложился, из дыры живота торчали изъеденные остатки внутренних органов. У него не было ни глаз, ни языка, а кожа под нижней челюстью начала отслаиваться, и обнажилась белая кость.

Алиса, передернувшись, отвернулась. Она ничего не могла сделать. Никакого доблестного спасения уже не требовалось. Эти люди мертвы, давно мертвы, а их законсервированная плоть питает созревающих чудовищ.

«Но зачем это все?»

Алиса поднялась, озирая помещение.

«Неужели дом выращивает монстров, чтобы натравить их потом на мир?»

Позади нее зазвенел смех – тонкий, визгливый и радостный. Алиса резко обернулась и увидела стоящего на пороге мальчишку с белыми волосами и странными глазами, сверкающими в тусклом заснеженном свете, просачивающемся в окна.

– Это ты сделал? – жгучий гнев клокотал под кожей Алисы.

– Тебе не понравились мои создания, волшебница? Разве не чудное будет зрелище, когда мои прекрасные детишки разлетятся по всему миру?

– Детишки, – повторила Алиса с отвращением, словно произнесла какую-то непристойность. – Эти твари внизу – твои дети?

Да, она могла представить их в полете. Вообразить, как они, точно саранча, стаей пикируют на каждое попадающееся на их пути поселение, мало-помалу уничтожая человечество, пока на земле не останется никого, кроме этих кошмарных, триумфально вопящих монстров, которых не должно существовать вовсе.

Мальчик вновь рассмеялся, и смех его был подобен визгу его монстров – пронзительный, резкий, он ножом вонзился в уши, и в мозг, и в сердце Алисы, так что она пошатнулась и стиснула обеими руками голову.

«На самом деле это вовсе не маленький мальчик. Это всего лишь принятый им облик. Он тоже какое-то чудовище».

– Да, они мои дети, и как все хорошие родители, я хочу дать их жизни самый лучший старт. Видишь ли, они очень быстро взрослеют. Мой первенец – думаю, ты встретила его внизу, в коридоре, – слишком быстро потерял свою силу. Сейчас он подобен старику, древнему, сгорбленному, и не может больше летать. А родился он всего лишь месяц назад. Нет, меня это не устраивает. Как мои прекрасные дети смогут завоевать мир, если будут умирать так рано?

Алиса пыталась думать, но смех мальчишки продолжал звенеть в ее ушах. Мальчик подходил к сути дела, к причине, по которой ее привели сюда, и она понимала, что должна собраться, уничтожить его, убежать. Но всепроникающий чуждый смех не смолкал, наполняя голову звоном кошмарных колоколов.

А мальчик заливисто расхохотался опять, новый смех присоединился к эху старого, и Алисе показалось, что глаза ее разбухают, вспучиваются, вылезают из черепа.

«Этот шум не дает мне думать, прекрати его, пусть будет тихо, тихо, ТИХО».

Волна тишины накрыла пространство, утопив смех. В голове Алисы прояснилось, распирающая череп боль отступила. Однако не потому, что мальчик перестал веселиться.

Просто она оттолкнула его силу, воспротивилась ей, помешала ей влиять на себя. Алиса отняла руки от головы и выпрямилась, наслаждаясь ощущением пустоты.

Мальчик смеялся, но его смех никуда не летел, не проникал в нее, застывал у самых ушей, раздражая, но не изнуряя.

«Но я все еще не понимаю, как остановила его. Все-таки должен быть другой способ творить магию, получше».

Мальчик заговорил снова, явно наслаждаясь возможностью растолковать свой план и объяснить, как Алиса попалась в его ловушку:

– …И тогда я понял, что мне нужна волшебная сила, чтобы поддержать их, и кровь волшебника, чтобы их накормить.

– Ну конечно, – устало вздохнула Алиса, но мальчик, кажется, не услышал.

– И едва я почувствовал твое приближение, я понял, что мне делать. Сотворить бурю очень просто, а еще проще – заманить дурочку в мои сети.

Он ухмыльнулся, потому что под «дурочкой» подразумевал, конечно, ее. Но Алиса не была глупой. Просто она устала и замерзла. Нужда любого способна заставить действовать глупо, но не делает человека дураком навсегда.

Вечно одно и то же. Одна и та же история, одна и та же потребность. Тот, у кого нет силы, жаждет ее получить. Тот, у кого есть сила, желает большего. Если ты волшебник, как Алиса, твоя магия подобна горящей свече, притягивающей к тебе зложелателей. Значит, Алисе нужно научиться не только правильно пользоваться своей силой, но и скрывать ее свет от других.

Она вздохнула.

«Ох, как много вещей, которым нужно учиться. Но сейчас учиться нет времени. Сейчас время действовать».

Мальчик продолжал говорить. Похоже, он никогда не уставал слушать собственный голос.

– …Хотел заполучить того полуволка, который бегает за тобой, но он улизнул от меня прежде, чем я поставил сюда этот дом.

– Значит, раньше дом тут не стоял? – спросила Алиса.

Что ж, она это подозревала.

– Конечно, нет, – ответил мальчик. – Я переношу его, куда захочу. Как-никак, он часть меня.

«Часть него. Да, дом живой, как я и чувствовала».

– И Тесака тут нет? Это не его голос звучал там, внизу?

– Я думал, что тебя можно им обмануть, – жестоко ухмыльнулся мальчик.

Он напоминал другого мальчишку, героя одной книги, которую она читала когда-то, – вечно юного, не заботившегося ни о ком другом, пока сам он оставался доволен жизнью. Алисе не нравилась эта книга.

– Нет, – продолжил мальчишка, – у меня нет твоего ручного волка, но это лишь вопрос времени, не так ли? Он вернется за тобой. Я слышал ваши отчаянные признания и обещания – там, в снегу.

– Да. Он вернется за мной. Но важнее всего то, что теперь я знаю: его тут нет.

– Почему? – Мальчишка ухмыльнулся. – Тебя радует, что твоя любовь не попалась в мои сети?

– Нет. Меня радует, что он не попадется в мои.

Она не думала, что и как собирается сделать, – просто вскинула руку с мыслью: «Сломайся».

Стена раскололась пополам; края половин стали скручиваться, точно бумажные.

Мальчик закричал и хлопнул себя ладонью по лицу. Пальцы его тут же окрасились кровью. Левую щеку рассекал глубокий порез, тянущийся от мочки уха до крыла носа.

Алиса не стала ждать, когда враг нанесет ответный удар. Она просто подняла другую руку и направила ее на вторую стену, снова подумав: «Сломайся». И эта стена тоже разошлась – как и правая щека мальчишки. Потолок зловеще затрещал. Сверху посыпалась штукатурка.

«Не жди, Алиса. Не жди, когда он направит на тебя свою силу. Сломайся. Сломайся. Сломайся. Пусть все, из чего состоит этот дом, сломается, разрушится, раскрошится, истечет кровью, погибнет».

Дом глухо застонал, пол, рассеченный новой трещиной, зашатался под ногами Алисы, и мальчик закричал, завизжал пронзительно, как монстры, которых он создал, но Алису это не беспокоило – она стала неуязвимой для его фокусов.

«Сломайся», – подумала она, и мальчик вновь заорал, но этот крик был криком боли. Он запустил белые-белые пальцы в белые-белые волосы, и Алиса увидела, как кровь бежит по его белому-белому лицу, настоящим водопадом (кровепадом?) низвергаясь на белые-белые одежды.

Уронив руки, мальчик стиснул красные-красные окровавленные кулаки. Его искаженное лицо сулило отмщение, но Алиса не собиралась предоставлять ему возможность отомстить.

«ЛОМАЙСЯ ЖЕ!» – подумала она и выбросила руки вперед, мысленно вытолкнув наружу всю свою магию.

Мальчишка упал на колени и разинул рот, из которого не вылетало ни звука. Его красные глаза, полные ненависти и страха, сверлили Алису.

А потом красных глаз не стало. Они взорвались, выплеснувшись из глазниц.

Рот распахнулся шире, еще шире, и еще, так широко, как не бывает, не может быть на самом деле, и нижняя челюсть отвалилась от черепа, разорвав, как бумагу, кожу.

Смявшийся нос провалился в остатки лица, уши сморщились и усохли луковой шелухой. Щиколотки и запястья мальчишки рассекли глубокие кровавые трещины, ступни и кисти отделились от тела, а раны поползли дальше, по рукам и ногам к туловищу.

Алиса смотрела, не в силах отвести взгляд, объятая ужасом – поскольку, хоть мальчик и был ужасен, то, что совершила она, было еще ужаснее. Куда хуже того, что она вообще могла себе представить.

Дом пошатнулся, и лишь теперь она осознала, что разрушает здание, по-прежнему находясь внутри него.

«Ох, Алиса», – только и подумала она. И побежала.

Существа в яйцах завопили, завизжали все разом, и этот кошмарный звук, пронзивший пол, все равно что поставил Алисе подножку. Чудовищ было слишком много, а она слишком устала, ломая мальчишку, который думал, что может сломать ее.

Спотыкаясь, она брела к двери, к лестнице, мимо людей, кормивших своей плотью монстров, мимо останков мальчика, считавшего себя таким умным и коварным. Брела, зажимая ладонями уши в надежде отгородиться от криков, но это не помогало.

«Мне не выбраться из дома до того, как он рухнет», – подумала Алиса, когда дом накренился. Повсюду вокруг трещали и ломались стены, на голову с потолка сыпались обломки. Окна на фасаде здания лопнули, усыпав пол стеклами. Ветер и снег ворвались в дом.

Холод ненадолго вернул ясность рассудку.

«Незачем пытаться выбраться из этого лабиринта, да и времени все равно нет».

Одна из досок под ногой Алисы раскололась. Скоро обрушится вся площадка.

Вой тварей достиг апогея.

«Нет, времени нет».

Алиса бросилась к окну.

«Не думай о том, что собираешься сделать».

Она бежала, стараясь не размышлять о том, что может произойти с человеческим телом, которое ударится о землю, упав с большой высоты.

«Я сломаю ноги. Я сломаю руки (или разобьюсь насмерть). Но я точно погибну, если останусь в доме. Тяжесть рухнувших стен раздавит меня».

Алиса слышала за спиной треск, стук падающих обломков, но не оглядывалась. Не отрывая глаз от разбитого окна, она побежала быстрее, чтобы не успеть передумать.

Оттолкнувшись от половиц левой ногой, Алиса прыгнула, кое-как подобрав руки, чтобы не задеть раму. Зазубренный осколок скользнул по ее правой щеке, и она успела еще подумать, останется ли на лице шрам, отметина в пару к той, что уродовала левую щеку.

«Даже если останется, это мой шрам. Я его заслужила. Я же спаслась».

Алиса вылетела из дома через разбитое окно. На один дивный миг ей показалось, что она парит, подхваченная ветром.

Но полет сменился падением. Алиса падала, падала, падала ужасно быстро, не видя ничего, кроме бескрайней белизны, потому что пурга не унималась и снег все еще валил стеной. Она попыталась развернуться в воздухе, чтобы приземлиться хотя бы на бок, а не на ноги, но среди этого бурана совершенно утратила представление о том, где верх, где низ.

Однако падение завершилось раньше, чем можно было бы ожидать, потому что всего секунду спустя Алиса рухнула в сугроб, на фут погрузившись в мягкие влажные хлопья. У нее перехватило дыхание, она замолотила руками, пытаясь найти опору, и наконец сумела перекатиться, сесть и стряхнуть снег с лица.

«В данном случае снег – это хорошо, хотя плащ и остался в обреченном доме», – подумала Алиса, и тут вдруг метель резко прекратилась. Тучи унеслись так быстро, будто их кто-то преследовал, и в небесах тускло забрезжило бледное солнце.

Позади раздался ужасный грохот, и Алиса, обернувшись, увидела, как проседает дом, проваливаясь внутрь себя, как рушатся верхние этажи, продавливая нижние. Пару минут спустя здание выглядело так, словно на него наступил великан.

Алиса попыталась встать, но все время теряла равновесие – и вдруг поняла: это потому, что снег под ее ногами стремительно тает. Она заковыляла вперед в поисках твердой почвы, а вода меж тем уже завихрялась вокруг ее лодыжек, пропитывая штанины и просачиваясь в башмаки.

От воды спасения не было (и носки уже промокли насквозь), так что Алиса остановилась, понадежней расставив увязающие в грязи ноги, и позволила потокам обтекать себя. Какая-то часть талого снега, конечно, уходила в землю, но воды было все-таки слишком много.

Краем глаза Алиса что-то заметила и повернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как мимо проплывают брошенные ею мешки. Наклонившись, она выудила их из «реки». Вся лежавшая внутри провизия, несомненно, погибла безвозвратно, но остальные вещи спокойно высохнут.

«И я не потеряла топор Тесака. Это – самое важное».

Из развалин ужасного дома раздался слабый крик. Алиса с опаской покосилась на руины.

«Нет, выжить там ничто не могло».

Белая рука с неестественно длинными когтистыми пальцами выползла из-под обломков.

«Нет, – мысленно охнула Алиса. – Пусть все сгорит. Уцелеть не должен никто».

Залитый водой дом вспыхнул мгновенно, несмотря на сырость, и превратился в костер столь жаркий, что Алиса даже попятилась, боясь опалить лицо.

Пальцы белой руки скрючились и исчезли в пламени.

Огромный вонючий клуб черного дыма взмыл в небо.

Рядом появился косматый серый волк. Миг – и этот волк стал Тесаком. Он посмотрел на горящий дом, потом на Алису:

– Это ты сделала?

– Да.

Тесак наклонил к плечу голову, одарив ее вопрошающе-лукавым собачьим взглядом:

– Ну и глупо. Ты могла бы укрыться там от пурги. Хотя, пожалуй, запалить гигантский костер – совсем не плохая идея, если ты уж очень замерзла.

Алиса рассмеялась и вдруг обнаружила, что уже рыдает, уткнувшись в плечо Тесака, а он похлопывает ее по спине, как ребенка.

– Все в порядке. Я вернулся. Я же говорил тебе, что вернусь.

– Да. – Алиса утерла слезы. – И я счастлива, что ты вернулся. Но я счастлива и потому, что ты мне не понадобился. Я спаслась сама.

– Ты всегда спасалась сама, Алиса. Не знаю, отчего ты этому удивляешься.

Но она удивлялась, хотя, вероятно, и не должна была. В конце концов, она выколола Кролику глаз. Она сбежала от него, не сломалась, когда все думали, что она сломлена.

– Ты прав, – ответила Алиса. – И я не знаю.

– Что ж, расскажешь мне об этом доме по пути. Я нашел для тебя хорошее место, где ты сможешь перезимовать. Это недалеко, – сказал Тесак.

И это действительно было недалеко, хотя дорога и заняла немало времени из-за того, что земля, размокнув, превратилась в вязкую грязь, идти по которой было трудновато.

– Но почему тебя не было так долго? – спросила Алиса.

– Пурга сбила меня с толку, – признался Тесак. – Я пробежал мимо. Потом решил вернуться к тебе и нашел это место.

Они добрались до поляны с маленьким уютным каменным домиком. В ярких ящиках на окнах цвели последние летние цветы, а сбоку Алиса заметила опустевший к зиме огород.

Передняя дверь открылась прежде, чем они подошли к ней. На пороге стояла стройная зеленоглазая женщина. Ее возраст Алиса определить не смогла, потому что, хотя ее длинные волосы и серебрились, лицо оставалось юным. Однако Алиса твердо знала, что эта женщина – волшебница, такая же, как сама Алиса.

При этом она не почувствовала того цепенящего страха, который всегда ощущала в присутствии других волшебников. В незнакомой женщине не было никакой хищной жадности. Только тепло, приветствующее гостью.

– Ну, я молодец, отлично справился, а? – сказал Тесак, когда женщина улыбнулась им и протянула руки навстречу Алисе.

– Да.

Алиса вложила ладони в ладони женщины. Их силы соприкоснулись. Свет узнал свет.

«Да, это очень хорошее место, чтобы перезимовать и научиться тому, чего я не знаю, – когда я зову свою магию, она должна меня слышать и слушаться».

– Ты отлично справился, Тесак, – сказала Алиса и подумала: «И я тоже».

Впервые в Городе

Алиса спала, но Тесак бодрствовал.

Слабое зимнее солнце, просочившись в окно, превратило желтизну ее волос в золотую канитель. Так, по крайней мере, подумал глядящий на девушку Тесак. Он протянул руку и дотронулся до этих волос, мягких, как у младенца, гладких и уже достаточно отросших, чтобы касаться скул.

Щека со шрамом тонула в подушке. Кожа на ее лице и шее была золотисто-коричневой после стольких месяцев, проведенных под ветрами и солнцем, но ниже плеч тело оставалось белым как молоко. Рука Тесака скользнула по волосам Алисы, по плечу, по тонкой, но сильной руке, огладила бедро, живот, проползла между грудей и добралась до яремной ямки. Там рука остановилась на миг, ловя пульсацию крови, чувствуя жизнь и тепло Алисы. Нет, саму Алису.

Она была для него чудом, и он знал, что слишком редко говорит ей об этом. Он никогда не думал, что сможет еще когда-нибудь стать кем-то другим, кроме окровавленного клинка, – после смерти Хэтти, превратившей его из Николаса в Тесака. Но Алиса вновь сделала его человеком. Алиса любила его, даже когда он этого не заслуживал.

«Мне следовало быть рядом с ней в том ужасном доме», – подумал он.

Трудно было не думать так, хотя он и знал, что Алиса справилась – разве не уничтожила она того проклятого мальчишку своими руками? Разве не сожгла здание, набитое монстрами? Но Тесак все еще считал, что он всегда должен быть рядом, чтобы заслонить Алису собой и уберечь от беды.

Он понимал: это потому, что когда-то давно он не смог уберечь свою жену и дочь. Когда он думал о том времени, о том, что случилось тогда, и о том, что он сделал потом, все внутри него начинало кружиться и корчиться, мозг наполнялся кровью и тенями, в глазах мутилось, терялись все ощущения – кроме тяжести топора в руке. И он рубил, рубил, рубил плоть и кости, крушащиеся под его яростью.

Алиса была единственной, кто пробился сквозь царящий внутри него хаос. Единственной, кто заставил его почувствовать, что он еще может быть хорошим – не просто безумным Тесаком, но Николасом, скрывающимся где-то глубоко-глубоко внутри.

Не то чтобы он был таким уж хорошим человеком, когда звался Николасом.

«Нет, не был. А кем я был? Мальчишкой, который петушится и думает, что никогда не может проиграть – до тех пор, пока не теряет все».

– Но я больше не тот мальчишка, – сказал Тесак. – Я знаю.

– Что ты знаешь, Тес? – спросила Алиса.

Глаза ее все еще оставались закрытыми, голос звучал глухо и невнятно.

«Не думай больше о тех днях. Впереди – лучшие дни, дни с Алисой».

Рука его переползла с пульсирующей ямки на шее Алисы к выпуклости груди и задержалась там. Тесак наклонился к сонным губам, чтобы поймать дыхание девушки.

– Я знаю, что люблю тебя, – сказал он. – Даже когда я дикий зверь, волк, рыскающий по лесам, ты моя единственная звезда, которая приводит меня домой.

Глаза ее открылись – нежные, зовущие.

– Тесак. Да.

Ненадолго Алиса отогнала его тени. Через некоторое время она снова заснула, только теперь в его объятиях, прижимаясь к нему всем телом, кожа к коже, убеждая, что это не сон.

Тесак не спал. Он смотрел в потолок, рассеченный на квадраты деревянными балками, слушая, как ведьма из лесного домика, давшая им приют, перебирает и связывает пучки сушеных трав в соседней комнате.

Он знал, что она делает, поскольку слышал шорох нити о стебли, точно так же, как слышал цоканье скачущей по дереву белки и скрежет медвежьих когтей по земле в полумиле от них. Он был уже не тем человеком, каким был до того, как Белая королева («Дженни, это была Дженни – твоя дочь, твой единственный ребенок, превратившийся в чудовище, потому что ты не заботился о ней, как должен отец, потому что был слишком занят, потому что полагал себя Большим Человеком в Городе».) превратила его в волка, волка, который должен был являться на ее зов, но она не может его больше позвать, потому что Алиса снесла ей голову.

Теперь он иногда человек, а иногда волк, и даже когда он человек, трудно избавиться от волка полностью. Какая-то его часть всегда ускользает по ночам и бегает до тех пор, пока все ужасные вещи, которые он совершил, не превращаются в ничто.

Тесак знал, что должен забыть о тех ужасных вещах, отпустить глупого мальчишку, которым он был, позволить ему превратиться с призрака. Но, возможно, это тоже была глупая мысль – полагать, что ты можешь забыть свое прошлое, словно багаж на вокзале.

«Я не могу забыть. Может, и не должен. Может, я этого не заслуживаю.

Но счастья достойны все, не так ли? Даже я.

Но, возможно, счастье не означает освобождения от ответственности. Возможно, счастье не предполагает разрешения забыть.

Там тоже были хорошие времена. Ну или времена, которые могли сойти за хорошие в том вонючем гадюшнике.

Когда ты был Николасом, ты собирался стать величайшим бойцом в Старом городе».

* * *

– Ну и куда ты намылился, негодный мальчишка? – спросила Бесс.

Нет, не просто спросила; выкрикнула так хрипло и визгливо, что вздрогнувший Николас захлопнул за собой дверь, ничего не ответив. Все равно это был пустой вопрос – Бесс знала, куда, с кем и зачем он идет, но, если бы он сам произнес это, она уцепилась бы за его слова, сделав их поводом для очередного скандала, а он сейчас был не в том настроении.

Все равно скоро он выиграет столько денег, что сможет покинуть дом старой ведьмы. «Еще несколько боев, и все», – пообещал он себе, хотя, вообще-то, еще пообещал пару новых шикарных кожаных башмаков, а то вот уже три года ходит в этих, облупившихся, с протертой подошвой и порванными шнурками.

Он пробежал пальцами по сияющим серебром пуговицам нового жилета, пытаясь не чувствовать вины за его покупку. Что тут плохого, если ему хочется выглядеть нарядным, а не оборванцем? Когда он явился домой в обновке, Бесс чуть уши ему не сожгла, так орала о том, что кормит его, проглота, столько лет, а он, вместо того чтобы возместить ей расходы, корчит из себя павлина.

«Павлина, – с презрением думал он, пробираясь по лабиринту улиц и переулков к бойцовскому клубу. – Я не павлин. Павлины – это те богатеи, пижоны из Нового города, с каретами, тросточками и намасленными зализанными волосами. Я не павлин».

Он шел, кивая на приветствия многочисленных соседей, лавочников и шлюх, шулеров и бандитов, обитателей его квартала, которых он знал как свои пять пальцев. Он вырос здесь, на этих улицах, среди этих людей, и как они, был отребьем, грязью, пятнающей Старый город.

«Был грязью, и всегда буду грязью, и горжусь этим».

Никогда Николасу не стать кем-то другим, да он к этому и не стремился. Ему только хотелось быть свободным, а деньги означали свободу – свободу иметь собственную крышу над головой, чтобы приходить и уходить когда пожелаешь. Свободу покупать, что хочешь и когда хочешь.

А он хотел – новую одежду, и неразбавленный виски, и стейк на столе каждый вечер, настоящий стейк, а не жалкие ошметки из самой дешевой мясной лавки.

Чтобы попасть в бойцовский клуб, ему пришлось перейти на «красные улицы». В этом районе Старого города каждым дюймом заправлял тот или иной главарь, и они сражались друг с другом за первенство. Некоторые кварталы переходили из рук в руки по два-три раза в день, с зависимости от превратностей «войны» или появления третьей стороны, решившей воспользоваться неразберихой.

Обитатели «красных улиц» сидели тише воды ниже травы и безропотно платили десятину тому, кто был у власти на текущий момент. Под тем или другим боссом жизнь текла не лучше и не хуже, а вариант переселения даже не рассматривался. Те, кто управлял Новым городом, никогда бы не позволили мусору Старого пачкать их мостовые, а пространства в Старом городе, заключенном, как в тюрьму, в сияющее серебристое кольцо Нового, было не так уж и много. Кроме того, что толку перебираться с одной улицы на другую? Там тоже заправляют бандиты, а что другие, так то без разницы.

Николасу было все равно, где ходить, по «красным улицам» или нет. Он уже завоевал репутацию отличного бойца, и мало кто осмелился бы заступить ему дорогу, а он ясно дал понять, что не собирается продаваться ни одной банде. Оказаться под пятой какого-нибудь головореза – нет, совсем не так он представлял себе свободу.

Бойцовский клуб располагался в подвале борделя. Кому-то (только не жителям Старого города, конечно), возможно, это место могло бы показаться странным для клуба – тому, кто не знал, что больше половины зданий на «красных улицах» являлись публичными домами. Вид полуодетых женщин с алыми улыбающимися губами и жесткими взглядами был столь обычен, что Николас почти не обращал на них внимания.

Он торопливо спустился по каменным ступеням к деревянной двери, дважды постучал, и грубый голос за дверью рявкнул:

– Чего надо?

– Это Николас, – ответил он.

Дверь распахнулась. Пайк, швейцар-вышибала, крякнул, впуская Николаса, и проворчал:

– Босс хочет тебя видеть.

Николас замедлил шаг. Немного. Обычно, когда босс, некто Дага-Дэн, здоровяк с изувеченным ухом и тремя отсутствующими зубами, хотел тебя видеть, это не означало – для тебя – ничего хорошего.

Дагу-Дэна звали так не потому, что он очень любил холодное оружие (как можно было бы предположить с учетом такого прозвища), но потому, что кулаками на ринге он работал особенным образом. Он бил ими так резко, что его противникам казалось, будто их беспрестанно пыряют ножами. Было также общеизвестно, что Дэн охотно пускает эти кулаки в ход, вызывая к себе кого-то из мальчиков. «Мальчиками» Дэн называл всех, даже дряхлых старикашек, не способных больше драться и околачивающихся в клубе, играя в криббидж[1].

Но Николас вроде как не совершал никаких проступков и не помнил за собой никаких провинностей. Проступки и провинности бывали разные – ты мог плохо драться (плохой бой приносит меньше денег), или отказаться от боя без четкого согласия Даги-Дэна, или прикарманить себе долю Даги (тот брал процент с выигрыша, потому что организовывал бои), или… ну и тому подобное.

В общем, если ты приносил Дэну меньше денег, чем он рассчитывал на тебе заработать, случайно или намеренно, тебя вызывали к нему и доходчиво объясняли, почему в будущем тебе следует решительно пересмотреть свои действия.

Однако никаких таких грехов за душой Николаса не было, поэтому он просто кивнул Пайку и, почти что не волнуясь, проследовал в клуб.

Пайк сидел перед самым входом, в чем-то вроде прихожей. Здесь не было ничего, кроме деревянного табурета, на который мог взгромоздиться вышибала, да крючка для его пальто и шляпы. В прихожей всегда клубился дым, потому что Пайк беспрестанно курил, сворачивая следующую папироску еще до того, как та, что свисала с его губы, догорала.

Сразу за постом Пайка, за вечно открытой дверью располагалось основное пространство клуба. Тут размещалось три ринга для тренировочных боев, всегда занятые бойцами и зачастую окруженные наименее амбициозными из них, делающими ставки на своих фаворитов. Через равные промежутки торчали мешки с песком, специально установленные для тех, кто хотел поразмяться, пока ринги заняты. Повсюду стоял резкий запах застарелого пота, крови и пива – большинство бойцов пили пиво между боями, поскольку чистота воды оставляла желать лучшего. Остальную часть помещения занимали столики, за которыми сидели престарелые бойцы, проводящие время за играми, не требующими применения кулаков.

«Я никогда не стану одним из них, – подумал Николас. – Когда я закончу драться, я займусь чем-нибудь другим, но ни за что не сделаюсь старикашкой, цепляющимся за последние лучшие дни своей жизни».

Несколько бойцов окликнули проходившего мимо Николаса, и он тоже весело поприветствовал их, ничем не выдав своего (весьма незначительного) беспокойства, ворочающегося где-то внизу живота. Все ребята занимались своими делами: колотили мешки или боролись на тренировочных рингах.

Однако львиная доля тренировок проходила вне клуба, поскольку единственное – и лучшее – качество, в котором нуждается любой боец, это способность оставаться на ринге как можно дольше. На арене нет никаких правил, за исключением одного: если один из дерущихся сбил противника с ног и противник остается лежать больше тридцати секунд, то тот, кто его ударил, объявляется победителем. Так что большинство бойцов тренировали выносливость – например, совершали многомильные пробежки по Старому городу, развивая таким образом легкие, а значит, и увеличивая свои шансы оставаться на ринге достаточно долго, чтобы нанести решающий удар.

Николас и сам бегал с утра пораньше, нарезая круг за кругом, в те предрассветные часы, когда все преступники уже легли спать, а порядочные люди еще не встали, чтобы, например, разложить по прилавкам фрукты или разнести молоко. Подметки его старых башмаков глухо стучали о мостовую, когда он бежал по улицам, которые знал вдоль и поперек, проносился мимо одних и тех же домов трижды, четырежды, а порой и пять раз, пока ноги не начинали пылать огнем, а грудь не грозила вот-вот взорваться. Затем он возвращался в свою маленькую спальню в доме Бесс. Сжимал кулаки, упирался костяшками и пальцами ног в пол – и отжимался сколько мог: либо до полного изнеможения, либо до тех пор, пока Бесс не звала его завтракать.

Кабинет Дэна находился в дальнем конце зала. Снаружи днем и ночью торчал мордоворот Гарп, под массивной тушей которого трещал и прогибался любой стул. В Гарпе было добрых шесть с половиной футов – более крупного мужчины Николас в жизни не видел. Однако во всем мощном теле охранника, от острых скул до ссаженных кулаков, не было ни капли жира, ни намека на мягкость. Конечно, Гарпа никто не назвал бы самым сметливым парнем Старого города, но он отличался непоколебимой преданностью Дэну и неизменной горячей готовностью покарать любого провинившегося.

Гарп кивнул Николасу:

– Дэн хочет тебя видеть.

Николас невозмутимо кивнул в ответ, демонстрируя столь ледяное безразличие, что даже странно, почему лицо его не подернулось инеем. Гарп поднял громадный кулак и разок стукнул в дверь.

– Войдите, – раздался из кабинета голос Дэна.

Николас толкнул створку. Только в этот момент он решился признаться самому себе, что сердце его стучит гораздо быстрее, чем ему бы хотелось. Нет, не то чтобы он боялся Дэна. Скорее его терзала неопределенность, а еще в душе зарождалось возмущение тем, что его, возможно, ложно обвинили в каком-то грехе.

– Ты хотел меня видеть?

– Садись, мальчик. – Дэн указал на деревянный стул, предназначенный для посетителей.

Стол в кабинете отсутствовал. Стол, как однажды сказал босс Николасу, только мешает, когда приходится «поработать». Зато в углу приткнулся большой сейф, в котором Дэн хранил наличность, конторские книги и иногда, по слухам, заначки опиума.

Николас не сомневался, что Дэн не торгует опиумом постоянно – он просто любитель, время от времени пользующийся подворачивающимися возможностями. Управляющему бойцовским клубом требуется разрешение кого-то из главарей посерьезнее, чтобы ворочать крупными партиями, а Николас не думал, что Дэну охота, чтобы им кто-то понукал. Дэн из тех, кто любит понукать сам.

Кроме сейфа, в комнате стояло большое кресло, в котором, размышляя о состоянии своих дел, сиживал Дэн. И это была не какая-то там простая твердая деревяшка вроде гостевого стула. То было роскошное мягкое кресло, обитое красным, расшитым золотыми нитями бархатом. Такому креслу место где-нибудь в гостиной аристократа – а может, в салоне борделя.

Между прочим, если призадуматься, то, пожалуй, это кресло переехало сюда именно оттуда.

Стены кабинета были оклеены извещениями о боях – в основном о боях самого Даги-Дэна, хотя если какому-то бойцу Дэн симпатизировал особо, то заметка и о нем могла попасть на эти священные стены.

Сам Дэн был не слишком высок – ростом он не дотягивал до Николаса, который в свои семнадцать уже перевалил за шесть футов и все еще продолжал расти. Однако такие выдающиеся личности всегда кажутся крупнее, чем они есть. Поджарое, как у гончей, тело Даги-Дэна выглядело тугим переплетением накрученных на кости мышц. Бо́льшую часть своих огненно-рыжих волос он уже утратил, а взгляд его голубых глаз был тверже алмаза, хотя в данный момент глаза эти туманила задумчивость.

Николас сел на деревянный стул, поставленный прямо напротив кресла Дэна. Сел с затаенным облегчением. Если бы Дэн намеревался допросить или избить его, стул стоял бы в самом центре комнаты – так человека легче запугать. Желая захватить кого-то врасплох, заставить понервничать, погадать, когда и куда последует удар, Дэн любил ходить вокруг провинившегося бойца. А раз стул передвинули, значит, Дэн собирался только поговорить с Николасом, хотя сам Николас все еще понятия не имел, на какую тему.

Он ждал. Что бы ни творилось в его душе, Николас еще с раннего детства понял: показывать свои эмоции не стоит. Чем больше люди узнают о тебе, тем больше выгоды они хотят из этого извлечь. Нелегко было научиться сохранять бесстрастное, ни к чему не обязывающее выражение лица, изображая разве что легкую заинтересованность. Он никогда бы не показал, что зол, грустен или испуган – особенно испуган, ведь один лишь намек на запах крови привлек бы всех хищников в округе.

Дэн откинулся на спинку кресла, закинул ногу на ногу – ну просто король в часы досуга. Николас сидел непринужденно, не горбясь, не ерзая, ни в коей мере не проявляя неуважения – в общем, заботясь о том, чтобы Дэн увидел, что его совершенно не тревожит их встреча.

– Ты мне нравишься, мальчик, – резко сказал Дэн.

– Спасибо, – ответил Николас.

Он удивился, потому что Дэн вроде как никогда его особо не замечал, а если и обращался к нему, то со своим обычным «Неплохо, мальчик», которым награждал каждого бойца, который не проиграл боя.

– Я наблюдал за тобой. Ты не теряешь голову, делаешь свою работу и делаешь ее хорошо. – Взгляд Дэна остановился на сверкающих серебряных пуговицах жилета Николаса. – Есть у тебя некоторая слабость к показному блеску, но все мы не без недостатков. И эта слабость получше многих других. Ты не пьешь больше, чем следует, не шатаешься с красными от курева глазами. И ты выиграл все бои с тех пор, как пришел в клуб.

Николас кивнул. Он не представлял, к чему клонит Дэн, но решил держать язык за зубами, пока дело не прояснится.

– У меня тут появилась… возможность, скажем так. И я много думал о том, кому эту возможность предоставить. У нас в клубе немало бойцов, у которых опыта побольше, чем у тебя. Таких рослых, как ты, немного, зато они помассивнее, и потому у них больше шансов против намеченного соперника. Но ты мне нравишься. Мне нравится твое упорство, нравится, что ты не разлеживаешься, если тебя сбивают с ног. И, думаю, ты достаточно быстр и ловок, чтобы продержаться на ринге достаточно долго, не давая себя скрутить, и победить в итоге.

Теперь Николас понял, что ему предлагают, и коротко спросил:

– Кто?

Губы Дэна дернулись, скривившись в короткой полуулыбке:

– Мясорубка.

«Мясорубка».

Николас изо всех сил пытался сохранить внешнюю невозмутимость, хотя и понимал, что такое потрясение не скроешь.

– Ты удивлен. – На этот раз Дэн действительно улыбнулся. – Что ж, немудрено. Боец его уровня обычно не дерется с мальчишками-начинающими, вроде тебя или меня.

Николас отметил, что Дэн поставил их на одну доску, и это поразило его еще больше.

– Мясорубка, как тебе отлично известно, больше не сражается на мелких рингах. Он выступает на арене для знати Нового города. Но беда в том, что он слишком уж хорош в своем деле. Любого бойца, который выходит против него, его лапищи перемалывают, точно мясо, – сам знаешь, из-за этого он и получил свое прозвище. Богатым мальчикам больше не интересно смотреть на бой, исход которого известен заранее. И это означает, что все больше и больше крупных шишек предпочитают смотреть другие бои в других местах – или тратить свои денежки не на ставки, а на что-то другое.

– И барыш сокращается, – заметил Николас.

Дэн постучал пальцем по крылу носа:

– Уловил суть. Мясорубка перемолол всех уважаемых бойцов в округе, а остальные совершенно не желают с ним связываться. Они не хотят, чтобы вся их карьера рухнула за один раунд. Ко мне тут пришел… агент Мясорубки, предложил хорошие деньги за сильного бойца, который мог бы выйти против громилы и показать аристократишкам то кровавое шоу, которого они жаждут.

Забавно, но Николас был уверен, что Дэн собирался сказать «владелец Мясорубки», а не «агент». Интересно, кто же это? Хотя, пожалуй, лучше не знать, что за человек держит столь жуткий поводок.

– Так что скажешь, мальчик? Это гарантированная ставка плюс процент от прибыли, как обычно.

– Сколько? – спросил Николас.

Дэн назвал цифру. Столько бы Николас не заработал, проведи даже сотню боев. Он был почти уверен, что не изменился в лице, но сердце заколотилось бешено.

«Столько денег».

Николас откинулся на спинку стула, скрестив на груди руки и стараясь придать столь значимому событию надлежащий вид, ибо оно того заслуживало. Он не стал бы хвататься за шанс только потому, что мог заработать больше денег, чем за всю свою жизнь. И не стал бы рисковать собой только потому, что его поманили желанным сияющим золотым кольцом на вершине горы, заполучить которое можно лишь одним способом – боем.

«Но ты подумай только, с кем придется драться, дурак».

Мясорубка. Личность, внушающая такой ужас, что имя его произносили шепотом, повторяя его как легенду о каком-нибудь страшилище, убийце, который придет за тобой, во сне или наяву.

Когда Николас был моложе, он видел бой Мясорубки (стащил ради этого несколько монет из кошелька Бесс). На местном ринге, конечно, – никто и никогда не впустил бы Николаса в Новый город.

Мясорубка показался юному Николасу огромным как гора. Ширина его плеч превосходила, пожалуй, рост некоторых мужчин. Мощные бедра распирали штанины так, что те, треща по швам, едва не лопались. Руки Мясорубки напоминали толстенные стволы – и венчали их легендарные кулаки, кулаки, безжалостно перемалывающие противников, работающие лучше любого отбивного молотка.

В тот раз Мясорубка дрался с бойцом по кличке Бык, человеком, чьи габариты и свирепость были почти столь же легендарны. Их встречу объявили боем века, гладиаторским поединком двух величайших бойцов столетия.

У Быка не было ни единого шанса.

Ему удалось нанести пару ударов, пока они танцевали друг вокруг друга. Мясорубка для своего телосложения был удивительно легок на ногу и без труда уклонился от первого свирепого шквала ударов Быка. Выглядело это острой закуской перед долгой изысканной трапезой, за которой каждый боец должен будет показать, на что он способен, прежде чем один из них в конечном счете одержит верх.

Но все обернулось совсем не так. Едва Бык оказался в пределах досягаемости кулаков Мясорубки, тот ударил с такой силой, что Бык отлетел к ограждению – и пока стоял там, оглушенно мотая головой, Мясорубка атаковал.

Нет, он оставил Быка в живых. И это все хорошее, что можно сказать о Быке.

Все кончилось меньше чем за десять минут.

Николас в ужасе смотрел, как трое мужчин выбежали на ринг, чтобы утащить Быка, пока Мясорубка победоносно потрясал окровавленными кулаками.

Говорили, что с того дня Бык никогда больше не дрался и что прошло немало месяцев, прежде чем он вновь смог прожевать что-то тверже жиденькой каши.

«И Дэн хочет, чтобы ты дрался с этим человеком. Он соврал тебе, Николас. Ты вовсе ему не нравишься. Если бы ты ему нравился, он не стал бы просить тебя выйти на ринг с подобным чудовищем».

И все же… В одном Дэн был прав. Николас был быстр, достаточно быстр, чтобы избегать встречи с кулачищами Мясорубки. Но хватит ли у него сил нокаутировать такого противника? Ведь именно это требуется для победы. Нужно не просто сбить соперника с ног на тридцать секунд. Мясорубка должен лечь – и не встать.

– Ты решил.

Нет, это не было вопросом.

Николас, чьи мысли уплыли уже далеко, моргнул, уставившись на Дэна.

– Полагаю, да, – медленно произнес он.

– Ты уже думаешь о том, что тебе нужно сделать, чтобы победить. Я знал, что не ошибся, выбрав тебя. – И Дэн хлопнул Николаса по плечу.

Может, он и дурак. Может, он умрет от рук Мясорубки. Но Николас знал, что никогда больше у него не будет такого шанса. Он не мог отказаться.

– Да, – сказал он.

* * *

Наверху, в борделе, у Дэна была квартира – конечно, с отдельным (от клиентов) входом. И босс попросил Николаса переехать из дома бабушки и пожить у него, по крайней мере, некоторое время.

– Так я хоть обеспечу тебе нормальное питание, – сказал он с добродушной улыбкой. – Не могу же я допустить, чтобы мой профессиональный боец вырубился от голода еще до начала поединка.

Так он сказал, но у Николаса создалось впечатление, что Дэн просто намерен держать своего бойцового пса на коротком поводке. Взяв обязательство провести бой, Дэн окажется в крупном выигрыше – Николас же не дурак, он понимал, что Дага получит куда больше, чем обещал ему, – и если Николас вдруг в последнюю минуту падет духом, раскиснет и сбежит, Дэна ждет сильная головная боль и немалые убытки.

Идея жить вместе с Дагой-Дэном Николаса не слишком привлекала. Слишком уж это похоже на заточение в клетке, противоречащее всем его инстинктам, требующим свободы. Однако Дэн предложил ему шанс покинуть улицы, на которых он родился, улицы, где он навсегда остался бы взбалмошным внуком Бесс Керби – и только. Нет, он хотел сделать себе имя, и это будет его первый шаг. Получив деньги за бой, он обретет средство вырваться из-под контроля Дэна.

Если, конечно, Мясорубка его не прикончит.

Николас знал, что Бесс станет ругаться, если он соберет вещи и переедет днем, поэтому дождался, когда в ее спальне зазвучал тихий храп. Умей он писать, оставил бы записку – Бесс-то и читала, и считала неплохо, но Николас никогда не хотел учиться, а она устала от попыток познакомить его с грамотой. Написанное он с грехом пополам разбирал – и полагал, что с него достаточно.

«Кроме того, – думал он, – она только обрадуется, что я ушел, и вздохнет наконец свободнее. Я всегда был для нее обузой, с тех самых пор, как мать оставила меня на ее пороге».

Он сложил свои немногочисленные пожитки в заплечный мешок, вылез в окно и растаял в ночи.

* * *

Представления Дэна о правильном питании бойца полностью противоречили представлению Николаса о хорошей еде. Он, конечно, не возражал против яиц, но предпочитал их вареными или жареными, а не сырыми, в то время как Дэн настаивал, чтобы Николас потреблял их именно в таком виде.

В первый раз, когда Дэн поставил перед ним кружку, в которую предварительно разбил четыре яйца, Николас недоуменно уставился на босса.

– Пей, – велел Дэн. – Накачивай мышцы. Ты только что провел тренировочный бой.

– А нельзя их пожарить с картошкой? – спросил Николас, с отвращением глядя на неаппетитную бело-желтую слизь. – И как насчет сосисок?

Сосиски, которые Николас съел за всю свою жизнь, можно было бы, пожалуй, перечесть по пальцам – поскольку мясо стоило очень дорого и Бесс обычно не могла позволить себе такие расходы, чаще всего они питались жареной картошкой с рыбой. Впрочем, Николас, едва начав зарабатывать, ел столько мяса, сколько мог. Не стейки, конечно, и не что-нибудь в этом роде, но сосиски, а порой и мясной пирог он покупал, не заботясь о том, сколько там жира и хрящей. Жареную рыбу он считал едой бедняков и не собирался ее больше есть, если мог этого избежать.

Естественно, сырых яиц ему совершенно не хотелось, но Дэн наградил его таким свирепым взглядом, что Николас взял кружку и проглотил месиво как можно быстрее, стараясь не обращать внимания на сжавшееся горло и желудок, грозивший вытолкнуть все обратно.

– Хороший мальчик. – Дэн ухмыльнулся и пригладил влажные от пота волосы Николаса грубой рукой. – Теперь можно подумать и о сосисках. Полагаешь, я уже забыл, каково это – быть молодым и вечно голодным?

И Дэн тут же поджарил три сосиски, положил их на тарелку, а тарелку вместе с большим ломтем хлеба и бруском сливочного масла поставил на стол перед Николасом.

Масло Николас тоже ел редко и потому намазал на хлеб куда больше, чем полагалось бы.

«Возможно, – подумал он, – это не так уж и плохо – когда за тобой кто-то присматривает».

Впрочем, Николас дураком не был. Он прекрасно понимал, что, если не выиграет бой с Мясорубкой или по крайней мере не произведет хорошее впечатление, Дэн просто вышвырнет его отсюда пинком.

Хуже того: если на фоне Мясорубки Николас покажется никуда не годным или если Мясорубка изувечит его так, что никакой лекарь не возьмется исправить, Николас лишится всякой надежды на будущее. Никто не захочет иметь дело со сломленным бойцом, перемолотым Мясорубкой.

Но если он победит… нет, он пытался не давать себе никаких обещаний. Николас слишком хорошо знал, что обычно все идет совсем не так, как планировалось, и что в Старом городе обещания – всего лишь слова, растоптанные сапогами судьбы. И все же ему было очень трудно порой не мечтать, не представлять себя в красивой одежде (а иногда еще и под руку с красивой женщиной), гордо выступающим по улицам Старого города. Его имя будет у всех на слуху, мужчины станут угощать его выпивкой в каждом пабе, мальчишки потянутся к нему, чтобы дотронуться до него, до его рук, которые победили непобедимого, рук, уложивших самого Мясорубку.

Но прежде чем этот день настанет, еще предстояло сделать очень многое, а Николас был не из тех, кто отлынивает от работы, если заинтересован в результате. О, он, конечно же, увиливал от множества домашних хлопот, которые желала возложить на него Бесс, но это совсем другое. В конце ее списка грязных и тяжелых рутинных дел не было ничего, кроме новых таких же дел, грязных и тяжелых, да еще, может, падения в постель в конце дня вымотанным до полусмерти.

А это – работа и тренировки, необходимые, чтобы выиграть бой, – было чем-то совершенно иным. Николас знал, что в конце туннеля его может ждать великая награда, настолько великая, что и представить-то невозможно.

Поэтому он каждый день вставал до рассвета и бегал по улицам, бегал по два-три часа кряду, уворачиваясь от повозок, продавцов и растущих толп. Затем возвращался в квартиру Дэна, выпивал неизменную кружку сырых яиц (он так и не привык к их вкусу и консистенции и мысленно поклялся себе после окончания боя никогда больше не притрагиваться к сырым яйцам), после чего съедал нормальный полноценный завтрак из тостов и крепкого чая.

Каждый день после завтрака Дэн выпускал его на ринг, чтобы Николас в течение двух часов дрался с любым из тех, кто приходил в клуб с утра пораньше.

Конечно, все бойцы знали, что Дэн выбрал Николаса для боя с Мясорубкой – и немало ворчали по этому поводу. Некоторые профессионалы считали несправедливым, что такому юнцу, как Николас, дали возможность, никогда не представлявшуюся тем, кто старше и опытнее. При этом многие из них были уверены, что у Николаса нет ни единого шанса одолеть такого грозного бойца, как Мясорубка.

– Да на него достаточно посмотреть, – заявил как-то утром Роджер Дэвис, когда Николас разминался на ринге. – Ладно, он высок, как сам дьявол, ну а мясо, мясо-то где? Как бы Дэн ни нахваливал скорость мальчишки, никакая скорость не поможет ему, если он попадется этому монстру. Тот же просто разорвет его надвое.

В этот момент партнером Николаса на ринге был Мик Фрост, боец несколькими годами старше и несколькими фунтами тяжелее. Дэн заставлял Николаса тренироваться с более крупными соперниками, поскольку логика подсказывала, что подобный опыт понадобится ему, чтобы победить Мясорубку. Сам Дэн давал взбучку в своем кабинете кому-то из бойцов за плохое выступление накануне вечером.

Роджер Дэвис никогда не осмелился бы критиковать Николаса так громко, если бы Дэн находился поблизости. Дэн ясно дал понять, что Николас – «его мальчик», а все остальные члены клуба могут держать свое мнение при себе.

Николас и Мик задержались у ведра с водой, висящего на углу ринга. Дэн приложил немало усилий, чтобы в клубе для Николаса всегда была чистая вода. Зачерпнув воды и сделав глоток, Николас метнул на Роджера Дэвиса тяжелый взгляд и передал ковшик Мику.

– Не обращай на него внимания, – негромко посоветовал Мик. – Он никогда не умел толком драться, вот и завидует тому, что кто-то другой вот-вот добьется славы, о которой он мог только мечтать.

– Я и не обращаю. – Николас демонстративно повернулся к Роджеру Дэвису спиной. – Кроме того, если я проиграю, никакой славы не будет. Ладно, давай за работу, пока Дэн не пришел и не застал нас прохлаждающимися.

Мик кивнул, и они продолжили «работать». Но Роджер Дэвис все гнул свое, и голос его перекрывал даже стук врезающихся в плоть кулаков.

– Не знаю, почему Дэн не поставил в пару с Мясорубкой старину Фрости. Он не такой громила, как Бык, но и не легковес. У него было бы больше шансов, чем у этого бобового ростка.

– Заткнись, Родж, – буркнул его собеседник, тоже один из престарелых «мальчиков»-игроков в криббидж, фетюк по имени Уильям Паттенсон. Голос его звучал встревоженно.

Николас честно пытался не обращать внимания на их разговор и сосредоточиться на поединке. Он увернулся от удара в челюсть, нырнул под замах более крупного противника и нанес два быстрых удара в корпус, от которых Мик крякнул и с трудом выдохнул.

– Кто ты такой, чтобы говорить мне заткнуться, Уилл? Я буду говорить что хочу, кому хочу и о ком хочу, и я скажу, что этот тощий мальчишка – неровня Мясорубке. Держу пари, Мясорубка уложит его меньше чем за минуту.

«Он всего лишь завистливый старый хрыч, – сказал себе Николас, подавив нарастающую волну гнева. – Думай только о поединке, иначе Мик заставит тебя заплатить».

Кроме того, он знал: все, что говорил сейчас Роджер (и немало чего помимо), толпа будет выкрикивать во время боя. Да стоит публике увидеть их с Мясорубкой рядом, оценить разницу габаритов – и зеваки будут хохотать до слез. И если он будет болезненно реагировать на насмешки какого-то старика, ему никогда не пережить боя.

Мик ударил левой ногой, застав Николаса врасплох и вынудив его споткнуться. А когда Николас качнулся вперед, Мик врезал ему локтем. Николас отшатнулся, пытаясь исправить положение, но прежде, чем он успел выпрямиться, Мик сильно толкнул его в живот. В настоящем бою Мик непременно упрочил бы преимущество, обрушив на согнувшегося пополам Николаса шквал ударов. Но поскольку бой был тренировочным, он отступил на миг, позволяя Николасу перевести дыхание.

– Ха! – воскликнул Роджер Дэвис. – Видишь, что я имел в виду, Уилл? В этом мальчишке вообще ничего нет, и никогда не будет! Мясорубка сотрет его в порошок.

Николас выпрямился, тряся головой. Он не мог себе этого позволить, но гнусный старикашка все-таки вывел его из себя. Он отвлекся, вышел из игры. А оно того не стоит. Это всего лишь слова, глупые слова, вылетевшие изо рта глупого человека.

Николас кивком поблагодарил Мика, и они снова закружили друг вокруг друга.

– Не думай, что Дага-Дэн явится забрать твое тело, когда Мясорубка прикончит тебя, мальчик! У таких, как Дэн, нет времени на всяких слабаков и ничтожеств!

В этот час в клубе было не так уж много народу – несколько бойцов разминались у мешков с песком, да за тремя столиками сидели старики-игроки. В зале воцарилась мертвая тишина. Николас чувствовал, что все смотрят на него, ожидая, чем он ответит на подобное оскорбление.

«Слабак». «Ничтожество». Николас не слабак. И не ничтожество. На сегодняшний день он выиграл все свои бои.

Однако обидные слова уязвили его, как ничто другое, вошли под кожу и отравили кровь. Николас ударил Мика в челюсть – куда сильнее, чем намеревался, – застав противника врасплох. Правила клуба подразумевали, что на тренировках бойцы работают вполсилы или по крайней мере стараются не нанести партнерам серьезных травм. Мик отшатнулся, и Николас буквально увидел полетевшие из глаз партнера искры.

Разжав кулаки, Николас шагнул к товарищу и положил руку на его плечо.

– Извини, – пробормотал он тихо, так чтобы слышали лишь они двое. – Я не хотел бить так сильно.

Мик смотрел ошеломленно, глаза его разъезжались в разные стороны. Потом он встряхнулся, как вымокший пес, и, кажется, пришел в чувство.

– Он просто вывел тебя из себя. Ясно, кому предназначался этот удар.

– Я не должен был… – начал Николас.

– Мужчина ничего не может с собой поделать, когда ослеплен яростью, – перебил его Мик. – Иногда гнев просто берет свое, как бы ты ни хотел иного.

Николас кивнул, хотя все еще чувствовал себя неловко. Неправильно это – вымещать свою злобу на человеке, помогающем ему тренироваться. Поверх плеча Мика он бросил взгляд на Роджера Дэвиса, которого свирепо, но шепотом, распекал Уилл.

– Не трать на него энергию, – посоветовал Мик. – Дэн шкуру с тебя спустит, если ты сломаешь руку о челюсть этого дурака.

Заманчиво. Ох, как же заманчиво. Николас так и видел, как перемахивает через ограждающие ринг канаты, направляется к Роджеру Дэвису, и водянистые глаза старикашки выпучиваются от страха.

Где-то глубоко-глубоко внутри он упивался мыслью об этом страхе.

Николас запрокинул голову. Его мутило. Что же он за человек такой, если ему нравится наводить ужас на жалкого беспомощного тупицу?

«Нет, – подумал он. – Я не такой, как всякое бандитское отребье. Я не собираюсь делать кому-то больно просто забавы ради».

– Ты прав, – сказал он достаточно громко, чтобы услышали все. – Он того не стоит.

Тут Роджер Дэвис действительно вылупил глаза – только от яростного разочарования. Он вскочил, отмахнувшись от удерживающей его руки и свистящего шепота «Нет, не надо!» Уилла.

– Думаешь, я всего лишь слабый старик, а? Думаешь, можешь унижать меня просто потому, что ты нынче любимчик Дэна? Ты – ничто, и неважно, что я стар, я все равно способен преподать тебе урок! Ты всего-навсего неотесанный мальчишка!

Николас почувствовал, как кулаки его снова сжимаются. Не мог он стоять тут и слушать оскорбления какого-то там вышедшего в тираж наглеца, старик он там или нет. Он, Николас, не ничто.

«Всего-навсего горе горькое да ноша тяжкая» – так всегда говорила Бесс.

«Всего-навсего нищее отребье» – так говорили лавочники, когда он был маленьким. Они провожали его глазами, следя, чтобы Николас не сбежал с их товарами, даже если он приходил с деньгами в кармане.

«Всего-навсего очередной боец, каких сотни» – так говорили соседи, когда он вернулся домой, разгоряченный после первого боя.

«Всего-навсего очередной мужик, ищущий развлечений» – так говорили ее глаза, глаза той первой и единственной пока женщины, с которой он был, заплатив пару монет за торопливую случку в глухом проулке. Еще эти глаза говорили, что заплатил он недостаточно, чтобы она изображала страсть. Этот опыт навсегда оттолкнул его от шлюх, и, вспоминая тот случай, он всегда чувствовал смутный стыд.

«Всего-навсего. Ничто. Всего-навсего. Ничто».

Так говорили люди, увидев его. Даже сейчас он всего-навсего мясо для кулаков Мясорубки, всего-навсего самозванец, пытающийся быть кем-то, кем не является.

Он начал действовать прежде, чем Мик понял его намерения. Николас и сам не вполне соображал, что собирается сделать, но знал, что не позволит себя оскорблять. Не должен позволять. Он не ничто!

– Плюнь на него! – рявкнул Мик, схватив Николаса за плечи.

– Не могу, – сквозь зубы процедил Николас и стряхнул с себя Мика.

Теперь он действительно был ослеплен яростью. Глаза, кажется, налились кровью, и тело тоже жаждало крови, чужой крови, жаждало ощутить, как эта кровь течет по рукам, жаждало увидеть самодовольную рожу Роджера Дэвиса, залитую кровью.

Николас перемахнул через ограждение, и что-то такое в его лице стерло ухмылку с физиономии Дэвиса. Старик попятился, вскинув руки, словно сдаваясь.

– Я… я ничего такого в виду не имел, – пробормотал он дрожащим и тонким голосом. – Это была всего лишь шутка. Ничего такого…

Николас уже занес правую руку для удара, но жалкий, умоляющий тон старика пробился сквозь застившую сознание красную пелену.

«Что я творю?»

– Что тут такое? – разнесся по залу голос Даги-Дэна.

Лицо Роджера Дэвиса вдруг сделалось каким-то маленьким, сморщенным и хрупким. Блеклые глаза увлажнились, и Николасу показалось, что старик сейчас и впрямь расплачется. И тогда Роджер уже никогда не сможет высоко держать голову в этом клубе.

Николас уронил руку, отвернулся от Роджера Дэвиса, делая вид, что не видел его слез – слез, подступившим к глазам старика из-за него.

– Ничего, – сказал он. – Абсолютно ничего.

* * *

До боя оставалась всего неделя, когда он впервые увидел ее.

Последние два месяца Николас только и делал, что ел, спал и тренировался. Сырых яиц он выпил просто неимоверное количество, и, хотя это не сделало его тяжеловесом – телосложение просто не позволяло, – он уже не был таким тощим, как прежде.

Тело его напоминало теперь туго натянутую проволоку, оно стало гладким, лоснящимся и сильным, как у кота. А долгие тренировки сделали его стремительным и злым, и в этом уподобив коту. Почти никто из бойцов клуба уже не мог нанести ему хотя бы скользящий удар, и даже сомневающиеся начали поговаривать, что, может, выбор Дэна был правильным и что у Николаса, пожалуй, действительно есть шанс.

В середине дня клуб был набит битком. У каждого ринга ждали своей очереди потренироваться бойцы, и все мешки с песком были заняты. Явилось и много прихлебателей, вроде бы членов клуба, но не собирающихся разминаться, а проводящих время за игрой в карты, или делающих ставки на исход партий, или просто толпящихся, болтающих друг с другом и глазеющих на бойцов.

Николас завершил вторую серию спаррингов за сегодня. Дэн стоял у края ринга, наблюдая за ним, и глаза его довольно блестели.

– Хорошая работа, мальчик, – сказал Дэн, когда Николас подошел к ведру с водой. – Можно и чайку выпить, а?

Николас кивнул. Он чувствовал себя возбужденным, полным сил и энергии. Вложив немало труда в наращивание выносливости, он мог теперь тренироваться по шесть и больше часов в день. Едва кто-то из его соперников начинал выдыхаться, Дэн выставлял на ринг следующего, и Николас побеждал всех, одного за другим, сколько бы их ни выходило против него.

Даже стоять он не мог спокойно, а мягко подпрыгивал на носках:

– Я могу провести еще пару раундов, босс.

Дэн рассмеялся:

– Можешь-можешь. Держу пари, сейчас ты мог бы и прут стальной перегрызть. Но выматываться перед боем ни к чему. Вообще-то, думаю, мы сократим тренировки до двух часов в день. Так ты останешься в форме и будешь полон энергии до самого поединка.

Николас нехотя покинул ринг. Он был голоден, но на самом деле предпочел бы подраться еще немного. Кровь его горела, и хотелось бегать кругами, пока этот огонь не угаснет. Может, позже он и отправится на пробежку, когда Дэн будет занят другими делами.

Дага хлопнул Николаса по плечу:

– Если не уймешься и после чая, предлагаю навестить одну из дамочек наверху. Они-то уж изнурят тебя так, что заснешь как убитый.

– М-м-м, – промычал Николас. Он не собирался объяснять свое отвращение к проституткам.

– Нет смысла жить монахом, мальчик, – сказал Дэн.

Сам Дэн навещал «дамочек» несколько раз в неделю. И Николас порой оказывался в весьма неловком положении, слыша, как стонет и кряхтит его босс – поскольку квартира Дэна непосредственно соседствовала с борделем, а их общая стена была весьма тонкой.

– Я восхищаюсь твоим трудолюбием, но молодому человеку полезно время от времени расслабляться.

Появление большой группы людей избавило Николаса от необходимости отвечать. Гости вошли через задымленную прихожую, и в зале воцарилась тишина. Члены клуба один за другим отрывались от своих дел, чтобы посмотреть на новоприбывших.

В группе было шестеро мужчин. Одного этого было бы уже достаточно, чтобы все вытаращили глаза, но с ними еще пришли три женщины.

Насколько Николас знал, священную границу – порог клуба – никогда не переступала ни одна женщина. Пайку было строго-настрого приказано не впускать их, поскольку Дэн верил в то, что бойцовские клубы предназначены исключительно для боев, а если мужчина хочет женщину, то пускай идет в специально отведенное для этой цели место. Дэн любил, чтобы мир был упорядочен и разделен на части.

Пятеро мужчин, на взгляд Николаса, выглядели обычными бандитами: тупые глаза и аура насилия. Все они были одеты лучше любого бойца клуба, в яркие жилеты поверх хлопковых рубашек и полосатые брюки, подпоясанные широкими кожаными ремнями. Хлопок был гораздо дороже шерсти, и хлопковая рубашка была признаком того, что ее владелец может позволить себе купить ткань в магазине, а не ткать ее самолично. В воспоминаниях Николаса Бесс вечно сидела за ткацким станком, вздыхая над пряжей. На голове каждого мужчины была красная шляпа, явно служившая знаком их связи с лидером.

Кто являлся этим лидером, сомнений не возникало.

И дело было не только в том, что он шел впереди, или что жилет его был чуть лучше жилетов остальных, или что поверх жилета он носил ярко-красное пальто. И шляпы у него не было, а высокие кожаные сапоги сияли так, как могут сиять сапоги только у тех, кому их начищают прилежные слуги.

Он был выше своих спутников, хотя и не выше Николаса, а глаза его, сине-зеленые, плоские, походили на змеиные.

В нем чувствовалась едва сдерживаемая жестокость – и еще что-то. Что именно – Николас не мог точно определить, но от этого волосы на его затылке встали дыбом.

«Магия». Это слово промелькнуло в его голове, но он прогнал его прежде, чем кто-либо успел хоть что-то прочесть по его лицу. Магия находилась в Городе под запретом. Его собственная бабушка обладала слабым даром предвидения, но Николас предпочитал делать вид, что ничего об этом не знает. Он мало чего боялся, но магия не пугает разве что дураков.

Две женщины были в таких же красных шляпах, как и мужчины, и в шелковых платьях, не оставляющих места воображению. Их долгие, медленные, оценивающие взгляды, скользящие по бойцам, невольно наводили мужчин на мысли о надушенной коже и смятых простынях.

Николас чуть не расхохотался, увидев, как у «мальчиков» потекли слюнки. «Ох, парни, никто из вас никогда не сможет позволить себе таких расценок».

Сам он смотрел на женские прелести несколько отстраненно, не считая их особенно привлекательными.

Но тут Николас увидел третью девушку, и все у него внутри перевернулось. Он словно сорвался с высокой скалы и разбился о землю. Потрясенный Николас втянул в себя воздух – после чего вообще забыл, как дышать.

Никто бы не помыслил сравнивать ее с двумя другими девушками. Сказал бы, что в ее случае и говорить не о чем. Невысокая – макушка ее едва доставала до плеча вожака. С простыми каштановыми волосами, которые выглядели очень мягкими – мягкими, как кроличья шкурка. И платье на ней, льняное, клетчатое, относительно респектабельное, было совсем не таким, как наряды ее спутниц, хотя вырез, пожалуй, был несколько ниже, чем требовали строгие приличия.

Николас видел и отмечал все это словно издалека. Лишь две черты девушки по-настоящему завладели его вниманием.

Во-первых, у нее были самые большие, самые печальные в мире глаза.

И, во-вторых, запястье ее стягивала веревка, другой конец которой держал предводитель этой маленькой банды – мужчина в красном пальто.

Николас почувствовал, как шевельнулся рядом с ним Дэн, и покосился на босса, с удивлением заметив на его лице проблеск беспокойства. Впрочем, беспокойство мелькнуло и исчезло так быстро, что, возможно, Николасу просто померещилось.

– Кролик, – Дэн кивнул гостю.

– Дага-Дэн, – ответил Кролик. Когда он говорил, в воздухе разносился зимний холод.

– Что привело тебя в мой клуб? – спросил Дэн. Он не набычился, не скрестил на груди руки, но тон его сомнений не оставлял.

Губы Кролика дернулись, скривившись в подобии улыбки, наводящей на мысли об острых-острых зубах.

«Кролик – неподходящее для него имя. Ему следовало бы зваться Волком».

Некоторые из членов клуба, те, что стояли поблизости, отпрянули, точно олени, почуявшие хищника.

Кролик двинулся к Дэну. Поступь его была так легка, что подошвы ботинок даже не стучали по твердому деревянному полу. Девушка с грустными глазами стояла поначалу неподвижно, глядя куда-то в пространство. Но Кролик резко дернул веревку, и она, споткнувшись, поспешила его нагнать и встать рядом, у локтя. Николаса, Дэна и странную пару разделяло теперь меньше фута.

Тут Николас заметил на руке девушки кровь, и в душе его заклокотал гнев. Веревка была завязана так туго, что врезалась глубоко в кожу.

Все в клубе попятились от этой четверки. Несколько старикашек даже украдкой выскользнули за дверь за спинами банды Кролика.

«Они сами как маленькие улепетывающие кролики», – подумал Николас. И Роджер Дэвис был одним из них, он прятал лицо в поднятый воротник, словно надеясь, что его никто не узнает.

– Я пришел посмотреть на… бойца, которого ты выставил против моего Мясорубки, – сказал Кролик.

Слово «боец» он произнес так, словно на самом деле говорил «хлам». Совершенно очевидно, что Кролик полагал, будто любой избранник Дэна не стоит времени Мясорубки.

«Но он с радостью заработает на поединке, независимо от способностей противника своего фаворита».

– Что ж, вот он, – Дэн кивнул на Николаса. – Смотри.

Кролик окинул Николаса долгим взглядом – таким взглядом мужчина смотрит на потенциальную любовницу. Закончив осмотр, он ухмыльнулся Даге-Дэну, и эта ухмылка сказала всем в клубе, что Кролик вообще не считает Николаса угрозой.

Это было оскорблением по всем статьям, но Николас обнаружил: его не особо волнует, что думает этот человек. Его волновала девушка, девушка, не поднимавшая взгляда выше локтя Кролика. Он не знал о ней ничего, даже имени, но больше всего на свете хотел изгнать из ее глаз эту неизбывную печаль.

– А как насчет продемонстрировать мне мастерство мальчика? – проворковал Кролик. – Это было бы честно. В конце концов, мастерство Мясорубки всем известно.

– Могу показать, – сказал Николас.

Его не волновал ни Кролик, ни его мнение. Он хотел, чтобы девушка посмотрела на него, чтобы она увидела, чего он стоит.

Когда он заговорил, она вскинула взгляд, всего лишь на миг, как будто ее вырвали из глубокого сна. Потом так же стремительно потупилась.

«Ну а чего ты ожидал? Ты сейчас не в лучшем виде, полуголый, покрытый подсыхающим потом. Если она хоть сколько-то порядочная девушка…»

Самая глупая на сегодняшний день мысль. Конечно, она не порядочная девушка. Она – проститутка, как и остальные. И совершенно ясно, кому она принадлежит.

Дага-Дэн рубанул рукой в направлении Николаса, как бы пресекая все его дальнейшие высказывания.

– Демонстрацию увидишь во время поединка. Он не дрессированный пудель, чтобы выступать по первому требованию.

Кролик шагнул ближе, но Дэн не отвел взгляда и не сдвинулся ни на дюйм. Свирепо, в упор смотрел он на незваного гостя.

– Полагаю, тебе неплохо бы вспомнить, кто именно пригласил тебя поучаствовать в этом поединке, – сказал Кролик.

– Полагаю, тебе неплохо бы вспомнить, что тут не Хиттаун, – процедил Дэн сквозь стиснутые зубы. – Неважно, кто ты там – сейчас ты здесь. Это не твои улицы, Кролик. И место это не твое. Оно мое.

Что-то мелькнуло в глазах Кролика. На один безумный миг Николасу показалось, что тот вот-вот бросится на Дэна, может, даже полоснет его по горлу ножом. Ножа он у Кролика не видел, но это не означало, что его не существовало вовсе.

На самом деле он был совершенно уверен в том, что нож у Кролика имеется. Николас знал это, даже видел мысленно – длинный тонкий серебряный нож, даже слишком длинный для того, чтобы вообще называть его ножом.

«Этот нож больше похож на саблю. Где он его прячет?» – гадал Николас, осматривая Кролика с головы до пят в поисках характерной выпуклости под пальто. Нож должен находиться там, откуда его можно легко достать. И он не на поясе Кролика, который у всех на виду.

«Нет, он не из таковских. Он из тех, кто подкрадывается незаметно, из тех, кто пыряет тебя в темноте, не давая возможности обернуться».

Нож определенно не в брюках, обтягивающих ноги мужчины куда туже, чем требовала строгая мода. Будь он там, это непременно было бы видно всем.

Значит, нож в подкладке пальто, а может быть, в сапоге, хотя вариант с сапогом казался менее вероятным.

«Есть второй клинок, в правом сапоге», – внезапно подумал Николас, даже не удивившись, и перестал гадать. Он просто знал, знал так же точно, как и то, что Дэн заставит его пить по утрам сырые яйца.

«Один в пальто, другой в сапоге. Из-под пальто он выхватывает его слева правой рукой. И как бы ни был быстр, он тратит лишнюю секунду, потому что приходится тянуться за оружием».

Николас немного переместился, готовый отразить любую атаку.

Сине-зеленые глаза Кролика впились в лицо Николаса. Искра насилия, тлевшая в них, разгорелась пуще прежнего. Мужчина заметил движение Николаса.

А Николас вздернул подбородок и тоже уставился на Кролика. Он не боялся какого-то там бандита, настолько мелкого, что ему, дабы упрочить уверенность в себе, требовалось издеваться над маленькой девочкой.

«Я знаю, что делать. Когда он потянется за ножом, я перехвачу его запястье. Положение у него невыгодное, хотя он, похоже, этого пока не осознает. Он забыл об этой привязанной к нему малышке. Она помешает ему двигаться».

Не исключено, конечно, что мужчины, стоящие за спиной Кролика, сразу ринутся в драку, но Николас надеялся: если до этого дойдет, остальные члены клуба тоже сочтут нужным вмешаться. О головорезах, сопровождающих Кролика, можно не беспокоиться. Главное, чтобы Кролик не убил Дэна.

«И чтобы эта девушка не пострадала».

Все в зале, казалось, затаили дыхание. Кролик и Николас сверлили друг друга взглядами так долго, что в глазах Кролика, кроме жестокости, забрезжило нечто вроде невольного уважения. А в самой глубине проклюнулся росток интереса.

Николас не боялся Кролика, но и вовсе не хотел, чтобы тот заинтересовался им. Кролик не Дэн. Не доброжелательный босс. Он не оставил бы Николасу никакой свободы.

Атмосфера вдруг почти осязаемо изменилась, словно смягчившись, и только теперь Николас осознал, что воздух вокруг него как будто искрился, как бывает перед грозой, когда можно почувствовать даже далекую молнию.

«Это магия Кролика. Он и впрямь волшебник».

– Довольно, – произнес Дэн и отодвинул Николаса плечом, вынуждая сделать шаг назад.

Однако Дэн больше не злился. Николас точно знал. Похоже, Дэн даже был им доволен – доволен тем, что его питомец произвел на Кролика впечатление.

– Если ты пришел не для того, чтобы потренироваться на ринге, то тебе тут не место, – продолжил Дэн. – Кроме того, сюда не допускаются женщины.

Кролик рассмеялся. Жуткий это был смех, смех, в котором никогда не было и не будет веселья. Николаса даже озноб пробрал. И девушка, привязанная к Кролику, вздрогнула. Николасу страшно хотелось перерезать эту веревку, отделить малышку от Кролика, увидеть, какими станут ее грустные глаза, когда она осознает, что свободна.

– Ладно уж, Дэн, осчастливлю тебя, уйду, – сказал Кролик.

Он махнул рукой, и явившиеся с ним мужчины и женщины, развернувшись, двинулись к выходу. А Кролик задержался, задумчиво глядя на Николаса.

– Я увидел то, что хотел увидеть.

Николаса озадачил этот взгляд, да и Дэна, похоже, тоже. Когда же удивление испарилось, Николас заметил, как Кролик дернул веревку, привязанную к руке голубоглазой девушки. Услышал, как она тихо-тихо вскрикнула от боли, как будто пискнул мышонок, и на один безумный миг решил, что все равно будет драться с Кроликом. В этот момент он думал, что сделает все что угодно, лишь бы девушка никогда больше не кричала так.

А потом Кролик ушел, растворился в дыму прихожей Пайка, исчез в ночи.

Зал тут же возбужденно загудел. Дэн тоже что-то сказал, но Николас не слышал слов. Он слышал лишь девушку, этот ее горький писк – и рев гнева в своей голове, толкающий его броситься за этими головорезами, убить Кролика и тем самым не допустить, чтобы та девушка страдала хотя бы секундой дольше.

– Мальчик, ты вообще слушаешь? – Дэн тряхнул его за руку.

– Что? – просипел Николас.

Он точно перенесся куда-то далеко-далеко, где не было ни Дэна, ни клуба, ни Мясорубки, ни боев, ни Кролика, а только он и голубоглазая девушка, имени которой он даже не знал.

– Пойдем. – Дэн потянул Николаса к выходу.

– Одежда, – запоздало вспомнил Николас. Его рубашка и жилет все еще лежали, аккуратно сложенные, возле ринга.

– Кто-нибудь принесет. – И Дэн что-то буркнул Пайку.

Он сжимал руку Николаса довольно грубо, давая понять, что возражений не потерпит. Но Николас и не собирался спорить. Теперь, когда все закончилось, он чувствовал себя опустошенным. Даже есть не хотелось – только уронить голову на подушку и проспать много-много-много часов.

Странно, ведь перед тем, как в клуб явился Кролик, ему казалось, что он готов драться хоть сутки напролет. Как будто этот человек высосал из него всю энергию.

Дэн отпер дверь квартиры и втащил Николаса за собой. Николас тут же рухнул в кресло у стола.

Дэн пошарил в одном из шкафчиков, вытащил бутылку, поставил на стол два стакана и щедро плеснул в каждый виски.

– Пей, – велел он, подвигая один из стаканов Николасу.

Николас не любил виски. Он знал, что многие посмеялись бы над ним, услышь такое, но можжевеловый вкус вызывал у него рвотные позывы, и он очень старался по возможности избегать употребления этого напитка.

– Нет, я не…

– Пей.

Николас слишком устал, чтобы сопротивляться. Он поднял стакан и проглотил все залпом, чтобы не успеть ощутить вкуса. В груди разлилось приятное тепло, и через секунду он уже выпрямился, чувствуя, что приходит в себя.

– Так-то лучше. – Дэн сел напротив Николаса, угрюмо глядя на него. – Ну, мальчик, и почему ты мне не сказал, что обладаешь магией?

Николас ошеломленно уставился на босса:

– Какой магией?

– Не лги мне. – В словах Дэна звучало предостережение. – Я почувствовал. Все, кто был там, почувствовали. Ждали, что вот-вот грянет гром. У меня все волосы на теле встали дыбом, и я видел, что многие парни хотели смыться.

– Это все он. – Николас ткнул пальцем куда-то в пространство. – Кролик. Это в нем магия, она витала повсюду. Что это за имя такое, кстати? Кролик? Наводит на мысли о ком-то, кто прячется и убегает.

– Он не из тех, кто прячется и убегает, но, думаю, ты это уже понял. Да, общеизвестно, что Кролик владеет кое-какой магией. Но также общеизвестно, что он вечно ищет, стремясь обрести больше. Любит он окружать себя силой, окутываться ею, наш Кролик. А ты продемонстрировал ему свою, выложил напоказ – теперь он знает о ней так же верно, как и о том, что глаза у тебя серые.

– Но я ничего не делал, – пробормотал Николас. – Нет у меня никакой магии. Ни у кого в нашей…

Он собирался сказать «семье» и тут же вспомнил, что Бесс способна предвидеть. А еще вспомнил о своем озарении по поводу двух ножей Кролика, о том, как ясно он их представил, как понял, что Кролик сделает дальше.

«И это была магия? Я что, тоже обладаю даром предвидения?»

– Что-то припомнил, да? – осведомился Дэн, мрачный, как поначалу решил Николас, от гнева. Но потом он понял, что лицо босса искажено беспокойством. Дэн волновался – за него.

– Я не думаю, что это прямо магия, – медленно проговорил Николас. – Я не думаю, что могу творить заклинания и все такое. Но моя бабушка немного владеет предвидением, и когда мы были там, в зале, я вдруг почувствовал: я точно знаю, что собирается сделать сейчас Кролик и как он собирается это сделать. Я не думал – я просто увидел, что будет дальше, как бывает порой в бою, когда ты чувствуешь, куда противник нанесет следующий удар.

– Ты проделывал такое и в бою?

– Ну, не нарочно. Это происходит само собой. Но я думал, так умеет каждый боец, что это приходит с опытом, ведь мы учимся читать чужие сигналы, типа напряжения мускулов или переноса веса. Ты знаешь, куда противник ударит, – и легко уклоняешься.

Дэн нахмурился:

– Действительно, хороший боец обретает такие рефлексы. И я всегда считал твое чутье исключительным, особенно для молодого бойца. Но, возможно, это было вовсе не чутье.

Тут Николаса скрутил первый приступ паники.

– Но ты же не сдашь меня, правда?

Дэн вглядывался в свой стакан с виски, словно это был хрустальный шар предсказаний. Но после слов Николаса перевел взгляд на него и хрипло хохотнул:

– Сдать тебя? С чего бы? Держишь меня за дурака?

– Ох. Но ведь магия в Городе вне закона. Все это знают.

Сейчас Николас чувствовал себя очень глупым. И очень молодым.

– Правила и законы – они для Нового города, – сказал Дэн. – Запомни это. Они издают законы, но сюда приходят не для того, чтобы их исполнять. Проституция тоже вне закона, и грабеж, и убийство, но все это и многое другое происходит здесь каждый день, а знатным чванливым ублюдкам недосуг даже опустить носы, чтобы хоть что-то заметить. Мне плевать, что ты обладаешь магией, мальчик. Меня беспокоит лишь то, что об этом узнал Кролик.

– Думаешь, он отменит бой? – спросил Николас.

– Нет, – ответил Дэн. – Он вложил в него слишком много денег. Кроме того, он, пожалуй, решит, что теперь может заработать больше, чем планировал – теперь, когда выяснил, из какого ты теста. У мальчика, владеющего толикой магии, действительно может быть шанс против Мясорубки.

– Мне казалось, ты считал, что у меня есть этот шанс, – уязвленно заметил Николас.

– Да, считал, хотя и по другим причинам. Я не знал о предвидении. Но я хотел сказать, что с этого момента и Кролик считает так же. Весь смысл поединка в том, чтобы показать большим шишкам великолепное представление, не так ли? Им наскучило смотреть, как Мясорубка перемалывает каждого противника в фарш меньше чем за десять минут. Если Кролик приметил в тебе какую-то искру, он поймет, что ты необычный боец. Ты выстоишь против Мясорубки и дашь богатым ублюдкам то, чего они хотят. Вот почему Кролик явился сюда разведать, что и как, хотя, полагаю, он не ожидал обнаружить… то, что обнаружил.

– Если он сам волшебник, то должен же знать, что я не такой, как он, – сказал Николас. – И в любом случае, разве это не обман – пользоваться предвидением во время боя?

– Обман? – Дэн просто опешил. – Разве это обман – пользоваться врожденным даром? Мясорубка, к примеру, размером с гору. Это дает ему нечестное преимущество, но никто не называет это обманом. Если ты быстрее другого парня или если твои удары резче, скажешь, это обман?

– Нет, – признал Николас.

Он понимал, о чем говорит Дэн: если уж ты родился с искрой предвидения, глупо не использовать ее, если это помогает победить. И все же он не мог не чувствовать, что обманывает. Бойцов с таким даром определенно не много.

– Жаль, что я не узнал раньше, – пробормотал Дэн. – Ты и сам не знал, что в тебе это есть, поэтому не тренировал свою способность так, как мы тренировали твое тело. Кабы знать… но у нас еще неделя. Есть время мало-мальски развить твой дар перед боем.

– И что ты сделаешь, пригласишь ведьму, чтобы она меня наставляла?

– Неплохо бы, – серьезно ответил Дэн. – Только не женщину. Нельзя, чтобы женщина в клубе отвлекала мужчин. Кроме того, она заставит всех задаваться вопросами, а я не хочу, чтобы кто-то еще прознал о твоем предвидении.

Николас нахмурился:

– Но ты же сказал, мол, все в клубе почувствовали, что происходит, когда я смотрел на Кролика.

Странное имя отчего-то больше напоминало Николасу титул, чем просто прозвище.

– Я пущу слух, что все это – магия Кролика, – пренебрежительно ответил Дэн. – Ты же знаешь, как это бывает. Люди что-то видят, что-то чувствуют, но проходит время, воспоминания блекнут, и вот тогда уместно подброшенное словцо способно изменить их, уверить в том, что они видели то, чего никогда не видели.

– Ну, как знаешь, – вздохнул Николас.

– Уж я-то знаю, – подтвердил Дэн. – А еще, пожалуй, знаю того, кто поможет тебе с твоими особыми способностями. Единственная загвоздка – он немного… э-э-э… заметен.

– Заметнее, чем женщина в клубе?

– Да. Придется ограничить его визиты очень ранними утренними или очень поздними вечерними часами, и выставим из зала всех, кроме тебя и… – Дэн сделал паузу, размышляя. – Да, Мик подойдет, он не проболтается. И он – хороший партнер. Ну и куда ж без Пайка, но и он молчун. Конечно, если этот чертов коротышка вообще согласится прийти.

– Коротышка?

– Он называет себя Чеширским. Постарайся не пялиться.

* * *

Николас очень старался не пялиться. Старался, как никогда в жизни, но в этом маленьком человечке слишком, слишком многое так и притягивало взгляд.

Для начала Николас ни на ком еще не видел такого броского, просто пламенеющего багрянцем пальто. Даже там, где все бандиты носили кричащие цвета и блестящие побрякушки, этот человек выделялся. Кроме того, он был мал, очень мал ростом, куда ниже среднего, но что-то в нем – возможно, аура? – создавало ощущение, что он гораздо выше.

Еще у него были ярко-зеленые, просто неземные глаза, сверкающие, как драгоценные камни.

А его манеры… нет, Николас даже не знал, как их описать. Казалось, что Чеширский не вполне привязан к этому миру, что тело его тут, а душа и разум временами витают в совсем другом месте.

Николас неуверенно переминался перед маленьким человечком. Рядом стояли Мик и Дэн. Чеширский оглядел Николаса с головы до ног, несколько весьма неловких мгновений пристально всматривался в его глаза, после чего кивнул и повернулся к Дэну.

– В нем что-то есть. О да, в нем что-то есть, – мечтательно протянул Чеширский, медленно покачиваясь с носка на пятку. – Хотелось бы мне прочитать его историю, когда она будет написана полностью. Думаю, это будет хорошая сказка.

– Но ты можешь помочь мальчику? – спросил Дэн. В голосе его звучало едва сдерживаемое нетерпение.

Чеширский пожал плечами:

– Как знать? Я могу помочь ему, если он хочет, чтобы ему помогли, но, возможно, он этого не хочет. Ему сейчас не слишком комфортно. Он не знал, что посыпан волшебной пыльцой, что он – один из избранных.

Слово «избранный» в устах Чеширского не походило на комплимент. Оно вышло сладким и кислым одновременно, как сочное яблоко с червячком внутри.

– А может, ему просто неуютно рядом со мной, – заявил Чеширский, выпучив глаза.

Улыбка его растянулась практически от уха до уха, продемонстрировав как-то уж слишком много зубов.

Николас чувствовал: надо бы что-то сказать, но вежливая ложь была не в его характере, и он смолчал.

А Чеширский рассмеялся, и смех его безумным эхом разнесся по пустому залу.

– Ой, он мне нравится, даже если я и не нравлюсь ему, даже если его будущее красно, как мои розы.

Тут Николас вздрогнул, и перед глазами его мелькнула странная картинка: он сам, сжимающий топор, тяжелое дыхание обжигает горло, а повсюду вокруг – кровь, много крови.

Дэн раздраженно крякнул:

– Ты можешь научить его, как пользоваться предвидением, или нет?

– Никто не может ничему научить, если ученик не хочет учиться, – ответил Чеширский. – Ты хочешь учиться, дражайший Николас?

– Да.

Чеширский подался вперед и погрозил Николасу пальчиком:

– Я думал, ты не лжец.

Дэн перевел взгляд с Николаса на Чеширского и обратно:

– Какая еще ложь? Ты же хочешь выиграть бой, не так ли, мальчик?

– Да.

– Но он не хочет жульничать, – объяснил Чеширский. – Он полагает, что это обман.

Николас не представлял, как Чеширский узнал об этом, но сам факт смутил его. Значит, вот на что способны волшебники? Может, Чеширский и мысли его читает?

Чеширский вновь рассмеялся:

– Зачем мне твои мысли, глупый мальчишка, если передо мной твое лицо? У тебя такое честное лицо. Лицо, которое все расскажет тому, кто умеет смотреть.

Он сделал шажок к Николасу, заслонил ладошкой рот и прошептал, будто бы по секрету:

– Но ты не волнуйся. Большинство людей смотреть не умеет.

Но Николас не успокоился. Было в Чеширском нечто такое, что заставляло чувствовать себя книгой, которую крошечный человечек листает, разыскивая любимые отрывки.

– Ну снова-здорово, – раздраженно буркнул Дэн. – Я же говорил тебе, мальчик. При чем тут обман? Это дар, и ты будешь дураком, если растратишь его впустую.

Чеширский лукаво покосился на Николаса:

– Возможно, он предпочитает быть перемолотым на ринге? Остаться изувеченным, зато сохранить свою благородную гордость?

Кровь прилила к лицу Николаса.

– Дело не в гордости, – пробормотал он.

– Ты хочешь победить или нет?! – рявкнул Дэн. – Если хочешь, то сделаешь все, что для этого потребуется.

«Все, что потребуется», – мысленно повторил Николас. Переступит ли он черту, если использует свое предвидение – каким бы оно ни было?

Потом он подумал о той девушке, голубоглазой девушке, привязанной к запястью Кролика. Может быть – ну, только может быть, – если он победит, он сумеет… нет, глупости, и вообще рано об этом. Сначала надо победить.

Победить – вот что главное. Без победы все его мечты – зыбкие призраки, существующие лишь в его голове.

– Хорошо, – сказал Николас. – Я попробую.

Дэн хлопнул его по плечу, и все началось.

Пользы от Чеширского, как от учителя, оказалось немного. Пока он просто стоял в сторонке, молча наблюдая за Николасом и Миком, стоял неподвижно, и лишь его сверкающие изумрудные глаза юркими птахами перепархивали с одного бойца на другого, следя за их движениями.

Поначалу Николаса сильно смущал новый зритель, и он ставил под сомнение каждую возникшую у него идею, задаваясь вопросом, а не предвидение ли это? Или он просто читает язык тела Мика? Размышления и колебания отвлекали его настолько, что Мик несколько раз получал ощутимое преимущество.

Через некоторое время Дэн объявил перерыв и, хмурясь, обратился к Николасу:

– Что с тобой, мальчик? Дерешься как салажонок.

Николас вытер пот со лба и нервно перевел взгляд с Чеширского на Дэна:

– Извини.

– Думаю, – вмешался Чеширский, – что мы пошли не тем путем. А всем известно: чтобы чего-то добиться в интересующем нас вопросе, нужно выбрать правильный курс.

Мик, Дэн и Николас уставились на коротышку, который словно и не заметил их явного замешательства.

– Дэн – боец, и потому он думает, что ответ в твоих руках. Но это не так. А ты подозрителен, Николас, и потому полагаешь, что ответ тут, наверху. – Чеширский постучал себя пальцем по виску. – Но предвидение исходит не от тела и не от разума. Оно зарождается в животе и расцветает в сердце. Твое сердце сжато крепче твоих кулаков.

– Положим, но ты же не указываешь ему, что делать, – сердито заметил Дэн.

Чеширский кротко взглянул на него:

– Я не думаю, что должен «указывать» ему, как ты выразился. Я могу лишь направить, и не моя вина, что он не следует за мной.

– Чтобы ты его направлял куда-то, я тоже не вижу, – сказал Дэн. – Ты просто стоишь и только, уж не знаю как, мешаешь мальчику. Еще вчера он был отличным бойцом, как всегда, а сегодня – ну чисто новорожденный младенец.

– Единственный, кто может мешать Николасу, это сам Николас. Я не в ответе за тех серебристых рыбок, что мечутся у него в голове.

«И впрямь похоже», – подумал Николас. Верткие рыбки бились в его мозгу, перескакивая с идеи на идею.

– Я привел тебя сюда, чтобы ты помог ему! – взорвался Дэн. – Его убьют, если ты не поможешь!

– Это, – очень четко произнес Чеширский, – не мое дело. Ты не заносись, Дага-Дэн. Я здесь только потому, что это отвечает моим интересам. И если этот спектакль перестанет быть интересным, я в любой момент отправлюсь смотреть другую пьесу.

Странно, однако, – несмотря на то, что тон Чеширского был мягок и сладок как мед, Николас не сомневался: в нем таится угроза.

Дэн пристыженно потупился, и это поразило Николаса больше всего, потому что таким своего босса он никогда не видел.

Меж тем Чеширский дважды хлопнул в ладоши:

– Пойдем-ка прогуляемся, мальчик Николас. Думаю, нам с тобой нужно перемолвиться парой слов под открытым небом, каким бы оно там ни было. Иногда здесь, в Старом городе, и неба-то не видно, только дым да кривые здания, взирающие на нас сверху вниз неприветливыми великанами.

Николас посмотрел на Дэна, и тот, кивнув в знак согласия, резко развернулся и удалился в свой кабинет, громко хлопнув дверью.

– А я, пожалуй, позавтракаю, – сказал Мик, почесывая затылок.

Николас вытер обнаженный потный торс полотенцем, после чего натянул рубашку и жилет. Чеширский стоял у входа, насвистывая какую-то песенку – довольно фальшиво, почти не попадая в ноты, но у Николаса создалось впечатление, что делал он это нарочно. В душе что-то дрогнуло, словно мелодия задела какую-то струну воспоминаний, вызвав смутный образ темноволосой женщины, укачивающей его.

«Но это не Бесс. У Бесс, сколько я ее знаю, никогда не было темных волос».

Мать? Он никогда не видел ее, ну или по крайней мере не помнил, что видел. Она подкинула его Бесс прежде, чем он начал ходить или говорить. Бесс, если и упоминала о ней, то с одним лишь гневом да горечью, и всегда обрывала внука, не позволяя задавать слишком много вопросов, – и он перестал спрашивать. В любом случае это не имело значения. Мать ведь так и не вернулась за ним, хотя бы чтобы убедиться, что он все еще жив.

Размышляя обо всем этом, он подошел к двери, не вполне осознавая, что делает. Чеширский опять наблюдал за ним. Николасу показалось, будто в глазах человечка на миг промелькнула жалость, но, наверное, ему все же померещилось. Нет, сердечность и сочувствие – это точно не про Чеширского.

Коротышка забрал у Пайка оставленную на хранение трость – лакированную, сияющую глянцем даже в тусклом свете прихожей, – на рукояти которой красовалась искусно вырезанная роза. Крутанув тросточку, как крутят жезлы цирковые гимнасты, Чеширский указал ею на дверь:

– Идем туда, юный Николас, в мир, чтобы увидеть то, что мы должны увидеть.

Николас молча последовал за ним. Давно уже он не чувствовал себя таким неуверенным, но что-то в Чеширском делало его косноязычным школяром.

А Чеширского, похоже, вполне устраивала прогулка в тишине. В этот час Николас обычно отправлялся на пробежку. Ему нравилось время, когда все ночные пташки отправлялись на покой. Бандиты и шлюхи залезали под одеяло до позднего вечера – и лишь тогда вылезали из-под них, как мотыльки из своих коконов. Только некоторые торговцы уже раскладывали свои товары: фрукты, рыбу и мясо. Из ближайшей пекарни плыл теплый аромат хлеба, и желудок Николаса заурчал так громко, что Чеширский услышал и с показным удивлением покосился на живот Николаса.

– Похоже, придется тебя покормить, раз уж я вытащил тебя из твоего логова.

– О нет, не стоит беспокоиться, – занервничал Николас. – Я поем, когда вернусь. Все равно Дэн говорит, что я вечно голодный.

– Так и есть, потому что ты мальчик растущий, а у растущих мальчиков очень много желаний. – Голос Чеширского вновь сделался тягучим, полусонным. – Да, мальчикам нужно многое. Толстые ломти хлеба с толстыми шматами масла и толстыми кусками мяса. Блестящие серебряные пуговицы, и шелковые рубашки, и прелестные девушки на веревочке.

Николас запнулся, и Чеширский тут же остановился, как будто ожидал, что именно так и случится.

– Это что было? – резко спросил Николас. – Что там насчет девушки на веревке? Ты ее знаешь?

– Да. Девушка на веревке. Привязанная, точно воздушный шарик, к запястью Кролика, чтобы ненароком не улетела в небо.

– Ты знаешь, как ее зовут? Почему Кролик держит ее на привязи?

Выражение лица Чеширского изменилось. Он приподнял бровь:

– К чему такой интерес, мальчик мой? Она не для тебя. Она принадлежит Кролику, а он никогда ни от чего не отказывается, пока… не использует… до… самого… конца.

Последнюю фразу он растянул, подчеркивая голосом каждое слово.

– Кроме того, не очень-то она и красива, – закончил Чеширский.

Николасу следовало бы догадаться, что его заманивают в ловушку. Позже он осознал это. Но в данный момент он просто не мог удержаться и потому выпалил:

– Я думаю, она самая красивая девушка на свете. Чеширский ткнул пальчиком в бицепс Николаса:

– Я с первого взгляда понял, что ты из рыцарей. Она сразила тебя своим печальным взором. Собираешься спасти ее из башни, верно? Умыкнуть и увезти в лучшую жизнь?

Николас понимал, что над ним насмехаются.

– А если и так?

– И как же ты думаешь освободить ее от дракона? Полагаешь, Кролик отдаст ее тебе, просто если его вежливо попросить?

– Нет, я… – начал и тут же остановился Николас.

Он понятия не имел, что тут можно сделать, как убедить Кролика в том, что этой грустной милой девушке место рядом с ним, Николасом.

– Кролик никогда ничего не отдаст задаром, – сказал Чеширский. – А если тебе чего-то хочется и он знает, что ты этого хочешь, он уж позаботится, чтобы цена была просто невообразимой. Что ты можешь отдать ему за девушку, дражайший Николас? Ты готов заплатить?

Внезапно разозлившись, Николас тряхнул головой:

– Тебе-то какое дело? С чего тебя это волнует?

Чеширский отвел глаза, демонстративно пожав плечами.

– Да никакого и ни с чего. Я просто дал тебе маленький дружеский совет. Мне неважно, добьешься ты успеха или проиграешь, а поскольку ты, вероятно, проиграешь, мне следовало бы не сотрясать зря воздух.

– Кажется, ты собирался дать мне совет, как пользоваться предвидением, – сказал Николас. – Для этого Дэн и нанял тебя, верно?

– Нанял меня? – повторил Чеширский. – Не было никакого найма, мальчик. Дэн попросил меня об одолжении, зная, что однажды я попрошу об ответном. То, что он готов оказать мне услугу, не зная, о чем именно я попрошу, многое говорит о его отношении к тебе.

В душе Николаса разлилось тепло. Дэн заботится о нем. Николас для него не просто очередной боец. Но следующие слова Чеширского быстро охладили его.

– Конечно, это может также говорить о том, как много он поставил на карту. Если окажется, что боец ты не ах и похвастаться тебе нечем, Кролик снова навестит Дагу-Дэна. И на сей раз визит его закончится совсем не так мирно.

Николаса пробрал озноб, не имеющий никакого отношения к погоде.

– Если Дэн пообещал тебе услугу, то ты должен помочь мне, потому что иначе не сможешь его об этой услуге попросить, – сказал он.

– Ну, я всего лишь пообещал прийти и взглянуть на тебя, посмотреть, стоишь ли ты беспокойства, – ответил Чеширский. – Так что, смею утверждать, условия уже выполнены.

– Это же…

«Обман» – вот что собирался сказать Николас, да только Чеширский вскинул на него свои сверкающие зеленющие глаза – и на сей раз они просто пылали.

– Не думай, что можешь мне что-то диктовать, мальчик, – сказал Чеширский. – Не принимай меня за какого-то там глупенького чудака, от которого можно отмахнуться. Да я забыл больше, чем ты когда-либо знал.

Порыв ледяного ветра заставил Николаса поежиться и подуть на озябшие пальцы. Он кивнул. Ничего другого сейчас он просто не мог сделать.

Чеширский улыбнулся – и ветер стих.

– Что ж, теперь, когда мы разобрались… Как я уже сказал, Дэн попросил меня прийти и взглянуть на тебя. Я это сделал. Но не знаю, могу ли научить тебя чему-то, чего ты еще не знаешь. Ты уже пользуешься предвидением.

– Но я же не знаю, как я это делаю. Это просто… накатывает.

– Именно так, мальчик мой, и работает вся магия. А вот потечет она тонкой струйкой или хлынет потоком – это зависит от тебя. Если ты боишься ее, отталкиваешь, она будет проявляться тогда, когда ты меньше всего ожидаешь: вспышками, урывками, налетом. А если ты расслабишься, откроешься, видения будут приходить уверенно и непрерывно, и ты научишься принимать их как истину. Но я не могу научить тебя, как это делать. Тебе предстоит определиться самостоятельно.

Чеширский чуть заметно шевельнул – вроде как пожал – плечами, словно говоря: «А что поделаешь? Не я устанавливаю правила».

– Значит, по-настоящему помочь ты мне не можешь – так, как этого ожидает Дэн, – проговорил Николас. – Но что мне ему сказать, если он спросит, о чем мы говорили, пока прогуливались?

– Скажи ему правду – что я дал совет, который поможет тебе управлять предвидением, – ответил Чеширский. – Тебе не придется лгать, если не хочешь, дражайший Николас, прекрасный и честный убийца.

– Я не убийца. – Николас пристально посмотрел на человечка.

– Уверен? – И Чеширский вновь растянул рот в своей слишком широкой улыбке.

Николас собирался сказать, что да, он уверен, ведь в таких вещах трудно ошибиться, когда они касаются тебя самого. Но потом вспомнил ту странную картинку – свои окровавленные руки, сжимающие топор, и валяющиеся вокруг тела.

– Вижу, что не уверен, – сказал Чеширский и удовлетворенно кивнул.

– Да что ты за волшебник такой? – Николас чувствовал и смущение, и раздражение разом. – Когда Кролик пытался сотворить в клубе… ну, что бы он там ни пытался сотворить, все это чувствовали. Все. Воздух искрил, как перед грозой. Но, сдается мне, он не умеет и половины того, что умеешь ты, а ты действуешь так, что никто и не замечает.

– Ну а кто сказал, что я всего лишь обычный волшебник? – ответил Чеширский. – Я – нечто необъяснимое, нечто гораздо, гораздо более удивительное, чем Кролик с его играми в магию. Таких, как я, во всем Городе больше нет, милый мой, ненаглядный Тесак.

– Я не Тесак, – возразил Николас, однако слово скатилось с его языка как родное.

– Извини, я забыл. Сейчас тебе нравится зваться Николасом.

Происходило что-то странное. Чеширский, казалось, постепенно исчезал прямо на глазах Николаса, растворялся, утекал, как чернила с опущенного в воду листа бумаги.

– Чеширский? – окликнул человечка Николас, но не успел он договорить короткое имя, коротышки не стало вовсе. Лишь что-то вроде зыбкой тени его улыбки осталось парить в воздухе, но Николас моргнул – и улыбка эта тоже растаяла.

– Чуть не забыл, – произнес Чеширский; голос его, казалось, исходил отовсюду и ниоткуда разом. – Ты задал мне вопрос, а я не ответил. Я знаю, для тебя это очень важно.

– Какой вопрос?

– Как ее зовут.

Голос затихал, растворяясь в воздухе.

Сердце Николаса подпрыгнуло.

– Как ее зовут?

«Хэтти. – Теперь это был уже не голос – скорее мысль, сама собой проникшая в голову Николаса. – Ее зовут Хэтти».

* * *

Николас никогда раньше не ездил в карете. Честно говоря, большинство улиц Старого города были просто недостаточно широки, чтобы вместить подобные экипажи, и встречались в этой части Города разве что немногочисленные разбитые таратайки, да и те курсировали только по нескольким дорогам.

Карета ждала в очереди у пропускного пункта между Старым и Новым городом. Утверждение, что две части Города ничем не связаны, было не совсем правдой. Товары и люди перемещались туда и обратно, только потоки эти были строго ограничены – не потоки вовсе, а, скорее, ручейки. Любому, кто хотел пересечь границу, требовалось заверенное печатью разрешение кого-то из Отцов Города.

Поскольку Отцы Города проживали в Новом, получить подобное разрешение кому-то из обитателей Старого было задачей не из легких, и Отцов Города это вполне устраивало. Они не были заинтересованы в том, чтобы всякому сброду стало легче пачкать их прекрасный блистающий Город.

Процесс начинался с подачи прошения в местный полицейский участок, а «подача», что было общеизвестно, означала взятку. И если ты давал правильную сумму правильному человеку (что ни в коей мере не гарантировалось, поскольку правильные суммы и правильные люди менялись, похоже, с частотой солнечных восходов), то твое прошение передавалось губернатору Старого города. Таковой, по слухам, имелся, хотя Николасу верилось в это с трудом. Никто никогда его не видел. Никто, кажется, даже не знал, где он живет.

Губернатор читал прошение (к которому, естественно, прилагался свой конверт с деньгами, чтобы компенсировать видной персоне потраченное время), и, если находил дело просителя достойным рассмотрения Отцом Города, передавал бумагу дальше.

Отец Города являлся последней инстанцией. Ему, как самому важному человеку, предстояло решить, действительно ли повод для прошения достаточно весо́м, и, если да, заверенное печатью официальное разрешение с указанными в нем целью посещения и сроком пребывания отправлялось обратно в полицейский участок Старого города, где просителю, естественно, приходилось заплатить «пошлину за выдачу», чтобы забрать сей драгоценный документ.

Если пошлина не устраивала дежурного офицера, бумага не выдавалась до тех пор, пока явившееся за ней лицо не возвращалось с правильной – опять-таки – суммой. Иногда, если проситель оказывался не в состоянии заплатить, разрешение могло быть продано с аукциона и доставалось кому-то другому.

Разумеется, если кто-то из Нового города желал попасть в Старый, ничего подобного не требовалось. Нужно было лишь получить в караулке на въезде серебряный пропускной жетон, а по возвращении к своему чистому безопасному дому показать его охраннику.

Многим молодым людям Нового города хотелось испробовать на вкус опасности улиц Старого, поразвлечься со шлюхами, демонстрирующими свой товар так, как ни одна порядочная девушка Нового города и помыслить бы не могла – и если их грабили бандиты или карманники лишали часов, то что из того? Все равно по возвращении отцы давали им еще денег на расходы, а у них появлялась забавная история, которую можно рассказать приятелям за рюмочкой коньяка.

Иногда в Старый город наведывались и юные леди из Нового, ищущие тех же приключений, что и отважные юноши. Но приключения, случающиеся с юными леди, обычно не из тех, о которых рассказывают за коньяком, и от них порой остаются шрамы.

Всякий раз, когда Николас видел девушек такого сорта – хихикающих и считающих, что они могут прийти в Старый город пропустить по стаканчику в баре, пофлиртовать с каким-нибудь бандитом и вернуться домой, – он пытался предостеречь их. Если они прислушивались к предупреждению, он провожал их к одному из пропускных пунктов. Если нет, он уже ничего не мог поделать, разве что заткнуть уши, чтобы не слышать криков, которые раздадутся в ночи за окном.

При въезде в Новый город и выезде из него существовало лишь два официальных контрольно-пропускных пункта – один на восточной, другой на западной стороне. Николас ждал в очереди к восточному. Двигалась карета со скоростью хворой улитки. Охранники, как известно, тщательно изучали каждое разрешение, проверяя и перепроверяя печати и подписи, чтобы убедиться в отсутствии поддельных документов.

Николас слышал рассказы о тех, кто пытался сфабриковать пропуск. Истории эти никогда не исходили из уст того, кто решился на подделку, потому что таких всегда уводили прочь, и никто никогда их больше не видел. Подобные истории неплохо способствовали пресечению попыток фальсификации.

Карету прислал Кролик, хотя стоящее на дверце клеймо принадлежало не ему. Это была фамильная печать «какого-то крутого ублюдка», как выразился Дэн, и Николас принял к сведению, что у Кролика, покровителя Мясорубки, имеется свой, вышестоящий, покровитель.

Скорее всего, именно этот покровитель финансировал все начинание и велел Кролику присмотреться к Николасу. Тот, кто вложил деньги в предстоящий поединок, несомненно, рассчитывал на хорошую отдачу, а хорошая отдача – это много, очень много ставок.

Ставки делались не только на победителя боя или даже каждого раунда. Игроки ставили на всё: кто нанесет следующие три удара, попадут эти удары в цель или нет, сломают кому-то из бойцов ту или иную кость или выбьют ли зуб. Состоятельные игроки выбрасывали огромные суммы на подобные мелочи.

Никто никогда не видел хорошей затяжной схватки с Мясорубкой, поэтому во время его боев такие мелкие ставки исключались. Некоторое время поединки Мясорубки еще приносили доход, поскольку люди приходили посмотреть на бойню, держа пари, как долго второй участник сможет выдерживать избиение. Но скоро людям стало просто неинтересно смотреть, как Мясорубка калечит очередного бедолагу.

По словам Дэна, Николас понял, что Кролик – и его покровитель – разрекламировали новый бой по всему Новому городу как бой, какого никогда прежде не было. Сам Николас был объявлен «единственным из живущих, способным продержаться против Мясорубки три раунда». Что ж, он чертовски надеялся, что действительно сможет не попадаться под жернова противника так долго.

Николас толком не спал с того самого дня, как увидел Хэтти. Каждую ночь он думал о ней, мечтал, как ее печальное лицо озарится улыбкой, грезил, как будет танцевать с ней в тихой-тихой комнате, где можно крепко прижать ее к себе. Когда он пробуждался, у него все болело: разум и тело отчаянно стремились к несбыточной мечте, и Николас ворочался с боку на бок, пока солнечные лучи не проникали в крохотное оконце.

Каждое утро Дэн видел его изможденное лицо и, полагая, будто Николас нервничает из-за боя, потратил немало времени, хлопая его по плечу и заверяя, что беспокоиться не стоит.

Но Николас нервничал вовсе не из-за боя. Его тревожило то, что она может быть там – и увидит, как он проиграет.

Наконец карета добралась до пропускного пункта. Николас думал, что солдаты откроют дверцу и станут расспрашивать пассажиров, но вся процедура была проделана четко и быстро непосредственно кучером. Пара секунд – и они поехали дальше.

– Как ни противно отдавать Кролику должное, но надо признать, что без этой печати на карете мы простояли бы тут гораздо дольше, – сказал Дэн, постучав костяшками по стенке экипажа. – Обычно все совсем не так просто.

Николас ничего не ответил. Он отодвинул занавеску и смотрел в окно. Никогда еще он не видел Нового города так близко.

Конечно, он видел сияющие здания. Однажды, еще мальчишкой, он забрался на вершину стены, которая окружала Старый город. Стоял предрассветный час, и солдаты, патрулирующие стену по обе ее стороны, дремали на ходу. Он проскользнул между двумя охранниками и ловко вскарабкался наверх, находя опоры для рук и ног там, где их, казалось, и не было вовсе. А потом сел, обхватил руками колени и стал ждать, когда взойдет солнце.

Он видел, как первые лучи коснулись крыш Нового города – чистых, аккуратных, ухоженных крыш. Из труб домов, где готовили завтрак, потянулись тонкие струйки дыма, и вскоре до Николаса донеслись ароматы хлеба и жарящегося бекона. Голод безжалостно вгрызся в кишки: у Бесс в последнее время было мало работы, поэтому и еды у них было мало – совсем недостаточно, чтобы насытить растущего мальчишку.

Из домов выходили люди, в которых Николас тут же опознал слуг (у них не было того надменного вида, который мальчик однозначно связывал с богатством). Слуги принимались наводить лоск на окна фасада, готовить экипаж для своего хозяина или подметать дорожки.

Это впечатлило Николаса больше всего – в Новом городе настолько чисто, что люди подметают даже общественные тротуары. Не то чтобы там действительно было что подметать – ни битых бутылок, ни окурков, ни оберточной бумаги из-под рыбы, ни луж крови, которые нужно убрать до начала рабочего дня.

Потом один из солдат поднял голову, заметил его и крикнул, чтобы он слезал со стены. Николас послушался и попытался отскочить прежде, чем охранник его сцапает, однако солдат оказался проворнее и поймал его за шиворот. Гад разбил мальчишке губу и поставил фингал под глазом, но Николас отомстил: качнувшись вперед, он притворился, что у него кружится голова, и вцепился в ногу постового. Солдат с отвращением отпихнул сопляка, но Николас уже выудил из его кармана пару монет.

И убежал – с заплывшим глазом, кровоточащей губой, зато сразу отправился в булочную, и купил целую буханку хлеба, и съел ее всю, сам, тут же в переулке, прежде чем отправиться домой к Бесс. Вторую монету он приберег на следующий раз, когда в доме снова не будет еды.

В тот день Николасу исполнилось шесть.

Теперь ему почти восемнадцать, он мужчина, а не мальчик. Но, глядя на чистые улицы, сияющие дверные ручки, элегантных прогуливающихся людей, он чувствовал все тот же гложущий голод и понимал, что никакого отношения к еде голод этот не имеет.

Казалось бы, это совсем немного – иметь возможность поесть, когда ты голоден, или пройтись по улице, не вдыхая вони падали.

«Эти люди, которые живут здесь, знают, что Старый город – ужасное место. Такое ужасное, что они даже не глядели бы на него, если бы могли. И все равно они оставляют нас жить там. Даже не пытаются помочь».

Он отвернулся от окна и задернул занавеску.

Карета свернула раз, другой, потом замедлила ход и остановилась. Николас услышал, как кучер спрыгнул с козел. И тут же, не успел Николас потянуться к ручке, открылась дверь.

– Джентльмены. – Кучер кивнул им, приглашая выйти.

Нужно отдать ему должное – кучер произнес слово «джентльмены» так, будто именно это и имел в виду.

Они стояли в переулке за очень большим кирпичным зданием, но переулок этот не шел ни в какое сравнение с переулками Старого города. Здесь не смердело нечистотами, не караулили ухмыляющиеся проститутки. Он вообще мало отличался от главных улиц, разве что свету было поменьше. Одна газовая лампа горела над белой, ничем не примечательной дверью.

Дэн постучал. Николас нервно переминался рядом с боссом. Теперь, когда они прибыли, когда бой был близок, он чувствовал, как клокочет внутри нервное возбуждение, которое до сих пор старательно подавлял.

«Пожалуйста, не дай мне выставить себя дураком перед всеми. Если мне суждено проиграть, пусть я, по крайней, мере проиграю достойно».

Он не знал, к кому обращается с мольбой, – может, всего лишь к себе самому, – так что невольно вздрогнул от удивления, услышав ответ.

«Просто воспользуйся тем, что в тебе есть».

– Чеш… – начал он, но тут дверь открылась, и какой-то мужчина – Николас назвал его про себя бандюгой из Нового города – поманил их внутрь.

Парень походил на бойца – сломанный нос, руки в шрамах, – но одежда его была чистой, опрятной, а лицо – лицом человека, плотно и регулярно питающегося.

– Это противник Мясорубки? – спросил парень, оглядывая Николаса с головы до ног.

И хотя он был ниже Николаса – немудрено, большинство людей были ниже его ростом, – результаты осмотра, похоже, не произвели на него особого впечатления.

– Да, – ответил Дэн.

– Что ж, сюда, – кивнул мужчина.

Он провел их по длинному белому коридору – Николас никогда не видел таких белых, почти что светящихся стен – к маленькой комнате с кушеткой, столом и одиноким стулом. На столе стояли кувшин с пивом, два стакана и миска, полная глянцевито блестящих фруктов.

– Я дам вам знать, когда придет время, – сказал мужчина и ушел.

Дэн рухнул на стул и тут же налил себе полный стакан пива, впервые показав, что нервничает не меньше Николаса.

Николас снял жилет, рубашку, аккуратно сложил их и пристроил на подлокотник кушетки. Потом поправил кожаный ремень, убеждаясь, что тот затянут не слишком туго и не слишком свободно болтается. Наклонился, лишний раз проверил шнуровку башмаков. Концы шнурков он засунул под мягкий верхний кант обуви.

Потом выпрямился, уронил руки по швам и застыл, не зная, что еще сделать. Он не хотел ждать. Он был готов драться.

– Съешь что-нибудь. – Дэн взял из миски яблоко и с хрустом вгрызся в него.

Николас покачал головой:

– Не хочу, чтобы еда потом попросилась обратно.

Дэн хмыкнул – наверное, согласился. Николас прошелся по комнате – раз, другой, третий. Он вдыхал через нос и выдыхал через рот, очень стараясь не думать ни о чем конкретном.

Прошла, кажется, целая вечность, хотя на самом деле едва ли больше десяти минут, прежде чем парень вернулся и сказал:

– Пора.

«Как, уже? Я не готов. – Мысли Николаса вдруг заметались охваченной паникой толпой. – О чем я только думал? Что я делаю?»

Но тут другой голос, вторгшийся откуда-то извне, сказал ему:

«Делай только то, что знаешь, как делать. Не думай ни о чем другом».

«Да, – решил Николас, отгоняя панику. – Я знаю, как это делать. Неважно, что он Мясорубка. Он всего лишь очередной боец».

И снова они проследовали за проводником по длинному белому коридору. Вдруг одна из дверей открылась – и из проема выступил Мясорубка.

Николас уже видел его раньше. Он представлял габариты соперника. Но сейчас, когда Мясорубка – немыслимо огромный, широкоплечий – буквально втиснулся в узкий коридор, он показался Николасу настоящим великаном. Плечи его задевали стены, бугры мышц перекатывались при ходьбе. Бедра выглядели вдвое, а то и втрое шире бедер Николаса.

И руки. Эти руки. Невозможно описать эти руки. Если бы Мясорубка положил ладонь на лицо Николаса, то закрыл бы его полностью.

Мясорубка то ли не увидел их, то ли ему было все равно, но направился он прямиком к самой дальней двери в конце коридора. Следом за Мясорубкой появился Кролик. С по-прежнему привязанной к запястью Хэтти. Она сутулилась, словно тащила на спине тяжкий груз. Там, где веревка впивалась в ее тонкую кожу, Николас увидел свежую кровь.

Кролик обернулся, одарив их преувеличенно удивленным взглядом, настолько фальшивым, что Николасу захотелось ударить его по морде. Но ему удалось сдержаться. Дэн не одобрил бы такого порыва.

– О, неужто это наш милый Николас и Дага-Дэн? – протянул Кролик.

Мясорубка остановился и оглянулся через плечо. Увидел Николаса – и уголок его рта насмешливо дернулся. А потом Мясорубка двинулся дальше по коридору, словно не нашел ничего достойного интереса.

«Я заставлю тебя заметить меня, – яростно подумал Николас. – Клянусь всем, что свято и проклято, я заставлю тебя заметить меня, сукин ты сын».

Кролик небрежно пожал плечами, возможно желая показать, что он не несет ответственности за невоспитанность Мясорубки. А потом тоже молча поспешил по коридору следом за своим фаворитом.

– Не обращай на них внимания, – негромко сказал Дэн.

– Я и не обращаю, – откликнулся Николас.

Он правда не обращал. Вид Хэтти, а потом Мясорубки смыл все лишнее, кроме цели. Николас – боец и пришел сюда, чтобы победить.

Мясорубка открыл дверь, и в коридор ворвался шум толпы. Николас подождал, когда волна звука докатится до него – и отгородился от гула. Сейчас его заботил лишь один человек.

Дверь выводила в зал, к центральной сцене, окруженной установленными ярусами сиденьями, чтобы все присутствующие хорошо видели происходящее. На сцене был ринг, настоящий ринг, огороженный канатами.

Этот ринг сильно отличался от тех, на которых обычно дрался Николас и которые зачастую представляли собой всего лишь открытые площадки, обнесенные стенкой высотой по пояс. Зрителям приходилось толкаться, пихаться и напирать друг на друга, чтобы следить за тем, что происходит на таком ринге.

Здесь публика сидела на длинных деревянных скамьях. По лестницам вверх и вниз сновали торговцы, предлагая собравшимся жареное мясо на шпажках и большие стаканы пива. Расположенные через равные промежутки игорные столы позволяли любому желающему запросто добраться до них и сделать ставку.

Появление Мясорубки толпа приветствовала громкими возгласами и рукоплесканиями, но воодушевление зрителей показалось Николасу несколько вялым. При виде Николаса публика возбужденно зашушукалась. Когда он проходил мимо «трибун», до него долетело несколько слов. Похоже, его шансы казались народу сомнительными.

«Эти люди не имеют значения. Единственный, кто имеет значение, – Мясорубка. Не позволяй себе отвлекаться».

Идущий впереди Кролик потащил Хэтти к первому ряду, а Мясорубка меж тем поднялся на ринг. Дэн хлопнул Николаса по плечу и со словами «Удачи, мальчик» последовал за Кроликом.

Николас заметил, как какой-то особенно хорошо одетый мужчина наклонился, чтобы сказать что-то Кролику на ухо.

«Наверное, его настоящий босс», – подумал Николас. Впрочем, у него не было времени хорошенько рассмотреть этого человека или развить мысль. Он уже взошел на ринг следом за Мясорубкой.

На рингах Старого города не существовало настоящих правил – позволялось все, кроме укусов, которые большинство мужчин считали нечестными, неподобающими бойцу. Не было ни раундов, ни перерывов – соперники просто били друг друга, пока один из них не падал – и не мог больше подняться. В Новом городе, как объяснил Дэн Николасу, бойцы должны были следовать определенному набору правил, допускающих, впрочем, изрядную свободу действий.

Во-первых, раунды. Время их не ограничивалось, но, когда боец падал, раунд заканчивался. Его провожали в угол, и следующий раунд начинался ровно через тридцать секунд. Если после этого боец за восемь секунд не мог самостоятельно дойти до отметки в центре ринга, он объявлялся проигравшим.

Во-вторых, пинки, царапанье, удары головой, укусы и удары ниже пояса являлись потенциальным нарушением. Первые четыре пункта Николас и так никогда себе не позволил бы, но вот «удары ниже пояса» как будто допускали толкование. По его разумению, это означало любой удар ниже талии, но, возможно, наблюдатель – тот, кто следил за бойцами на ринге, – считал иначе.

– Тут все зависит от наблюдателя, – растолковал ему Дэн. – Ему решать, что честно, а что нет. Так что следи за собой, чтобы на тебя не навесили нарушение.

Слишком много нарушений – и бойца могли попросту дисквалифицировать. А Николасу совсем не хотелось покидать ринг с позором.

Наблюдатель взмахом руки пригласил Николаса и Мясорубку выйти на середину ринга, где оба они встали так, чтобы носки их башмаков касались выцарапанной на полу отметины.

Николас вполне мог заглянуть Мясорубке в глаза. Они оба были рослыми, но Мясорубка оказался не так высок, как виделся издалека. Это из-за своей массивности он выглядел крупнее.

Мясорубка смотрел на Николаса пустыми глазами. Мертвыми. В них не было никаких эмоций – ни предвкушения, ни возбуждения, ни даже скуки палача, которому привели очередную жертву. Ничего. Вообще ничего.

«Он попытается меня убить», – понял Николас.

Наблюдатель сказал:

– Ладно, парни. Слушайте меня, и все будет в порядке. Если я говорю «стоп», вы останавливаетесь. Если я говорю «нарушение» – значит, нарушение. Это вам не залы-клубы, здесь у нас первоклассное заведение, и мы не потерпим ни пинков, ни укусов.

Николас кивнул, а Мясорубка просто продолжал смотреть на него. Голубые глаза противника показались Николасу холоднее заледеневшего моря.

– Поднимите руки, – велел наблюдатель. – Поприветствуйте друг друга.

Николас по традиции коснулся костяшками кулаков костяшек Мясорубки. Его собственные руки в сравнении с лапищами соперника казались смехотворно маленькими.

А потом время раздумий кончилось, потому что наблюдатель сказал:

– Начали.

Мясорубка тут же взмахнул массивной ручищей, не утруждая себя общепринятыми ложным выпадом или отступлением. Николас вовремя уклонился, услышав свист пролетевшего мимо уха кулака противника.

Удивленный рокот прокатился по толпе.

Никакого прощупывания почвы здесь не будет, понял Николас, плавно отступая. Метод Мясорубки состоит в том, чтобы ударить противника как можно сильнее и продолжать бить, пока соперник не окажется на полу, гадая, откуда взялись эти кружащиеся перед глазами птички.

Мясорубка вновь взмахнул правым кулаком. Но Николас присматривал и за левым, ожидая следующего выпада, который незамедлительно и последовал. Он увернулся от первого удара, избежал второго – и нанес три сильных тычка в челюсть Мясорубки.

Удары эти разве что раздразнили громилу. И все же в зале на миг воцарилась ошеломленная тишина, а потом толпа вокруг ринга вдруг словно взорвалась. Николас не мог рисковать, оглядываясь, не мог ничего, кроме как увильнуть от следующего выпада, но чувствовал, что, просто нанеся эти удары, изменил ожидания публики, изменил предполагаемое развитие боя.

«Челюсть у него просто железная. Посмотрим, как он воспримет попадание в корпус».

Мясорубка, похоже, предпочитал удары наотмашь. Это имело смысл, потому что бойцам ниже его ростом, если они хотели нанести удар, приходилось переходить в ближний бой, оказываясь в пределах досягаемости противника. Но руки Николаса были почти такими же длинными, как у Мясорубки, а двигался он гораздо быстрее, так что Мясорубка никак не мог его поймать.

«По крайней мере, пока. Запал его не иссяк. Я должен измотать его. Он, наверное, никогда не дрался дольше десяти минут кряду».

Мясорубка вновь замахнулся, метя в голову Николасу, который увидел намечающийся удар задолго до его приближения. Отступив на несколько дюймов, он пропустил кулак противника мимо своего носа и сильно-быстро-четко ткнул несколько раз жесткими кулаками под ребра Мясорубки.

Гигант закашлялся и, отшатнувшись, отступил на несколько шагов, а Николас услышал крик Даги-Дэна:

– Так, мальчик! К черту благородство! Добивай его!

Николас пошел в наступление, нанося удары по корпусу противника, оттесняя Мясорубку к канатам. Толпа вопила, не переставая.

«Интересно, смотрит ли Хэтти», – подумал он, и эта мысль стала его первой ошибкой.

Мясорубке удалось поднять левую руку и дать Николасу по голове, едва не свернув ему шею.

Тело Николаса пришло в движение раньше, чем он успел подумать, что нужно побыстрей убираться.

Он отскочил назад, тряся головой. На миг все перед глазами бешено завертелось, но кружение унялось как раз вовремя, чтобы Николас увидел, как Мясорубка ринулся на него разъяренным быком, пригнув голову – и голова эта врезалась Николасу в грудь с такой силой, что по меньшей мере одно из ребер наверняка треснуло. Из легких вылетел весь воздух, и Николаса швырнуло спиной на канаты.

– Нарушение! Нарушение!

Это прокричал Дэн – но не он один. Громовое «Нарушение!», повторяемое хором, разносилось по всем трибунам.

– Нарушение! – решил и наблюдатель.

Мясорубка отступил, ухмыляясь Николасу.

Николас медленно выпрямился. Мясорубка совершил нарушение, и это хорошо, потому что, если он нарушит правила еще четыре раза, его удалят с ринга, а Николаса объявят победителем.

Проблема, однако, заключалась в том, что, хотя нарушение и было зафиксировано, Николас все равно пострадал. Мясорубка вложил в удар головой всю свою мощь, и сильная боль в нижних ребрах справа вызывала у Николаса тревогу. Он даже дышал с трудом.

«У тебя нет времени провоцировать его на нарушения. Еще пара таких ударов, и Дэн потащит тебя в больницу на носилках».

Николас вновь поднял кулаки и вышел в центр ринга.

«Пусть только подойдет, посмотрим, как ему понравится».

Мясорубка, наверное, решил, что Николас стоит неподвижно, потому что травмирован или испуган. Он ухмыльнулся еще шире, ощерив многочисленные болезненно-желтые зубы, из-за гигантских размеров головы кажущиеся просто крошечными.

Мясорубка тяжеловесно шагнул в сторону Николаса. Тот не пошевелился, и Мясорубка замахнулся.

В последний момент Николас присел на корточки, чтобы избежать попадания, и снова вскочил, оставив руку Мясорубки за спиной. Он молотил кулаками по корпусу громилы, он бил снова, и снова, и снова, точно в треугольник чуть ниже точки схождения ребер. Это было все равно что лупить по куску замороженного мяса. Костяшки уже саднило, но при каждом ударе Николаса изо рта Мясорубки вырывалось болезненное хеканье.

Николас знал, что, если достаточно долго колотить по этому месту, Мясорубка просто не сможет толком вздохнуть. Каждый удар мешал противнику нормально набрать в грудь воздух.

Вся толпа уже была на ногах. Люди стояли, подпрыгивали, орали. Николас пытался не думать о них, не думать о грустных голубых глазах Хэтти, о том, что она, возможно, смотрит сейчас на него и лицо ее пылает. Он просто продолжал бить, бить, бить, пока глаза Мясорубки не закатились. Миг – и гигант тяжело шлепнулся на собственный зад.

– Раунд! – выкрикнул наблюдатель, оттеснив Николаса от противника.

Выкрикнул он это в гробовую тишину. Толпа ошарашенно смотрела на сидящего на полу Мясорубку. Потное лицо его было серым. Николасу даже показалось, что великана вот-вот стошнит на глазах у почтенной публики.

– По углам! – велел наблюдатель.

Николас не знал, какой именно угол его, и поэтому просто отступил в самый дальний от Мясорубки. И лицо, и тело его было покрыто крупными каплями пота, а на костяшках бурела кровь.

Тот франт, что дергал за ниточки Кролика, жестом подозвал двух мужчин в паре рядов от него. Те тут же вскочили и побежали к рингу – помочь Мясорубке добраться до его угла.

Наблюдатель отсчитывал секунды. У Мясорубки было тридцать секунд, чтобы доползти до угла, но потом – всего восемь, чтобы вернуться к центру ринга, уже своим ходом.

Как только наблюдатель начал восьмисекундный отсчет, Николас шагнул в центр ринга и в готовности поднял кулаки.

Мясорубка отпихнул двух помощников и двинулся к центральной отметке.

Тут Николас понял две вещи. Во-первых, Мясорубка не собирался вести дальше честный бой. Он был унижен, сбит с ног мальчишкой вдвое меньше него. Теперь он готов на все, лишь бы завалить Николаса.

И, во-вторых, если Николас хочет пережить следующие десять минут, ему самому нужно отказаться от всякой мысли о честной борьбе.

«Но Мясорубка должен сделать первый шаг, чтобы толпа и наблюдатель увидели, что ты только защищаешься».

Николас понимал, что́ он должен сделать, и это ужасало его. Ему придется принять удар противника – и чертовски надеяться, что удар этот его не убьет.

«Он собирается пнуть тебя по ногам, а потом колошматить по лицу, превращая его в лепешку».

Николас даже не задумался, что́ это – истинное предвидение или нет. Он просто знал: это так – и знание того, что будет дальше, делало его чуть спокойнее, позволяя прикидывать, как бы ускользнуть прежде, чем Мясорубка переломает ему все кости.

Наблюдатель поднял руку, готовый объявить о начале следующего раунда, но Мясорубка не остановился у отметки, как полагалось. Небрежным взмахом руки он отшвырнул наблюдателя, и тот, перелетев через весь ринг, врезался в канаты.

– Нарушение! Нарушение! – вновь разнеслось над ареной, но Мясорубке было плевать, он жаждал крови Николаса, и Николас не нуждался в предвидении, чтобы убедиться в этом.

Огромным тяжелым башмаком Мясорубка лягнул Николаса, угодив в левую голень. Хрустнула кость, нога подломилась. Николас закричал от боли, но его крик заглушил поднявшийся вокруг адский шум – люди вопили, топали ногами, кто-то уже бежал к рингу.

«Не думай о боли, не думай о ней, все знают, каков он, тебе нужно лишь продержаться, лишь уклоняться, чтобы не стать жертвой очень, очень публичного убийства».

Мясорубка пихнул Николаса в плечо, собираясь опрокинуть противника и растереть его лицо в порошок, размазать в кровавую кашу. Воспользовавшись моментом, Николас перекатился на живот, оттолкнулся от пола, вскочил, хотя сломанная нога криком кричала, и резко ударил Мясорубку по горлу.

Мясорубка захрипел, задохнувшись, а Николас, не мешкая, добавил кулаком в нос. Чужая кровь забрызгала Николасу лицо, и он быстро утерся запястьем. Мясорубка, взвыв, слепо замахнулся на Николаса, но тот увернулся, слегка пошатнувшись, когда ступил на поврежденную ногу.

Проведя этот маневр, Николас оказался позади Мясорубки – и тут же, прыгнув противнику на спину, обхватил правой рукой жилистое горло. Нужно заканчивать все сейчас же, нужно валить великана. Николас надавил сильнее.

Мясорубка кряхтел, пытаясь оторвать от себя руку Николаса, но Николас держал крепко. Мясорубка попятился, брыкаясь, стараясь сбросить противника, но Николас держал.

Внезапно перед глазами мелькнуло – Мясорубка падает на спину, сокрушая Николаса своим весом, – и Николас отпустил бугая, оторвался от него за миг до того, как грузное тело грянулось оземь с такой силой, что весь ринг содрогнулся. Николас перекатился, чтобы вскочить раньше Мясорубки, но Мясорубка вцепился в левое запястье Николаса – и крутанул.

Николас закричал, чувствуя, как все мелкие косточки его кисти дробятся в пыль.

«Как же мне теперь победить? Как побить его – с одной здоровой рукой и одной целой ногой?»

Краем глаза он заметил мелькнувшую неподалеку фигурку в простом муслиновом платье. Она смотрела на него – смотрела полными слез глазами.

«Она видит, как он избивает меня, превращая в ничто.

Ничто. Ничто. Ты – ничто».

В душе поднялась волна, волна, омывшая все красным. Он – не ничто. Он – не никто.

Он выдернул руку из хватки Мясорубки, все еще ворочающегося, лежа на спине, как перевернутая черепаха. Николасу удалось встать на ноги прежде, чем соперник медленно принял сидячее положение. Громила был слишком велик и слишком массивен, чтобы подняться быстро, а долгая схватка явно высосала из него энергию.

Николас пнул Мясорубку в лицо. Башмак его угодил под подбородок, и голова противника запрокинулась. Великан снова рухнул навзничь, и Николас тяжело наступил на левую лапищу упавшего.

Он услышал крик Мясорубки, но крик этот донесся, словно из какого-то далекого далека. Кровь стучала в ушах Николаса, и больше всего на свете он хотел сейчас крови – хотел увидеть кровь Мясорубки, разлитую по всему рингу. Хотел сжимать в руке топор, чтобы порубить соперника на кусочки, но топора у него не было, топор тут, несомненно, запрещен, зато были башмаки и одна здоровая нога. И этой здоровой ногой он раздавил и вторую руку Мясорубки – Мясорубка с перемолотыми руками никого больше не сможет перемалывать, никогда.

Потом кто-то оттащил его, вопя в самое ухо, и застившая глаза красная пелена исчезла. Дэн удерживал Николаса в его углу, все зрители попросту обезумели, повсюду орали, и хлопали, и швыряли в воздух какие-то маленькие белые билетики.

Только теперь он понял, что победил, и эти люди аплодируют ему.

Николас окинул взглядом арену, разыскивая лишь одного человека.

Она смотрела на него, прижав к груди руки, широко-широко, наверное, от потрясения, раскрыв голубые глаза. Рядом с ней стоял Кролик, но Хэтти он словно и не замечал. Кролик тоже смотрел на Николаса, и взгляд его был полон глубочайших размышлений.

* * *

Дэну каким-то образом удалось найти в толпе врача, а может, лекаря просто держали под рукой на тот случай, если Мясорубка жестоко изобьет Николаса, как и всех своих прежних соперников. Врач проследовал за покинувшими арену Николасом и Дэном. Мясорубку, который, кажется, потерял от боли сознание, публика окружила плотной стеной.

«Они, несомненно, пытаются сообразить, как его унести», – подумал Николас. Мясорубке требовалась куда более серьезная медицинская помощь, чем ему, а взгромоздить такого великана на носилки будет определенно нелегко.

Николас придерживал левое запястье правой рукой и скрипел зубами при каждом шаге, но голову оставлял гордо поднятой, потому что каждый встречный так и норовил хлопнуть его по плечу и сказать, какой он молодец, а Николас не собирался позориться перед всеми этими людьми.

Но едва они оказались в коридоре, вдали от толпы, он привалился к стене. Хорошо, что Дэн был рядом и поддержал его.

– Все в порядке, мальчик. Все уже хорошо. Ты можешь отдохнуть. Ты справился. Ты более чем справился.

– На своем веку я повидал немало жестоких драк, – спокойно заметил врач, – но чтобы кто-то задал Мясорубке такую взбучку – такое, признаться, вижу впервые.

– Он заслужил, – слова Николаса звучали невнятно, словно язык его распух и еле ворочался. – Он хотел убить меня.

– Да, думаю, мы все это поняли, – кивнул лекарь. – Молодец, что не позволил ему.

Николас рассмеялся, или по крайней мере попытался, но этот сдавленный смех быстро оборвался. Николас устал. Очень, очень устал.

Он помнил, как Дэн уложил его на кушетку в той комнате, где они ждали перед боем. Потом, позже, кто-то то ли тащил, то ли нес его к карете. Потом он каким-то образом оказался в своей кровати в квартире Дэна. Потом он не помнил уже ничего.

* * *

Два дня спустя Николас играл в шашки с Ли Миллером, одним из старейших клубных прихлебателей. Запястье и нога Николаса были туго забинтованы. Несмотря на постоянно терзавшую его боль, он наотрез отказался от настойки опия, которую навязывал ему Дэн. Николас видел широко раскрытые пустые глаза пристрастившихся к дурманному зелью и не собирался становиться одним из них.

Ли, хихикая, за один ход перепрыгнул своей шашкой через три шашки Николаса.

– Чтобы обскакать меня, надо пораньше вставать!

Николас с обреченным смирением уставился на единственную оставшуюся на доске черную – его – шашку.

– Пожалуй, мое будущее не в шашках.

В зале, как обычно по утрам, было малолюдно – лишь несколько бойцов тренировались в парах, да еще меньше стариков сидело за столиками. Дэн заперся в своем кабинете, хотя чуть раньше, проходя мимо, похлопал Николаса по плечу и широко ухмыльнулся ему – теперь он всегда так делал.

«Небось улов его оказался куда богаче, чем он даже воображал, – подумал Николас. – Никогда еще я не видел Дэна таким счастливым».

Впрочем, и Николаса Дэн не обидел – мягко говоря. Николас получил воистину громадную сумму, хотя и попросил Дэна подержать пока его деньги в сейфе. Ему не хотелось растратить выигрыш на глупые побрякушки.

У него появилась идея, что, возможно, стоит купить себе маленький домик и обустроить его поуютнее.

Но он пытался не думать о том, кто мог бы вместе с ним расставлять в комнатах мебель… или о том, как увидеть ее снова.

Услышав, как открылась и закрылась наружная дверь, Николас обернулся, чтобы посмотреть, кто пришел.

Пришел Кролик. На сей раз один. Если не считать Хэтти. Веревка исчезла, но держалась девушка так близко к Кролику, словно по-прежнему оставалась привязанной. Шла она потупившись, сложив руки перед собой.

Николас поднялся, прихватив костыль, без которого не мог пока толком передвигаться. Кролик остановился в центре зала, наблюдая за ковыляющим к нему Николасом.

– Могу я вам чем-то помочь? – официально осведомился Николас.

– Вообще-то, да, – ответил Кролик. – Можно тут где-нибудь поговорить наедине?

Николас мотнул головой в сторону двери:

– В кабинете Дэна.

Кролик поджал губы:

– У меня, видишь ли, дело не к Дэну, а к тебе.

Николас пристально посмотрел на него:

– Если ты пришел стрясти с меня денег за то, что я уложил твоего бойца, то зря. Он первым нарушил правила.

– Спокойно, мальчик. Я пришел не из-за Мясорубки. Все там, на арене, видели, что ты лишь защищался.

– Так чего же ты хочешь?

Кролик тоже кивнул на дверь кабинета:

– Наедине, если не возражаешь.

– Это кабинет Дэна и клуб Дэна, поэтому все, что ты хочешь сказать мне, услышит и он, – заявил Николас, двинувшись первым.

– Ну, полагаю, он все равно бы узнал рано или поздно, – решил Кролик. – Ладно, хорошо, поговорим при твоем хозяине.

– Он мне не хозяин, – отрезал Николас. – У меня нет хозяина. Я сам по себе.

– Да неужели? – улыбнулся Кролик.

При виде этой улыбки Николасу захотелось выбить Кролику все зубы. Ничего не ответив, он постучался. Гарп покосился на него, но промолчал.

– Что? – спросил из-за двери Дэн.

Николас просунул в кабинет голову:

– Здесь Кролик, он хочет побеседовать наедине.

Дэн пару секунд смотрел на Николаса, потом махнул рукой:

– Зови его.

– Он хочет, чтобы и я послушал.

Дэн пожал плечами, как бы говоря, что ему все равно.

Николас вошел, за ним последовали Кролик и Хэтти. Стул здесь был только один, и Николас собирался усадить на него девушку, но Кролик поспел первым, заняв стул сам, а Хэтти замерла за его спиной. Николас, хромая, обогнул их и встал рядом с Дэном.

– Хочешь присесть, мальчик? – спросил Дэн.

Николасу оставалось только надеяться, что щеки его не вспыхнули от потрясения. Никто и никогда не сидел на месте Дэна, кроме Дэна.

– Нет, мне нужно разминаться, иначе все затечет.

И они одновременно повернулись к Кролику.

– Так чего ты там хотел? – спросил Дэн.

– Ну, честно говоря, я хотел перемолвиться словцом с твоим мальчиком, – сказал Кролик.

Дэн прищурился:

– Каким-таким словцом?

– Он на многих произвел впечатление своим выступлением против Мясорубки. Включая меня. Я хотел предложить ему работу.

– Ему не нужна работа, – заявил Дэн. – Он боец. Кроме того, той ночью он заработал достаточно, чтобы завязать, если того пожелает.

– Я говорю не с тобой, – мягко перебил Кролик. – Я говорю с Николасом.

Николас решил, что Дэн сейчас взорвется, ведь никто не разговаривал с ним так, но босс клуба лишь поднял руки, как бы сдаваясь.

Кролик выжидающе посмотрел на Николаса.

– Что за работа? – спросил тот.

– Скажем так, она не слишком выходит за рамки твоих профессиональных навыков. Порой ко мне приходят люди – за кредитами, предположим, или за ценными вещами взаймы. И иногда у этих людей возникают трудности с погашением взятых кредитов. Или они просто не хотят ничего отдавать. А бывают еще такие, которые грабят меня – или тех, кто находится под моей защитой. Ну, это всего лишь примеры разного рода обстоятельств. – Кролик небрежно помахал перед собой рукой. – И вот в каких-то конкретных обстоятельствах ты мог бы пойти побеседовать с должниками или нарушителями и убедить их взяться за ум и изменить свое поведение в лучшую сторону.

– Ты хочешь, чтобы я стал выбивалой, – подытожил Николас.

– Ну, если тебе так больше нравится, то да.

– Условия? – спросил Дэн, которого всегда интересовал конечный – финансовый – результат.

Кролик назвал сумму, которую Николас не мог бы представить даже в самых безумных мечтах.

«Этого бы за глаза хватило на обустройство, на покупку всего, что нужно для дома. Ох, как бы я зажил с этими деньжищами и моим выигрышем.

Но я потеряю свободу. Стану человеком Кролика, и мне придется делать то, что он скажет. Что, если нужно будет избить невиновного, только чтобы утвердить правоту Кролика? Смогу я это сделать?»

Николас перевел взгляд с Кролика на Дэна, потом на Хэтти. Хэтти по-прежнему смотрела в землю.

– Дэн, – сказал Николас очень тихо, очень уважительно. – Можно мне перекинуться парой слов с Кроликом наедине?

Дэн одарил его долгим взглядом. Николасу хотелось бы все объяснить, ведь этот человек был так добр к нему, и все же он должен был кое-что сделать. Или по крайней мере попробовать. Не смог бы он дальше жить в ладу с самим собой, если хотя бы не попытался.

После минутного молчания Дэн кивнул и, так и не сказав ни слова, вышел из комнаты.

Кролик бросил на Николаса восхищенный взгляд:

– Решил провести переговоры без Дэна, заглядывающего через плечо и вынюхивающего свой процент за наводку, а?

– Нет.

Ему не нравился Кролик. Совсем не нравился. И он бы предпочел заключить эту сделку с кем-то другим. С кем угодно. Но Кролик был тем единственным, кто мог дать Николасу то, чего он хочет.

– Почему она всегда ходит за тобой по пятам, как собачка? – спросил Николас, кивнув на Хэтти.

– Моя маленькая Хэтти? – переспросил Кролик, протянул руку через плечо, и Хэтти услужливо вложила свою ладошку в его ладонь, хотя Кролик и ни о чем ее не просил. – О, она – мой выигрыш, и мне нравится держать ее при себе. Ее отец – славный человек, почтенный человек по меркам Старого города, но бедняга слишком любит играть. И когда мои сборщики явились взыскать с него долг, у папаши не нашлось ничего, даже медной монетки под подушкой. Зато у него была эта милая девочка.

– А почему ты привязал ее?

Николас и сейчас видел на запястье Хэтти красные отметины от веревки.

До этого Кролик гладил Хэтти по руке, но тут сжал пальцы так сильно, что девушка тоненько вскрикнула.

– У Хэтти была дурная привычка. Она все время пыталась убежать. Вот мне и пришлось привязывать ее, пока она не поняла, что я ее хозяин. Но теперь она выдрессирована и обкатана, моя милая Хэтти.

Гнев на миг застил Николасу глаза, он перестал видеть все окружающее, кроме головы Кролика, которая, вращаясь, слетала с плеч и падала на землю. Потом в глазах прояснилось, и он так и не понял, было то предвидением или просто он сам выдавал желаемое за действительное.

– А почему тебя это интересует, Николас? Мне тут птички начирикали, что ты никогда не ходишь наверх, к шлюхам, и к себе женщин не водишь. Эти птички, кажется, полагают, что тебя привлекает нечто другое. – Кролик лукаво подмигнул Николасу. – Я знаю одно местечко, где есть такие красивые мальчики, каких ты в жизни не видывал.

Николас не попался на эту удочку. Мужеложство было вне закона – по крайней мере в Новом городе. В Старом допускалось все. Николаса не волновало, если какие-то мужчины хотели спать вместе, и он не понимал, почему это имеет значение, но его тревожило то, что некоторые мальчики в подобных местах были слишком молоды. Некоторые девушки в борделе наверху тоже были слишком молоды, и при мысли об этом сердце его частенько болело, хоть он и знал, что ничего тут не может поделать.

– Я хочу сделать тебе предложение, – сказал Николас.

– Говори. – Кролик скрестил ноги и откинулся на спинку стула. – Что ты можешь мне предложить, кроме своей свирепости, Николас?

– Могу сэкономить тебе часть денег из тех, что ты мне посулил. Уверен, ты не прочь купить себе побольше бархатных камзолов и блестящих цилиндров.

На миг лицо Кролика побелело, и Николас понял, что нечаянно задел Кролика за живое.

«Глупец, глупец. Ты все испортишь, потому что не можешь держать свой дерзкий язык за зубами».

Но Кролик внезапно расслабился и, резко хохотнув, проговорил:

– Ну-ну, продолжай. Расскажи, как ты собираешься позаботиться о моем гардеробе.

– Я соглашусь на твою работу – и на три четверти предложенной тобой суммы. Но я хочу Хэтти.

Брови Кролика приподнялись:

– Ты хочешь Хэтти? И что же заставило тебя думать, будто я готов отказаться от нее?

– Она не важна для тебя, – медленно проговорил Николас. – Ты только и хотел, что сломать ее. Назабавившись вдосталь, ты все равно выбросишь ее, засунешь в одно из своих заведений и отправишься на поиски новой игрушки. А все, чего я прошу, – это не выбрасывать Хэтти, а отдать ее мне.

Собственные речи были ему ненавистны, с души воротило оттого, что Хэтти слышит, как он говорит о ней, словно о выставленной на продажу лошади. Он надеялся лишь на то, что Кролик согласится, и тогда Николас сможет потом объяснить: он не имел в виду ничего такого, он только хотел, чтобы она обрела свободу.

Кролик бросил на Николаса задумчивый взгляд:

– Ты прав, милый Николас. Мне с ней уже скучно. Но я не понимаю, почему должен отказаться от нее за столь скромную сумму, что ты предложил. Ее отец, знаешь ли, должен мне гораздо больше.

Николас ждал. Он понимал, что Кролик захочет поторговаться. Вот почему не стал изначально предлагать себя слишком дешево. Не нужно, чтобы Кролик увидел, как ему это важно. Нужно, чтобы Кролик почувствовал себя удовлетворенным, уверился, будто это он контролирует ситуацию.

Кролик резко отпустил руку Хэтти:

– Половина предложенного мной жалованья, и она твоя.

Николас выдержал паузу. Ни к чему показывать свое нетерпение.

– Что ж, это тоже неплохая сумма. А со временем, полагаю, появятся возможности ее увеличить.

Кролик рассмеялся – такого искреннего смеха Николас еще от него не слышал. Хохоча так, главарь банды становился настораживающе похожим на обычного человека.

– Всегда старайся не упустить шанса, а? Отличная позиция, мне нравится, – заявил Кролик, встал и развернул Хэтти, поставив ее перед Николасом. – Что ж, она вся твоя, наслаждайся.

Николас смотрел сверху вниз на макушку Хэтти. За весь разговор она ни разу не подняла глаз. Интересно, слышала ли она вообще что-нибудь?

– Даю тебе две недели, пока ты хромаешь с этим костылем, – сказал Кролик. – Потом приходи ко мне в Хиттаун.

Николас кивнул:

– Приду.

Кролик приподнял шляпу, прощаясь, и неторопливо вышел из комнаты, оставив Хэтти с Николасом.

Теперь, получив девушку, Николас понятия не имел, что с ней делать. Она стояла неподвижно, как статуя, все так же скрестив перед собой руки, глядя куда-то под ноги Николаса.

Он откашлялся, прочищая горло.

– Слушай. Я ничего такого в виду не имел, ну, когда сказал, что ты, мол, игрушка – так вот, все это чушь. Я хочу, чтобы ты это знала. Я просто хотел, чтобы Кролик отпустил тебя, вот мне и пришлось говорить так, чтобы он понял.

Она не пошевелилась, не подняла лица, не сказала ни слова.

– Тебе не нужно оставаться со мной, если ты не хочешь, – продолжил Николас, хотя сердце его ничего иного не желало. – Ты можешь вернуться к своим родителям или куда захочешь. Я не хочу принуждать тебя быть со мной. Я не такой, как он.

– Почему?

Это единственное словечко было таким тихим, мягким и хрупким, что Николас почти решил, будто оно ему почудилось.

– Что – почему? Почему я заставил его отказаться от тебя?

Ее голова едва заметно качнулась. Кивнула?

Все, что он перечувствовал с тех пор, как впервые увидел ее, застряло у него внутри, спуталось, делая слова бессмысленными, бесполезными.

– Потому что ты выглядела такой печальной, – выдавил он наконец. – Потому что я никогда не видел таких грустных глаз, как твои. И потому что он обращался с тобой, словно ты пустое место, привязывал тебя за руку, и у тебя кровь текла.

Хэтти издала сдавленный, полузадушенный звук.

– Кровь у меня текла не только из руки.

Николас не знал, что и ответить. Ему хотелось прижать девушку к себе, погладить по волосам, уверить, что теперь все наладится, что никто и никогда больше не причинит ей такую боль. Но он не хотел касаться ее, пока она хотя бы не взглянет на него. Он хотел знать, что она разрешает ему это сделать. И хотел, чтобы она знала: он не станет брать у нее то, что ему так хочется взять, как это делал Кролик.

– Знаю, у тебя нет никаких причин верить мне, – проговорил он. – Но я хочу уверить тебя, что не сделаю тебе больно. Никогда, никогда.

Она все-таки подняла взгляд, и он увидел дорожки слез на ее щеках.

– Как ты можешь обещать такое? Все мужчины делают больно. Я видела, что ты сотворил с тем человеком на ринге.

– Он тоже не особо церемонился. – Николас взглянул на свои сломанные руку и ногу. – Но это другое. То был бой. Любой мужчина, который делает что-то подобное с женщиной, – не мужчина.

– Мне хотелось бы верить тебе, – вздохнула она. – Хотелось бы.

Тогда он взял ее за руку – осторожно и нежно, как самую хрупкую фарфоровую вещицу. Взял – и приложил ее ладошку к своему сердцу.

– Обещаю. Обещаю, что никогда, ни за что не причиню тебе боли. Я буду беречь тебя. Все, чего я хочу, это увидеть твою улыбку.

Несколько секунд она пристально смотрела ему в глаза. И он чувствовал, что все, чем он когда-либо был, стало для нее открытой книгой, в которой она читала всю правду о его жизни.

– Ты не обязана оставаться со мной, – повторил Николас. – Я не буду тебя заставлять, никогда.

– Вот поэтому, – сказала она, – я и верю тебе.

И улыбнулась.

Очистилище

Долгая зима закончилась. Алиса поймала себя на том, что каждое утро взгляд ее все дольше и дольше задерживается на горизонте, а мысли – на том, что может лежать за ним.

Ей было хорошо в этом лесном домике, хорошо и безопасно, а великодушие ведьмы – ибо женщина, живущая здесь, действительно была ведьмой, и звали ее Оливией – несомненно, сохранило ей жизнь. Порой оно хранило и жизнь Тесака, когда тот возвращался из своих диких странствий, чтобы повидаться с Алисой.

Однажды ночью ей приснился сон, все тот же сон, который она видела несчетное число раз.

Она стояла на берегу большого прозрачного озера, чистая голубая вода которого сверкала под солнечными лучами. На другом берегу высились скалистые горы с покрытыми снегом пиками. Но здесь, в лощине, все зеленело и буйным цветом цвели полевые цветы. Позади Алисы стоял уютный маленький дом из плитняка, и, повернувшись, она увидела в дверном проеме Тесака с черноволосым малышом на руках.

Проснулась Алиса с лицом, залитым слезами. Она рыдала во сне.

И Алиса поняла две вещи. Во-первых, что пришла пора покинуть ее лесное прибежище.

А во-вторых, она узнала, что ее ребенок родится в конце лета.

* * *

Алиса попрощалась с Оливией, не дожидаясь Тесака. Он не возвращался в лесную хижину уже несколько дней, но в этом не было ничего необычного. Алиса волновалась бы больше, если бы то видение во сне не принесло ей ощущение безопасности. Она знала, что Тесак будет с ней там, в маленьком домике у озера, окруженном цветущими полями.

Алиса надела новые штаны и рубаху, которые старательно шила сама долгими холодными днями. Она чрезвычайно гордилась этой рукотворной одеждой, ведь в свое время, когда она была юной, никто не удосужился научить ее подобным вещам, и сейчас ей нравилось чувствовать себя самостоятельной, способной и прясть, и ткать, и шить.

Еще Оливия показала, как ухаживать за растениями, даже зимой, когда немного зелени и овощей можно выращивать в цветочных горшках. Ведьма объяснила, как летом заготавливать на зиму продукты, как сохранить урожай, как солить и вялить мясо, чтобы хватило до весны.

Естественно, все это делалось и в ее доме, когда Алиса была маленькой, но слугами, которых избалованная младшая дочь хозяина едва ли замечала.

Теперь никаких слуг не было, да и зачем они? Алисе нравилось все делать своими руками, чувствовать теплую радость от хорошо выполненной работы.

Конечно, Оливия учила ее не только домашнему хозяйству. Она учила Алису, как пользоваться магией, как принимать то, что можешь и не можешь совершить, как заставить магию приходить на зов – или лежать тихо, когда в ней нет нужды.

Многое из того, что ей объясняли, казалось Алисе очень знакомым, как будто эти знания скрывались где-то внутри, под кожей, ожидая, когда она заглянет в себя.

Алиса взяла один большой походный мешок с вещами, необходимыми ей и Тесаку – включая его топор и одежду. Из той злосчастной метели она извлекла один важный урок: в плохую погоду очень трудно нести два мешка разом. Тесак все равно бол́ьшую часть времени проводил в волчьем обличье, и Алисе пришлось бы тащить его поклажу, пока он рыскает по лесам.

Поправив лямки заплечного мешка, Алиса повернулась к стоящей на пороге Оливии.

– Даже не знаю, как мне тебя благодарить, – сказала Алиса.

– Не стоит благодарности, – ответила Оливия. – Я была рада тебе. В хорошей компании и перезимовать легче.

Алиса все собиралась спросить Оливию, почему она поселилась тут, в полном одиночестве – собиралась не раз, но всегда решала, что вопрос слишком бесцеремонен. Если бы Оливия хотела, чтобы Алиса знала, она бы сама сказала, но Оливия не говорила, так что Алиса и сейчас придержала язык. Кроме того, если бы ведьма не жила здесь, в этом уединенном месте, как бы она помогла Алисе, когда та столь сильно нуждалась в ее помощи?

Тогда Алиса просто подошла к женщине и обняла ее. Долго они простояли так, многое пытаясь сказать друг другу без слов, и сумели, наверное, передать часть своих мыслей, потому что, отступив наконец друг от друга, обе отвернулись, чтобы украдкой смахнуть с глаз слезы.

– Спасибо, – сказала Алиса, и Оливия кивнула.

Алиса уже шла по поляне, когда ведьма окликнула ее.

Алиса обернулась, гадая, отчего в голосе Оливии вдруг зазвенели нотки отчаяния. Та сбежала с крыльца и схватила Алису за руки:

– Алиса, впереди тебя ждет опасность. Я чувствую.

Она кивнула:

– Да, знаю. Только не думаю, что эта опасность из тех, которых можно избежать. Что-то плохое подстерегает меня прямо на дороге к тому месту, до которого я пытаюсь добраться.

– Я не вижу, что это, – сказала Оливия. – Знаю только: оно там. И беда грозит не только тебе, но и твоему ребенку.

Алисе не следовало бы так удивляться тому, что Оливии известно про ребенка. Иногда ей казалось, будто ведьма знает все, что только можно знать.

«Совсем как Чеширский, – с оттенком сухой иронии подумала Алиса, – только не так раздражает».

– Я буду осторожна, – пообещала она. – Осторожней самой осторожности.

– Не показывай свою силу, – шепнула Оливия. – Не позволяй увидеть, кто ты.

– Что я волшебница?

– Да. Я не понимаю, откуда именно исходит угроза. Знаю лишь, что в ближайшие дни ты должна быть очень осмотрительна при использовании магии.

– Досадно. Только-только я научилась призывать ее – и не могу уберечь себя от неприятностей.

– Магия не способна исправить все, Алиса. Я считала, тебе это уже известно.

– Да. – Алиса смутилась. – Известно. Но все равно было бы неплохо сражать врагов одним взглядом.

Оливия рассмеялась:

– Думаю, до того, чтобы кого-то сражать взглядом, тебе еще далековато, дорогуша. А теперь иди, и пусть все силы мира защитят тебя и твоих близких.

Она поцеловала Алису в щеку, махнула рукой, и Алиса пошла.

Утро было ясным и свежим. В такое утро шаг становится легче лишь потому, что сияет солнце, и стучат дятлы, долбя клювами кору на деревьях, и цокают, переговариваясь, белки.

Но где-то впереди Алиса чувствовала тень, ту самую тень, которая так всполошила Оливию, но тень эта была еще слишком далеко, чтобы беспокоиться о ней прямо сейчас. Все равно встречи не избежать, Алиса знала наверняка, но это не означало, что она должна тревожиться каждую секунду.

«Кроме того, – подумала Алиса, – я никому не позволю причинить вред моему ребенку. Что бы ни ждало меня впереди, это не имеет значения. Никому и никогда я не позволю обидеть моего малыша.

И Тесак тоже не позволит».

Она мысленно улыбнулась, представив орду безликих врагов, столкнувшуюся с Тесаком. Будь он человек или волк, конец для его противников возможен только один – полное истребление.

Она шла и шла, но к полудню пришлось остановиться – чтобы поесть и дать отдых усталым ногам.

«Разнежилась я этой зимой, стала совсем мягкотелой», – подумала Алиса уныло, стянула башмаки и окунула ноги в прохладную воду маленького говорливого ручейка.

Да уж, мягкотелой она действительно стала. Все впадинки-промежутки между ребрами налились жирком, и бедра тоже. Скулы утратили свою бритвенную остроту. Четыре месяца сна в теплой постели, регулярного питания и отсутствие многодневных пеших походов избавили ее от потрепанного образа огородного пугала.

«А вот Тесак всегда будет выглядеть потрепанным, даже если побреется, пострижется и облачится в чистое. Что бы он ни делал, ему не стряхнуть с себя окружающий его ореол дикости. Дикость в его сердце, в его глазах».

Но четыре месяца прогулок только по дому и редких выходов в зимний лес означали также, что Алиса разучилась шагать весь день напролет. Поэтому сейчас она просто сидела, болтая ногами в ручье, и жевала кусок вяленого мяса, приготовленного Оливией.

Потом ноги замерзли, но продолжать путь Алиса не спешила, не чувствуя в том острой необходимости. Солнце пригревало, так что она растянулась на земле, подложив под голову вместо подушки мешок.

Когда Алиса проснулась, к ее губам прижимались – нежно-нежно, словно их касалась бабочка, – губы Тесака. Она открыла глаза и увидела, что он стоит рядом на коленях, голый и грязный, наклонившись к ней низко-низко.

– Тебе нужна ванна, – сказала Алиса, приподнявшись на локте, и поцеловала его сама, смягчая свои слова. – И бритье, и стрижка, раз уж на то пошло. Нам нужно, чтобы ты выглядел респектабельно, по крайней мере, какое-то время.

– Никогда мне не быть респектабельным, – пробурчал Тесак и потерся бородой о ее лицо, так что Алиса, рассмеявшись, оттолкнула его.

– Что-то приближается, или мы приближаемся к чему-то, – сказала она. – И у меня такое чувство, что для нас будет лучше выглядеть парой безобидных путешественников, а не волшебницей с ее диким волком.

Тесак нахмурился:

– Значит, ты хочешь, чтобы я какое-то время оставался человеком?

– Если можешь, – кивнула она. – Так было бы лучше.

– Только ради тебя, Алиса, – вздохнул он. – Есть у тебя мыло?

Мыло у нее было – самодельное, душистое, пахнущее травами; Тесак плюхнулся в мелкий ручеек и плескался там, отмокая, а потом вымылся весь, с мылом, даже волосы не забыл.

Ополоснувшись напоследок, он вылез и сел сушиться на солнышке, совершенно не стесняясь своей наготы, а пока он сох, Алиса при помощи ножниц пыталась превратить его косматую гриву во что-нибудь более-менее пристойное. Потом он снова вошел в ручей, аккуратно и тщательно сбрил бороду.

Приведя себя в порядок, насколько это было возможно, Тесак натянул штаны и рубаху, сшитые для него Алисой. За зиму он совершенно не растолстел, остался все таким же поджарым, а его серые глаза в отсутствие густой копны волос казались немного выпученными, но относительно респектабельного вида добиться им все же удалось.

– Ты голодный? – спросила Алиса.

Тесак покачал головой:

– Поел перед тем, как нашел тебя.

Он поднял мешок и легко закинул его за спину:

– Не стоит тебе таскать такое, в твоем-то положении.

Алиса уставилась на него:

– Ты уже знаешь? Откуда?

Оливия – это еще понятно, но Тесак?..

– Ты пахнешь иначе, – объяснил он. – Кроме того, ты забыла, что в моей семье владеют предвидением. Я уже давно знал, что будет ребенок.

А она-то воображала, как удивит его этой новостью. Но прежде чем поделиться с Тесаком, она собиралась побыть какое-то время наедине с малышом, привыкнуть к мысли о том, что станет чьей-то матерью, полелеять крохотную жизнь внутри себя.

Алиса и впрямь забыла о предвидении. Давненько уже она не слышала от Тесака никаких предсказаний. Подпадая под влияние своих видений, он, как правило, вел себя более чем странно, становясь совсем непредсказуемым. Алиса надеялась, что в ближайшее время видений у него не будет. Ведь Оливия была твердо убеждена в том, что было бы ошибкой оповещать кого-либо об их магии.

– Ты счастлив? – спросила Алиса.

Она не собиралась спрашивать, но слова вылетели у нее изо рта, кажется, быстрее мысли о них.

– Ты о ребенке?

Алиса кивнула. Кулаки сами собой сжались. Она не знала почему, но ее беспокоило, каким будет ответ.

– Конечно, – сказал он. Перевел взгляд с ее рук на лицо, шагнул к Алисе, положил ладони на ее плечи. – Только ты и делаешь меня в этой жизни счастливым, Алиса. А теперь у этого счастья будет имя. Маленькая частичка тебя и меня…

Внутреннее напряжение ослабло, но совсем не исчезло.

– А что, если я буду плохой матерью? – прошептала она. Этот вопрос тоже тревожил ее. – Что, если он будет меня ненавидеть?

– Как он может тебя ненавидеть? – прошептал Тесак. – Ты же будешь любить его больше всего на свете, как никогда ни одного ребенка не любили.

Да, будет. Но она не представляла, как это – быть матерью. Единственная мать, которую Алиса когда-либо знала, отказалась от нее, когда подвергшаяся насилию дочь сделалась обременительной.

Да и до того – какие свидетельства любви помнила Алиса? Ну, мать и отец порой целовали ее, обнимали, играли с ней… а в остальное время – неизменное «Извини, милая, мама сейчас очень занята. Иди поиграй в саду».

«Но я не хочу так. Я не буду такой матерью. Я всегда буду говорить да, когда дети попросят меня поиграть, потому что детство – оно короткое, и дети бывают маленькими лишь один раз, а когда они вырастут, то не будут больше просить».

А потом она подумала: «Дети. Не слишком ли ты забегаешь вперед, Алиса? Ты еще не знаешь, сумеешь ли справиться хотя бы с одним ребенком, а уже размышляешь о нескольких».

Тут кое-что из сказанного Тесаком проникло в ее сознание, и она вскинулась:

– Любить его?

Тесак озадаченно посмотрел на нее.

– Ты сказал: «Ты будешь любить его больше всего на свете». Ты просто так сказал – «его»? Или это значит, что ты знаешь: у нас будет мальчик?

– Ты действительно хочешь знать ответ?

– Значит, мальчик. Потому что ты не стал бы говорить такими загадками, если бы не знал.

– А что, это имеет значение? – спросил Тесак. – Ты стала бы счастливее, будь это действительно мальчик?

– Конечно, нет. Но было бы здорово, так здорово представлять, как этот малыш мог бы выглядеть, каким он мог бы быть.

– Если он хоть немного похож на меня, он будет самым непослушным ребенком на свете, – сказал Тесак.

– Неужели ты и впрямь был таким ужасным? – спросила Алиса, когда они вновь двинулись в путь.

– Да, – совершенно серьезно ответил Тесак. – Я был ужасным ребенком. Никогда не слушался, никогда не был благодарен за то, что имел, всегда искал повод удрать, или украсть, или подраться. Неудивительно, что Бесс отчаялась когда-нибудь сделать из меня нормального человека.

«Да, у нее не получилось», – подумала Алиса, но вслух ничего не сказала, ведь Тесак мог бы подумать, что ее это заботит, а ее это совсем не заботило. Тесак – это Тесак, и она не любила бы его, если бы он не был именно таким, какой есть.

– Но у нашего ребенка все может быть по-другому, – продолжал Тесак. – Родители не бросят его. И он не будет расти в грязном городе, где по большей части и есть-то нечего.

Такая удивительная разговорчивость была совсем не в характере Тесака.

– Тебя что-то тревожит, Тес? Ты беспокоишься о ребенке?

– Нет.

И он замолчал на пару минут – то ли собираясь с мыслями, то ли просто витая где-то, как бывало порой. Алиса не знала, поэтому тоже молчала, тихо шла рядом с ним и ждала.

– Просто я теперь часто думаю о том времени, когда был молод. Иногда вспоминаю то, что давно забыл, – заговорил он наконец. – Не знаю, думаю ли я об этом потому, что ты ждешь ребенка и вполне естественно размышлять о своем прошлом перед лицом нового будущего, или дело в том, что мой разум сейчас в некотором смысле гораздо яснее, чем он был в последние годы.

Увидев выражение ее лица, Тесак рассмеялся.

– Знаю, тебе так не всегда кажется, Алиса. Ты считаешь, что половину времени я по-прежнему волк в человечьей шкуре и что мои мысли – волчьи, поскольку я их не высказываю. Но дело-то в том, что, когда я слишком долго остаюсь волком, я забываю, как говорить, и мне требуется некоторое усилие, чтобы вспомнить.

– Мне все равно. – Алиса коснулась его руки.

– Я не всегда хочу быть безумным Тесаком, – продолжал он. – Не хочу грезить о крови. Поэтому, когда я волк, я ношусь как хочу, бешено и дико, чтобы, возвращаясь к тебе, стать спокойнее. Стать лучше. Стать человеком.

Тут Алиса остановилась и остановила Тесака – чтобы поцеловать его. Ей так многое хотелось сказать, но она не знала как, поэтому просто вложила все слова в поцелуй.

– Думаю, – сказал Тесак прямо ей в рот, – что нам нужно остановиться здесь на ночь.

Вечер еще не наступил, и погода для пеших «прогулок» выдалась отличная, но Алиса только вздохнула и ответила:

– Да.

* * *

Следующий день был уже не столь восхитительно идеальным, и, хотя они по-прежнему наслаждались обществом друг друга, Алисе показалось, что оба они ощущают тень впереди – нечто омрачавшее сияние дня. Тропа вела их в горы, и разговаривали они мало.

Алиса понимала: чтобы добраться до долины ее мечты, им придется перейти через горы. А Тесак, похоже, знал наилучший путь и двигался с той же уверенностью, с которой вел их по Старому городу после того, как психиатрическая лечебница сгорела дотла.

– Нам не придется взбираться до самых вершин, – заверил он. – В любом случае тут наверняка есть какие-нибудь туннели.

Туннели Алиса не любила. Мысль о туннелях порождала смутные беспричинные страхи – что эти туннели могут вести в никуда, что они с Тесаком застрянут в недрах горы навечно, что внутри них глупых путников могут поджидать ужасные чудовища. Но когда она высказала все это Тесаку, тот лишь рассмеялся, и она была благодарна ему за это.

– Тебе, похоже, просто необходимо о чем-то беспокоиться, и иногда мне кажется, что тебе это нравится.

Она стукнула его по плечу – не сильно – и заявила:

– Вовсе нет!

– Тогда, думаю, худшее, о чем стоит тревожиться в этих пещерах, это обвалы.

– Камнепады?

Тесак кивнул:

– Иногда такое случается. Хотя ты же теперь настоящая волшебница, да? Уверен, ты способна сдвинуть кучу камней своей магией.

– Возможно, – с сомнением проговорила Алиса. – Но что в том толку, если скала рухнет прямо нам на головы?

И она представила это: представила огромные глыбы, падающие на них, ломающие и сплющивающие их тела. Представила, как задыхается от пыли и нехватки воздуха, – и твердо сказала:

– Давай по возможности избегать пещер и туннелей. Лучше уж я, если что, взберусь чуть повыше.

* * *

Вскоре они набрели на очередную деревеньку, одну из тех, что, казалось, вырастали тут и там прямо из-под земли, полностью оторванные от всей остальной цивилизации. Алиса всегда гадала, как же возникли эти поселения – как столько людей собралось в одном уединенном месте? Кто решил, что это очень мудрая мысль – построить деревню на горной тропе? И почему потомки первопоселенцев упрямо остаются здесь?

Впрочем, независимо от причин, Алиса обрадовалась. Ей нужно было отдохнуть час-другой, сидя в кресле, а не на твердой земле, и откинувшись на спинку, а не на жутко неудобный валун.

Вид у деревенских жителей был настороженно-дружелюбный, словно они, в общем-то, хотели быть добрыми, но прожили на свете достаточно долго, чтобы знать: не каждый путешественник заслуживает их доброты. Алиса сразу поняла, что это не то место, которого она боялась. Та темная тень, чем бы она ни была, маячила впереди.

– Доброе утро, – обратилась Алиса к сидевшей на крылечке женщине, миловидной, но немного увядшей, как бывает всегда, когда красота сталкивается с каждодневным тяжким трудом.

Женщина приглядывала за двумя маленькими детишками, мальчиком и девочкой, которые носились туда-сюда по улице с палками, играя в какую-то игру.

– И вам утро доброе, – ответила женщина, заслонив глаза от солнца сложенной козырьком ладонью, и поднялась, чтобы получше рассмотреть Алису и Тесака. – Путники?

Конечно, спрашивала она так не потому, что сомневалась в ответе, а просто хотела выяснить, откуда они пришли.

– Да, – кивнула Алиса. – Мы проделали долгий путь. Очень долгий. Мы из Города.

Женщина наградила их пристальным, острым взглядом:

– Да, это и впрямь очень долгий путь. И куда же вы направляетесь?

Вопросы были слишком навязчивыми, и вообще, какое этой женщине дело, но Алиса понимала, что информация здесь – валюта, которая облегчит им путь.

– Мы ищем какое-нибудь тихое место, чтобы обосноваться. Где-нибудь по ту сторону гор.

Когда Алиса сказала «по ту сторону гор», глаза женщины вспыхнули, но ответила она лишь глухим:

– Гм-м-м.

Пока происходил этот обмен репликами, Тесак наблюдал за бегающими туда-сюда детьми. Заплечный мешок он снял и уронил к своим ногам.

– Не думаю, что в вашем городке есть трактир или гостиница, – сказала Алиса. – Мы бы с радостью заплатили за еду и отдых.

Женщина фыркнула:

– Очень любезно с твоей стороны назвать это захолустье городком. По мне, так больше смахивает на ухаб на дороге. Да, гостиниц у нас нет. Не так уж много путешественников тут проходит.

Двое детей прекратили игру, которая им явно наскучила, и просто стояли, ковыряя палками грязь и размышляя, что делать дальше.

Тесак тихонько подошел к детям – не слишком близко, отметила Алиса, не так близко, чтобы напугать, – и тоже принялся водить своей палкой по земле так и эдак. Через несколько секунд дети мелкими шажками подошли к нему вплотную, чтобы посмотреть, что он такое делает.

– Ух ты! – воскликнула девочка. Она была чуть постарше. – Здорово ты рисуешь.

– Ты нарисовал медведя, да? Похоже. Совсем как тот, которого я видел когда-то в лесу, – заметил мальчик. – Не вблизи, конечно. Издали.

– Ого, – «поразился» Тесак. – И что же он делал?

– Пытался достать немного меда из улья, – ответил мальчик. – Вид у него был нерадостный.

Тесак промолчал, но продолжал водить палкой в пыли, и после небольшой паузы мальчик воскликнул:

– Ага, вот так! В одной лапе у него были соты, все облепленные пчелами, и он даже съел нескольких!

– А я не видела, – грустно призналась девочка. – Мы с мамой тогда собирали травы, а Колдер с папой проверяли силки.

– Какой твой любимый зверь? – спросил Тесак.

– Волк! – возбужденно выпалила девочка. – Волки такие красивые!

– И правда, – сказал Тесак, и Алиса услышала в его голосе улыбку.

Тяжело было иногда осознавать, что Тесак когда-то давно был женат, что у него была дочь. Эту дочь отняли у него, и она стала чудовищем, но ведь до того она была его бесценным ребенком. Тесак уже знает, каково это – быть отцом, а Алиса ничегошеньки не знает о том, как быть матерью. Что, если у нее не получится? Что, если она наделает ошибок, и ее ребенок будет несчастлив?

Женщина перевела взгляд с Тесака на Алису:

– Ты в положении, да?

Алиса вздрогнула:

– Как ты узнала?

Женщина рассмеялась:

– Вид у тебя такой – словно ты счастлива и смущена одновременно. Заходи в дом, дай отдых ногам. Уверена, у меня еще осталось рагу, хватит и тебе, и твоему мужчине.

– О, но… – Алиса встревожилась, что, если они с Тесаком съедят сейчас обед этой женщины, у нее не останется еды для своей семьи.

– Ой, да не думай, у нас всего вдоволь, – сказала женщина, безошибочно прочитав мысли Алисы. – Кроме того, твой мужчина сможет расплатиться, если займет чем-нибудь этих маленьких монстров. Иногда я жутко выматываюсь, просто следя за ними.

Сказала она это с нежностью матери, которая любит своих детей, но бывает порой недовольна их поведением. Наверное, это нормально – ты можешь любить своего ребенка больше всего на свете и все равно мечтать хотя бы о пяти минутах покоя.

Женщина, которую звали Тора, усадила Алису за стол и щедро зачерпнула из подвешенного над огнем котелка густой мясной похлебки. Потом положила рядом с миской ломоть хлеба и кивнула Алисе, как бы говоря, что она должна поесть.

Хлеб оказался немного черствым, но рагу было восхитительным. Алиса уже соскучилась по стряпне Оливии, хотя прошло всего несколько дней с тех пор, как она покинула лесную хижину ведьмы.

– Говоришь, ты и твой мужчина планируете перебраться через горы? – спросила Тора.

Алиса жевала, набив полный рот, и потому только кивнула. Тора выглядела встревоженной.

– Там, наверху, есть одно место, – сказала она. – Очень странное место. Думаю, вам лучше обойти его стороной, если это возможно.

По спине Алисы пробежал холодок страха:

– Что это за место? Ты знаешь, где оно?

Тора покачала головой:

– Не совсем, хотя знаю, что оно еще больше оторвано от мира, чем наша деревня. И никто, похоже, толком не представляет, что там происходит. До нас долетают лишь слухи, их разносят странники, которые изредка забредают в те края. Говорят, над той деревней всегда висят грозовые тучи, и название у нее чудно́е.

– Какое? – спросила Алиса.

– Деревня Чистых.

* * *

Алиса и Тесак остались переночевать в деревне. Тора и ее муж любезно предложили путникам воспользоваться их маленьким амбаром, и Алиса с удовольствием устроилась на мягкой соломе под ночные вздохи осла, коровы и трех коз.

Только вот сны ей выпали не из приятных. Ей снилась гроза, и жуткие лица, и чей-то крик.

И даже когда она пробудилась, кошмарные сны не оставили ее в покое; застряв где-то на задворках сознания, они мельтешили разрозненными образами, никак не складывающимися в единое целое. Алису уже дважды предупреждали о подстерегающей впереди опасности, и она уверилась в том, что опасность эта исходит от Деревни Чистых, однако понимание не принесло ей облегчения. Она все еще не представляла, что именно делает то место таким ужасным, и знала только, что его лучше избегать.

«Если они такие приверженцы чистоты, то определенно не одобрят ни Тесака, ни меня. Нас с ним никак не назовешь чистыми».

Алиса поймала себя на том, что не так уж и встревожена, как, возможно, следовало бы. Это раньше она заботилась о том, чтобы быть правильной, пристойной, хорошей, но девушка, которую все это беспокоило, давно растворилась в далекой-далекой дали.

Около полудня они уже шагали по узкой тропе, тянущейся между двумя скалами. Алиса видела, что чуть дальше тропа расширяется, и потому все ускоряла шаг, торопясь миновать участок, слишком напоминающий туннель: хотя наверху голубело небо, зловещие стены нещадно давили на нее. Тесак, проявляя благоразумие и заботу, не поддразнивал ее по этому поводу. А каменные стены подступали все ближе и ближе, словно собираясь сплющить Алису.

«Но это, конечно, смешно, – подумала она. – Скалы – это просто камни, а у камней нет ни чувств, ни злобы».

Наверху что-то затрещало, потом раздался грохот. Алиса вскинула взгляд и увидела, что часть каменной стены сдвинулась – и вот-вот обрушится прямо на них.

Алисе даже показалось, что скала атакует их. Она не знала, откуда взялись эти мысли, но почувствовала впереди дуновение магии, поток чар, взъерошивших ее волосы.

– Бежим! – крикнул Тесак, потянув ее за руку.

И Алиса побежала, хотя на бегу думала, что им, наверное, не обогнать обвал, что падающая глыба изменит направление и настигнет их, как бы они ни старались уйти.

Но этого, конечно, не произошло, хотя покинуть опасную зону они успели едва-едва: камни уже сыпались на то место, где они были секунду назад. Не так уж и много камней, определенно недостаточно, чтобы похоронить их заживо, но Алиса все равно содрогнулась. Угоди в кого-то из них один из обломков, бедолага лежал бы сейчас на тропе, раненый… или убитый.

– Тесак, – сказала Алиса. – Тебе не показалось, будто эти камни упали только потому, что мы проходили под ними?

Тесак посмотрел наверх:

– Думаешь, ловушка? Магическая?

– Да. По моим ощущениям.

– Я ничего не почувствовал, но это не значит, что это не так, – сказал Тесак. – Отныне нам надо быть предельно осторожными.

– Но кому могло понадобиться устраивать такую ловушку? Зачем?

«Едва ли это может иметь отношение к Деревне Чистых, – подумала Алиса. – Оливия говорила, что я не должна использовать там магию. Не похоже на место, способное привести в действие магическую ловушку на склоне горы».

Тесак пожал плечами, как делал частенько, когда что-то тревожило Алису, но не слишком тревожило его самого. И мысли его были ей очевидны: «Мы не пострадали, очевидного решения нет, так зачем беспокоиться?»

Но Алиса знала, что вопрос этот будет изводить ее, даже если она никогда не найдет ответа. Так что невозмутимости Тесака ей оставалось только завидовать.

Они постояли немного, глядя на груду камней. Потом Тесак сказал:

– Почему бы тебе не попытаться сдвинуть их своей магией?

Алиса удивленно посмотрела на него:

– Не думаю, что сейчас время играть в камешки. В любой момент может произойти новый обвал.

– Ну, я просто подумал, тебе стоит проверить, на что ты способна на тот случай, если нам все-таки придется войти в пещеру.

– Не хочу я входить ни в какие пещеры, – заупрямилась Алиса. – Так что это не имеет значения, не так ли?

– Алиса. Возможно, мы будем вынуждены.

Она понимала, что ведет себя глупо, по-детски, что ее страхи, скорее всего, необоснованны или по крайней мере преувеличенны и что Тесак совершенно прав и ей нужно потренироваться в применении магии. Но камнепад так напугал ее, что ни о каком благоразумии не могло быть и речи; ей хотелось лишь одного – поскорее убраться из этого узкого пространства.

– Нет, – отрезала Алиса и поспешила прочь, зная, что он последует за ней.

Тесак не упрекнул ее за решение, но она затылком чувствовала его пристальный взгляд. Очевидно, ее отказ спускаться в пещеры встревожил его больше обвала, едва не убившего их. Алиса подумала, что ему стоит расставить приоритеты правильно.

Тропа расширилась, скалы отодвинулись и внушали теперь гораздо меньше опасений, поэтому Алиса с Тесаком продолжили путь, не обсуждая больше камнепад. Напряжение чуточку отпустило Алису.

Ночевать им пришлось в колыбели горы. Они нашли небольшую ровную площадку, где можно было расстелить одеяла, и легли спать под кружащимся звездным небом.

Но Алиса не думала, что ей удастся отдохнуть. Она продолжала беспокоиться о падающих камнях, рушащихся туннелях и, хуже всего, – о том, что у нее не хватит сил, чтобы все исправить, если случится нечто подобное.

Да, правда, за эти несколько месяцев она многому научилась и сильно выросла как волшебница. Но, как мягко напомнила ей Оливия, ей было еще далековато до того, чтобы кого-то сражать одним взглядом. Алиса даже не знала, сможет ли убрать с дороги камни, если обвал преградит им путь.

«Возможно, единственный способ выяснить это – попробовать. Если ты продолжишь бояться своей силы, то никогда не узнаешь ее пределов».

Они молча сидели у костра, оба погруженные в свои мысли, и вдруг Тесак резко встал – с топором в руке, хотя Алиса не видела, когда он успел его схватить. Раздувая ноздри, он вглядывался во тьму, накрывшую тропу впереди.

«Это дорога в Деревню Чистых», – подумала Алиса и тоже поднялась, поскольку почувствовала: то, что приближается к ним, лучше встретить стоя.

И тут из мрака выступил человек, мужчина с бледным бескровным лицом и закатившимися глазами, едва ли вообще осознающий присутствие посторонних. Тяжело дыша и пошатываясь, он остановился в нескольких шагах от костра. Одежда на мужчине была разодрана, лицо его – исцарапано. Сначала Алиса подумала, что он поранился о шипы или ветки деревьев, но, приглядевшись, решила, что эти отметины, длинные и глубокие, оставили человеческие ногти. Да и одежду несчастного, похоже, рвали чьи-то цепкие руки.

А может, дело в том, что у мужчины был вид человека, за которым гонится толпа. Или это магия Алисы позволяла ей видеть то, чего иначе она бы не разглядела?

Тесак не двинулся к незнакомцу, не замахнулся на него, но Алиса чувствовала напряжение своего спутника. Если чужак сделает хоть одно резкое движение, попытается напасть – Тесак прикончит его. Алиса не думала, что этот мужчина представляет собой угрозу – он выглядел запредельно напуганным, – но она знала: объятые ужасом порой могут стать и опасными.

– Сэр? – спросила она, шагнув к бедняге.

– Не приближайся к нему, Алиса, – негромко предостерег Тесак.

Алиса попробовала снова:

– Сэр? Можем мы чем-то помочь?

Мысли мужчины бродили где-то далеко-далеко, и, наверное, оттого глаза его метались по сторонам, выискивая среди теней монстров.

– Никто мне не поможет, – проговорил он дрожащим голосом. – Никто мне не поможет.

– Мы можем помочь вам, – успокаивающе откликнулась Алиса.

– Я думал, они мои друзья, – продолжал мужчина. – Я думал, я один из них.

– Может, присядете тут, у огня? – спросила Алиса. – У нас есть еда и вода.

– Молния, – мужчина повысил голос. – Молния.

Очистилище.

Алиса и Тесак переглянулись в замешательстве.

– Сэр, думаю, если вы посидите, успокоитесь, расскажете нам, что случилось…

Мужчина вдруг повернулся к Алисе и словно впервые разглядел ее по-настоящему.

– МОЛНИЯ! – закричал он, брызгая слюной. – МОЛНИЯ! Я был одним из них, но они хотели посадить меня на очистилище!

Затем он сорвался с места, столь же внезапно, как и появился, обогнул костер и, помчавшись по спускающейся с гор тропе, растворился в ночи.

Он бежал и кричал, кричал безумным, срывающимся голосом:

– МОЛНИЯ! МОЛНИЯ!

Вопли звучали еще очень и очень долго – неутомимое эхо продолжало разносить крики, хотя они давно уже должны были затихнуть вдали.

Этой ночью Алиса опять видела сон, уже не такой смутный, как вчерашний. Она видела стул, странный деревянный стул с подлокотниками, стоящий на возвышении, и толпу распевающих хором людей вокруг. Грозовые тучи клубились в вышине. Опустив взгляд, Алиса увидела, что прикована к стулу – и что поющие улыбаются.

– Нет! – крикнула она им. – Помогите! Мой ребенок! Прошу, не причиняйте вреда моему малышу!

Грянул гром, сверкнула молния, и Алиса очнулась, вся в поту, прижимая руки к животу, словно в попытке защитить его.

– Что? – вскинулся Тесак.

– Очистилище, – выдохнула Алиса.

* * *

На следующий день тропа как будто еще расширилась. Появились странные кривые деревья, цепляющиеся за скалистые утесы, деревья с корявыми извилистыми корнями, проникающими в трещины и расщелины. Мелкие, но милые белые и фиолетовые цветочки упрямо тянулись к солнцу, и Алиса заметила несколько белых коз, безмятежно балансирующих на каменных выступах немногим больше их крохотных копытец.

Алиса с Тесаком остановились перекусить, достали припасы, которыми их любезно снабдила Тора. Глядя на вяленое мясо и фрукты, Алиса вздохнула.

– Что? – спросил ее Тесак.

– Удивительно, как быстро привыкаешь к горячей пище, – сказала Алиса. – Почему-то соленое мясо и яблоки уже не пробуждают во мне аппетита.

– Я могу обернуться, – предложил Тесак. – Держу пари, я запросто поймаю одну из этих коз или пару кроликов. Поджарили бы их на костре…

У Алисы аж слюнки потекли, и она уже собиралась сказать, что это замечательная идея – и вдруг точно острая игла вонзилась в сердце: будто какой-то инстинкт предостерегал ее.

– Нет, – сказала она, понизив голос и озираясь по сторонам. – Мне кажется, не стоит сейчас показывать свою силу.

Взгляд Тесака вдруг стал более сосредоточенным. Он слегка наклонил голову, прислушиваясь к чему-то, неслышному Алисе.

– Ты права. Здесь кто-то есть, наблюдает за нами.

– Я никого не вижу.

Алиса попыталась оглядеться так, чтобы не было заметно, что она оглядывается. Ей не хотелось показывать тем, кто за ними следил – а она была уверена: следит не один человек, – что ей известно об их присутствии.

– Их по меньшей мере трое, – тихо сказал Тесак. – Судя по звукам, они довольно высоко над нами, на тропе.

– Тут, поблизости, должно быть какое-то поселение. – Она хотела добавить «Деревня Чистых», но на всякий случай не стала. – Думаешь, они желают нам зла?

Тесак пожал плечами и взял яблоко.

– Нельзя сказать наверняка, пока они чего-нибудь не предпримут. Лучше давай поедим, как собирались, и вообще будем вести себя так, словно о них и не подозреваем.

Алиса согласилась, хотя делать вид, будто не знаешь о наблюдателях, оказалось куда труднее, чем она думала. Затылок постоянно покалывало – такое же ощущение бывает иногда перед самым ударом молнии.

«Это тень, – поняла она. – Или, скорее, подступы к тени. То, что видела Оливия. То, чего боялись мы с Тесаком».

После перекуса они собрали вещи и двинулись дальше по расширяющейся тропе. Алиса старалась не смотреть вверх, потому что, если бы она заметила кого-то из тех, кто следил за ними, шпионы могли бы запаниковать – и напасть. И все же ей показалось, что раз или два впереди мелькнула какая-то тень, хотя, возможно, это было всего лишь ее воображение.

– Точно, их всего трое, – пробормотал Тесак. – Один только что отступил.

– Отправился связаться с остальными, – вполголоса ответила Алиса. – Эти трое, должно быть, часть большого отряда.

– Да, я тоже так считаю, – согласился Тесак. – Хотя пока я не слышу никаких звуков, которые говорили бы о том, что впереди деревня.

– Надеюсь, мы доберемся туда до заката, – сказала Алиса. – Я не смогу заснуть, зная, что кто-то притаился в какой-нибудь расщелине, выжидая момента, чтобы убить нас во сне.

– Ни у кого не получится убить нас во сне. Неужто ты совсем мне не доверяешь?

Алиса поспешно похлопала его по плечу.

– Конечно, доверяю. Я знаю, ты бы вскочил прежде, чем что-то случилось бы. Но не очень приятно думать, что за нами кто-то следит.

– Это из-за лечебницы, – сказал Тесак. – Там за нами следили постоянно. Смотрели в окошки, слушали у дверей. Мы никогда не оставались наедине с собой.

Алиса никогда серьезно не размышляла об этом, но тут поняла, что это правда. За ними все время кто-то наблюдал, записывая что-то в блокнотик, ожидая, когда кто-нибудь из них – обычно этим «кем-нибудь» оказывался Тесак – переступит черту, и его можно будет наказать. В психушке Алиса по большей части дрейфовала в тумане под действием порошков, которые врачи подсыпали ей в пищу.

– Что ж, – сказала она. – Уверена, ты прав, и беспокоюсь я именно поэтому, но, мне кажется, никому особо не нравится, когда за ним шпионят.

Они продолжали идти, пока солнце не скрылось за вершинами. Стояла весна, дни становились длиннее, но здесь, высоко в горах, солнечный свет не задерживался надолго.

– Ну что, Тес, есть тут поблизости деревня? – прошептала Алиса.

Тесак покачал головой:

– Я ничего не слышу и не чую. Но та парочка наверху все еще следит за нами из укрытия.

– Нам пора устраиваться на ночлег. Им покажется подозрительным, если мы этого не сделаем.

– И ты устала.

– Я этого не говорила.

– А зачем говорить? По тебе и так видно.

Алиса нахмурилась, а Тесак рассмеялся.

– Тут нечего стыдиться, – заявил он. – У тебя в животе ребенок, и он отнимает уйму энергии. Помню, Хэтти все время спала, когда ждала…

Он осекся и смущенно потупился.

– Ничего, это нормально – говорить о них, – сказала Алиса. – Я не ревную тебя к той, прежней жизни.

– Дело не в этом, – вздохнул Тесак. – Просто я не могу думать о них без боли. Хотя боль почти прошла – просто сердце ноет, как старый синяк.

– Вспоминай хорошее, – посоветовала Алиса. – Ни к чему возвращаться к худшим моментам.

Тесак кивнул, но больше ничего не сказал, и Алиса оставила его в покое. Она всегда видела, когда им овладевала мрачная задумчивость.

Они разбили лагерь. Алиса была уверена, что, если бы за ними не следили, Тесак сейчас обернулся бы волком и убежал. Не в силах успокоиться, он неприкаянно расхаживал кругами, пока Алиса дремала у костра, медленно пережевывая кусочек хлеба.

Ночью Алиса вновь увидела сон, хотя и думала, что уснуть у нее не получится. При мысли о шпионах, сверлящих их взглядами, она нервно поеживалась. Кроме того, она боялась того, что ей может пригрезиться.

И боялась не зря.

Опять она увидела деревянный стул, стоящий на возвышении. На подлокотниках его поблескивали железные цепи, соединенные с металлическим стержнем. Длинный стержень крепился к спинке стула и тянулся ввысь, словно искал чего-то. На стуле никого не было, но вокруг платформы собралось много людей. Лица их, алчные, выжидающие, наполнили Алису страхом, и прямо во сне она подумала: «Я не хочу видеть, что будет дальше. Я не хочу знать».

Надрывный крик пронзил воздух. Алиса обернулась посмотреть, кто кричит.

Кричала девочка, девочка лет двенадцати-тринадцати. Ее держали за руки пара мужчин вдвое крупнее ее. Они подтащили ребенка к площадке перед помостом, и толпа расступилась, чтобы дать им усадить девочку на деревянный стул.

Жертва кричала и отбивалась, но ее примотали цепями, никак не реагируя на мольбы и слезы.

Накрепко приторочив девочку к странному стулу, мужчины сошли с платформы. Несчастная продолжала надрываться, умоляя о милосердии. На этом огромном стуле, больше похожем на трон, девочка казалась совсем крохотной. Ее худенькие запястья и щиколотки выглядели хрупкими веточками, которые так легко сломать. Толпа молчала, глядя на пленницу во все глаза, но никто не выказывал ни малейшего сочувствия бедственному положению девочки.

«Что бы она ни сделала, это не может быть настолько ужасно, чтобы оправдать подобное. Что же это за люди, которые наказывают ребенка так?»

Тут Алиса заметила женщину, стоящую наособицу. Она, должно быть, шла за мужчинами, но Алиса, не отрывавшая глаз от бьющейся девочки, не сразу ее заметила.

Женщина была высока, почти как Алиса, но фигуре ее не хватало округлостей. Одежда – простое серое платье, белый передник – болталась на ней, как на вешалке. Темные волосы были стянуты на затылке так туго, что можно было разглядеть форму черепа.

В глазах женщины – необычных, почти пурпурных глазах – горел странный огонь. Она заговорила, и все повернулись к ней, кроме девочки, продолжавшей скулить и дергаться.

– Джейн Блэквуд, ты приговорена к очистилищу за преступное ведьмовство. Боги будут судить поступки твои.

– Я ничего не делала! – закричала девочка. – Я не сделала ничего плохого!

– Если ты невиновна, тебе не причинят вреда. А если виновна, то ты умрешь так, как сочтут нужным боги.

В этот момент в небесах зарокотал гром, и Алиса, подняв голову, увидела кружащиеся над платформой черные тучи.

– Боги заговорили! – провозгласила женщина. – Виновна!

– Виновна! Виновна! Виновна! – подхватила толпа.

Алисе хотелось зажмуриться, отвернуться, пробудиться, вырваться из этого кошмарного сна. Но она лишь стояла, как пригвожденная, не в силах оторвать взгляд от происходящего.

Девочка закричала снова, и из кружащих в вышине туч ударила молния.

Ударила прямо в железный стержень, прикрепленный к стулу. Алиса увидела, как молния пробежала по металлу и вошла в цепи, удерживающие запястья девочки.

Девочка окаменела, а потом взвыла от боли. Касающаяся цепей кожа почернела, потянуло ужасным запахом опаленной плоти.

– Виновна! – рявкнула женщина, и хор толпы поддержал ее:

– Виновна! Виновна!

Опять прогремел гром, и новая вспышка коснулась железного стержня. Молнии продолжали бить, бить, бить, девочка кричала снова, и снова, и снова, но рев толпы заглушил вопли жертвы.

Немало прошло времени, прежде чем небеса и девочка замолчали.

Алиса очнулась в предрассветной серости, зная две вещи.

Во-первых, женщина с ее очистилищем – это та тень, которой страшилась Алиса.

И, во-вторых, хотя эта женщина и карает за колдовство в своей деревне, призвать молнию с неба способен только волшебник.

Тесак уже встал и поджаривал над невысоким костерком ломоть хлеба.

– Ты спал? – спросила Алиса.

Он покачал головой:

– Небезопасно спать, когда за тобой следят.

Голоса Тесак не понизил, и Алиса бросила испуганный взгляд на скалы, надеясь, что шпионы его не услышали.

– Не беспокойся. Они уже ушли. Перед самым рассветом. Я слышал.

– Интересно почему, – пробормотала Алиса. Эта новость только усилила ее тревогу, хотя, казалось бы, должна была принести облегчение.

– Ночью вернулся тот, третий. Потом они все втроем удалились в том направлении, куда мы, собственно, и идем.

– Их деревня, наверное, уже неподалеку, – сказала Алиса. – Несомненно, они отправились доложить о нас той женщине.

– Какой женщине? – не понял Тесак.

Алиса рассказала ему свой сон.

– Только я не думаю, что это был сон, – заключила она. – Похоже, я видела то, что действительно произошло – или вот-вот произойдет.

Тесак кивнул.

– Ты слишком крепко спала и не слышала, но ночью вдалеке рокотал гром, и я видел, как полыхала молния.

Алиса потерла руки – ее вдруг пробрал озноб.

– Бедная девочка.

– Кажется, ты правильно сделала, не дав мне перекинуться, – сказал Тесак. – Что ж, с этого момента будем предельно осторожны. Я не хочу рисковать тобой и ребенком.

– Ох, Тесак, – восхитилась Алиса. – Ты взрослеешь на глазах. Раньше ты всегда сперва рубил, а потом уже задавал вопросы.

– Если бы мне пришлось или если бы ты захотела, я запросто справился бы и с целой деревней. Но они могут схватить тебя да еще сотворить чего вдобавок.

– Мы оба видели нашего ребенка, – сказала Алиса. – В снах, или видениях, или как это еще назвать. Мы оба видели нашего ребенка живым, у нас на руках, в нашем доме. Значит, мы способны пройти через это, какая бы опасность ни ждала впереди.

– Любое видение – всего лишь возможность, – ответил Тесак. – Один из вариантов. Иногда видения правдивы, особенно если они близки по времени к предвещаемому событию, ну, как сон, который ты видела сегодня, в грозу. Но наш ребенок – это пока всего лишь надежда, мысль, мечта. Впереди еще много, много дней, и любой из этих дней способен изменить будущее. Так что не рискуй, безрассудно разбрасываясь магией, Алиса.

– Да я бы и не стала. Хотя Оливия и помогла мне, я все еще не знаю, как прикончить кого-то, даже если он этого заслуживает.

Пока они шли, Алиса размышляла о той женщине, волшебнице с горящими глазами и способностью призывать небесную молнию. Если кто и заслуживал, чтобы его сразили насмерть, так это она.

«Но пока ты не научишься призывать молнию, Алиса, ты не будешь делать ничего подобного, ладно?»

Алиса положила руку на живот, прижав ладонь к тому месту, где ей чудился легкий трепет, хотя для таких вещей было еще, конечно, слишком рано. Но было так здорово представлять, что ее малыш может почувствовать ее прикосновение и приветливо помахать ручкой в ответ.

Тесак был прав. Одно дело – рисковать собой, и совсем другое – рисковать жизнью ребенка.

«Я никому не позволю обидеть тебя, – пообещала Алиса малышу. – Я спокойно проживу и без магии, пока мы не минуем эту кошмарную деревню».

– Думаю, нам нужно пройти через нее как можно быстрее, – решила она. – Даже если мы доберемся туда в сумерках.

– Не знаю, – откликнулся Тесак. – Это наверняка покажется жителям подозрительным, и они могут потащиться за нами.

– С чего бы?

– А с чего им вообще интересоваться приближающимися путниками? Зачем они послали ту троицу следить за нами? Очевидно, они чего-то боятся.

– Не чего-то – они боятся магии и любого, обладающего ею. Но если мы не покажем им, чем владеем, то нам нечего опасаться. Кстати, может, мы сумеем обойти деревню стороной? Тропа расширяется. Если нам повезет, то вообще не придется приближаться к этому странному месту.

Тесак покачал головой:

– Нам с тобой никогда особо не везло. Лучше на обход не надеяться.

Алиса вздохнула:

– И почему мы не можем жить спокойно? Как другие, без опасностей и отчаяния?

– В любой жизни есть и отчаяние, и даже опасность. Просто к нам они подступают ближе, чем к прочим, вот и все.

– Не уверена, что мне нравится, когда ты ведешь себя как большой мудрец. Предпочитаю видеть тебя диким волком.

– Просто ты не любишь, когда тебе возражают.

Алиса стукнула его по плечу.

Так они шагали почти до полудня, пока Алисе не потребовался отдых.

Она присела на валун, размышляя, не стоит ли ей немного вздремнуть, а Тесак прошел немного вперед. Вернулся он довольно быстро, и слова его тут же согнали с Алисы всякую сонливость.

– Мы уже очень близко. Доберемся к вечеру. И я слышал – наблюдатели возвращаются.

Алиса поднялась:

– Тогда поторопимся. Если уж придется переночевать у них, ничего не поделаешь, но мы можем отправиться в путь с первыми лучами солнца.

Теперь они пошли рядом, бок о бок, и могли переговариваться вполголоса, не опасаясь, что их услышат.

Некоторое время спустя Тесак сказал:

– Они здесь. Теперь их пятеро, все наверху на скалах.

– Это плохо, что их стало больше?

– У нас и так достаточно поводов для беспокойства. Этот уже лишний.

Светило солнце, дул теплый ветерок. Повсюду, куда ни кинешь взгляд, в траве белели прелестные горные цветы. Но получать удовольствие от хорошей погоды или путешествия было трудновато. Алиса чувствовала на себе чужие недобрые взгляды, и они угнетали ее.

Как-то слишком быстро они поднялись на небольшую возвышенность и увидели внизу деревню. За довольно крутым спуском земля немного выравнивалась – на этой площадке и разместилось поселение.

Алиса ожидала, что деревня окажется глухой и мрачной, населенной сутулыми бирюками с подозрительными взглядами.

Однако – по крайней мере отсюда, сверху – деревня выглядела совершенно обычной. Опрятные, по большей части одноэтажные каменные дома с соломенными крышами. Домашний скот в загонах – цыплята, свиньи, две коровы, лошадь. Мерно звенел кузнечный молот, вкусно тянуло дымком и жареным мясом.

В целом место могло бы показаться теплым и дружелюбным – если бы на городской площади не было установлено возвышение со странным деревянным стулом.

– Они идут, – предупредил Тесак.

И тут же, преграждая путникам дорогу, с утесов спрыгнули – точно упали с небес – пятеро.

Все эти мужчины были одеты одинаково, в домотканые серые шерстяные штаны и белые рубахи – будто в форму. Еще они носили мягкие на вид кожаные сапоги на тонкой подошве. «Чтобы легче было подкрадываться ночью к чужакам», – подумала Алиса. На поясе каждого висел кинжал. Оружие мужчины пока не обнажали, но их позы говорили о том, что и это абсолютно не исключается.

Потом мужчина, стоявший в центре, заговорил. Его ничто не отличало от остальных – честно говоря, Алисе показалось, что они вообще очень похожи друг на друга: одни и те же карие глаза, темные волосы, форма носа и губ… Возможно, эти люди были братьями, а может, в этой оторванной от мира деревне слишком часто заключались браки между близкими родственниками.

– Назовитесь и объясните, зачем вы здесь.

Алиса собиралась быть любезной. После ночного видения ей не хотелось вызвать у этих людей неприязнь. Но от повелительного тона мужчины у нее аж дыхание перехватило.

– А кто вы такие, чтобы мы перед вами отчитывались? Не слишком-то дружелюбно вы встречаете простых путешественников.

Она почувствовала, как переступил с ноги на ногу стоящий рядом Тесак, только этим и продемонстрировав, насколько его удивила ее реакция.

– Вы не войдете в деревню, если не скажете, – предупредил мужчина.

– Да не больно-то и хотелось. Мы направляемся совсем в другое место, так что, если вы нас пропустите, мы просто обойдем кругом и продолжим путь.

– И куда вы направляетесь? – спросил мужчина. На протяжении этой «беседы» выражение его лица не менялось, он оставался абсолютно бесстрастен – не злился, не раздражался, не торопился: неумолимый, как камень.

– Не понимаю, какое вам до этого дела, – заявила Алиса.

Она почти надеялась, что ее хитрый ход сработает. Если бойцам этого маленького отряда – а было уже ясно, что эти люди представляют собой некую организованную охрану, – покажется, будто с пришельцами слишком много хлопот, возможно, они просто препроводят Алису с Тесаком на противоположную границу деревни и разве только зыркнут недобро им вслед.

– Если вы не желаете назвать свои имена и цель путешествия, то вольны вернуться тем же путем, что и пришли, но проследовать через Деревню Чистых вам не дозволено.

– Деревня Чистых?

– Таково название этого места. Только безгрешные, чистые сердцем, могут проживать здесь. И пропускаем мы только тех, кто сообщает о своей цели.

Четверо прочих мужчин, видимо, повинуясь какому-то тайному сигналу, положили руки на навершие кинжалов.

Тесак коснулся плеча Алисы, останавливая ее, не давая продолжить спор. Она не понимала, почему вдруг заартачилась, тем более когда они с Тесаком договорились об осторожности. Может, причиной была усталость от указаний, что ей делать, а что нет, или ожившие вдруг в голове воспоминания о лечебнице.

– Меня зовут Тесак. Это моя жена, Алиса, и она сказала вам правду. Мы просто путники, идущие через горы.

Алиса понимала, что Тесак назвал ее женой только потому, что так было проще объяснить их отношения этому странному народу, и все равно внутри у нее все сжалось. Она никогда по-настоящему не задумывалась о браке, хотя они с Тесаком и жили как муж и жена.

– И куда вы идете? – повторил свой вопрос тот, кто был в отряде за главного.

Тесак пожал плечами:

– Мы покинули наш дом в Городе и ищем новый.

Алиса сразу поняла, что зря Тесак это сказал. Мужчина напрягся:

– В Городе? Вы из Города?

Удрученный Тесак бросил на Алису взгляд, полный раскаяния:

– Да.

– Вы пойдете с нами, – заявил солдат.

И все мужчины, выхватив кинжалы, окружили пришельцев.

Алиса не сомневалась, что Тесак без труда справился бы с этими игрушечными солдатиками с их игрушечными ножиками. На то он и Тесак. Но им все равно нужно было пройти через деревню, а там наверняка будет полно других охранников – или по меньшей мере разъяренных жителей. Так что Алиса решила подчиниться, и Тесак, глядя на нее, поступил так же.

Мужчины, выстроившись вокруг Тесака с Алисой, двинулись к деревне.

«Но я не позволю им усадить нас на этот стул. Я скорее спалю дотла их деревню, но этого не позволю».

Собственная ярость удивила Алису не меньше, чем манера разговора с солдатом. Да, после побега из лечебницы она обнаружила, что готова, возникни нужда, защищаться, но вовсе не обрела вкуса к кровопролитию. Это и отличало ее от Тесака. Однако сейчас она поймала себя на том, что готова убить всех людей там внизу, если они будут угрожать ей или Тесаку – и их смерть ее совершенно не заботит.

«Это из-за девочки, – поняла Алиса. – Той маленькой девочки, кричащей от ужаса и боли. Девочки, замученной насмерть. А они все смотрели. Они все – соучастники».

Они приближались к деревне, и Алиса заметила нескольких жителей, которые занимались своими делами – кормили цыплят, развешивали белье, кололи дрова. И когда Алиса и Тесак под конвоем проходили мимо, люди прерывали свои занятия и смотрели на них. Алиса чувствовала на себе их пристальные взгляды.

– Куда вы нас ведете? – спросила она охрану.

– Молчи, – буркнул мужчина, идущий рядом, и ткнул в ее сторону кинжалом.

Лезвие не коснулось ее, это была всего лишь угроза, но Алиса почувствовала, как напрягся, изготовившись к броску, Тесак.

– Все в порядке, – пробормотала Алиса, и он не ринулся в бой, хотя и продолжал оставаться настороже. Если кто-то из солдат опять припугнет Алису – пощады не будет.

Охранники привели Алису с Тесаком к дому в центре поселения. Дом этот стоял на краю той же площади, на которой возвышался ужасный стул.

«"Очистилище" – так называла его та женщина из моего сна. Так называл его тот кричащий незнакомец, вышедший к нашему костру. Хотя трудно представить, что же это за очищение такое».

Солдат постучал в дверь дома. И на стук вышла женщина из сна Алисы.

Вблизи она еще больше напоминала скелет – так туго кожа обтягивала ее кости. У Алисы создалось впечатление, что женщину пожирает изнутри какая-то хворь.

– Да, Мэтью? – обратилась женщина к командиру отряда. Алису и Тесака она окинула холодным безразличным взглядом.

– Они из Города, мэм, – сообщил Мэтью.

Взгляд женщины утратил равнодушие.

– Я хочу поговорить с ними наедине, – заявила она. – Встаньте на страже перед дверью.

Солдаты расступились, пропуская Алису с Тесаком в дом женщины. Алисе отчаянно хотелось рвануться прочь, чтобы мужчины погнались за ней (вот было бы неожиданно, она и сама поразилась подобным мыслям), но тут она вспомнила о ребенке, о заключенном с Тесаком соглашении, о том, что они решили не рисковать без крайней необходимости… Кроме того, шансов, что им удастся сбежать, было очень мало – по крайней мере в данный момент.

В доме было темно и прохладно. А еще там витал какой-то странный запах, от которого Алису замутило. Запах наводил на мысли о чем-то сладком и одновременно гнилом – так пахнут фрукты, слишком долго пролежавшие на солнце.

Женщина зажгла свечу, и по комнате заплясали зыбкие тени. Алиса удивилась, отчего хозяйка не открыла ставни, не впустила солнечный свет. Потом женщина повернулась, пристально посмотрела на Алису и Тесака, но заговорить не успела – Алиса опередила ее:

– Кто ты такая и почему с нами обращаются столь неподобающим образом?

Женщина явно опешила. Алиса заговорила тоном своей матери – тоном, подразумевающим богатство, власть и привычку повелевать. Она и не знала, что интонации матери все еще живут в ней – и что они с такой легкостью будут слетать с ее языка.

– Ну? – требовательно поторопила Алиса.

Женщина расправила костлявые плечи, собрав все свое достоинство.

– Мое имя Вильгельмина Рэй, и я глава Деревни Чистых.

– А нам-то что? – тон Алисы сочился презрением. – Мы не намеревались останавливаться в твоей деревне, но эти мужланы угрожали нам, заявляя, что не позволят пройти, если мы не назовем свои имена и цель нашего путешествия.

– Никто не вправе осквернять Деревню Чистых, даже путник, – ответила Вильгельмина Рэй. – Любой подозреваемый в нечистоте должен быть доставлен ко мне, чтобы я определила, чего он стоит.

– И что же сделало нас нечистыми? – осведомилась Алиса.

Вильгельмина Рэй приподняла брови:

– То, что вы из Города, конечно. Во всем мире нет большего источника скверны.

Алиса вспомнила все те ужасы, что случились с ней в Городе. Но не забыла она и те ужасы, которые происходили за его пределами, и полагала, что зло существует везде, где есть люди, не являясь исключительной особенностью какого-то определенного места.

– Поэтому мы и бежали из Города, – заявила Алиса. – Мы ищем дом, где сможем поселиться. Мы не несем угрозы тебе и твоим людям.

– Это достойно восхищения, – сказала Вильгельмина Рэй. – Бежать из тенет греха – да, достойно восхищения. Но, уж простите, здесь судить о ваших намерениях буду я.

– Нет, – отрезала Алиса.

– Что – нет?

– Нет, я тебя не прощу. Твое поведение отвратительно, как и поведение твоих людей. Даже грязные крестьяне гораздо добрее к путешественникам.

Алиса не понимала, что на нее снова нашло. Она лишь знала, что не желает подчиняться воле Вильгельмины Рэй. Ей вдруг показалось, будто в воздухе стоит резкий запах горелой плоти. Все в этой женщине вызывало у Алисы отвращение.

– У тебя довольно острый язычок для той, кто находится в моей власти, – сказала Вильгельмина Рэй. – А твой муж меж тем, я заметила, не произнес ни слова. Возможно, у него больше здравого смысла?

Ну вот, опять это слово, подразумевающее брачные узы. Интересно, что думает об этом Тесак?

«Не позволяй себе отвлекаться, точно безумно влюбленная девица. Что бы сказал Чеширский, увидев тебя?»

«Он посоветовал бы воспользоваться магией».

Алиса не хотела демонстрировать свою силу без крайней необходимости. И Оливия предостерегала ее от этого. Возможно, у Алисы еще оставался шанс вытащить их своей бравадой, но часть ее страстно желала прибегнуть к волшебству, чтобы показать этой ужасной женщине, на что это волшебство способно.

Тесак удостоил Вильгельмину Рэй невозмутимым взглядом:

– Мы с женой едины во всем. Уверяю, я не говорю лишь потому, что в этом нет сейчас необходимости.

– То есть ты тоже считаешь наше поведение неправильным?

Тесак пожал плечами:

– Правильное оно или нет, не мне решать. Но грубое – это точно.

Алисе показалось, что в этот момент Тесак вполне мог сойти за франта Нового города, какой бы рваной ни была его одежда. Оказывается, он весьма искусен в притворстве – если захочет.

Однако, присмотревшись, она заметила тонкие морщинки напряжения вокруг его глаз. Он держал себя в руках огромной ценой, его дикая натура так и рвалась с поводка. С очень и очень тонкого поводка.

«Он жаждет крови с тех пор, как те шпионы потащились за нами», – поняла Алиса. Она бы даже, пожалуй, позволила ему поступить так, как он считает нужным, если бы не надеялась, что у них еще есть шансы обойтись без кровопролития.

«Хотя шансы эти уменьшаются с каждой секундой. Вильгельмина Рэй не осознает, как близка сейчас к смерти».

– Что бы вы ни думали о моем гостеприимстве, факт остается фактом: нечистым душам нет места в нашей деревне. А теперь вы подчинитесь мне, и я определю, насколько чисты ваши души.

И она схватила Алису за подбородок прежде, чем та поняла ее намерение. Пальцы Вильгельмины Рэй оказались острыми и твердыми, ногти нещадно впились в плоть. Кошмарные пурпурные глаза уставились прямо в глаза Алисы.

Воздух затрещал. Электрическая дуга протянулась между двумя женщинами. И Алиса подумала: «Отпусти меня НЕМЕДЛЕННО».

Вильгельмина Рэй вскрикнула, выпустила подбородок Алисы и попятилась, глядя на свои пальцы, обожженные и дымящиеся.

– Ты ведьма, – выплюнула она.

– Как и ты, – парировала Алиса. – Как отреагируют твои подданные, если я скажу им, что именно ты призываешь на их головы молнии?

Вильгельмина Рэй покачала головой:

– Это не я. Это суд богов.

Тут она осеклась, уставившись на Алису:

– Откуда ты узнала про молнии?

Алиса рассмеялась – и смеялась долго, дерзко, безрассудно.

– Ты же сама сказала. Я – ведьма. И, как сказала я, ты тоже.

«Хотя на самом деле я не ведьма, я волшебница, но, полагаю, в конечном счете это одно и то же».

– Я не ведьма, – заявила Вильгельмина Рэй. – Я лишь орудие. Я исполняю волю богов. Я использую свои способности, только чтобы уберегать деревню от опасностей, и никогда – в корыстных целях.

– Значит, так ты называешь сожжение маленьких девочек? «Уберегать деревню»?

«Да, – поняла наконец Алиса. – Это все из-за девочки».

Ее странное неистовство, несвойственное ей отсутствие осторожности – это все из-за девочки. Из-за того, что Алиса чувствовала ее боль так, словно сжигали ее саму. Из-за того, что Алиса знала: она могла быть этой девочкой, в некотором смысле она и была этой девочкой – девочкой, наказанной просто за то, что была такой, какая есть. Была сама собой.

– Маленьких девочек? Ты имеешь в виду Джейн Блэквуд?

– Не знаю, как ее звали, но она была всего лишь ребенком. Едва ли ей было больше тринадцати. Она так кричала, а вы все смотрели!

– Этот «ребенок» вовсе не был невинным. Ее собственная мать поймала девчонку, когда та колдовала, выполняя работу по дому. И что же она делала, пока метла подметала сама собой? Эта лгунья утверждала, будто замечталась! Если она и мечтала, то, несомненно, о своем хозяине, дьяволе. Нам, в нашей деревне, не нужны такие «дети».

– Ее мать? Ее мать донесла тебе? Зная, что случится?

«И со мной было то же самое. Моя мать сдала меня в лечебницу, потому что я больше не устраивала ее, потому что я стала проблемой. Она знала, что́ со мной может там произойти, и все равно оставила меня в психушке.

Моя мать бросила меня. Я была не настолько важна, чтобы за меня держаться».

А потом она подумала:

«Я никогда не брошу тебя, дитя мое. Я никогда так с тобой не поступлю».

– Конечно, ее мать сообщила мне, – ответила Вильгельмина Рэй. – Это ее долг перед деревней.

– Я думаю, ты плохой человек, – сказала Алиса. – И я думаю, боги осудят тебя. Пойдем, Тесак.

Алиса повернулась к двери. Она ощущала за спиной присутствие Тесака, чувствовала напряжение его воли, знала, каких усилий ему стоит оставаться сейчас человеком.

Вильгельмина Рэй схватила Алису за руку. Та вскрикнула от неожиданности.

И Тесак сорвался.

Алиса видела его краем глаза. Вот он человек, а вот уже волк – рычит на Вильгельмину Рэй, готовый к прыжку.

– Ведьма! – взвизгнула глава деревни. – ВЕДЬМА! ВЕДЬМА! Ведьма со своим приспешником!

Оттолкнув Алису, она распахнула дверь и выскочила наружу, в гущу стоящих на страже солдат. Пока Алиса и Тесак находились на допросе, охранников стало больше. Вильгельмина Рэй развернулась и обвиняюще ткнула пальцем в сторону собственного дома.

– Еще одна ведьма для очистилища! Взять ее! Взять ее!

– Ну вот, мы это сделали, – обратилась Алиса к Тесаку, но Тесака уже не было рядом.

Волк прыгнул в толпу солдат. Он кусал, он царапал, он рвал. Лилась кровь, кричали люди, яростно размахивая кинжалами, пытаясь остановить зверя. Один из мужчин, прицелившись, метнул нож, но Тесак стремительно отскочил, и клинок вонзился в шею другого стража.

– Ведьма! Ведьма! Взять ее! Схватить ее! Усадить на очистилище!

Двое мужчин отделились от схватки и кинулись к Алисе.

Алиса спокойно шагнула за порог дома, пристально глядя на бегущих солдат. И те замерли. Их вытянутые руки застыли в считаных дюймах от несостоявшейся добычи.

– Не прикасайтесь ко мне, – предупредила Алиса. – Прикоснетесь – сгорите.

Воздух вокруг нее задрожал, подернулся маревом, как жар над костром. В этот момент она поняла, что способна на все.

«Сила – опасная штука. Я могу убить их всех, так, как убила мальчишку в том страшном доме, полном чудовищ. Могу расколоть землю, чтобы их деревня провалилась в расщелину. Могу поджечь людей изнутри, чтобы они горели, горели так, как горела вчера на этом их очистилище маленькая девочка».

Толпа росла, люди сбегались на крики и вой, все больше мужчин пыталось поймать волка-Тесака, остановить его, но он сделался сейчас орудием смерти, не ведая ничего, кроме клыков, когтей и густой теплой крови. Любой, приблизившийся к нему, расплачивался за свою неосмотрительность.

Мужчины, собиравшиеся схватить Алису, отпрянули от нее. Глаза их наполнились ужасом. А она ведь не сделала ничего особенного, только сказала им, чтобы они не прикасались к ней. Она не сотворила ничего магического. Но магия была с ней, окружала ее незримым ореолом, и только дурак полез бы сейчас к волшебнице.

– Ведьма! Ведьма! – продолжала вопить Вильгельмина Рэй.

Голос ее походил на назойливое воронье карканье.

Большинство жителей деревни испуганным полукругом теснились возле того места, где Тесак дрался с солдатами. Несколько женщин плакали, прижимаясь друг к другу.

«Что мы наделали?» – промелькнуло в голове Алисы. Но тут она вспомнила, как те же самые женщины окружили вчера ночью Джейн Блэквуд и кричали от радости, глядя на горящую девочку. Одна из них даже, возможно, была матерью Джейн, матерью, предавшей дочь, матерью, без колебаний отдавшей своего ребенка главе деревни.

«Они все заслуживают того, что получают. Все».

Тесак уже стоял в одиночестве, с залитой кровью мордой, а вокруг него лежали те, кто пытался задержать его.

Оскалив зубы, он негромко зарычал на главу деревни.

Вильгельмина Рэй тоже стояла одна, и жители деревни смотрели на нее испуганными глазами. Никто из них не осмеливался приблизиться сейчас к госпоже. Обвиняющий перст Вильгельмины Рэй указывал на Алису, но кричать женщина перестала. Ее странные пурпурные глаза пылали тем же огнем, который окружал и Алису.

Над площадью сгустились грозовые тучи. Зарокотал гром. И Алиса поняла, что Вильгельмина Рэй собирается призвать молнию, обрушить ее на Алису и Тесака и тем доказать деревне, что пришельцы – нечистые души.

– Не бывать этому, – сказала Алиса.

Она взмахнула рукой – почти небрежно, – и Вильгельмина Рэй, отлетев, рухнула прямо на очистилище. Цепи тотчас обвили ее руки.

– Нет! – взвыла Вильгельмина. – Я чиста! Я – орудие богов!

Оглушительный раскат грома встряхнул гору. Со скал наверху посыпались камни.

– Думаю, пришла пора тебе испытать на своей шкуре очищение, – сказала Алиса.

Молния с шипением сорвалась с неба и ударила в очистилище. Вильгельмина Рэй закричала.

Жители деревни столпились вокруг помоста, как будто кто-то позвал их туда. И секунду спустя Алиса услышала, как их голоса сливаются в хор:

– Виновна, виновна, виновна.

– Я невиновна! – вопила Вильгельмина Рэй. – Я не могу быть виновна!

– Виновна, виновна, виновна, – повторяли ее подданные.

Снова ударила молния, и снова раздался крик.

Тесак встал рядом с Алисой. Никто из людей уже не обращал на пришельцев никакого внимания.

– Пожалуй, тебе лучше вновь обернуться и одеться, – сказала Алиса. – А еще ты уронил там мешок.

Волк ткнулся носом в ее ногу и рысцой вернулся в дом.

В железный стержень очистилища вошли еще две молнии. Алиса поражалась, отчего Вильгельмина Рэй даже не пытается спастись.

«Должно быть, в глубине души она понимает: то, что она делала, – неправильно, – решила Алиса. – И верит, что теперь должна быть наказана».

Алиса обнаружила, что ей не очень-то жалко главу деревни.

Тесак тронул ее плечо:

– Пойдем, пока они отвлеклись.

– Теперь они не станут преследовать нас, – сказала Алиса. – Они нас боятся.

– Несчастливое это место. Ни к чему тут задерживаться дольше необходимого.

– Ты прав, – кивнула Алиса.

И они, развернувшись, покинули деревню, хотя еще долго слышали громовые раскаты и видели вспышки молний.

* * *

Много дней Алиса с Тесаком не говорили об этой деревне.

Но однажды, почти три недели спустя, Алиса спросила:

– Какая же мать способна вот так предать своего ребенка?

Сейчас они, для разнообразия, шли по склону вниз, и Алиса поняла, что предпочитает спуск постоянному подъему по горным тропкам. Живот ее почти не вырос, но с каждым днем она уставала все больше, и гораздо чаще им приходилось останавливаться еще до полудня, чтобы она могла вздремнуть. Впрочем, Тесак не возражал. Просыпаясь, Алиса обнаруживала, что он убегал – и уже поймал на обед пару кроликов.

– Ты имеешь в виду мать Джейн Блэквуд или свою? – спросил Тесак в своей обычной манере, в общем-то, и так зная, что она имела в виду.

– Обеих, полагаю. То, что они сделали – как-то не очень по-матерински…

– А что, по-твоему, должны делать матери?

– Ну, предполагается, что они должны любить своих детей, заботиться о них, играть с ними. Слушать и понимать их. Следить, чтобы никто не причинил детям вреда. Такой была моя мать, прежде чем я пошла в Старый город и вернулась сломленной.

– Ты не была сломлена, Алиса, – сказал Тесак. – Тебя лишь переплавили, и эта новая форма ей не понравилась.

Алиса пыталась не замечать боли, боли оттого, что ее мать так легко смогла обойтись без нее.

– А у меня вообще никогда не было матери, – сказал Тесак.

– Ну ты же не проклюнулся под грибом, – слабо улыбнулась Алиса.

Тесак пожал плечами:

– Нет, я понимаю – она была, в том смысле, что меня кто-то родил, но она подкинула меня Бесс и исчезла. А большинство матерей в Старом городе вечно вымотаны и раздражены, потому что все время работают, и как только их дети немного подрастают, им тоже приходится работать. Я видел не так уж много счастливых семей. Думаю, такой матери, о которой ты говоришь, на самом деле не существует. Это лишь представление о матери, недостижимый идеал. Вот так и твоя мать считала тебя идеальной дочерью, а когда ты оказалась не такой, она не смогла примириться с настоящей тобой.

Алиса задумалась. Возможно, она была несправедлива по отношению к матери, точно так же, как мать была несправедлива к Алисе. Ведь когда-то они любили друг друга.

Быть матерью не так-то просто. Алиса еще не родила, но уже знала это. Трудно, наверное, понять, что именно правильно, особенно когда речь идет о твоих детях. И тяжело осознавать свою ответственность за чью-то жизнь, чье-то счастье.

Может, она должна вспомнить, что́ любила в своей матери. Может, даже простить ее.

И когда Алиса подумала так, внутри нее будто развязался тугой, слишком долго причинявший ей боль узел.

Тропа, по которой они шли, выровнялась, и Алиса с Тесаком обогнули высокую отвесную скалу.

Под ними, в широкой лощине, раскинулось чистое серебристое озеро. Вокруг буйно цвели полевые цветы. В вышине синели горные пики.

Это было то самое место, которое снилось Алисе. То самое место, о котором она так долго мечтала. Место, где они будут растить своего ребенка и, возможно, не одного. У Алисы перехватило горло, потому что она почти увидела их, своих детей, бегающих и играющих на этом поле, среди этих цветов, оглашающих веселыми криками мирную лощину.

Здесь, в этом самом месте, они смогут жить спокойно и безмятежно, оставив все ужасы позади.

Наконец-то Алиса увидела место, где они построят свой дом и свою жизнь.

– Тесак, – сказала она. – Мы дома.

Примечания

1

Криббидж – карточная игра для 2 игроков.

Content

Кристина Генри
Зазеркалье

Прелестное создание

Девочка в янтаре

Впервые в Городе

Очистилище

Примечания