Нелли Хейл

Царица ночи

© Хейл Н., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Пролог

Этой деревни не было ни на одной из известных карт Древней Руси. А те, кто помнил ее название, не произносили его вслух, опасаясь гнева богов.

Капище, где некогда, подобно непоколебимым грозным стражам, стояли идолы, лишилось своих почитателей, а затем и вовсе ушло под речную воду. Исчезли сторожевые башни и ворота, рассыпались в пыль опустевшие избы, стерев все следы жизни, заглушая отголоски былых радостей и горя. Трещины от ударов молний, бежавшие по дорогам, ветры занесли песком. А сухие лепестки сереборинника [1], некогда ставшие свидетелями прекрасной любви, были навеки похоронены под жесткими еловыми корнями. Густой и мрачный лес, возникший на месте деревни, долгое время считался проклятым местом, обителью ведьм и мар [2], и лишь посланники новой веры развеяли этот миф. Сейчас и от леса не осталось следа.

Давным-давно

Из-за плотных белых облаков выглянуло весеннее солнце, словно ему, как и другим жителям деревни, не терпелось услышать новости. Несмотря на теплый ветер со стороны реки, Фая ежилась, крепче прижимая к груди платок. Ее глаза не отрывались от дальнего конца пыльной дороги, по которой утром мужчины ушли на совет. Всего несколько часов назад гонец принес весть, что к границе княжества, на которой и располагалась деревня, приближалось войско кочевников, известных своей невиданной жестокостью и свирепостью в битвах. Прошло несколько лет с тех пор, как воинам Древней Руси приходилось отражать их атаки, и до сих пор они не решались двигаться на север.

Мальчишки, пытавшиеся подслушать, вернулись домой понурые, потирая ушибленные затылки. Фая очень жалела, что волшебные зеркальца из бабушкиных сказок, позволяющие героям общаться даже в разлуке, не существовали на самом деле. Она бы многое отдала, чтобы узнать, что сейчас делает один юноша. Но даже бабушкино гадание сейчас было бессильно.

– Как ни спроси, битва грядет страшная, – задумчиво ворчала Марфа, перемешивая на столе кусочки костей с вырезанными на них символами. – Вижу, что исход решит поединок. Смерть готова к встрече… А больше и ничего. Руны больше не хотят говорить. Попробую еще раз позже.

Но и позже их ответ не изменился. Игнорируя расспросы и мольбы внучки, Марфа спрятала кости в мешочек, а его завязала за пояс. С тех пор желание Фаи стащить его и выбросить в реку лишь усилилось.

– Работать на сегодня закончила? – окликнула ее Марфа, выйдя на крыльцо. – Али курятник сам себя подмел? Оттого, что ты стоишь у забора как вкопанная, время не побежит быстрее. Фаина, ты слышишь меня? – сказала она уже настойчивее, не получив ответа.

В своей ворчливой манере бабушка пыталась отвлечь Фаю от тревоги, но заниматься привычными делами не поднимались руки. Сердце то принималось стучать так, что было тяжело дышать, то замедлялось в страхе перед неизвестностью. Пока она снова не увидит Матвея, вся деревня могла погрязнуть в перьях и помете. Прикусив язык, чтобы не сказать этого вслух, Фая вздохнула и направилась к курятнику, завязывая платок узлом на груди.

Марфа тем временем вернулась в избу, насупив брови и чувствуя, как горят на поясе руны. Со дна большого сундука, где хранили чистое белье, она вытащила другой, поменьше, и поставила его на лавку. Она была не в силах сдержать дрожь, когда сняла с шеи ключ и вставила его в замок, и пальцы свободной руки сами потянулись к потускневшей от времени луннице [3] на шее.

От отца-волхва ей достались пожелтевшие гадательные кости, никогда не утаивавшие правду, и несколько драгоценных свитков бересты с молитвами, описаниями целебных трав и ритуалов, а также историями о богах и чудесах, которые те творили для смертных. Один из них не видела ни одна живая душа, кроме нее, и обращаться к нему наказали только в тот момент, когда другого пути к спасению от беды не оставалось.

И Марфа понимала, что время пришло. Еще никогда она не испытывала столь ужасного чувства беспомощности, как сегодня во время гадания. Тревога, страх и гнев стоявшей рядом Фаины передались и ей, и когда после нескольких бесплодных попыток она получила ответ, то сразу заговорила вслух, не желая медлить. И самое страшное было произнесено и услышано.

За долгую жизнь в деревне Марфе пришлось пройти и через засухи, и неурожаи, и нападения соседних поселений, с которыми теперь был заключен мир. Ей случалось получать от рун ответы, которых она совсем не желала. Но могла ли она представить, что Фаина, которой до сих пор не сулили ничего, кроме счастья, вместе с ними была обречена на столь страшное будущее? Словно сами боги не сразу смогли увидеть ее судьбу, а после ужаснулись.

То, что предначертано, было сложно изменить, но она все же хотела попытаться.

Самый маленький хрупкий свиток, перевязанный веревкой с крепким узлом еще до рождения Марфы, всегда был холоднее льда. Однако сейчас узел был развязан, словно написанное внутри само желало быть прочитанным. Ей потребовалось совсем немного времени, чтобы разобраться в старых молитвах, и тогда, попросив прощения у отца, она встала и проковыляла к печи. Золу выгребли еще вчера, чтобы они с Фаей могли помыться, но на глине все равно оставались черные следы копоти. Береста на их фоне выглядела белой как снег.

Не отрывая глаз от свитка, Марфа прочитала несколько многословных молитв, обращенных к богу Перуну, сильнейшему из всех, покровителю жизни в подлунном мире. Облегчением ей служила мысль, что она ни разу не оскорбила его непочтительностью или грубостью, как и оказавшаяся под ее опекой девочка. Марфа не была Фаине родней по крови, но по-своему дорожила ею и не могла обречь на вечные муки.

Закончив молитву, она окружила бересту стебельками полыни и боярышника, не без радости вспомнив, что темные силы не переносят их запаха, и подожгла. Вспыхнувшие рыжим языки пламени тут же окрасились в кроваво-красный, и пожираемый ими свиток почернел и съежился.

«И пусть мое дитя получит все, чего заслуживает», – подумала напоследок Марфа.

Пламя на мгновение вспыхнуло, словно в ответ, и погасло, не оставив даже искры. Береста с описанием древнего ритуала рассыпалась черной блестящей пылью, при виде которой с плеч Марфы словно сняли тяжелую ношу. Она сгребла пепел в мешок, добавила туда сухого чертополоха и поспешила наружу, закопать его у кореньев березы и молить светлые силы, которые та олицетворяла, о спасении для них всех.

Когда Марфа закрывала дверь, в сени незаметно проник сквозняк. Бесшумный, словно ядовитая змея, он коснулся маленького сундука, который она оставила незапертым, и проник в замочную скважину. Изнутри раздался шорох – словно кто-то невидимый развернул свитки. Или положил новый.

Ближе к вечеру по деревне пронесся слух: кочевники окажутся здесь утром через три дня – слишком скоро, чтобы на выручку поспела княжеская дружина, зато соседние поселения обещали помощь. Возглавит оборону старый воевода Борис Рокотов; а если силы окажутся равны и перед битвой будет решено устроить поединок, все его племянники вызовутся добровольцами. Последнее известие ни для кого не стало неожиданностью, но в глазах Фаи на мгновение потемнело, и она крепче сжала в кулаке кончики платка, не обращая внимания на царапавшую кожу жесткую шерсть.

Отдать жизнь в битве, чтобы защитить свою землю и семью, всегда считалось в этих землях почетным. Как и совершение боевых подвигов во имя богов, что сотворили для людей целый мир столетия назад и продолжали управлять им до сих пор, милостиво принимая подношения в свою честь. О величии жертв во имя победы с именем Перуна на устах слагали песни и легенды, место которым было на капище и во время боевых ритуалов. Но все это вовсе не значило, что отпускать мужчин на войну было легко.

Матвей пришел, когда переполошенные жители разошлись по домам. По отцовской линии он унаследовал высокий рост и крепкие плечи, от матери – карие глаза, по цвету напоминавшие мед. В его густых темных волосах удивительно хорошо смотрелись луговые незабудки, но об этом не было известно ни одной живой душе, кроме него и Фаи. Она взяла его за руку и повела к их излюбленному месту – мимо ромашек, лилий-саранок и васильков к заменяющему скамейку стволу дерева у зарослей шиповника. Они были достаточно густы, чтобы спрятаться от посторонних глаз. Фая ухаживала за садом сама и очень им гордилась. Матвей усадил девушку рядом с собой и поцеловал в лоб, перебирая пальцами каштановые пряди толстой косы. Фая опустила голову ему на плечо и прикрыла глаза, хотя бы на несколько мгновений позволив себе спрятаться от остального мира, желающего забрать его у нее.

– Я посвящу победу тебе, душа моя, – сказал Матвей с улыбкой. Его голос был низким, как у дяди; ходили легенды, что прозвище Рокотов их предкам дали как раз из-за него. – Заявлю об этом во всеуслышание. Глядишь, и братья на радостях найдут себе невест, и сразу сыграем свадьбу.

– Жаль, что они не сделали этого раньше, – прошептала Фая, не открывая глаз. Его слова были прекрасны, и не было ничего хуже, чем думать о том, что они никогда не станут явью.

Братьев у него было два, и, будучи младшим, Матвей не мог объявить о помолвке раньше них. Судя по тому, как смотрела на Фаю его родня, они надеялись, что однажды он передумает и выберет более подходящую невесту. Рокотовы жили в соседней деревне, но после пожара этой весной, который оставил их без дома и главы семьи, все перебрались к Борису. У того имелись большая изба и просторный двор, где держали коров, стадо овец и десяток свиней. У Фаи же не было ни отца, ни матери, которые оставили бы приданое, а Марфа жила скромно. Мяса, молока и шерсти у них никогда не бывало слишком много.

Была и еще одна причина, почему семья Матвея не проявляла к их союзу благосклонности. Бездетной Фае минуло восемнадцать, и она пересекла опасную черту, после которой девушка теряла надежду выйти замуж, уступая более юным невестам. В детстве Марфа нагадала ей обрести великое, невероятное счастье, но годы шли, а Фая оставалась одинока. Было очевидно, что боги сыграли с ней злую шутку. Горечь, которую она чувствовала поначалу, со временем исчезла, оставив после себя смирение. Ее бабушка была одинока и являлась живым доказательством того, что, вопреки всем унизительным прозвищам и пословицам, жизнь без брака могла быть вполне сносной – если не лениться и правильно вести хозяйство. По крайней мере, Фае не было уготовано жить с уродливым стариком или любителем поколачивать жен. Под строгим надзором Марфы она научилась всему, что должна была знать женщина, не имея поддержки мужа, и в ее речах не было робости, которую могли ожидать от сироты суровые свахи и сватьи. Дважды переговоры о помолвке закончились ничем, получившие отказ юноши в один миг забыли о ее существовании. И быстро нашли себе других жен, одна из которых уже была беременна.

Вот же гордячка! А ведь была бы недурна, шептались старухи, имея в виду румянец и зеленые глаза девушки, если бы пополнела и избавилась от веснушек на лице. Их не могла вывести даже сильнодействующая мазь из сорочьих яиц. То была верная примета, что совесть у нее нечиста, а в душе есть место недоброму лукавству. Однако девятнадцатилетний юноша из семейства Рокотовых в такие вещи явно не верил. Батюшка, как-то раз обронил он, встречал в своих путешествиях много хороших людей, которые делили с ним пищу и кров и ни разу не пытались обокрасть. У некоторых были веснушки. Нельзя по ним судить о душе человека.

Матвей провел костяшками пальцев по шее Фаи над воротом рубахи, заставляя затаить дыхание. Никому в деревне не удавалось победить его в кулачных боях, но, касаясь ее, он всегда был ласков. Рассказы других девушек нередко изобиловали грубыми подробностями близости с мужчинами, ее собственный краткий опыт оказался не менее болезненным, и Фая была счастлива узнать, что бывает и по-другому. Обещание большего в его глазах и поцелуях делало ожидание свадьбы более сносным.

– Не все такие счастливчики, как я. Я понял, что принадлежу тебе, в тот же миг, как впервые увидел.

– И ушел, ничего не сказав, – пожурила она его в который раз за последние месяцы.

– Ты спросила бы, отчего я стою и смотрю, как ты танцуешь, а я бы и не вымолвил ни слова. Никогда такого не бывало, что я не мог разгадать собственное сердце. А оно уже было в твоих руках. – Его обычно спокойный голос дрогнул. – В ночь Ивана Купалы я уже знал, что ты станешь моей женой. Единственной женой, других мне не надо. Как же ты была красива в лунном свете.

Фая крепко зажмурилась, не позволяя себе заглянуть ему в глаза, – обычно они говорили куда красноречивее слов, и тогда она бы точно не сдержала слез. Только он звал ее неполным именем, и оно всегда звучало ласково, заменяя собой все нежные слова.

– Знаешь, я ведь сегодня видел сон.

– Какой же? Хороший? – с надеждой спросила она.

– Конечно. Там была ты. И дом, в котором мы будем жить.

Отец Матвея был купцом и в детстве много рассказывал ему о диковинных орнаментах, которые ему удалось увидеть в дальних землях. Он был уверен, что сможет повторить их собственными руками, хотя порой невообразимые по красоте описания напоминали Фае сказки. Думал Матвей и о том, что однажды сам станет купцом, а поскольку расставаться с женой он не имел ни малейшего желания, то они уедут из деревни вместе – вот же неслыханно! – и отправятся в путешествие. За море, где есть роскошные дворцы, чьи крыши касаются облаков, и сады прекраснее, чем в любых легендах. Оттуда они привезут мягкие перины, шелк и фруктовые деревья, и цветы для сада Фаи. Их жилище будет самым красивым во всей деревне. Место на дворе Рокотовых, где к избе могла быть пристроена клеть [4] для молодой семьи, будущий муж уже присмотрел.

Фая знала, что последует за Матвеем куда угодно, – ее счастье было заключено в нем одном, и неважно, где они окажутся. Сейчас она была готова пожертвовать всеми дворцами на свете, лишь бы приближающиеся кочевники рассыпались в прах.

– Уж лучше бы сегодняшний день был сном, – глухо ответила она. – Матвей, правда ли, что сказывают… что они рубят врагам головы, а потом пируют их останками, что вороны? И делают себе из костей княжеские венцы? Сжигают дома и поля на потеху своим проклятым черным богам?

Матвей отпустил ее волосы и взял за руку, поглаживая маленькую ладонь.

– Не смешивай сказки и явь, – уклончиво ответил он. – Я тоже целюсь в голову, ибо тогда смерть наступает наверняка. Мой дядя уже сражался с ними раньше и знает, чего ждать. Они еще пожалеют, что решили напасть на нас.

Фая вспомнила, что сказали бабушке сегодня руны, и по ее телу пробежала дрожь.

– Ты можешь выйти на поединок, – что значило страшную смерть в случае его поражения и – почти наверняка – в случае победы: он должен был продолжать битву ослабевшим.

– Да, коли так укажет жребий. Но не забывай, я учился драться на мечах с семи лет.

Его голос был совершенно спокоен, будто Матвей не чувствовал страха. Но по едва заметной дрожи в пальцах, по тому, как он прижал ее к себе еще крепче, Фая понимала, чего он боится – прежде всего того, что не сможет защитить будущее, которого они так ждали. Она ответила тихой лаской, запуская руку в его волосы и поглаживая густые пряди, пока его плечи не расслабились. Матвей был куда выше и сильнее, и то, как легко он покорялся ей, заставляло ее сердце трепетать подобно пойманной в силок птице.

– Побудь со мной, мой свет. Хотя бы до заката, – попросила она, мягко целуя его в губы. Ее бабушка ушла к соседке, чтобы помочь с отелившейся коровой, и долго еще не вернется.

Матвей кивнул. Улегшись на бок, он положил голову ей на колени и закрыл глаза, улыбнувшись сквозь бороду, когда она снова коснулась его волос. Он часто звал ее красавицей, но и Фая подолгу любовалась его лицом в те моменты, которые им удавалось провести наедине.

Как только соседки могли говорить, что, в отличие от братьев, он был не так уж хорош собой? Ни у одного из их женихов не было таких густых ресниц и мягких губ. Резкость его черт уравновешивалась теплым цветом глаз. Лицо его, над которым потешалась одна девица, пока не получила от Фаи оплеуху, было благородным и честным. Фая порой шутила, как пошел бы Матвею княжеский венец; в ее воображении князья выглядели именно так.

Над их головами кружили первые пестрые бабочки. Вдалеке из чащи леса вынырнул и метнулся обратно вниз ястреб. Ничто не нарушало окружавшую их тишину; даже птицы, казалось, решили нарушить свои привычки и не прилетать сегодня вечером в сад. Чем дольше Фая смотрела на умиротворенное лицо Матвея, тем крепче становилась ее решимость. Она не отдаст свое счастье на милость жребия.

* * *

До той памятной ночи Ивана Купалы Фая изредка видела его в деревне. Матвей работал много, но тихо, редко подпевая другим мужчинам, если они заводили песни. Он вообще не отличался разговорчивостью; его братья шутили, что его мысли с детства были заняты резьбой по дереву, а теперь их матушка захотела украсить терем деверя в знак признательности за гостеприимство и поручила это младшему сыну. Некоторые соседи, у кого были на выданье дочери, разом захотели попросить у него совета, но время шло, а невесту юноша себе так и не выбрал. Другие Рокотовы тоже с этим не спешили, но если их часто видели с разными девушками на реке и в поле, то Матвея Фая встречала выходящим из леса, с топором на поясе и срубленными деревцами на плечах; что-то шло на дрова и веники для бани, а из остатков он мастерил игрушки для детей и посуду. Ножик в его сильных руках казался крохотным, и все диву давались тому, до чего ловко он с ним управляется. Он притягивал взгляд Фаи, куда бы та ни пошла, но любовалась она на него украдкой, не желая слышать насмешки от более удачливых в сердечных делах девушек.

Перемолвиться с Матвеем словом ей довелось в начале лета. Выйдя как-то утром из курятника, она с удивлением обнаружила на дороге соседских детей. Одни задорно улыбались и хихикали, другие стирали со щек следы слез. Некоторые держали в руках жмурившихся на солнце котят. А в центре необычной группы, как медведь в окружении зайцев, стоял, переминаясь с ноги на ногу, Матвей. Рукав его рубашки был порван и испачкан кровью.

– Фаина, Фаина! – заголосили дети, едва ее увидев. Некоторых она нянчила еще младенцами, получая за это от их родителей отрезы ткани для игрушек, шерсть и еду. Теперь они прибегали к ней за яблоками и цветами для своих игр. – Что тут случилось, ты не поверишь!

– Что с вами приключилось? – удивленно воскликнула Фая, стряхивая с юбки перья.

Дети громко заговорили все разом, но она смогла уловить суть. Они убегали от собак, ускользнувших со двора местного рыбака, когда на помощь им пришел возвращавшийся из леса Матвей. Он отогнал свору и помог снять с деревьев испуганных котят. А затем, возбужденно добавил мальчик с самым крупным котенком на руках, подрался с хозяином своры, который явился посмотреть на переполох и, по своему обыкновению, был зол на весь мир. Не подраться было нельзя, подхватила девочка, – он угрожал скормить собакам их всех, а заодно и Фаю, которую назвал… а это и повторять не стоит, торопливо добавил другой мальчик, покосившись на Матвея. Тот одобрительно кивнул.

Фая устало прикрыла глаза. В прошлом году Марфа отказалась обсуждать помолвку с этим самым рыбаком, памятуя старую обиду, и тот пустил слух, что Фая была ведьмой. Лишь когда в ночь Ивана Купалы она перепрыгнула через священный костер и осталась невредима, люди окончательно поверили, что в нем говорит оскорбленная гордость. К его проклятиям в ее адрес давно уже привыкли.

И мальчики, и девочки тем временем благодарили Матвея, восхищаясь его ростом, силой и храбростью. Сразу несколько рук обняли его за ноги, кто-то уговаривал котенка лизнуть его руку, и Фая, к своему изумлению, заметила, что щеки юноши порозовели. Мускулы у него были что камень, а вот сердце оказалось нежным.

– Пальцами пошевелить можешь? Выглядит скверно, – нахмурилась она, указывая на глубокие царапины на его руках. – Это сделал он или собаки?

Имя рыбака вслух она произносить не желала. Матвей согнул и разогнул пальцы, даже не поморщившись от боли.

– Он и драться-то не умеет. Собаки только пару раз прикусили. – Он пожал плечами, не желая пугать стоявших рядом детей. – А вот они, – кивок в сторону котят, – явно не собирались сдаваться без боя. Чую, через пару лет можно будет брать их на медвежью охоту.

Дети довольно захихикали. Фая покачала головой, пряча улыбку.

– Беды бы тебе не было после такого боя. Соседка говорила, кошка так оцарапать может, что рука опухнет, будто дубина. Пойдем-ка, коли мастерство свое потерять не хочешь.

Оставив детей спорить, кто уложит котят спать в колыбель, Фая подвела Матвея к бочке с едва теплой дождевой водой. Набрала в ведро и помогла ему смыть с рук кровь. Затем, поколебавшись мгновение, предложила мазь, которой бабушка лечила ее царапины. В конце концов, не гонять же Матвея на другой конец деревни к знахарю, который мог и уйти по своим делам.

Матвей последовал за ней в избу, сгорбившись, чтобы не задеть головой низкий потолок. Когда он сел за стол, подставив ей руки, горница стала казаться Фае еще меньше, но его присутствие не было подавляющим и не вызвало у нее тревоги. Пару лет назад они с Марфой наконец-то раздобыли бычий пузырь, чтобы натянуть на окна, но света в хижине все равно было мало. Она зажгла лучину и принесла горшочек с мазью, а затем села рядом с Матвеем.

– Я дам тебе немного с собой. Наноси на рассвете и на закате, и скоро боль должна исчезнуть, – сообщила она, осматривая побагровевшую кожу на его костяшках и царапины повыше запястья. – А пока побереги себя от драк. Я знаю того рыбака, он от тебя не отступит.

– Не тревожься, Фаина, – отозвался Матвей, помедлив перед тем, как произнести ее имя, словно собираясь с духом. Затем его голос посуровел: – Он отступит, если не захочет, чтобы его поганый язык скормили его же собакам. И знай, что ты больше не услышишь от него ни одного грубого слова.

Фая почувствовала, как к щекам приливает жар. Никто никогда не дрался, чтобы защитить ее честь; в детстве она и сама могла пустить в ход кулаки и метлу, если кто-то говорил плохо об их с Марфой жилище. Совладав с волнением, она ответила, на мгновение подняв взгляд:

– Спасибо.

Ее мозолистые пальцы снова коснулись его рук, мягко втирая мазь. Матвей тихо вздохнул, не сводя глаз с ее сосредоточенного лица. Не так он представлял себе их первый разговор наедине. А думал он о нем уже несколько дней – с того раннего утра, когда увидел Фаю на лесной поляне.

Она собирала цветы, двигаясь в солнечном свете, будто танцуя под слышимую ей одной мелодию. Движения ее были легкими и тихими, стан – гибким, и на какой-то миг ему показалось, что перед ним не просто деревенская девушка, но сам дух лета – необыкновенная красавица, чья улыбка озаряла все вокруг. Конечно, он много раз проходил мимо маленькой избы, видел подопечную сварливой Марфы в поле и у реки, но как так вышло, что лишь сейчас он по-настоящему разглядел ее?

Матвей успел сделать крохотный шаг в сторону поляны, прежде чем царивший вокруг покой нарушил тонкий птичий щебет. Внутри него что-то как будто оборвалось: на память пришли старые насмешки его братьев, снисходительные взгляды на праздниках и смех. Он ушел, так и не обнаружив себя, но с того дня Фая не покидала его мыслей.

Не составило труда узнать, что у нее не было ни мужей, ни жениха или поклонников, и тогда в его сердце появилась надежда. Сейчас мягкие прикосновения и румянец на щеках девушки укрепили его уверенность. Он позволил себе любоваться ее тонкими чертами, не обращая внимания на жжение мази, и, когда она закончила и потянулась за полотенцем, спросил, не сдержав себя:

– Как мне отблагодарить тебя, красавица?

Фая застыла, не привыкнув слышать такое обращение в свой адрес, сказанное искренне. Веснушек у нее было не так уж и много, но забыть о них ей не позволяли с самого детства.

Матвей тем временем ожидал ответа, склонив голову набок. Улыбка у него была добрая, под стать взгляду, и он смотрел на нее несколько долгих мгновений.

– Ничего не надо, – отмахнулась Фая, снова смущаясь. Она и без того позволила себе не спешить, когда наносила мазь и шептала молитвы, призывающие скорее исцелить Матвея и простить ему все прегрешения – если таковые были. Оказывается, прикасаться к чужим рукам могло быть очень приятно. – Это я должна благодарить тебя.

– Чепуха – я сделал то, что было правильно. – Он оглянулся по сторонам, рассматривая маленькую горницу. – Позволь хоть дров наколоть. Или принести воды.

– Дров я наколола достаточно, да и воды у нас хватает, – ответила Фая, чувствуя на себе его пристальный взгляд. Она давно не говорила наедине с мужчиной, но так, как Матвей, на нее определенно не действовал никто. Под кожей как будто вспыхнул огонь, а в горле вдруг пересохло. Она взяла кувшин и выпила немного воды.

– Тогда прошу, прими вот это. – Матвей осторожно вытащил из сумы на поясе маленького деревянного конька и поставил на стол. – Пусть он защищает тебя от всех бед.

Фая взяла его обеими руками, рассматривая аккуратные ушки и вырезанные по бокам цветочные узоры. Таких оберегов она еще не видела.

– Это что, сереборинник?

– Да. На самом деле, – признался Матвей, – меня вдохновляют цветы, что ты посадила под окнами.

– Ты настоящий мастер, – откликнулась она, позволив себе быстрый взгляд в его сторону. – Спасибо за твою доброту. Ты что же, был учеником волхва, раз уверен, что он меня защитит?

– Помог как-то раз старцу, когда тот заплутал в лесу, – объяснил он, довольный, что ей понравился подарок. – А он в благодарность открыл мне секрет этого оберега.

– И научил тебя резьбе?

– Нет. – Его голос смягчился, став почти грустным. – Меня учил мой батюшка. Он и сейчас направляет мою руку, а во сне дает советы. Братья мне никогда не верят – считают, у него на небе есть более важные дела.

Фаю кольнула зависть. Своих родителей она не помнила, даже не могла сказать, от кого из двоих ей достались веснушки. Тонко плачет женский голос, кричит мужской, громко и грубо. Отцовская ладонь с силой толкает ее в спину, прямиком под ноги незнакомой тогда Марфы, со словами: «Плата за ночлег. Мне пора в путь». Вот и все воспоминания. Даже во снах родители к ней не приходили. Иногда Фая сомневалась, были бы они рады, узнав, что в доме Марфы, пусть и не всегда ласковой, она никогда не чувствовала себя рабыней.

Матвей нахмурился, наблюдая за ее лицом, и девушка поспешила ответить:

– Что ж, раз ты и правда так хорош, твой путь лежит прямо к княжескому двору. Сотворишь там чудеса заморским купцам на зависть и семье на радость. Глядишь, и за меня получится замолвить слово, – неловко пошутила она, коснувшись ожерелья из кусочков разноцветного дерева на шее.

Тут дверь открылась, и в хижину вошла Марфа, застыв в удивлении при виде гостя. Выслушав объяснение Фаи, она похвалила ее за находчивость и предложила Матвею остаться на скромный обед из каши и вяленого мяса, который он, немедленно согласившись, не переставал нахваливать. После Матвей еще раз поблагодарил ее за доброту и ушел. Фая начала убирать со стола и только тогда вспомнила, что не отдала ему мазь.

Она выбежала из избы. Услышав свое имя, юноша тут же вернулся к калитке и принял из ее рук завернутый в полотенце горшочек.

– Спасибо, Фаина. – Он улыбнулся, опустив взгляд себе под ноги, и вдруг сказал: – Вообще-то есть еще одна вещь, которую я хотел у тебя попросить.

– И что же? – Фая не скрывала любопытства в голосе. Неужто он говорит о свидании? Или… поцелуе?

– Цветок.

Он кивнул в сторону кустов сереборинника, посаженных в глубине. Фая очень дорожила ими и редко срывала цветы, но не нашла в себе силы отказать в просьбе Матвею. В его руке недавно раскрывшийся бутон с алыми лепестками казался маленьким и хрупким, и он держал его бережно.

– Просто цветок? – уточнила она, не понимая, чувствует ли облегчение или разочарование. – И для чего он тебе, Матвей? Куст из него будет расти долго.

– Я знаю. Я просто никогда не думал, что смогу однажды встретить такую красоту, – ответил Матвей, снова глядя на нее тем же пристальным взглядом. – Хочу всегда знать, что это был не сон.

Он говорил совсем не о цветке.

Сердце Фаи стучало так быстро, что она не решилась ответить вслух, боясь, что будет дрожать голос. К счастью, юноша, похоже, спешил и потому попрощался, удовлетворившись ее благодарной улыбкой. Остаток дня Фаю переполняло странное, ни на что не похожее волнение. Той же ночью она положила под подушку деревянного конька и совсем не удивилась, когда встретила Матвея во сне. То был очень хороший сон – они оказались вместе на берегу реки под ярким солнцем, и Фае было хорошо и спокойно. Но вот что случилось дальше, утром она вспомнить не смогла.

Наяву она думала о нем все чаще, разрываясь между противоположными чувствами. Невозможно было сдержать улыбку и успокоить сердце, стоило ненароком поймать его взгляд. В то же время она помнила, что в деревне хватало девушек куда моложе и красивее. Возможно, кто-то из них ему уже приглянулся, и в ночь Ивана Купалы они будут танцевать вместе и совершат брачный обряд. При этой мысли внутри у Фаи все холодело, и она усилием воли заставляла себя сосредоточиться на вышивке цветов на сарафане для грядущего праздника, поглядывая на принесенный из леса букет.

Если уж уготована жизнь в одиночестве, с горечью думала она, у нее останутся на память его оберег и улыбка, с которой он, сидя так близко, смотрел на нее и на эти цветы. Тем солнечным утром, когда она их собирала, было легко представить тихий лес ее княжеством, а себя – княгиней, за которой наблюдает суженый.

– Хочешь, погадаю для тебя на рунах? – предложила Марфа. От нее не укрылись ни взгляды, которые бросал на девушку Матвей во время обеда, ни то, как усердно она старалась не смотреть не него. Предсказание наконец-то сбывалось, в этом она была уверена. Однако Фая отказалась, не желая услышать подтверждение своим страхам.

Она не могла знать, что Матвей дожидался той же ночи с большим нетерпением. Он жалел, что не был здесь в Карачун [5], когда мужчины могли предъявить права на понравившихся красавиц в ритуальных играх и понять, взаимны ли их чувства. Ведь в ночь Купалы первыми свои намерения выражали именно девушки. Тем сильнее было удивление Фаи, когда на празднике у берега реки юноша из ее снов и мыслей не сводил с нее внимательного взгляда, словно надеялся заглянуть в самую душу, – а она была не в силах отвернуться, пока он не встал рядом с ней у костра. От него пахло еловой смолой и травами.

– Здравствуй, Фаина.

То, как преобразилось его лицо в тот момент, как нежно звучал голос, заворожило Фаю. Их двоих словно окутали чары, против которых были бессильны любые страхи и сомнения. И когда они взялись за руки, внутри девушки расцвело тепло, и сердцу пришлось биться чаще, чтобы справиться с ним.

Танцы сменились широким хороводом вокруг огня. Под бой барабанов и звон бубнов деревенские жители пели и смеялись, ускоряя шаг в такт одобрительным крикам и взмахивая соединенными руками. Для каждого бога из пантеона была заготовлена своя песня, прославляющая его силу, могущество и милосердие, без которых не было бы ни земли, ни неба, ни солнца или луны. В воздухе смешивались запахи сурьи [6], пота, горящих поленьев и речной воды, перед глазами плясали рыжие языки огня, но сильнее всего Фая ощущала крепкую хватку Матвея на своей ладони. Его улыбка, когда он смотрел на нее, становилась все ласковее, и пусть они не произнесли ни слова, это было и не нужно. В ту ночь Фая узнала, как много можно сказать взглядом, и, когда музыка смолкла и Матвей отпустил ее, почувствовала разочарование.

Не раздумывая, она впервые за много лет присоединилась к группе девушек, готовившихся к следующему ритуалу – выбору суженого. Многие хихикали, не ожидая увидеть в ней соперницу за желанное сердце. Матвей встал напротив, в одном ряду с другими женихами, и Фая услышала, как заулюлюкали его братья. Когда девушки побежали вперед, она могла лишь надеяться, что, пусть его плеч коснулись другие руки, он все же выберет ее.

После этого, переполненная возбуждением и восторгом, она бросилась в лес. Вокруг слышались девичий визг и смех, то и дело раздавался торжествующий мужской возглас, когда невеста была поймана. Холодная трава хлестала по ногам, ноги вязли во влажной земле, а света луны едва хватало, чтобы видеть очертания деревьев и растений. Огибая кусты, она ловко перепрыгнула через муравейник и выругалась, когда юбка зацепилась за колючки, едва не повалив ее на землю. Фая быстро огляделась по сторонам. В ушах шумела кровь, а сердце стучало о ребра так, словно было готово выскочить из груди.

– Кажется, я опоздал, – произнес хриплый голос.

Она вздрогнула и обернулась. Матвей стоял за ее спиной, держа в руке венок из сереборинника и дубовых веточек, который она потеряла на пути сюда. Его грудь вздымалась и опускалась, пока он пытался отдышаться.

– Тебя уже поймал лесной дух, – он кивнул на ее юбку и тихо засмеялся.

Фая снова резко дернула ткань, оставляя несколько клочков на колючках, и попятилась к залитой лунным светом поляне.

– А вот и нет. – Она не могла скрыть торжества в голосе.

Откинув со лба влажные волосы, Матвей следовал за ней. Его глаза мерцали, как угольки, и казалось, что весь остальной мир исчез, оставив их одних в серебристом сиянии. Встав почти вплотную, он откинул с ее плеча тяжелую косу и положил руку на шею, другой держа ее венок. Фая дрогнула, хотя он источал тепло подобно пламени.

– Ну, красавица, – сказал Матвей, – к княжескому двору отправимся вместе.

Ей потребовалось мгновение, чтобы понять, о чем он говорил, и тогда на ее лице появилась широкая, счастливая улыбка. Никому прежде Матвея она ее не дарила.

– Сперва поцелуй меня, друг разлюбезный, – поддразнила она. – Вдруг передумаю.

Он не мешкая притянул ее к себе, обвивая рукой талию. Они разделили один поцелуй, затем еще один и еще, обретая уверенность в себе и друг в друге, и каждый раз звезды перед ее закрывшимися глазами вспыхивали ярче. Матвей шептал ей в губы ласковые слова, смеялся, что ни за что не позволил бы ей передумать, а Фая мечтала лишь о том, чтобы им никогда не пришлось возвращаться в деревню, нарушая уединение.

Много позже по пути обратно они нашли на земле венок Матвея. Фая взяла его себе, и всем стало ясно, что они выбрали друг друга. А затем, не обращая внимания на изумленные возгласы вокруг, они разбежались и перепрыгнули через священный костер, держась за руки, завершая обряд. Однажды они сыграют свадьбу.

* * *

Солнце закатилось слишком скоро. Матвей ушел, на прощанье крепко поцеловав Фаю. Собственное тело казалось ей невероятно тяжелым, как после целого дня работы в поле. У нее едва хватило сил на улыбку, но ради него она постаралась выглядеть бесстрашной, ничем не выдавая своих мыслей.

Тревога, сжимавшая ее сердце железным кулаком, боролась с безумной надеждой. Чувствуя каждый шаг, Фая зашла в горницу, закрыла за собой дверь и опустилась на колени перед старым сундуком, поставив рядом горящую лучину. Она знала, что это там хранились древние свитки, семейные реликвии Марфы – старинные целебные рецепты, молитвы, сказки и описания ритуалов. Прикасаться к некоторым из них она разрешала только в праздничные дни и с величайшей осторожностью. Другие и вовсе были для Фаи под запретом, и его нарушение сулило наказание розгами. Рука у Марфы была тяжелая, и прежде Фая не смела ослушаться прямого наказа.

Обнаружив, что сундук заперт, она не сдержала раздраженного вздоха. Ключ Марфа всегда носила при себе, как ей завещал отец. Тогда Фая взяла со стола нож и, щурясь в слабом свете, стала ковырять им в скважине. В деревне говорили, за неимением легендарной разрыв-травы он иногда мог заменить ключи. Наконец замок поддался, и Фая со стуком откинула тяжелую крышку на пол. В нос ударил странный запах пепла, и пламя лучины качнулось, едва не погаснув. Фая поежилась – казалось, окружавшая ее темнота стала холоднее и гуще и вот-вот поглотит свет.

Она неплохо умела читать и надеялась, что сможет найти что-то полезное. Идти за советом к жрецам не хотелось – они бы говорили только о том, что судьба каждого человека была предрешена и Фае следовало надеяться на благоприятный исход. Разложив перед собой на столе свитки, она с удивлением обнаружила, что один из них был холодным точно лед, а скреплявший его узел был развязан. Его-то она и решила посмотреть первым. Лист был таким тонким, что грозил разорваться при первом неосторожном движении. Развернув свиток, Фая не нашла там ни рисунков растений, ни описаний ритуальных костров. Вместо этого верхнюю часть бересты занимало изображение изогнутого моста через реку между двумя холмами. Берег одного из холмов усеивали черепа, а вместо солнца над мостом светила черная луна. Каждый ребенок знал легенду о Калиновом мосте и реке Смородине, разделявшей миры живых и мертвых, и Фая не сомневалась, что сейчас смотрела именно на них.

По спине пробежала дрожь, и она заставила себя перевести взгляд ниже, на ровный чернильный полукруг. Изображения луны, серпа, козы и ворона танцевали в хороводе, а прямо по центру был выписан ровный столбик слов, которые она искала. Фая прочитала их про себя несколько раз, стараясь запомнить наизусть, а когда закрыла глаза, они вспыхнули в темноте, точно написанные огнем. Собственное дыхание в тишине горницы казалось ей оглушительным.

К тому моменту как бабушка вернулась домой, свитки уже были спрятаны в сундук, на столе догорала лучина, а Фая сидела на лавке, прижав к сердцу подарок Матвея. Пальцы, заледеневшие после прикосновения к свитку, только-только начинали оттаивать.

– Не тревожься. – Бабушка потрепала ее по плечу и подошла к печи. Подобрав юбку, медленно поднялась по ступенькам и устроилась на перине. – Завтра все соберемся на капище и вознесем молитвы богам. Уберегут они наших воинов, и Матвей невредим вернется. Недаром слухи про Рокотовых ходят, что род они ведут от самого Перуна, которому девицы в лесах частенько приглядывались. И нам с Ярой сегодня теленок будто улыбнулся – а то добрая примета, сама знаешь.

Фая крепче сжала в руке конька. Ей очень хотелось попросить у бабушки совета, но она боялась, что та может запереть ее дома до самого возвращения Матвея. Она бы ничего не поняла… сама как-то сказала, что никогда не чувствовала то, что Фая.

– Боги нам помогут. Ложись спать.

На следующий день Фая, как и все женщины в деревне, готовила подношения. Они с Марфой не смогли бы привести к жертвенному алтарю быка, как более богатые соседи, зато испекли пироги с ягодами, капустой и грибами. Их аромат должен был задобрить богов. Пока Марфа перекладывала их на чистое полотенце, Фая спустилась в погреб за вареньем и соленьями, а после сплела столько цветочных венков, на сколько хватило в саду цветов. Вместе с остальными жителями деревни она прошла от капища на берегу реки до сторожевых башен у ворот, вознося молитвы богу сражений и грома Перуну. Затем воины во главе с верховным жрецом обратились к душам почивших предков, прося помочь в завтрашней битве. Матвей шел, держа Фаю за руку, и она знала, что он думает об отце. На плечо ему на короткий миг опустился шмель, и юноша просиял, благодарный за посланный знак. Фая с нежностью сжала его пальцы и, сосредоточившись на смутном воспоминании о собственных родителях, попыталась обратиться к ним, прося защитить Матвея. Но слова не шли, а сильнее всего оказалась мрачная мысль – с чего им отвечать сейчас, если раньше не было дела до дочери? Отогнав печаль, она обратилась мыслями к ельнику в лесной чаще, куда собиралась отправиться этой ночью. К счастью, на небе будет полная луна, которая наделит ее молитвы столь необходимой силой.

Матвей помог ей с Марфой отнести дары к капищу и положить на огромный священный камень, рядом с чашами с медом и горшками с кашей. Его белоснежная поверхность была испещрена трещинами и слабо мерцала в солнечном свете. За деревянными воротцами у подножия идолов Перуна, Велеса и Макоши уже стояли жрецы, готовившиеся разжечь костры в окружавших место рвах. Люди собирались на поляне перед капищем: юноши, мужчины и старики, готовящиеся завтра вступить в битву, их жены и дети. Ни на одежде, ни на лицах не было ни пятнышка грязи.

Взгляды были прикованы к ликам могущественных богов, высеченных на деревянных идолах, на чью помощь они сейчас уповали всей душой. Небо было ярко-голубым и безоблачным, светило солнце – добрый знак, что те были благосклонны. Теплый воздух стал густым от наполнившей поляну энергии, где смешались страх и благоговение. Фая могла почувствовать, как она проникает ей под кожу и пульсирует в жилах, подчиняя сердце своему ритму. Она знала, что и Матвей, и Марфа, и все остальные, стоя плечом к плечу, испытывают то же самое. Однако куда сильнее внутри нее было тянущее, тревожное чувство. Она потупилась, рассматривая вытоптанную траву под лаптями, чтобы ненароком не выдать себя. Бабушка сказала, что битва будет страшной, а смерть уже готова к встрече. Завтра их войско станет еще больше, и никто, даже верховный жрец, не смог бы сказать, проявят ли боги одинаковую благосклонность ко всем воинам – особенно если речь идет о младших сыновьях в большой семье.

Фаю прошиб озноб, как накануне, когда она держала в руках ледяной свиток. Следующая мысль была настолько жуткой, что она едва сдержала стон: в эту самую минуту их враги точно так же молили о помощи своих демонов, которых считали равными богам. Что, если завтра высшие силы будут вести собственный бой, попросту позабыв о людях? И призовут в свое войско души погибших воинов? Ее уверенность в принятом накануне решении тут же возросла.

Матвей мягко толкнул ее плечом, с немым вопросом заглядывая в глаза. Она покачала головой и выпрямилась, и, хотя лицо ее было спокойно, сердце в груди металось, как обезумевший перед охотником зверек. Пульс колотился в висках, почти заглушая молитву.

По восьми сторонам света вокруг капища вспыхнули ритуальные огни, выбрасывая снопы искр. Вслед за ними вместе со жрецами десятки голосов запели священную песню, вознося ее высоко к небесному царству Перуна.

* * *

После гадания на потрохах черного петуха, возвестившего о победе над вражеским войском, на капище было шумно и весело. Воины разделили с богами трапезу жертвенным быком, положив его останки в священное пламя у подножия идолов. Боевые крики пронзали сумеречный воздух, отточенные лезвия рассекали его подобно молниям.

Все это время Фае казалась, что она двигается и говорит будто во сне, повинуясь общему настроению, и сон оборвался, лишь когда Матвей разыскал ее и взял за руки. От него пахло огнем и дымом священного костра, над которым он вместе с остальными воинами закалял свой меч. В тот момент на его лице застыло суровое, даже свирепое выражение, и Фая с новой ясностью осознала: завтра он будет сражаться до последней капли крови.

Сейчас в его глазах горел огонь другого рода.

– Идем со мной, – тихо сказал он.

Фая согласилась не колеблясь. Матвей кивнул семье на прощанье, и впервые за все время она не увидела на лицах его братьев ни следа обычной насмешки. Они были не единственной парой, что желала провести наедине хотя бы несколько часов, чтобы у мужчины осталось достаточно времени для отдыха.

Всю дорогу до его двора они молчали. Сердце Фаи разрывалось между нежностью и страхом, и она очень боялась выдать последний. Вместо этого она сосредоточилась на звуке его ровного, спокойного дыхания и думала о том, что будет ждать их, когда он вернется с поля битвы. То были самые простые вещи – праздничный пирог с мясом из ее скудных запасов, который они разделят в саду; венок из луговых цветов у него на голове; новые уроки резьбы по дереву, после которых она наконец-то научится вырезать красивые цветы; танцы в огне купальского костра; первое из многих утро, когда она проснется его женой. Целые дни вместо украденных часов.

– Фая. – Матвей остановился у крыльца избы, поворачивая ее лицом к себе. Подняв к губам их соединенные руки, он поцеловал ее ладонь. – Ты дрожишь, душа моя.

Он не спрашивал ее почему и не уговаривал вспомнить, что совсем недавно предсказали жрецы. В его карих глазах были нежность и понимание, и Фая почувствовала, как к горлу подбираются предательские слезы. Но сейчас для них было не место и не время.

Она шагнула ближе, касаясь его бородатой щеки, и не сдержала улыбки при знакомом чувстве щекотки. Матвей накрыл ее губы своими, и она обвила руки вокруг его шеи, зарываясь пальцами в густые волосы. Он прижал ее к себе так крепко, что Фая могла почувствовать, как быстро бьется его сердце. Часть ее хотела провести так целую вечность, другая же не могла игнорировать разгорающееся внутри желание. Словно читая ее мысли, Матвей оторвал ее от земли и поднялся на крыльцо, а затем их окутало тепло горницы, пахнувшее горящим деревом и мочеными яблоками. Фая подумала было, что скажут его мать и дядя, если узнают, что они были здесь, а не во дворе или на сеновале, но Матвей быстро оборвал ход ее мыслей.

– Не думай ни о чем, – попросил он, остановившись у лестницы к полатям и отрываясь от ее губ. Они не зажгли лучину, но света, пробивавшегося сквозь слюдяные окна, хватало, чтобы видеть руки и глаза друг друга. Он отвязал от пояса тяжелый меч и прислонил его к лавке, беря ее лицо в ладони. – Матушка, тетя и дядя сейчас на капище вместе с другими старейшинами, братья нас не побеспокоят. Сейчас есть только ты и я, и никого больше на целом свете.

Фая все же не сдержала слез, но это было намного позже, когда она лежала на лавке в руках Матвея, обняв его за талию и чувствуя его дыхание на своей шее. Перина запуталась где-то у них в ногах, но исходившего от разгоряченного тела юноши тепла было достаточно для них обоих. В какой-то момент он распустил ее длинные волосы, и теперь они каштановыми волнами рассыпались вокруг них, касаясь пола.

Только ты, я и никого больше на целом свете. Поверить в его слова было легко, когда он был всем, что она могла видеть, слышать и чувствовать. Годы тоски и одиночества таяли под силой его взгляда, прикосновения кожи к коже были сродни чарам, исцелявшим раны, о которых она даже не подозревала. Быть с ним было так же естественно, как дышать. И пусть их мечты о будущем доме были прекрасны, сейчас, в его руках, Фая знала, что уже была дома. Если боги отберут его у нее, то жить ей будет просто незачем.

Кожу на висках жгли дорожки слез, пока она перебирала в памяти поцелуи и прикосновения, которые они разделили этим вечером. Затем ее мысли обратились в прошлое, к ночи после Ивана Купалы, когда Матвей пришел к ней и она впервые почувствовала его прикосновения. Он смотрел на нее с благоговением, страстью и лаской вытесняя неуверенность и страх, не дававшие ей покоя, пока она ждала его. С каждой встречей они все больше доверяли друг другу и больше разговаривали. Матвей рассказывал ей о своей жизни в другой деревне, а еще признался, что думал, что со смертью отца на свете не осталось людей, которые бы искренне им дорожили. Фая поведала ему свою историю, не скрывая страха перед одиночеством на всю жизнь, который так никогда и не исчез окончательно. При воспоминании о теплой улыбке, которую он подарил ей в ту ночь, глаза снова обожгло, и Фая тихо втянула носом воздух, запрокидывая голову, чтобы не дать слезам пролиться.

Над ней зашевелился Матвей. Она почувствовала поцелуй на шее, затем теплые пальцы провели по ее талии. Приподнявшись на локте, он заправил ей за ухо прядь волос и ласково коснулся щеки. Черные волосы растрепались и падали ему на глаза.

– Ты голодна?

Она покачала головой, не желая даже думать о том, чтобы выпустить его из объятий. Вдруг это был последний раз, когда они были вместе?

– Сегодня я хочу заснуть вместе с тобой, – тихо сказал он, словно не был уверен в ее согласии. – Останься еще ненадолго?

Вместо ответа Фая поцеловала его, вкладывая в касание губ все чувства, что переполняли ее в этот момент. Это было подобно вспыхнувшей лучине, отгоняющей тьму, а вместе с ней все страхи. Хотя бы на какое-то время. Воспоминания не оставили от усталости и следа, ее руки толкнули его на бок и заскользили по телу. Когда Матвей откликнулся на ее ласки, стало ясно, что сон мог еще подождать.

После Фая держала Матвея за руку до тех пор, пока его не одолел сон, а дыхание не стало ровным. Натянув ему на плечи перину, она поднялась на ноги и, стараясь не шуметь, нашла на полу свою рубаху, онучи и лапти.

Переполненная сладкой болью, она выскользнула за дверь. Нужно было спешить, пока луна стояла высоко. Добравшись до дома, Фая тут же направилась к своей лавке, из-под которой вытащила тяжелый узелок с остатками подношений, что приберегла утром.

– Фаина, это ты? – сонно окликнула ее Марфа со своего места на печи.

– Я.

– Ты что, опять уходишь?

– Да. Матвей ждет меня у реки, – сказала Фая, надеясь, что голос звучит ровно.

– Ах вот оно что. Силы-то у молодых хоть отбавляй. Тогда возьми еще один платок, – не без доброты посоветовала Марфа. – У воды всегда холоднее, даже когда есть кому согреть.

Фая повиновалась, избегая ее взгляда, и вернулась обратно в ночь. Она с детства ненавидела лгать и почувствовала укол стыда оттого, что бабушка так легко поверила ей.

Казалось, за те несколько минут, что она провела в избе, снаружи стало холоднее. Озноб пробирал до костей, но, по крайней мере, небо было ясное и луна освещала ей путь. Вокруг было тихо; собаки принимались ворчать, когда она шла мимо, но Фая двигалась слишком быстро, чтобы они могли всерьез забеспокоиться. Идти на капище было нельзя – духам тьмы там было не место, к тому же обет, который она собиралась принести, требовал уединения.

Подойдя к сторожевой башне у стены, окружавшей деревню, она окликнула стражника и попросила выпустить ее за ворота, к священной роще Перуна.

– Ай, иди, – устало отмахнулся он, не дав ничего объяснить. – Много таких уже ушло. Смотри аккуратнее, нечисть не примани.

«Сомневаюсь, что теперь мне опасна нечисть», – подумала про себя Фая, крепче запахивая платок. Она никогда не гуляла по ночам одна, тем более в лесу, но чем ближе становилась его мрачная громада, тем крепче суеверный страх сжимал ее сердце. Кто знает, что могло встать на ее пути.

– Матвей, – шептала она себе под нос, как молитву, заставляя озябшие ноги идти вперед, в чащу. Зубы стучали так сильно, что становилось больно. Перед глазами стояло мирное спящее лицо, а тело еще помнило прикосновение его губ. – М-матвей. Матвей.

Поцеловав головку деревянного конька для храбрости, она повернула в сторону ельника, оставляя позади дубовую рощу, откуда доносились тихие голоса молящихся. Стараясь ступать как можно тише, Фая прислушивалась к шорохам в траве и хлопанью крыльев над головой – звукам ночной жизни леса, в которой ей не было места. Лицо царапали веточки и листочки. В слабом свете, пробивавшемся сквозь листья, она несколько раз споткнулась о кочки, оставленные кротами, а один раз зашипела от жгучей боли: крапива задрала подол рубахи и хлестнула ее пониже колен. Заухала сова, и Фае показалось, что она смеется над ее самонадеянностью: неужто к ее одинокому голосу прислушаются? Сжав зубы, она продолжала идти, пока не увидела за деревьями окутанную серебром поляну, которую, словно стражи, окружали высокие ели. В нос ударил их густой, горьковатый запах.

Следуя наставлениям из свитка, она встала в центре поляны, разложила перед собой подношения и расшитое цветами полотенце, прежде предназначенное в подарок Матвею. На него легли обереги и бусы, сделанные из дерева и красивых камней. После она разделась донага и едва не вскрикнула – в тело словно впились десятки ледяных иголок. Фая поспешно распустила косу, оставив волосы струиться по плечам и груди, прикрывая бедра. Они дали совсем крохотную толику тепла. Затем она встала на колени, подставляя лунному свету спину, и очертила вокруг себя полукруг, делая нужные отметки среди сухих еловых игл и шепча под нос выученную ранее молитву. Говорила она медленно, привыкая к словам на древнем языке, из которых точно знала всего одно – Марена, грозная повелительница ночи, олицетворение круговорота рождения, плодородия и смерти. Ее духу не нашлось места среди идолов на капище, но ее могущество было неоспоримо. Без ее воли на полях не всходили посевы, а трава для скота становилась горькой и сухой. Она правила в царстве за рекой Смородиной, и каждый, кто умирал, становился ее подданным.

Шло время. Фая не чувствовала пальцев ног и рук, вокруг не осталось звуков, кроме ее собственного прерывистого дыхания, но мысль о том, чтобы остановиться, ни разу не посетила ее. Лунный свет стал таким густым, что она не видела ничего за пределами круга. Завершая ритуал, она вытащила из кармана лежащей недалеко юбки нож и, дав ему искупаться в свете, приставила кончик к груди. Какие бы подношения она ни принесла с собой, дух не прислушается к желанию ее сердца, если сперва не получит его крови.

Это самое сердце билось с болью, утонувшей в стоне Фаи, когда она сделала надрез. Он повторял форму полумесяца с опущенными вниз концами, как было наказано в свитке. По лезвию побежало тепло. Она быстро прикусила губу, напоминая, ради чего пришла сюда. Боль уйдет, исчезнет и шрам. А что ей всего дороже, останется с ней навсегда.

Прижав платок к груди, чтобы остановить кровь, она вытянула нож и позволила каплям крови упасть на каждый из символов, начертанных на круге. Те мгновенно впитались в землю. Ее жертва была принята. Фая положила окровавленный нож рядом и всхлипнула, комкая насквозь промокшую ткань и скрючившись над землей. Оставалось только ждать и надеяться, что луна, вечная помощница девушек в гаданиях и ритуалах, поможет ей и сейчас. Время шло, но вокруг стояла тишина. Внутри нее начало расти отчаяние, усиливая боль в груди при каждом вздохе. Зубы выбивали дробь от холода.

Когда слезы высохли, что-то коснулось ее волос у самой шеи – точно пальцы перебирали густые пряди. Она медленно подняла голову и замерла, встретив пронзительный взгляд янтарных глаз. Сверху вниз, выпрямившись во весь рост, на нее смотрела старуха, закутанная в черные лохмотья. Кожа ее была белая, как у покойницы, а седые волосы уложены вокруг головы короной. Не моргая, она смотрела в лицо Фае, которая больше не чувствовала ни боли, ни холода; ее тело было во власти невидимой силы, исходившей от старухи, и когда та заговорила, каждое слово отдавалось ударом внутри замершего сердца.

– Убери свою игрушку, пока я не передумала. Чужих благословений тут не надо.

Фая моргнула, не сразу понимая, о чем речь, но затем сжатую в кулак руку словно обожгло. Раскрыв ладонь, она посмотрела на конька. Веревкой-уздечкой он был привязан к ее запястью. Пришлось бросить его за пределы круга, в кромешную тьму, но у Фаи не было времени за него испугаться. Марена заговорила снова:

– Сегодня ты и твои люди возносили молитвы богам и просили помощи духов предков в грядущей битве. Зачем ты пришла сейчас ко мне?

Фая наконец обрела дар речи:

– Просить за того, кто мне мил.

На морщинистом лице не появилось ни усмешки, ни признаков узнавания.

– Коли среди его предков были великие воины, они ему помогут. Коли нет, после смерти его встретят как подобает.

– Он не может умереть! – Фая сорвалась на крик, но старуха даже не шелохнулась. Лишь тонкая седая бровь поползла вверх.

– И это говоришь ты? Решила, раз дары твои так искусны, получила надо мной власть?

– Пожалуйста, – отчаянно зашептала Фая, простирая к ней дрожащую руку, другой прижимая к груди платок. – Милостивая госпожа, прости меня. В нем одном заключена моя жизнь, и я сделаю что захочешь, чтобы он вернулся ко мне.

– Ах так. И почему же ты считаешь, что никто на свете его не заменит?

Вопрос был задан все тем же бесстрастным тоном. Фая опустила глаза, разглядывая следы собственной запекшейся крови на ноже. Были ли хоть на одном человеческом языке слова, чтобы объяснить, что́ значили для нее каждый взгляд и прикосновение Матвея? Стук его живого сердца под ее ладонью? Ласковые слова, которые он шептал ей просто так или в минуты страсти? Мечты, которыми делился с ней день за днем, строя их жизнь на годы вперед? Ей было нечего ответить.

– Я вижу, – пророкотал дух. Когда Фая подняла взгляд, уголок ее тонких губ приподнялся в подобии улыбки. Она была слишком напугана, чтобы заметить в ней торжество. – Молод он, хорош собой? Добр сердцем, надо полагать, и ласков?

Фая закивала.

– Что же ты готова предложить мне за его жизнь?

– Что пожелает твоя душа. – Она выпрямилась, глядя на нее немигающим, искренним взглядом.

– Ах, желаний у меня много, и некоторые не сбудутся никогда, – как бы про себя заметила Марена, воздев глаза к небу.

Затем ее взгляд небрежно скользнул по обнаженному телу Фаи, задержавшись на окровавленном платке.

– Душа подобно твоей, однако, в моем царстве бы пригодилась, – промурлыкал дух. – Такие чувства всегда делают людей краше, чем они есть.

Фая заставила себя не двигаться; внутри нее все кричало от ужаса. То, что она прочитала в книге, подготовило ее к этому моменту, однако оказаться в нем наяву было куда страшнее. Она не чувствовала ничего близкого к религиозному исступлению, о котором так много говорилось в легендах о богах.

– Не спешишь убежать? – хрипло рассмеялась старуха, подождав немного. – Похвально. Я не убийца, поэтому заберу ее, когда настанет час тебе пересечь Калинов мост. Умерев один раз, твой милый сможет вернуться к тебе. Ты получишь то, что просишь, но за это проведешь вечность, служа царству мертвых. Таково мое условие.

Фае показалось, что глаза старухи весело сверкнули, но это могла быть просто игра лунного света.

– Один раз, – прошептала она; язык с трудом ей повиновался.

– Бессмертных людей на свете не бывает.

Она сжала руку, где прежде держала конька, но пальцы сомкнулись вокруг пустоты.

– И будучи у вас в услужении… я смогу видеть его? Говорить с ним?

– Если ваша связь так сильна, как ты считаешь.

Впервые с тех пор, как она оставила Матвея, на ее лице появилась улыбка. Их связь была единственным, в чем она, не зная ни родителей, ни места своего рождения, никогда не сомневалась. Ради него она выдержит что угодно.

– Я согласна.

– Дай мне руку.

Она сделала глубокий вдох и протянула ладонь. На нее упал деревянный оберег, который богиня вытащила из своего рукава. По форме он напоминал секиру Перуна, которую Фая видела сегодня у других воинов на капище. Матвей носил подобную каждый день. Затем, к ее изумлению, лунный свет засиял на деревянной поверхности, словно на воде, и так же внезапно погас, оставив после себя тяжесть и едва заметный серебристый узор, извивающийся подобно цветочному побегу.

– Оберег сделан из ели у Калинова моста, – продолжала Марена. – Завтра первым делом надень его на шею тому, за кого просила, и прочти молитву, которую я тебе скажу. Так, окажись он на пороге смерти, его узнают и отпустят обратно. А после, когда он вернется, убедись, что будешь первой женщиной, к которой он прикоснется. Иначе мое благословение потеряет силу и он умрет.

Фая решительно кивнула, зажав дар в кулаке. Затем Марена медленно заговорила на древнем языке, что был записан в бабушкиных свитках. Если бы Фая видела себя со стороны, заметила бы, что глаза ее вспыхнули янтарем, а печать царицы подземного мира легла на лицо, стерев со щек румянец. Но в тот момент в душе ее царила радость. У ее счастья будет шанс на спасение.

– Благодарю тебя от всего сердца.

– Помни мой наказ. И не рассказывай о своем обете ни одной живой душе.

Марена растаяла в воздухе, забрав с собой все подношения и обереги, оставленные Фаей. Тьма отступила, и на девушку обрушился бурный поток звуков и запахов леса. Пришлось на несколько мгновений зажмуриться, чтобы не кружилась голова. Вернулся и холод, поэтому она набросила на плечи чистый платок, содрогаясь всем телом. Немного придя в себя, Фая потянулась за коньком, лежащим совсем рядом, и удивилась, до чего он был теплым по сравнению с даром духа. Тот выглядел совсем просто, но, как и от Марены, от него будто исходила невидимая сила.

Фая тряхнула головой: в серебристом свечении ей почудились кровавые отблески, а далекий клич совы превратился в крик боли. Пора было возвращаться домой. Неизвестно, сколько времени отнял обряд, и Марфа могла забеспокоиться. С трудом встав на одеревеневших ногах, она начала одеваться и поморщилась, когда холодная ткань рубашки оцарапала кожу. Онучи пришлось на несколько секунд прижать к груди, чтобы хотя бы немного согреть. Нож, как и платок с пятнами крови, она думала спрятать в саду до утра. Косу Фая заплела лишь наполовину, то и дело прикрывая глаза от боли, саднящей в груди и отдающей в левое плечо. Наконец, проведя правой рукой по земле, она стерла все следы ритуала, прошептала под нос последнюю молитву и ушла с поляны не оглядываясь.

* * *

Рано утром войско должно было выступить навстречу кочевникам. Фая, проспав всего пару часов, с трудом держала глаза открытыми, но ни на миг не позволила себе забыть об обереге, что сжимала в руке.

– Ты что-то бледна, – заметила Марфа, пока они шли к воротам вместе с остальными жителями. – Не заболела ли, часом?

Фая покачала головой, подавив зевок. Домой она вернулась глубокой ночью, продрогнув до костей, и проснулась спустя всего несколько часов, чтобы подоить корову. Сейчас под ее глазами пролегли тени, а тело пробирала дрожь. Ноги едва слушались.

– Хочешь, приготовлю для тебя травяной отвар?

– Бабушка, я здорова, – мягко ответила она. Саднившую ранку у сердца кольнуло. Да неужто? – Отвар мне ни к чему. Я буду в порядке, когда все закончится.

– Ох, Матвейка, надеру уши, как вернешься, – едва слышно пробормотала себе под нос Марфа.

Разыскать Матвея среди других воинов, прощавшихся с родными, было несложно – он возвышался над толпой на целую голову. Вместо обычной рубашки на нем была стеганая, под кольчугу, пояс украшали защитные руны, несомненно вышитые рукой матери, а лапти сменились высокими сапогами. Вместе с братьями они запрягали лошадей в повозки с оружием и броней, поправляя гриву и шлеи, чтобы лежали ровно и не натерли животным спины. Чувствуя царившее вокруг напряжение, лошади нервничали, мотая головами и топча тяжелыми копытами землю. На глазах Фаи одна вдруг взвилась на месте с громким ржанием, едва не ударив Матвея в живот, и девушка невольно схватилась за сердце. Он успел отскочить в сторону, но затем поймал лошадь за уздечку и погладил по шее, пристально глядя в глаза. Ей не было слышно, что именно он говорил, но в конце концов завел ту в оглобли, и на его лице появилась удовлетворенная улыбка.

Уже пристегивая к уздечке вожжи, он словно почувствовал взгляд Фаи и повернулся в ее сторону. Выражение его лица смягчилось, став почти ласковым. По дороге сюда Фая еще тешила себя мыслью, что боги вот-вот пошлют им чудо в обличье гонца, который принесет весть об отступлении кочевников или прибытии княжеской дружины. Чуда не случилось. И она могла лишь надеяться, что вид Матвея в боевом облачении, с огромным деревянным щитом и мечом в руках, окажется столь грозен, что противник будет бежать прочь в страхе. Ну а если даже помощи богов и предков будет недостаточно, добытый ею оберег должен помочь ему вернуться домой живым.

Старший брат потрогал дугу над головой лошади и что-то сказал Матвею, кивнув в сторону Фаи и Марфы. К тому моменту как он подошел к ним, вытерев руки о подол рубашки, сердце Фаи билось подобно барабану. Она едва сдерживала дрожь, сжимая в кулаках складки юбки.

– Здравствуй, Марфа, – вежливо сказал Матвей.

– Здравствуй, – проворчала она в ответ, смерив его внимательным взглядом с высоты своего небольшого роста. – Хорошо спал, как я погляжу.

– Да, – робко согласился он, прочистив горло. Фая склонила голову, послав бабушке многозначительный взгляд, прежде чем та могла сказать что-то о холодном береге реки. К счастью, Марфа решила ограничиться короткой молитвой о его безопасности и отошла к знакомому старику, который прощался с зятем.

– У меня для тебя кое-что есть, – сказала Фая, прежде чем Матвей успел снова открыть рот, и показала подарок Марены. – Он был освящен светом полной луны и убережет тебя во время битвы.

Юноша послушно наклонил голову, позволив ей надеть оберег ему на шею. Про себя Фая быстро читала молитву, буквально слыша в ушах скрипучий голос духа. Когда она произнесла последнее слово, ее пробрала дрожь, и даже Матвей дернул плечами, осторожно касаясь оберега.

– Как странно. С виду легкий, а весит, будто сделан из камня. Как много силы ты в него вложила, душа моя.

Руки Фаи инстинктивно сжали его плечи крепче. Он поднял глаза и обеспокоенно сдвинул брови, отмечая бледность и потухший взгляд девушки.

– Ты потратила на это всю ночь?

– Я бы провела ее с тобой, – ответила Фая, – коли знала бы, что этого будет достаточно, чтобы защитить тебя.

Руки Матвея сомкнулись на ее талии, почти обхватив ее целиком. Она прижалась лбом к его лбу, вдыхая знакомый запах, к которому примешивались тяжесть закаленного металла и свежесть сена, которым кормили лошадей.

– Вчера мне казалось, что я могу в одиночку выйти против целого войска, – тихо сказал он. – Если дома меня будешь ждать ты.

Фая скользнула пальцами по его коже, стараясь запечатлеть в памяти каждую деталь. Изгибы крепких мускулов на груди и плечах. Тепло ладоней, покрытых мозолями и старыми ссадинами, но тем не менее нежных.

– Ты мой свет, Матвей. Ты моя жизнь. И, когда ты вернешься, я первая выйду навстречу.

Улыбка, которой он ей ответил, стоила каждого мгновения боли, которую она испытывала из-за вчерашнего ритуала. В уголках глаз тонкими лучами разбежались морщинки, и она прикоснулась к ним большими пальцами.

Рядом раздался звук шагов, и Фая увидела внушительную фигуру его дяди. Сквозь седую бороду Бориса проглядывала усмешка, глаза были прищурены.

– Решил взять на битву свою красавицу? – последнее слово прозвучало почти небрежно. – Боюсь, кольчуги для нее у нас нет, как и меча.

– Нет, дядя, – ровным голосом откликнулся юноша, в защитном жесте сжимая ее талию крепче. – Она уже подарила мне свое благословение.

– Снова цветочки? – Матвей несколько месяцев носил при себе подарок из ее сада, пока цветок не обратился в пыль. – Не задерживайся. Мы выступаем. Поприветствуем эту нечисть раньше, чем они ожидают.

Слова Бориса рассекли воздух подобно лезвию меча. Фая тихо выдохнула и прикрыла глаза, когда Матвей поцеловал ее в лоб.

– Мне нужно что-то отдать тебе. Это принадлежало моей семье…

– Отдашь, когда вернешься! – ответила она, яростно тряхнув головой и приказывая себе стоять прямо, хотя ноги держали ее с трудом. Матвей покорно кивнул и отступил на шаг, не отрывая взгляда от ее лица, словно не мог насмотреться. Его голос был полон нежности.

– Я вернусь, моя милая.

Он ушел следом за дядей, ступая твердо и держа подбородок высоко – воин, готовый к битве. Проводы завершились, и, стоя между Марфой и его матерью в толпе жителей, Фая смотрела, как уезжала за ворота вереница повозок, окруженных воинами. Дорогу и поля заволокла туманная дымка, мерцающая розовым в свете солнца. Кто-то из мужчин завел песню о храбрости воинов и великой битве, о которых позже сложат легенды, и постепенно ее подхватили все остальные. Фая не слышала ни слова. До тех пор пока могла, она смотрела на удаляющуюся высокую фигуру, подняв дрожащую руку, когда ей показалось, что Матвей обернулся. Затем створки тяжелых ворот сомкнулись, отрезав их друг от друга. Стражники задвинули засов.

– Фаина.

Варвара, мать Матвея, крайне редко снисходила до обращения к Фае. Выйдя замуж в тринадцать, как и положено, позже она родила семерых детей, четверо из которых уже умерли, а для оставшихся желала найти лучших невест, с достойным приданым, работящих и скромных. Покойные жены двух старших сыновей этими качествами не отличались, и жениться снова те не спешили, пресытившись капризами. Варваре помогали и сваха, и невестка, хорошо знавшие все семьи с незамужними дочерями. И обе они считали, что Фаина уступала другим по возрасту и богатству и несильно превосходила их в талантах. Придирчивые глаза всегда могли найти изъяны в ее рукоделии, а она еще смела дерзить, защищая свою работу. Готовила она сносно, но слишком просто, так как приходилось беречь мясо. Не ленилась, когда работала в поле и огороде, но ее страсть к саду не воспринималась всерьез. Вот если бы в приданое за нее давали столько же коров и овец, сколько у нее было цветочных кустов, Варвара, возможно, посмотрела бы на невзрачную бедную сироту иначе. Свояченица то и дело отпускала намеки, что их присутствие становится накладным, хотя тут могла быть замешана и ревность: Борис начал оказывать вдове брата знаки внимания.

То, как Фаина запала в душу Матвею, повергло в недоумение всю семью. Он виделся с ней так часто, как позволяли дела, хвалил все, где другие находили недостатки, и поднимал на смех все подозрения относительно веснушек. Более достойные девушки вроде дочерей знахаря, которые не отличались худобой и точно смогли бы родить здоровых детей, для него просто не существовали – даже в качестве вторых жен. Матвей поссорился с дядей, заявившим об алчных намерениях его единственной наперсницы. А перед походом и вовсе заявил, что, если ему однажды не позволят взять ее в жены, он больше никогда не переступит порог дома воеводы.

Наблюдая, как он и Фаина прощались друг с другом перед уходом войска, ослабевшая от тревоги Варвара вдруг почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. В тот момент девушка, казалось, искренне переживала о его судьбе. Даже отказалась принять подарок, который Матвей выпросил накануне, пользуясь снисходительностью матери. Ее привязанность к нему была тихой, без громких бесполезных истерик и отчаянных проклятий. И на памяти Варвары никто так не смотрел на ее мальчика.

Поддавшись порыву, она сказала, глядя в удивленные зеленые глаза:

– Когда Борис и мои сыновья вернутся, после общего пира мы устроим праздник. Приходите и вы с Марфой.

Она не давала никаких обещаний. Не говорила, что сочла ее хорошей женой своему сыну. И все же уставшее лицо девушки просияло, словно на нее снизошло благословение, а глаза заблестели.

– Благодарю от всего сердца, сударыня. Я верю, они обязательно вернутся.

* * *

Время тянулось медленно, как мед, стекающий с пчелиного улья на землю. Фая не находила себе места, переходя из одного конца двора в другой. Огород был прополот, сено переворошено, а руки дрожали слишком сильно, чтобы заниматься ткачеством. Оставив станок, она взялась очищать стену печи, закоптившуюся после целого дня приготовления подношений. В горнице до сих пор сильно пахло дымом. То и дело Фае приходилось останавливаться, вытирая с лица пот и надеясь, что секунда отдыха уймет растущую боль в груди. Ранка не воспалилась и не загноилась, но продолжала терзать ее, несмотря на все молитвы и чудодейственную мазь.

Это все неважно, повторяла себе Фая; совсем неважно, если в конце концов жизнь Матвея будет спасена. Услышав снаружи шум, она порывалась бежать к двери, но всякий раз это была какая-то примитивная, раздражающая ерунда. Дети, ведущие овец на луг, сбежавшие собаки, девушки, направлявшиеся на реку с корзинами стирать нарядную одежду. Если исход битвы будет благоприятным, она пригодится для праздничного пира. Если нет – для проведения тризны [7]. Все вели себя как обычно, чтобы не отвлекать внимание богов, помогающих мужчинам на поле битвы. Марфа отправила к реке и Фаю, но та сбежала домой, даже не отжав белье как следует: слушать размышления на тему, подоспела ли к их войску подмога, быстрые ли у кочевников кони и сколько будет длиться битва, для нее было невыносимо. Ей они не приносили никакого облегчения. Зато кровавое пятно с платка почти удалось вывести. Фая повесила его на солнце, чтобы окончательно выбелить, и ненадолго дала волю слезам.

День склонился к закату. Тени вытянулись, рассекая дорогу к воротам так, что она стала чем-то похожа на мост, сложенный из неравных бревен. Фая отогнала мысли о Калиновом мосте, не сводя глаз с дозорных башен. Битва, говорили за ее спиной другие жители, должна была давно закончиться. И если их войско потерпело поражение, то кочевники уже должны были быть здесь, жечь, убивать и грабить. А если нет, то кто знает – может быть, победа была одержана, но никого не осталось в живых…

Фая стиснула зубы, борясь с желанием закричать. И, возможно, даже отвесить крепкую затрещину, дав новый повод для проклятий. От боли в груди и накопившегося за последние часы напряжения к горлу подступала тошнота. Если они не вернутся до полуночи, их будут встречать на рассвете. А затем люди придут сюда еще раз, моля богов о милости.

– Что это? – вдруг громко спросил кто-то, и в собравшейся толпе постепенно воцарилась тишина. – Похоже на песню.

Фая напрягла слух, и действительно – издалека донесся нестройный, совсем слабый, хор мужских голосов. Знакомых ей голосов, празднующих победу.

– Перун великий, Перун всемогущий!

Тишина в один миг сменилась торжествующим ревом. Кто-то толкнул Фаю в спину, так что она поперхнулась воздухом, и Марфа прижала ее к себе, обругав соседа. Ворота отворили быстро, но Фае казалось, что прошла целая вечность, прежде чем она, стоя в первом ряду, смогла увидеть первую повозку и услышать, как воины возвещают об одержанной победе. Ей не было дела до захваченных лошадей, которые поселятся в конюшнях воеводы, как и пленных, будущих жертв в благодарность богам за помощь. Ехавший во главе строя Борис Рокотов мог заявить, что сам решил стать кочевником, и она не моргнула бы глазом. Но вот звук драгоценного имени заставил обратиться в слух.

– …Поединок перед боем был таким долгим, что нечисть начала терять терпение, – громко говорил воевода, весь в крови, но торжествующий. Он замедлил шаг лошади, вынуждая всех, кто шел следом, поступить так же. – Они-то решили, жребий обрек нашего Матвея на быструю смерть: их воин был огромен, как бык, а меч у него – что копье. Легко пронзит насквозь и медведя. А Матвей отказался от кольчуги, чтобы оставаться быстрее, как его научил отец, мой дорогой брат. Его дух был с нами на поле битвы.

В толпе раздавались вздохи и аханья. Фая в отчаянии прижимала кулаки к груди и не сдержала крик, когда наконец-то увидела знакомое лицо. Миновав ворота верхом на захваченной лошади, Матвей смотрел на нее и улыбался. По его испачканному грязью лицу текли слезы облегчения и радости. Ее зрение сузилось, погружая во мрак их окружение и оставляя лишь его фигуру в свете закатного солнца – будто божество спустилось на землю и приняло человеческий облик.

Рев вокруг стал еще громче.

– Об этой битве будут слагать легенды! – продолжил воевода. Матвей подъехал ближе к нему, по-прежнему не произнося ни слова, но глядя только на Фаю. За ним следовали его братья; у одного рука была на перевязи, у другого щеку рассекал шрам, и Фая услышала, как где-то рядом зашептала благодарность Варвара. – Столь разными казались соперники, но не уступали друг другу в силе. Зверь гонялся за Матвеем и все не мог достать его, крича от бешенства и призывая на его голову проклятия. Матвей нанес три раны – две мечом, одну щитом, – прежде чем меч нашел его самого.

Опустив взгляд, Фая увидела, как воевода показал на полоску разорванной ткани на боку Матвея. Та побагровела от засохшей крови. Рана была смертельной. Но добытый накануне оберег вернул Матвея к жизни. Марена сдержала слово. Глаза Фаи наполнились слезами, и она поспешно вытерла их трясущейся рукой.

– Мы все верили, что он погиб, – продолжал воевода. – Зверь опустился на колени и уже занес над ним свой нож, чтобы завершить поединок кровавым ритуалом. Но затем случилось чудо! Чудо, посланное нам богами, – его охрипший голос возвысился, будто пытаясь добраться до их небесной обители. Все притихли в ожидании продолжения. С гордостью посмотрев на племянника, воевода сказал: – Матвей перехватил нож, и зверь перерезал себе горло. После этого никто не сомневался в исходе битвы.

Толпа разразилась восторженными, исступленными криками, затихнув на несколько мгновений, когда Матвей впервые за все время заговорил, протянув руку к Фае:

– Я будто оказался на дне мрачной пропасти, но затем услышал родной голос и вновь увидел свет. Меня спасло благословение моей милой!

Больше всего на свете Фая желала коснуться его, хотя бы края рубахи, чтобы убедиться, что это был не сон и он действительно вернулся. Но она не смела. Согласно древнему обычаю, теперь воинам надлежало провести какое-то время отдельно от родных и близких. Связь с миром мертвых, которая становилась тем крепче, чем больше врагов они убили, должна была ослабнуть, чтобы не принести несчастья в мирной жизни. Лишь после этого они могли устроить пир и отпраздновать победу вместе с его семьей. Обнадеженная словами Варвары, Фая собиралась подготовить подарки и испечь пирог, который всегда хвалил Матвей.

Воевода приказал приготовить баню и отправляться в подготовленный лагерь на краю деревни, где они проведут три дня и четыре ночи, залечивая раны и благодаря богов и души предков за оказанную помощь. Пленных передали жрецам, чтобы те начинали подготовку к будущему жертвоприношению. Жители готовились провести ночь в молитвах о погибших и скорейшем исцелении раненых.

Фая, равнодушная к чужим похвалам и взглядам, послала Матвею улыбку, прошептав:

– Я буду ждать тебя.

Этот день обещал стать одним из счастливейших в ее жизни.

* * *

Память начала подводить Марфу все чаще. Даже самые обычные вещи, которые раньше она делала не задумываясь, теперь требовали больше времени и постоянной перепроверки.

Мать учила ее готовить сурью, когда Марфа была совсем маленькой девочкой. До сих пор она в любое время дня и ночи могла прочитать молитву, с которой ароматную смесь меда, молока и трав нужно было процедить через полотенце. Однако этим утром забыла слова. Не хотелось бы оскорбить богов после того, как они подарили им победу.

Марфа поставила сундук на стол, посчитав запах, похожий на пепельный, естественным: накануне они с Фаиной топили печь и мылись внутри по очереди, позволив дыму ползти по полу и стенам. Она отперла замок, откинула крышку и начала перебирать берестяные свитки.

Когда ее пальцы обжег холод, от неожиданности она не смогла вымолвить ни слова. Затем на смену ей пришел ужас. Едва сумев сделать выдох, помертвевшими пальцами она подняла свиток со дна сундука и уронила его обратно, заметив развязанный узел и тонкие выпуклые царапины – обратную сторону рисунков и надписей. Ей не нужно было разворачивать его, чтобы понять, что он остался прежним – будто и не было никогда того утра, когда она сожгла его в печке.

Руки сами нашли мешок с рунами, бесцеремонно бросили их на стол. Предсказание осталось прежним. У Марфы закружилась голова, а мысли сменяли одна другую, как будто она кружилась в быстром танце, открыв глаза. Она думала о собственной наивности, страшной неизбежности беды и беспомощности людей перед лицом высших сил, которые не всегда справедливы. Еще одна мысль была тихим и печальным вопросом: за что?

– Бабушка?

В голосе Фаины звучало беспокойство. Марфа знала, что выглядит странно, сидя перед распахнутым сундуком с невидящим взглядом, но не могла заставить себя пошевелиться или заговорить.

– Бабушка, я принесла воды и пришла узнать насчет обеда. Ты не брала из погреба мешок с пшеном? Все обыскала, не могу найти, а уже пора идти к лагерю. Три дня почти истекли.

– Тебе плохо? У тебя видение? – спросила она, не получив ответа, и села рядом. Тонкие пальцы коснулись плеча Марфы, и она вздрогнула, увидев в заботливости внучки еще одно напоминание о беспощадности жизни.

– Нет, голубка. Я просто задумалась, что принести на праздник, – мягко сказала она, чувствуя, как к сердцу вдруг подкатила нежность. За все годы, что Фаина жила с ней, она незаслуженно редко баловала ее лаской, и не потому, что на самом-то деле девушка попала к ней как рабыня. Просто она считала, что наличия крыши над головой и еды в погребе было более чем достаточно для проявления заботы. Мать Марфы была такой же – скупой на объятия и похвалу, но в душе заботливой.

Марфа накрыла руку Фаины и пригляделась к ней. Девушка все еще была очень бледна и приобрела странную привычку двигать левым плечом, будто поправляя рукав. Будто пытаясь справиться с неутихающей болью. Когда она сделала это снова, Марфу кольнуло странное подозрение.

– Не ушиблась ли ты, часом?

– Нет, бабушка, со мной все в порядке, – ответила Фаина. Ее глаза на короткое мгновение метнулись к сундуку, и уголки губ дрогнули в улыбке, которая не принесла Марфе желанного облегчения.

– И не хочешь ничего мне рассказать?

– Разве что мне не терпится увидеть Матвея, но ты это и так знаешь.

– Знаю. Как чудесно помогло ему на поединке твое благословение, – сказала самой себе Марфа, отстранившись и захлопывая крышку сундука с громким стуком. – Будто в кольчуге невидимой был, раз после такой раны выжил. Откроешь мне свой секрет?

– Нет тут секрета. Матвей мне дороже всех на свете, – сказала Фаина, поднимаясь на ноги. – И я молилась, чтобы ему сохранили жизнь.

– Кому же молилась?

– Известно кому.

– Ночью, у реки?

Девушка вздрогнула, будто Марфа ее ударила.

– Ты была не против, чтобы я увиделась с Матвеем.

– С ним ли? – Марфа сделала вид, что не верит ей, цепляясь за последнюю крохотную надежду, что ошиблась и свиток появился в сундуке только сейчас.

– В чем же, как ты считаешь, я провинилась? – Голос Фаины стал тише, но тверже. Злее. – Неужто это грех – быть с тем, кто мил, в ночь перед смертной битвой?

– Считаю, что ты сделала то, о чем можешь очень горько пожалеть. Где ты была – отвечай мне сейчас же! А лучше скажи, не появился ли у тебя шрам, боль от которого не унять.

Никогда так не кричала на нее Марфа, но ярость в ее голосе была направлена совсем не на девушку. Та пятилась к двери, выглядя так, словно вот-вот бросится бежать.

– Бабушка, прошу, – начала Фаина, и едва сдерживаемый страх в ее голосе сказал Марфе все, что она хотела знать. Стены горницы давили со всех сторон, вытесняя свет и воздух, источая холод. – Не надо вопросов. Ты погубишь нас.

– Я уже тебя погубила, – еле слышно пробормотала Марфа. – Не смогла уберечь. Нужно было объяснить тебе все еще очень давно. Тогда ты бы поняла.

– Что поняла? Ты тоже совершала подобный обряд?

Марфа тяжело вздохнула:

– Нет. Но мне известна его сила. Фаина, послушай меня. Если смерть сделала выбор, ничто на свете не изменит его. Даже воля тех, кто намного могущественнее нас, бессильна перед ее древностью. Ты можешь пытаться спастись или спасти, не из корысти, а во имя добра, но только навлечешь на себя беду. Той ночью твоя слабость была использована против тебя.

– Ошибаешься. Мои чувства к Матвею совсем не слабость. – Фаина смотрела на нее с жалостью, пропустив мимо ушей угрозу. – Благодаря ей я наконец-то чувствую, что живу не зря.

– Несчастное дитя. Как сильно ты мечтаешь обрести утешение в семье, ведь в детстве тебя лишили его с такой грубостью. Отец продал тебя в рабство в обмен на пищу и кров перед началом новых странствий. После смерти обеих жен он возомнил себя волхвом, которому ребенок будет лишь помехой. Ты пыталась убежать, но заблудилась в лесу. Затем лежала в горячке, умоляя помочь тебе забыть его навсегда. Твое желание было понятно. Мои снадобья исцелили твое тело, домашние духи – душу. Ты стала мне послушной ученицей, заботливой помощницей, и ты будешь хорошей женой Матвею. Я не буду смотреть, как изуродуют твою природу. Пусть Марена забирает мою душу и оставит вам жизнь, которую вы заслуживаете.

Марфа не сказала вслух ничего из этого.

– Будем надеяться, пока что беды не случится. Иди, а я тут закончу.

* * *

Фая шагала к лагерю быстро, спеша к Матвею и одновременно пытаясь убежать от слов бабушки. Она не понимала, откуда та могла узнать правду, но верила, что их с Мареной соглашение останется в тайне. У нее не будет причин забирать назад свой дар. Сколько бы лет ни осталось Фае, она будет каждый день воздавать духу хвалу, а после… Что случится после, не так важно, если за плечами у нее будет жизнь с Матвеем и их семьей.

Эта мысль отогнала страх, закравшийся в ее душу. Фая улыбнулась лучам солнца, которое только начинало свой бег по небу, и, миновав последние дворы, спустилась к реке, рядом с которой на лугу и разбили временный лагерь.

Они должны были выйти за пределы шатров после последней общей молитвы. Фая слушала приглушенные голоса жрецов, позволив себе восхищаться сверкающими бликами на поверхности реки под смех детей и тихие разговоры взрослых, ожидавших родных. Та же нежная золотистая дымка наполняла небо над их головами, что и в день битвы, но, если тогда утро было для нее блеклым, холодным из-за полнившей воздух тревоги, сейчас она наслаждалась каждым его мгновением.

Когда краешек солнца показался из-за леса, голоса в лагере наконец-то стихли. Сердце Фаи забилось сильнее, полное нетерпения и предвкушения. Со дня их первого поцелуя они никогда не разлучались более чем на день, но Фая могла подождать еще немного. Разумеется, сперва семья Матвея должна будет собраться на молитву предкам; только после этого они наконец-то смогут остаться наедине.

Идя так, чтобы солнце оказалось за спиной, освещая им путь, воины начали покидать лагерь. Жены и невесты бросались им на шеи, дети прижимались к ногам, родители целовали в лоб. Фая посторонилась, чтобы не мешать воссоединению очередной семьи, и встала на цыпочки, высматривая Матвея.

– В добром здравии он, просто замешкался, – сообщил ей деревенский лекарь, проходя мимо. – Подарок твой ищет в шатре, видать, обронил.

Фая весело рассмеялась – она и думать забыла об обещанном подарке. Мимо прошли остальные Рокотовы, поприветствовав ее кивками и даже улыбками, на которые она ответила. В тот момент она была способна на одну лишь радость, а все прошлые обиды оказались забыты. Даже саднящая боль в груди на какое-то время стихла.

Матвей вышел из лагеря одним из последних, и Фая, не чувствуя под собой ног, побежала навстречу. Он поймал ее в объятия, слегка пошатнувшись, и зарылся лицом в шею. Она слышала, как он повторяет ее имя, щекоча губами кожу, но сама не могла произнести и слова, переполненная чувствами от его близости и жмурясь от бросившегося в глаза солнца. Казалось, впервые за все время, что они были в разлуке, она могла свободно дышать. Одна ее рука мягко гладила его по волосам, другая по спине, и, когда его колени подогнулись, Фая села на землю вместе с ним. Ей пришлось отстраниться, чтобы наконец-то увидеть его лицо и осыпать его поцелуями, и, когда он засмеялся ей в губы, она поняла, что еще не слышала ничего прекраснее этого тихого звука.

– Я очень скучала, – сказала Фая и добавила со строгостью, обращенной к воображаемым врагам: – Пусть это будет первый и последний раз, когда тебе пришлось уйти.

– Следующий, кто осмелится пойти на нас в атаку, познает гнев моей милой, – без насмешки, но с нежностью произнес Матвей, обвивая ее руками. – Я научу тебя биться на мечах перед нашим путешествием. Тебе не будет равных в бою.

Рядом раздались смешки. Фая и не подозревала, что у них были зрители. Матвей продолжил тише и медленнее, глядя только на нее:

– Ты была в моих мыслях каждое мгновение дня и ночи. Даже сейчас, пока я искал подарок, мне почудилось, что ты была рядом и направила мою руку своей. Только подумай, прикоснулась как наяву и сразу исчезла. Но глаза, мне показалось, были другими, золотистыми… Зеленые мне нравятся куда больше.

Фаю кольнула странная, совершенно неуместная сейчас тревога, и она отмахнулась от нее, засмеявшись. Матвей часто говорил, что ее глаза были яркими, как освещенный солнцем лес. Он потянулся к суме на поясе.

– Сейчас найду его, он здесь… – Он сглотнул и нахмурился, откинувшись назад, так что ей пришлось вытянуть обе руки, чтобы не разрывать объятия. – Сейчас, сейчас…

Его пальцы заметно дрожали, и, когда он отпустил ее талию, чтобы опереться о землю, Фая почувствовала, как улыбка сползает с лица.

– Матвей, что не так?

– Сам не знаю. В глазах потемнело. – Он провел по лицу рукой, и она бессильно упала на колени. Матвей покачал головой, послав ей веселый взгляд из-под упавших на лоб волос. – Видимо, никак не могу прийти в себя от радости. Я ведь тоже скучал по тебе, душа моя.

– У тебя что-то болит? – Она провела рукой по его боку, куда была нанесена смертельная рана, но не обнаружила там крови, а Матвей даже не поморщился.

– Нет, нет. – Юноша улыбнулся, прикрыв глаза, и тихо вздохнул. Его сильные плечи поникли. – Только передохну минуту. Я ведь должен отдать тебе…

Фая не смогла сдержать дрожь, прокатившуюся по телу из-за ужасного предчувствия. Она взяла ослабевшую руку Матвея и поднесла к губам. Та была холоднее, чем всего несколько мгновений назад, когда он обнимал ее, и на этот раз отогнать тревогу не получилось. Сердце будто повисло в ее груди тяжелым камнем. Когда Фая заговорила, ее голос дрожал.

– Матвей, пожалуйста…

Она сама не знала, о чем просит, прижав к груди их соединенные руки – обычные слова и молитвы ускользали прочь под его затуманенным взглядом. Он потерял равновесие, и она тут же подвинулась, чтобы положить его голову себе на колени. Фая коснулась его груди, чувствуя знакомые очертания оберегов рядом с сердцем и мысленно прося о помощи все существующие в мире силы. Она не понимала, как солнце еще могло продолжать светить, когда ей было так страшно.

– Фая.

В глазах Матвея сияла та же нежность, что звучала в имени, которое он ей дал, и на мгновение она поверила, что была услышана. Он пробежал взглядом по ее лицу и попытался улыбнуться. Фая открыла рот, чтобы ответить, но его глаза уже закрылись. Голова откинулась назад, и хватка на ее пальцах ослабла.

Все произошло быстрее, чем она была способна осознать. Фая смотрела на Матвея не отрываясь, позволив миру вокруг замереть и потерять очертания. Ее окружил плотный шум, как бывает, когда погружаешься под воду с головой. Она не чувствовала ничего, кроме тяжести его тела у себя на коленях, и продолжала держать его руку, другую прижимая к груди. Она ждала, когда снова почувствует под ладонью знакомый стук сердца. Это должно было вот-вот случиться. Нужно просто немного подождать.

Собравшиеся вокруг них люди заволновались. Лекарь, все это время наблюдавший за парой, поспешил на помощь сидевшей неподвижно Фае. Присев на корточки, он коснулся шеи Матвея и отпрянул в ужасе.

– Мертв! – воскликнул он. – Он был здоров и полон сил этим утром! А теперь он мертв!

Слова достигли ушей Фаи, однако были абсолютно лишены смысла. С тем же успехом лекарь мог говорить на другом языке. Затем раздались крики; и до них ей не было никакого дела. Но вот когда кто-то третий попытался поднять Матвея с ее колен, она вмиг вынырнула из оцепенения.

– Нет! – изо всех сил закричала она, с яростью глядя в глаза Бориса Рокотова и сжимая рубашку Матвея в кулаке. Воевода отпрянул от неожиданности. – Прочь! Не смей прикасаться к нему!

– Ему же Фаинка явилась, – громко заметил рыбак, за которого она так и не вышла замуж. – Еще и желтоглазой предстала, будто сова. Что это за благословение такое, которое потом отбирает жизнь, а?

Вопрос после столь ужасного несчастья был вполне естественный: все помнили, что сказал Матвей после битвы. Вокруг зароптали. Затем кто-то предложил:

– Убери ее отсюда, а ну как он оживет.

Когда Фая почувствовала на талии несколько чужих рук, то наклонилась, прижимаясь к Матвею всем телом, чтобы их нельзя было разделить. Криков становилось все больше, они отзывались в ее голове жутким эхом, и ей не оставалось ничего, кроме как кричать в ответ, надеясь, что они стихнут. Часть ее верила, что так она сможет хотя бы немного унять растущую внутри боль, которая сжимала легкие и резала грудь хуже ножа. У этой боли был голос, говоривший вещи, ужаснее которых она не слышала за всю жизнь.

Он уже не проснется. Ты осталась одна.

Фая закричала громче, желая заглушить голос, и из ее глаз брызнули первые слезы, окропившие траву и шею Матвея. Теперь ее, казалось, тянули во все стороны, били по бокам, и его рубашка начала трещать. Фая со всхлипом ухватилась за нее крепче, зная, что если отпустит, то боль захлестнет ее целиком и она уже не сможет сопротивляться. Она не знала, сколько времени провела так, из последних сил цепляясь за Матвея, пока не почувствовала сильный удар в затылок и перед глазами посреди хаоса из криков не вспыхнула болью белизна. Всего на мгновение ее предательские пальцы разжались, и Фая поняла, что ее тащат за волосы и рубаху куда-то прочь. Затекшие ноги отказывались слушаться, и, пока перед глазами плясали разноцветные точки, она брыкалась и вслепую махала руками, надеясь освободиться.

Щеку и губы вдруг обожгла боль, и Фая захлебнулась от крика, ударив кулаком в ответ, но промахнулась. Она не понимала, где находится, далеко ли от реки, но слабый запах тины подсказал ей, что берег был совсем рядом. Чьи-то ногти впились ей в голову, заставляя поднять взгляд, и она вдруг неожиданно четко увидела перед собой залитое слезами и искаженное яростью лицо Варвары.

– Змеиное отродье, проклятая ведьма, – шипела она. В ее карих глазах не было и следа тепла, которым отличался Матвей. – Искала невинные души для своих черных дел. Приворожила моего сына, чтобы забрать его жизнь.

Фая попыталась покачать головой, но в затылке тут же вспыхнула боль.

– Думала обмануть нас, притворяясь человеком?

– Небось и собственную мать так же убила, дрянь, – рявкнул кто-то справа. – Оттуда и веснушки.

За спиной Варвары собрались жители деревни, многие из которых еще этим утром улыбались и приветливо кивали Фае. Сейчас на их лицах были написаны ужас и отвращение. Марфы нигде не было видно.

– Что там? – громко спросила Варвара, глядя куда-то ей за спину. Ее грубый голос изменился: теперь в нем звучала надежда. Матвей. Фая тоже попыталась обернуться, но Варвара держала ее слишком крепко. На запястье под рукавом чего-то не хватало, и с новой волной боли она осознала, что потеряла в траве подаренного им конька.

Когда ответа не последовало, по лицу женщины покатились новые слезы. Фая невольно вскрикнула, почувствовав, что ногти оцарапали ей кожу до крови, и ее глаза защипало.

– Не смей! – рявкнула ей в лицо Варвара, брызгая слюной. – У тебя нет права оплакивать Матвея.

Эти слова были хуже любого удара, лишив ее возможности дышать, говорить, даже подумать о чем-то, кроме наполнившей ее боли. Почувствовав теплую влагу на щеках, Фая услышала негодующие возгласы; кто-то приказал принести топор. Варвара силой наклонила ее к земле, другие руки схватили ее запястья. Мокрая трава щекотала Фае губы, лезла в глаза, но она не пыталась высвободиться и не кричала, обессилев от горя.

За ее спиной раздались шаги, затем короткий свист топора, и голову с резкой болью дернуло назад. Фая поняла, что ей только что отсекли косу. Волосы были главным символом красоты и гордостью любой женщины, и потерять их было невообразимым позором. Для ведьмы это к тому же значило лишиться своих сил.

Сами того не зная, сейчас эти люди спасли ее от еще большей муки: всякий раз, заплетая волосы, она бы вспоминала моменты, когда это делал для нее Матвей, и какое удовольствие ему доставляло распускать их, когда они оставались наедине. Губы Фаи изогнулись в слабой улыбке.

– Еще и улыбается, мерзавка! – воскликнул старший брат Матвея. По ногам пришелся сильный пинок, и Фая инстинктивно прижала колени к груди, сворачиваясь в клубок. Криво отрубленные волосы упали ей на щеку.

Другой удар был по локтю, и всю руку пронзила судорога, заставившая ее зажмуриться. «Не открывай глаза, – твердила про себя Фая, находя в этих трех словах убежище от боли, сопровождавшей остальные удары. – Не открывай глаза. Это ничего не исправит».

Боги, но терпеть становилось все сложнее.

– Остановитесь, безумцы! – закричал задыхающийся голос Марфы совсем рядом. – Почто губите девочку? Не знаете, что ли, на что способны эти звери? Окропили меч перед поединком ядом, тот и отравил Матвея!

– Что же, теперь и другие из нас погибнут? – прогремел рядом воевода. – Не говори чепухи, Марфа, мы молились три дня кряду, а жрецы принесли пленников в жертву. Боги очистили нас от скверны.

– Не ты ли говорил, что Матвея во время поединка осыпали проклятиями? – не сдавалась Марфа. – Кто знает, на какую сделку со своими черными богами они пошли?

Сделка.

Шок от внезапной потери Матвея на какое-то время вытеснил из разума Фаи мысль о Марене. Та приняла ее жертву и обещала, что благословение потеряет силу, только если Фая не будет первой женщиной, которая его коснется. Условие было выполнено. Матвей даже сказал, что чувствовал ее прикосновение еще в шатре.

Лишь глаза были другими, золотистыми.

Голос Матвея соединился с воспоминанием о ритуале в лесу, и Фая вздрогнула всем телом, будто снова ощутила холод ночи. Но вместо ужаса, овладевшего ею в тот момент, сейчас она чувствовала, как внутри клокочет ярость. Она наполнила колотящееся сердце, которому стало тесно в груди, и вернула измученному телу силу. Пинки на какое-то время прекратились – люди внимательно слушали спор Марфы и воеводы, – и забытая всеми Фая медленно повернула голову.

Между ногами собравшихся рядом людей ей был виден вход в лагерь. Двое мужчин уносили тело Матвея к ожидавшей их лошади, чтобы вернуть в деревню и подготовить к похоронам. На месте его смерти, как огромная ворона, застыла закутанная в черные одежды фигура. Фая знала, что ее взгляд был устремлен на нее, – и когда всего на мгновение уродливая старуха преобразилась в ее ухмыляющегося двойника с янтарными глазами, поняла всю глубину ее обмана.

– Верни его, – одними губами произнесла она.

Марена открыла рот, и показалось, что она стояла совсем рядом, склонившись над Фаей и шепча ей на ухо без тени сожаления:

– Тебе больше нечего за него дать. И я говорила, что он может вернуться лишь раз.

Взгляды и улыбки во время их прошлого разговора обрели новый смысл. Марена не собиралась спасать Матвея; она решила забрать его себе, позволив Фае получить то, о чем она просила, – но всего на несколько мгновений. Фая наивно полагала, что времена, когда могущественные боги и духи опускались до игр со смертными людьми, как дети с потешками [8], давно остались в прошлом. Могли ли они, после всех молитв и подношений, испытывать хоть немного сострадания к существам, которые никогда не обретут ни подобной силы, ни бессмертия?

Нет, не могли, решила она, чувствуя на языке металлический привкус.

Марена, для которой сильные чувства делали души краше, обманула ее и пришла посмотреть на последствия. Прежде чем она могла снова исчезнуть, Фая сплюнула кровь и сказала, глядя ей в глаза и не сомневаясь, что она сможет услышать шепот:

– Проклинаю тебя.

Злорадно наблюдая, как ухмылка сползла с ее лица, она повторила это еще раз. Выступившие на щеках слезы сделали голос только сильнее.

– Проклинаю тебя!

Вокруг нее воцарилась мертвая тишина. Фая встала на колени, смутно отметив, насколько легче было теперь держать голову, когда концы волос только щекотали шею. Горло саднило от криков, но сейчас это лишь разжигало ее ярость.

– Фаина, замолчи, – в ужасе сказала Марфа, но осталась неуслышанной и не осмелилась приблизиться к девушке. После того, что случилось, та уже обрекла себя на смерть, и теперь женщина могла лишь наблюдать, как написанное рунами воплощается в жизнь.

– Ты коварная душегубка, мерзкое создание ночи, – пошатываясь, Фая поднялась на ноги и снова отыскала дух взглядом. Она с трудом узнавала собственный хриплый голос. – Проклинаю тебя за все, чего ты нас лишила. Мы ни в чем перед тобой не провинились. Ты недостойна никаких даров и почтения. Ты черный дух!

Земля под ее ногами содрогнулась, в небе мелькнула молния, и оскалившаяся Марена исчезла. Быстро обернувшись к капищу, Фая увидела попятившихся прочь людей и расхохоталась, когда сосед попытался прицелиться в нее из лука. Он так дрожал, что стрела ушла в землю у ее ног. Марфа качала головой, глядя на нее со слезами на глазах, но она уже не могла остановиться. В ее сердце не осталось ни страха, ни почтения к высшим силам. Проклятия и ругательства обрушились на головы идолов богов – надменных, слепых, несправедливых, глупых, не спасших их от беды и врагов. И если Марену никто из жителей деревни увидеть не смог, то сейчас всем было ясно, к кому были обращены яростные слова едва стоявшей на ногах Фаи. Даже скорбь по умершему у нее на коленях юноше не могла служить ей оправданием.

Воевода сильно ударил ее по голове со спины, заставляя замолчать на полуслове, и Фая со вскриком рухнула на землю. В другой день она была бы забита прямо на месте и сожжена без всяких церемоний. Сейчас люди колебались. Воины провели несколько дней, разрывая связь со смертью, и совершать новое убийство так скоро было не положено.

Верховный жрец предложил провести казнь на следующее утро и посвятить нынешний день усердным молитвам Перуну.

Марфа, ближе которой у Фаи не было, обязалась принести самые богатые дары. Она клялась, что ничего не знала о делах девушки, и настаивала, что не учила ее, как проклясть Матвея, ведь никто не владел подобной силой. Но ведь он видел богохульницу в своем шатре, возражали в ответ, и умер именно после ее прикосновения. Вина Фаи была очевидна. Что касалось Марфы, семья Матвея имела полное право требовать мести, и лишь заступничество других жителей – все-таки они не были родней по крови – спасло бы ее от смерти.

В суматохе никто из жителей не заметил, как окружавшие солнце облака становились все темнее. Лишь когда, подгоняемые холодным ветром, они закрыли его целиком, стало ясно, что проклятия Фаи достигли ушей богов. Небо приобрело серый, как в зимнее утро, цвет. Клубящаяся над неподвижным телом девушки туча казалась почти черной.

Воздух стал тяжелым, давил на грудь и пригибал к земле, не оставляя возможности убежать. Как один, все люди упали на колени, уповая на милость к невинным со стороны бога-громовержца, умоляя не карать их за безумие одной-единственной ведьмы. Детские голоса, растерянные и напуганные, вторили отчаянным взрослым. Казалось, что во всем мире больше не осталось ни единого луча солнечного света, и даже птицы покинули его, спасаясь от надвигающейся грозы. Воцарившаяся тишина предвещала появление чего-то более страшного.

Первая молния ударила в воду недалеко от берега, с грохотом разорвав небо. Послышались крики и плач. Веки Фаи дрогнули и медленно открылись. В первое мгновение она решила, что настала ночь. Оглушительная вторая молния, опередившая первую почти на сажень, заставила ее дернуться и открыть рот в беззвучном крике от накатившей боли. По привычке она попыталась нащупать под запястьем конька, прежде чем вспомнила, что потеряла его, и тихо всхлипнула. Они с Матвеем обещали, что ни один из них больше не будет чувствовать себя одиноким, но именно это и произошло. Он оставил ее, пусть и не по своей воле, и Фая могла лишь надеяться, что там, где он оказался, он сможет видеться со своим дорогим отцом и что воспоминания об их счастье не причинят ему боли. Если, конечно, их не уничтожили.

Фая даже не сумела закричать, когда молния пронзила ее грудь в первый раз: слишком ужасным был грохот, заполнивший уши, и слишком ярким белое сияние перед глазами. Ее тело не почувствовало боли, но полностью оцепенело, словно ей одновременно сломали все до единой кости. Когда наступила тишина, она вдруг вспомнила, как смотрела на спящего Матвея в ночь перед битвой. Портрет перед ее глазами был невероятно четким и ярким. Вот бы увидеть, каким он проснулся тем утром.

Фая закрыла глаза за мгновение до того, как почувствовала новый удар. Она думала только о своем суженом.

И все исчезло.

* * *

Фая растаяла в воздухе, не оставив и следа. Люди видели своими глазами, как боги забрали оскорбившую их ведьму, и появилась надежда, что теперь им даруют прощение и гроза прекратится. Они ошибались. Всего несколько минут спустя из туч хлынул ледяной ливень. Он не прекращался весь день, нарушив все праздничные планы, а молнии оставили на дорогах глубокие трещины. Лишь молитвы уберегли дома от разрушения. Дети, хорошо знавшие Фаю, уверяли взрослых, что слышали ее плач в шуме ветра, но им строго запретили даже упоминать ее имя. Оно должно было кануть в забвение, словно девушки никогда и не существовало на свете.

Несколько недель после похорон Матвея жители деревни верили, что боги получили желанное отмщение. Животные продолжали жить, деревья давали плоды, и остаток года обещал быть урожайным. Однако в конце лета кочевники совершили новый набег, собрав еще более сильное войско – и на этот раз людям пришлось оставить деревню, чтобы спасти свои жизни, и укрыться за стенами соседей. Слух о случившемся с ныне безымянной ведьмой быстро распространился по округе, и люди поверили, что она все-таки нашла способ отомстить своим убийцам. Недаром на этот раз воевода Рокотов не сумел вернуться из боя живым. В конце концов с помощью князя территория выжженной деревни была отбита у кочевников, но ни один из жителей не пожелал туда возвращаться.

К тому моменту как капища были разрушены, а деревянные идолы под ударами палок и камней уступили место новой религии, название той деревни уже было забыто. Жившие там дети успели состариться, их праправнуки не знали другого дома. Последней, кто помнил Фаю и где все случилось, была Марфа. Ее невиновность после случившегося с Матвеем доказал верховный жрец, погадав на рунах, а боги послали необычайно долгую жизнь. Ледяной свиток исчез из ее сундука в день, когда пропала Фаина. Вместо него на дне лежала горстка пепла.

* * *

Оказавшись перед узким, лишенным украшений Калиновым мостом, больше всего на свете Матвей желал несбыточного – вернуться обратно. Но ноги отказывались ему повиноваться; после смерти он мог идти лишь вперед, не задерживаясь ради скорби или сожалений. Отныне они будут его вечными спутниками в наблюдении за миром, где продолжит жить его семья. И его милая Фая. Она была сильной духом, прекрасной ликом и душой и заслуживала долгой, счастливой жизни. Он надеялся, что до того момента, как им суждено снова встретиться под огромной, больше солнца черной луной, боги будут к ней благосклонны. Пусть его сердце больше не билось, его чувства к ней не ослабнут, сколько бы времени им ни пришлось провести порознь.

Матвей всхлипнул и вытер щеки рукавом. Он и не знал, что сохранил способность плакать.

Под его ногами раздался низкий рык. Оказалось, жившее в черной реке Смородине чудовище все же не было плодом воображения верховного жреца, когда-то рассказавшего ему о загробном мире. Увидеть три головы на длинных чешуйчатых шеях Матвей не смог, хотя черная луна давала удивительно много света, зато ощутил запах пепла из пастей. Чудовище грозило спалить душу каждого, кто попытается сбежать обратно к живым. Что с ней случалось после этого, не знал даже верховный жрец. Возможно, ее путь лежал в огненную пустыню Пекла, к грешникам и убийцам. Страх поставить под угрозу свою вечность с Фаей был единственным, что останавливало Матвея от попыток найти путь обратно.

Чего он не ожидал, так это того, что на другой стороне длинного моста, у тихого и мрачного хвойного леса его будет ждать девочка. Волосы у нее были белые, глаза черные, а белоснежную чистую рубаху украшали узоры, изображавшие облака и волны. Острые черты немного напоминали Матвею птичьи. Она была на несколько лет младше Фаи.

Остановившись перед девочкой, он поздоровался и спросил:

– Кто ты, раз пришла меня встретить? Уж не властительница ли Марена меняет свой облик?

– Мое имя Лебедь, – звонким голосом ответила она. – Я служу владыке Перуну и несу его волю богам и духам. Случается бывать и в мире живых, оставаясь невидимой. Кто ты, Матвей Рокотов, я знаю. Боги сочувствуют твоей печали.

Матвей посмотрел на нее с удивлением, гадая, как он мог привлечь внимание божественной вестницы. Неужто она наблюдала за битвой против кочевников и видела его поединок?

– Я знаю также, что в другом мире осталась та, что была твоим единственным счастьем. И что она сделала, чтобы спасти тебя и вернуть домой.

Глаза девочки опустились к его шее. Все его обереги исчезли, за исключением одного – деревянной секиры Перуна, которую Фая дала ему перед битвой. Матвей неожиданно понял, что больше она не была такой тяжелой, как раньше.

– Ты хочешь однажды встретиться с ней снова?

Юноша недоуменно нахмурил брови. Коли Лебедь знала о нем и Фае, ответ ей уже должен был быть известен.

– Больше всего на свете.

Лебедь подняла взгляд на черную луну, словно надеялась прочитать там какое-то послание. Внезапно она шагнула вперед и сдернула оберег с его шеи.

– Что ты делаешь? – возмущенно воскликнул Матвей, даже не почувствовав боли на шее от разорвавшейся нити. Он двинулся вперед, и девочка спрятала руку за спину, качая головой. – Это дар моей Фаи, верни его!

– Послушай-ка. – Лебедь вдруг заговорила быстрее, оглянувшись по сторонам. Вокруг них не было ни души, но она выглядела встревоженной. – На земле мертвых нет места таким оберегам. Он остался у тебя, потому что так желало твое сердце, но здесь он принесет тебе беду. Поэтому я заберу его.

Матвей прищурился. Ее слова не были лишены смысла. Власть Перуна, как известно, простиралась на небесах, где царствовали солнце и белая луна. Повелительницей смерти была Марена. Ему бы не хотелось оскорблять ее. И Фая была бы на него не в обиде. Когда они встретятся, он наконец-то сможет отдать ей, что обещал, и загладит вину.

– Будь по-твоему, – сказал Матвей Лебеди.

– За этим лесом начинается Ирий, где живут души умерших и никогда не заканчивается лето. Солнце там соседствует с черной луной. Видишь гору прямо под ней? – Лебедь показала ему на острый пик за верхушками деревьев. – Там вы с ней и сможете встретиться.

Лебедь увела его от бегущей через лес дороги и пошла вдоль берега реки по узкой тропинке, держась подальше от черных вод. Матвей вглядывался в чащу, но не заметил ни диковинных растений с золотыми листьями, о которых рассказывал жрец, ни птиц с глазами-самоцветами. На первый взгляд этот лес был точно таким же, как в мире живых. Он был готов поклясться, что слышал мышиный шорох в сухих иголках и видел во мраке желтые совиные глаза. Не знай он, что был мертв, решил бы, что просто заблудился во сне.

– Иди по этой дороге и не сворачивай в чащу, как бы любопытно тебе ни было узнать, что в ней скрывается. Даже если свет угаснет, а в глубине леса зажгутся огни. Услышишь крик ворона – остановись и подожди, пока не затихнет, иначе собьешься с пути. Обойдя лес, ты увидишь дорогу, которая выведет тебя к горе. У начала дороги уже ждет тебя отец.

– Отец? – с радостью повторил Матвей, предвкушая встречу. Ему о многом нужно было рассказать. – Спасибо тебе за помощь и доброту, Лебедь, – искренне сказал он. – Да пошлют тебе боги благо.

– Иди. И никогда не забывай ту, кто однажды придет к тебе провести вместе вечность, – напутствовала его Лебедь.

– Как бы я мог? Ее имя Фаина. Фая, – улыбнулся Матвей, чувствуя, как его остановившееся сердце переполняет нежность. Перед его глазами появилось воспоминание, как она танцевала в лесу – на том же месте, где в первый раз, только теперь он и не думал скрывать своего присутствия, а она не сводила с него сияющих глаз.

Лебедь стояла и смотрела ему вслед, пока он не пересек невидимую границу и не пропал из виду. Тогда она тихо сказала:

– Не держи на меня зла за ложь, Матвей Рокотов.

Она размахнулась и бросила оберег в воды Смородины. Затем подняла руки и, обратившись в белую птицу, полетела вдоль берега вверх к беззвездному небу.

Перун находился в своих палатах между небом и землей. Оттуда ему нравилось наблюдать за сражениями и чувствовать дым священных костров, перед которыми в его честь приносили жертвы. Здесь же он вершил суд и наказывал грешников, случись ему услышать гневные речи в свой адрес.

На этот раз здесь с ним была его сестра Марена, на чьем молодом прекрасном лице воцарилось торжество, и Макошь, богиня судьбы, сосланная несколько веков назад с небес на землю. Ее присутствие в его палатах было редкостью, характерной лишь для пышных празднеств. Смертные могли иметь множество любовных связей одновременно и вступать в брак сколько угодно раз; но вот измену собственной жены верховный бог воспринял очень серьезно.

Лебедь вернула себе человеческий облик и низко поклонилась, а затем опустились на колени перед дубовым троном. Гроза, разразившаяся по его воле, не коснулась ее, но невольно заставила пожалеть испуганных жителей деревни.

– Что увидела, что услышала? О чем поведаешь? – обратился к ней бог. – Не осмелятся больше люди порочить имя мое и других богов?

– Нет, владыка. Они познали силу твоего гнева и не подумают сомневаться в твоем могуществе, – ответила Лебедь. – Но еще я пришла поведать о горе.

– И ты тоже? Моя сестра как раз рассказывала мне историю о девчонке, нанесшей нам оскорбление в ответ на доброту и уже получившей кару. Хотя кое-кто считает, что я поспешил.

Он бросил в сторону бывшей супруги недобрый взгляд.

– Прошу тебя не гневаться и позволить мне все рассказать, – почтительным тоном ответила Лебедь. – Речь пойдет об одном из твоих потомков, что живут среди людей. Не сочти это дерзостью, мудрый владыка.

– Ты прежде никогда ни о чем не просила, – подтвердил Перун. – И истории о моих детях мне по нраву. Среди них много выдающихся воинов, храбрых и чистых сердцем.

Лебедь бросила взгляд на Макошь, чьи огромные синие глаза были полны печали. Она знала, что богиня, разглядевшая родственные души Матвея и Фаины, была потрясена случившимся сегодня горем. Именно она тайком отправила Лебедь в царство мертвых, чтобы спасти юношу от участи раба Марены. Девочка не могла нарушить приказ, да и не желала этого делать – ей понравилось наблюдать за тем, как между Матвеем и Фаиной разгорались чувства. Душа отца Матвея сразу согласилась помочь.

– Мне придется начать с грустной вести, владыка. Госпожа Марена забрала себе воина из твоего рода, вынудив его суженую продать свою душу. Она обманула их обоих.

Марена подалась вперед, но Перун поднял ладонь, вынуждая ее замереть на месте.

– Забрала раньше времени? – Он медленно повернул голову, говоря без гнева, но с удивлением. – Снова? Я припоминаю, мы уже имели подобные разговоры в прошлом. Опять соблазнилась человеческим теплом, сестра?

– Тебе-то оно хорошо известно, – последовал вкрадчивый ответ. – Вот и мне захотелось. А что из твоего рода, так то случайность.

Перун перевел взгляд на Лебедь и кивнул, разрешая продолжить.

– О каком обмане ты говоришь? Отвечай без утайки.

Лебедь рассказала, что видела, когда наведывалась в деревню, начиная с первой встречи двух смертных в лесу и заканчивая моментом, когда Марена забрала себе облик Фаины, чтобы та никак не смогла выполнить ею же предложенные условия сделки. Макошь не сводила с духа царства мертвых осуждающего взгляда, но Марена смотрела только на Лебедь.

– Юноша сопротивлялся, – напоследок добавила девочка. – Он не хотел оставлять свою милую. Она всегда с почтением относилась к богам и духам и не понимала, за что была наказана, коли сделала так, как ей велели. Я видела все, владыка: между ними была очень сильная связь, которая не разорвется даже после смерти.

– Я согласна со словами Лебеди, – добавила Макошь. Перун не удостоил ее взглядом.

– Это мы еще посмотрим, – довольно пробормотала Марена. – А девчонке пришлось поделом за дерзость. Я уже лишила ее памяти, владыка, а в царстве мертвых ее никто не узнает и не вспомнит. Отправлю в Пекло, пусть погорит вместе с другими грешниками. После сделаю постельничей для меня с мальчишкой.

– Ты решила обмануть их! – в гневе воскликнула Макошь, глядя на нее с противоположной стороны трона. – Их судьба была бы совсем иной, если бы не твое вмешательство – кое я презирала и буду презирать всегда. Такая сила чувств, как у нее, достойна лишь восхищения.

– Что тебе до нее, сестра? Я дала ей то, о чем она просила. Она научилась древнему ритуалу и возомнила, что может повелевать смертью.

– Неправда! Она отдала тебе душу, потому что верила в твою честность. Порой ты забирала людей со смертного одра раньше срока, но никогда не решалась на такую подлость, как сейчас. Это преступление против самой судьбы. Когда-то я сочувствовала твоей одинокой участи. Но теперь вижу, что девочка права. Ты недостойна никакого почтения.

– А ты, оказывается, готова терпеть оскорбления от тех, кто так охотно принимает наши благословения? Считаешь, ни ты, ни наш владыка, ни Велес тоже недостойны почтения? – бросила в ответ Марена.

– Довольно! – прогрохотал Перун, вставая с места. Лебедь сжалась в комок, предчувствуя начало новой грозы. Бывали времена, когда слышать имя нынешнего супруга Макоши верховному богу было невыносимо.

– Приведи сюда девчонку, – приказал Перун сестре. – Хочу посмотреть. Как ее бишь…

– Фаина, мой владыка, – подсказала Лебедь.

Марена щелкнула пальцами, не убирая с лица недовольного выражения. Рядом с Лебедью появилась бледная тень той девушки, которую она видела на праздниках в деревне и у лагеря в ожидании воинов. Ее рубаха была порвана и испачкана пылью и травой, на разбитой нижней губе засохла кровь. Отрезанные волосы обрамляли лицо неровными космами. Лебедь знала, что обычно после смерти души принимали угодный для себя, чистый и опрятный облик, но, очевидно, Фаине такой возможности не дали. А может, ей и не было до того дела.

Сильнее всего поражала пустота в ее потухших глазах, безучастно смотревших на Перуна. Их выражение не изменилось, даже когда верховный бог медленно выпрямился во весь свой огромный рост. Его кольчуга излучала сияние, отражавшееся на ее бледных щеках, а эфес длинного, шириной в три человеческие ладони меча с громовым колесом, украшенным красными самоцветами, сверкал, точно свежая кровь. Даже у Лебеди перехватило дух, а ведь посланница видела его бесчисленное множество раз. Она знала, что лишь любопытство к чарам сестры удерживало Перуна, привыкшего вызывать ужас и благоговение, от того, чтобы не уничтожить грешницу на месте.

– Видишь теперь, кого пыталась опорочить? На чью голову призывала кары? – сурово спрашивал он молчавшую Фаину, положив руку на рукоять меча. – Что же теперь? Будешь продолжать? Али склонишься передо мной, Фаина?

– На колени, – рявкнула Марена.

Фаина повиновалась, по-прежнему оставаясь бесстрастной.

– Впечатляет, – спустя время прервал молчание Перун, не отрывая от нее глаз. – Помнит лишь, что имеет чувства, а к кому испытывает их, не знает. Хорошо ты порезвилась, сестра. А ну-ка. – Он разжал кулак, и на его ладони оказался потертый деревянный конек, покрытый цветочной резьбой, с уздечкой-веревкой, чтобы надеть на тонкую руку. Лебедь упоминала его в своем рассказе. – Посмотри на меня. Что это?

Фаина долго разглядывала свой оберег, но не проявила ни малейших признаков узнавания. Тогда Перун расхохотался и бросил конька через плечо. Тот растаял в воздухе. Девушка даже не шелохнулась.

– Ну а имя Матвей ты помнишь, про́клятая богохульница?

И тут Фаина не издала ни звука, и бог, качая головой, сел на трон. Его смех не смолкал. Лебедь заметила, что губы девушки слегка приоткрылись, будто попытались выговорить имя вслед за Перуном, но сжались прежде, чем он снова повернулся к ней.

– Вот, оказывается, какими могут быть люди в мое правление. Насчет связи ты сказала правду, – сообщил Перун Лебеди. – Я чувствую ее отпечаток у нее в душе даже после смерти. Сильные чувства и правда большая редкость, тем более у такого жалкого существа. Прямо-таки диковинка. Возникла у меня одна затея… но погоди. Посмотреть бы теперь на нее и на мальчишку вместе.

– Как угодно, владыка, – охотно согласилась Марена и щелкнула пальцами. Глаза Лебеди метнулись к Макоши, и богиня едва заметно улыбнулась ей, будто успокаивая.

– Он красив и полон сил. Душа светлая, добрая, – говорила Марена с хищной улыбкой. – Владеть такой мне всегда за счастье.

Когда ничего не произошло, Перун спросил с насмешкой:

– Ну? Где же твой мо́лодец?

Марена застыла, глядя прямо перед собой невидящим взглядом – мысленно она вернулась в свое царство. Лебедь наблюдала, как замешательство на ее лице сменилось удивлением, а затем злостью.

– Он… получил отцовское благословение. Отправился по пути, с которого ему уже не свернуть.

– Не свернуть? То путь перерождения души, не иначе, – уточнил Перун, и палаты в очередной раз огласил его хохот. – Единственный, над которым ты не имеешь власти! Похоже, правду говорят люди, сестра, – насильно мил не будешь. Что же ты и его сразу памяти не лишила? Думала, как увидит твою красоту, сам забудет суженую?

Перуну было известно, что его сестра старела, лишь оказываясь в мире живых весной и летом.

– Я дала девчонке оберег, который привел бы его в мой терем, – сказала Марена, но прозвучало это не так твердо, как задумывалось. – Там он бы сразу забыл про нее. И принадлежал бы только мне душой и телом.

Дух оглянулся на Фаину и зарычал:

– Ты вмешалась в мой ритуал. Что ты за создание такое?

Лебедь опустила голову, подавив улыбку.

– Что ж! – Перун хлопнул в ладоши. – Путь тот неблизкий. Вот что я решил. Девчонка обещала провести вечность, служа в царстве мертвых, – так тому и быть. Память ей возвращать не будем. Но! Говоришь, живущая в людях сила достойна восхищения? – спросил он Макошь и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Я подумываю о празднике в ее честь – и нашу, разумеется. Таком, какого покойники всех царств, что создали мои отец и дед, еще не видали.

Дух, богиня и посланница небес смотрели на него во все глаза, не пропуская ни единого слова. Фаина не отрывала взгляда от подножия трона, безразличная к своей судьбе. Голос Перуна, наслаждавшегося каждым словом, наливался силой.

– Гостями на празднике станут те из смертных, кто оказался способен на столь же сильные чувства и сохранил их после смерти. – Он махнул в сторону Фаины. – Ты, сестра, разумеется, будешь его царицей. В цари к себе выбирай из мира живых того, кто хорош положением по крови. Здесь уж нет и не будет никого выше моих детей. Пусть составляют тебе компанию на одну ночь в год, когда луна красивее всего, а потом забывают обо всем, дабы о празднике знали только мертвые. Так будет честно, не то разведется самоубийц. Тебе понадобится помощь. Лебедь я тебе отдать не смогу, не взыщи. Хорошо она мне служит и все приказы исполняет исправно.

Втайне девочка, любившая парить в облаках, облегченно вздохнула, но тут же с жалостью посмотрела на мертвую, уже зная, что услышит дальше. Мудрая Макошь, хорошо изучившая характер своего бывшего супруга, рассказала ей все наперед.

Перун продолжал:

– Фаина будет твоей посланницей и соберет гостей по твоим землям – беспристрастно и честно, ибо для нее не осталось ни родных, ни близких. Что для одних будет честью, для нее наказанием. Пусть вечно смотрит на то, что навсегда потеряла, раз осмелилась чернить богов.

Тут он призадумался, и это время показалось Лебеди вечностью.

– Много люди стали вести войн. С каждым месяцем все больше. Нравится мне это, но как бы они не увлеклись, не разрушив мир до основания. Скажи-ка мне, – он обратился к Макоши не повернув головы, – что видишь ты в будущем его рода?

– Он будет крепок еще многие столетия, – уверенно ответила она.

– Тогда душа, которая была упущена сегодня, однажды переродится. Иного, как другим, ей не дано: Перунов сын в семью и вернется. Тогда и посмотрим, вспомнит ли он свою милую, коли окажется на празднике. – Он поднял брови, намекая, что считает это интересной загадкой. – Ты уж боле не калечь девчонку, сестра. Да научи, как принарядиться, не то испортит все веселье. И полно грустить о том мальчишке – найдешь себе таких еще дюжину. Что же, складно я придумал?

– Я в восхищении, – сказала Марена, бросив презрительный взгляд на Фаину.

– Прекрасный будет праздник, – добавила Макошь.

– Чудесная задумка, мой владыка. Люди не забудут вашу мудрость, – осмелилась вставить Лебедь.

– Значит, так тому и быть. – Перун довольно усмехнулся в бороду. Не то чтобы ему требовалось их одобрение, но услышать похвалу было приятно. – Идите. Дружина князя просит моего благословения.

Лебедь начала подниматься на ноги, успев осторожно шепнуть Фаине:

– Не теряй надежду, – прежде чем послышался голос Марены.

– Назначим праздник на весну, с началом сева, когда луна молода. После зимы всегда в моих землях становится людно.

Она снова щелкнула пальцами и исчезла вместе с Фаиной.

Лебедь, поежившаяся от ее ледяного прощального взгляда, сопровождала Макошь на пути на землю.

– Как хорошо ты все придумала, госпожа! – сказала она, едва они оказались вне ока Перуна.

– Я покровительствую женщинам, дитя мое, и радуюсь за тех, кто смог обрести личное счастье, как я, и пронести его через всю жизнь. Я давно размышляла о подобном празднике, но знала, что без поддержки нашего владыки ничего не получится, – призналась Макошь. – До сих пор я верила, что Матвей и Фаина окажутся там в качестве гостей.

– Но ты увидела их встречу теперь, когда все устроено? – с любопытством спросила Лебедь.

Богиня грустно улыбнулась ей:

– Пока Матвей на пути к перерождению, я не смогу ничего сказать. Душа – одно из самых удивительных творений в этом мире, сокровищница памяти и чувств, над которой ни я, ни Марена не имеем абсолютной власти, как бы нам того ни хотелось. Она будет жить, даже когда этот мир склонится к закату.

Лебедь вспомнила, как шевельнулись губы Фаины при звуке некогда знакомого имени.

– Я верю, что полностью забыть друг друга их души никогда не смогут, госпожа. Я бывала в разных землях за последние столетия и видела разных людей. Мало кого из них связывали столь же сильные чувства.

– Тогда, – ответила богиня, – все решится в весеннее полнолуние.

Настоящее время

Глава 1

Матвей Рокотов не мог поверить своей удаче.

Труд швейцарского хирурга девятнадцатого века Теодора Кохера о хирургических инфекционных болезнях, который в интернет-магазинах мог бы стоить ему совсем недешево, был втиснут на полку между «Морфологией волшебной сказки» и потрепанным изданием «Введения в психоанализ». Пролистав книгу, он с радостью отметил, что, несмотря на царапины на обложке и отсутствие титульного листа, текст внутри неплохо сохранился. Перспектива разбираться в дореволюционной орфографии перевода после изучения латыни Матвея совершенно не пугала.

– Кем бы вы ни были, Г. Н. Морозова, – пробормотал он, посмотрев на цену и заметив имя в посвящении на форзаце, – большое спасибо за щедрость.

Он осмотрел полки в поисках имени Якова Чистовича – вдруг нашлась бы «История первых медицинских школ в России», – но ничего не нашел. Другие книги его не интересовали.

По привычке наклонив голову, чтобы не удариться о низкий потолок, Матвей вышел из крохотной, заставленной книжными стеллажами и коробками комнаты. Ему пришлось повернуться боком, чтобы не задеть висевшие на стене коридора деревянные значки с портретами известных писателей. Когда его бывшая пациентка рассказала о магазине, где можно было найти старые и новые подержанные книги на любую тему, он представлял себе место побольше. Матвей не мог отрицать, что маленькие заведения обладали особой прелестью, но, посетив этот магазин несколько раз, он понял, что был слишком высокого роста, чтобы оценить их по достоинству.

Заплатив за книгу на кассе, он закрыл за собой тяжелую железную дверь в магазин и поднялся по лестнице во внутренний дворик старого дома на Покровке. Дождь кончился, и Матвей мог не спешить на трамвай, чтобы доехать до Чистых прудов. Идти по бульвару тоже не хотелось – на ум сразу пришли жалобы некоторых пациентов на скользкую и вечно качающуюся под ногами плитку, – поэтому Покровка выглядела более привлекательно. Он решил пойти до Ильинки, а там уже рукой было подать до переулка за Никольской улицей. Книгу в магазине он нашел раньше, чем предполагал, так что до встречи с бывшими однокурсниками мог позволить себе прогулку.

Несмотря на наличие стабильного доступа в интернет, Матвей не бросал свое увлечение старинной медицинской литературой. Ни у кого в отделении не было столь же богатой домашней библиотеки атласов, энциклопедий и старых справочников, которую он начал собирать, еще будучи школьником, и не собирался останавливаться. Подробная история разных разделов медицины, как с болезнями и травмами справлялись прошлые поколения, не имея ни нужного оборудования, ни быстрого доступа к знаниям других специалистов, – вот, что всегда представляло для него особый интерес. А читать с бумаги для разнообразия было приятно.

Он подозревал, что его увлечение началось с криминальных сериалов и исторических боевиков, которые в его детских воспоминаниях постоянно смотрел отец. Для Матвея всегда имели значение не личности преступников и героев, а то, какие травмы они получали и почему и как их можно было бы вылечить, чтобы в конце никто не умер. На четырнадцатый день рождения родители в шутку подарили ему словарь медицинских терминов, но Матвей взялся за его изучение со всей серьезностью и просил о подобных подарках на все будущие праздники. Он убедил родителей перевести его из школы в медицинский колледж и полностью посвятил себя химии, биологии и истории медицины. Его усидчивость была вознаграждена блестящими результатами на экзаменах и вступительных испытаниях. Личной жизнью ради учебы Матвей пожертвовал без сожалений: ни одна девушка не произвела на него достаточно сильного впечатления, чтобы ради развития отношений можно было отложить учебник.

Какое-то время после достижения совершеннолетия родители пытались намекать ему на брак и внуков, однако со временем сдались и признали, что он имеет право жить так, как ему хочется. Матвей отдал бы многое, чтобы еще раз услышать их голоса, даже если бы это было очередное сравнение с бывшим одноклассником. Подобное желание испытывают все, кому приходилось терять близких, и особенно сильным, переходящим в глубокое, отчаянное раскаяние оно становится, если последним разговором была ссора. Матвей пережил это сам и не пожелал бы даже злейшему врагу. Поэтому продолжал свое обучение после окончания аспирантуры, к тридцати двум годам защитив диссертацию по органосохраняющим операциям и имея место в штате Института скорой помощи имени Дьяконова [9].

Он зашел в шумный, но уютный гастропаб за двадцать минут до назначенной встречи, когда на его телефон пришли сразу два уведомления. Матвей открыл чат, куда его добавили неделю назад, и, пробежав глазами новые сообщения, тяжело вздохнул.

– Вовремя.

Два его бывших однокурсника, ненадолго приехавших в Москву, узнали от коллег о его недавней успешной операции на сердце молодой женщины: вместе с кардиологом Матвей решился вырезать его из груди полностью для эффективного удаления редкой опухоли из левых отделов, и его риск оправдался. Они предложили встретиться и обменяться опытом в неформальной обстановке, и Матвей согласился. Он все равно собирался посвятить этот вечер лекции о нестандартных ситуациях в хирургической практике. И вот теперь один однокурсник оставался в отеле, потому что ему позвонили из дома по срочному делу, а второй слег с отравлением и температурой и только сейчас добрался до телефона. Заверив их, что они смогут поговорить и по видеосвязи, Матвей убрал телефон в карман и подошел к стойке, за которой висело меню навынос. Сидеть в гастропабе один он не собирался, а равиоли на ужин казались неплохим вариантом.

– Матвей Иванович! – внезапно и весело окликнули его сзади. Мужской голос был смутно знакомым. Убирая кошелек в сумку, Матвей обернулся и увидел, как из-за портьеры, очевидно скрывающей вход в банкетный зал, вышел худой, узкоплечий парень почти на десять лет его младше. Всего несколько недель назад он спас его после несчастного случая в ночном клубе, и теперь от глубокой рваной раны на боку остался лишь тонкий шрам.

– Добрый день, Лев, – вежливо ответил Матвей. Ко всем своим пациентам он обращался по имени и отчеству, но этот сам настоял на менее формальном общении.

– А вы все такой же серьезный, как я запомнил. – Лев крепко сжал его руку, глядя снизу вверх. На Матвея пахнуло ромом и чем-то фруктовым. – Вам тут нравится? Я-то в подобные места не хожу, понятное дело…

Матвею показалось, он услышал от стоявшей у витрины девушки презрительное фырканье.

– …но девушка моего друга стала тут поваром, вот и попросила приехать и подсветить в рилсах, – в подтверждение своих слов он взмахнул телефоном.

– Ясно, – коротко ответил Матвей, надеясь, что правильно его понял. О рилсах он узнал от одной из медсестер: так она называла короткие милые видео с котятами и другими милыми животными, которые показывала врачам между операциями. Они помогали расслабиться и поднимали настроение перед очередным вызовом.

Когда истекающего кровью парня привезли на «Скорой» посреди ночи, он не знал, что имеет дело с сыном одного из самых богатых людей Москвы. Еще на этапе восстановления Льва после операции он поразился, скольких посторонних людей в интернете волновало состояние его здоровья – и как популярны могли быть селфи с капельницами из больничных палат. Он отказался позировать для фото и видео и относился к парню так же, как к любому другому пациенту. И все же к моменту выписки Лев почему-то решил, что они стали друзьями.

– А я ведь как раз рассказывал всем о моей операции! – сообщил он, указав на портьеры. К ним как раз подошли несколько человек в куртках. Матвей не знал ни одного из них, но предполагал, что онлайн они могли быть не менее популярны, чем сам Лев. – Только долго получается. Я так много умных слов на итальянском не знаю!

– Придурок, врачи говорят на латыни, – поправил его друг. – Надо было тебе заодно и мозг полечить.

– Так это и есть твой врач? – спросила девушка, смерив Матвея заинтересованным взглядом. Длина ее заостренных ногтей заставила удивиться, как она могла застегивать молнию на куртке – и делать что-либо вообще. – Я по твоим рассказам решила, он старше.

– Видите, Матвей Иванович, а я о чем? – беззлобно рассмеялся Лев. – Все просто мечтают с вами познакомиться. У ребят столько вопросов! Пошли, выпивка за мой счет.

– Я не пью.

– Да ладно, правда? Ясно… У нас и сок есть, – не сдавался он. – Что бы вы ни заказали навынос, оно будет готовиться еще до фига долго.

Матвей обернулся к девушке за прилавком.

– К сожалению, все столики заняты. У нас очень много заказов, – чересчур вежливо сказала она, одарив его и стоявших рядом молодых людей укоризненным взглядом. – Минут двадцать ждать точно.

Матвей хотел напомнить, что совсем недавно ему сказали ждать меньше, но Лев уже тянул его за собой, убеждая, что все в порядке и что он и его друзья будут очень признательны за советы по технике безопасности от настоящего врача, ведь уже послезавтра они улетают в горы кататься на лыжах.

– Окажете услугу своим зарубежным коллегам, – шутил он.

– Скорее наоборот, – со смехом возразила девушка с длинными ногтями.

То, что Матвей считал банкетным залом, оказалось уменьшенной копией открытого – но заняла его вся компания друзей Льва. Матвей неловко растянул губы в улыбке, не ожидав, что его представят как «бомбического хирурга, который отлично зашивает кишки», но столь почетное достижение не произвело особого впечатления. Поприветствовали его только пара оказавшихся рядом человек, а сидевшие на длинном диване девушки лишь на мгновение оторвали глаза от телефонов. Отсутствие популярности в онлайн-пространстве было написано у Матвея на лице.

Ему не потребовалось много времени, чтобы пожалеть о принятом приглашении. Вопросы вроде «как быстро пройдет боль после вывиха?» или «что случится, если упадешь на лыжную палку?» звучали бы более естественно, если бы не сопровождались смехом и странными ухмылками. Казалось, чем более серьезные последствия травм описывал Матвей, тем веселее становилось вокруг. Этому явно способствовал алкоголь, который молодые люди будто доставали прямо из-под земли. Лев пытался соблазнить его дорогим коньяком, для которого ягоды собирали не иначе как по лунному календарю, и на третьей попытке Матвей не сдержался.

– Врачи не верят в астрологию и пьют коньяк, в приготовлении которого луна не участвует.

Стол на четверых, за которым он сидел, взорвался смехом. Матвей провел рукой по сумке, где находился ожидавший его Кохер, и уже собрался подняться с места, когда его взгляд упал на один из круглых столиков у стены. За ним сидела лишь одна девушка, которую Матвей не видел здесь до этого самого момента. Впрочем, в маленьком зале было достаточно шумно и людно, чтобы не заметить кого-то из гостей – некоторые из них даже не знали друг друга.

Девушка была достаточно близко, чтобы услышать его колкость, и ее губы изогнулись в улыбке. Свет кованых ламп над их головами окружил ее фигуру, и Матвей невольно отметил, как изумрудный цвет вязаного платья делал ярче ее зеленые глаза.

Как бы часто его отец ни говорил, что полюбил мать Матвея с первого взгляда, он никогда в это не верил. Если дело касалось любви, одних взглядов определенно было мало. Однако они могли пробудить желание узнать, не появится ли столь сильное чувство спустя время после знакомства. Матвей не помнил, когда в последний раз испытывал подобное, и тем сильнее было его удивление, что сейчас он не мог оторвать глаз от девушки. На вид ей было чуть за двадцать. Черты ее лица были красивыми и правильными. Она не нанесла макияж и была бледна, но не выглядела нездоровой и смотрела на него в ответ без смущения или недовольства.

«Может, начнешь разговор, раз сидишь и пялишься как придурок?» – язвительно подсказал внутренний голос спустя несколько секунд, и Матвей поспешно отвел взгляд. Внезапно он обнаружил, что понятия не имеет, что бы мог сказать. Первое, что пришло ему на ум, было: «Пойдем отсюда», но звучало уж чересчур прямолинейно.

Лев продолжал бубнить что-то неразборчивое про дополнительную защиту в своем лыжном костюме. Матвей невольно вздрогнул, когда его вдруг окликнули по имени. Он ведь собирался уйти всего несколько секунд назад.

– Матвей Олегович, хватит уже пугать нас. Жить надо с удовольствием! – провозгласил один из друзей Льва (Жека? Женя?), потягивая ярко-зеленый коктейль. – Разве вы не согласны, что удовольствие продлевает жизнь?

– Но операцию все равно не заменит, да? – загоготал Лев.

– Не заменит, – сдержанно согласился Матвей, решив не поправлять его друга.

– За жизнь с удовольствием! – крикнул предполагаемый Жека, и вокруг подняли бокалы, поддержав идею нестройным хором голосов. – Веселимся, пока можем.

– Хороший тост, – раздался рядом спокойный, серьезный голос. Говорила зеленоглазая шатенка, чей бокал стоял нетронутым. – «Веселимся, пока можем». Смерть бывает непредсказуема, это в ней самое худшее. Иногда не знаешь, что случится в следующий час, не то что завтра или через неделю.

– Ну я-то знаю, что буду делать завтра, – сказал Лев, и его друзья усмехнулись. После операции он часто жаловался, как ему пришлось отложить долгожданную поездку в горы. – Хотя кто знает – может, выйду сейчас на улицу, а на меня упадет метеорит. Или врежется гребаный электросамокат. Смерть ведь такая сволочь. Жить вообще опасно, да, Матвей Иванович?

Собственное имя в ушах Матвея сейчас прозвучало насмешливо. Он молчал, не сводя глаз с желтой субстанции в коктейле напротив. В юности он бы не раздумывая согласился со Львом, но сейчас его почти мутило от перспективы провести за издевательскими обсуждениями видов смерти еще хотя бы несколько минут. Ему случалось по-черному шутить с коллегами перед или после долгих операций, но то были люди, прекрасно осознававшие ценность каждой спасенной жизни – и совсем неважно, что именно поставило ее под угрозу.

Когда он поднял взгляд, на него смотрели только Лев и незнакомка. Первый весело, вторая – задумчиво.

– Нет, если есть время и знания, чтобы все исправить.

– Очень мудро, – засмеялся Лев и отсалютовал ему бокалом. Матвей отвел взгляд. Для серьезных разговоров о ценности жизни здесь было совсем не место.

Девушка опустила глаза и невесело усмехнулась себе под нос. Затем неожиданно встала и направилась к выходу, шагая быстро и бесшумно. Она выскользнула за портьеры в тот самый момент, когда в зал вошла официантка, державшая в руках пластиковый пакет с контейнером.

– Кажется, это мой заказ, – заметил Матвей, едва скрывая облегчение, и поспешно вскочил на ноги. – Завтра мне на дежурство, поэтому я должен идти.

– Так вы же ничего не выпили! – возразил Лев. – Ладно, я вас провожу.

– Это лишнее.

Но парень его не слушал и уже встал на ноги, натягивая куртку. Матвей застегнул пальто и, не видя смысла с кем-то прощаться, вышел из зала. Девушки в зеленом и след простыл, и он почувствовал слабый укол разочарования. Он не знал, что бы сказал ей, но попросту не мог выбросить ее из головы. Что-то ему подсказывало, что ее ожидания от посещения этого места тоже не оправдались.

Когда они вышли на крыльцо, шел дождь. Оглядывая улицу, Матвей вытащил из сумки складной зонт. Среди прохожих не было никого, кто хотя бы отдаленно напомнил бы ему незнакомку. Нескольких глотков прохладного воздуха после шумного гастропаба было достаточно, чтобы его мысли немного прояснились. Он действительно рассчитывал, что сможет найти ее, чтобы продолжить разговор о непредсказуемости смерти? Черт возьми. Должно быть, алкогольные пары вскружили ему голову.

– Спасибо, что согласились поговорить. Было круто, хоть и недолго, – сказал Лев, доставая из кармана нечто похожее на пеструю прямоугольную зажигалку и поднося ко рту. – Я-то рассчитывал отблагодарить вас.

Матвей покачал головой:

– Я работаю не ради благодарности.

Парень многозначительно хмыкнул, не отрывая губ от мундштука. Матвей уже открыл рот, чтобы попрощаться, но неожиданно тот продолжил:

– Вы крутой специалист. И заслуживаете соответствующей жизни. Ваш институт лучший, это понятно, но по деньгам… – И Лев скривил губы, очевидно, уверенный, что хирург редко мог позволить себе еду в ресторане, даже таком простом, как этот. Живя один в небольшой квартире, Матвей не купался в деньгах, но и не бедствовал. Он допустил, что, если твои родители настолько богаты, что могут купить весь институт скорой помощи целиком и сделать из него огромный торговый центр, твое представление о деньгах может быть немного расплывчатым.

– Уверяю, у нас все отлично с…

– Я тут подумал, что можно сделать. Появилась идея. Взаимовыгодная, – сообщил Лев, слегка споткнувшись на длинном слове.

– Идея, – эхом отозвался Матвей. Ему совсем не нравилось, куда вел этот разговор.

Сделать, по мнению Льва, можно было очень простую вещь. Если вдруг у Матвея под рукой окажутся ненужные пациентам наркотические анальгетики, которые нельзя было достать в простой аптеке, ему будут рады предложить за них очень щедрое вознаграждение («Оплата при встрече, сам понимаешь…»). В случае, если его поймают на воровстве, он сможет спокойно уволиться по собственному желанию и устроиться в другое место, не опасаясь тюремного заключения и сохранив репутацию. Все, как несколько раз упомянул Лев, будет схвачено. Его друзья умеют быть благодарными.

Матвей был не из пугливых, но почувствовал, как все тело охватывает липкий, противный холод, к которому моросящий за крыльцом дождь не имел ни малейшего отношения. Он перебрал в памяти их редкие разговоры в палате, вопросы, которые Лев задавал ему во время осмотров, и никак не мог понять, когда и почему дал повод думать, что может согласиться на такое. Он всегда вел себя профессионально и не затрагивал личные темы. Разумеется, Лев не мог знать, что институт был для него вторым домом. Но то, что он предложил подобное просто так, среди бела дня, словно мог ничего не бояться… еще и напоминая, что все будет схвачено, будто только это мешало Матвею ответить согласием… это привело его в настоящее бешенство.

Не опасайся он за свою должность и судьбу института, прямо сейчас хорошенько бы врезал стоявшему перед ним тощему мерзавцу, а потом и еще раз. Спортзалом, в отличие от него, Матвей не пренебрегал, а историй про богатых наследников, выходивших сухими из воды после аварий и убийств, сейчас было предостаточно. Его коллегам приходилось пару раз бороться за жизни их жертв. Пока он пытался подобрать слова для отказа без неприятных последствий, Лев похлопал его по плечу.

– Просто имейте это в виду. – Он многозначительно поднял брови и повернулся к двери. Матвей едва сдержал дрожь омерзения. – Желающих я найду. Я буду на связи. Еще увидимся.

Он почти не помнил, как добрался до дома, думая, как бы сделать так, чтобы все забыли об этом разговоре. Рассказать о нем кому-то, даже коллегам, казалось немыслимым. Близких друзей у него не было. В голове возникали самые ужасные предположения. Что, если он все же лишится работы, сядет в тюрьму? Потому что откажется, и Лев решит отомстить ему, заявив, что у него вымогали деньги? Или придумает другой способ очернить его? Парню явно не было дела до чужих жизней.

Матвей считался лучшим выпускником на курсе, дни и ночи корпел над научными статьями и атласами, заработал звание одного из самых перспективных хирургов в отделении – и сейчас чувствовал себя преданным всем миром. О девушке с зелеными глазами даже не хотелось и вспоминать – нос сразу наполнял запах алкоголя, который пили остальные гости Льва. Матвея предало даже собственное тело: по приходе домой вид равиоли вызывал лишь тошноту, и он едва смог заставить себя съесть пару ложек кукурузных хлопьев с молоком. Он чувствовал себя обессиленным, как после дежурства, хотя на часах не было и девяти. В маленькой квартире было тихо и темно, и, пройдя в спальню и накрывшись одеялом с головой, Матвей почувствовал себя как никогда одиноким.

* * *

Разбудил его телефонный звонок, громкий и настойчивый, не суливший ничего хорошего. Часы показывали пять утра. С кислым привкусом во рту Матвей неохотно открыл глаза и взял телефон с тумбочки. Он и не помнил, как положил его туда.

– Привет, Матвей Иванович! Уже не спишь? – Голос Глеба, реаниматолога того же Института скорой помощи имени Дьяконова, звучал бодро. И слишком громко.

– Нет, – солгал Матвей, щурясь на свет. Будильник должен был зазвенеть через двадцать минут.

– Уже видел новости? Наш царь зверей так и не покатался на лыжах, про которые столько говорил.

Пять минут спустя сна у Матвея не осталось ни в одном глазу. Он сидел на диване в гостиной, обхватив руками голову и борясь с тошнотой, хотя в животе было пусто. По телевизору шли городские новости, а в обугленных руинах из видеорепортажа с трудом можно было узнать место, где он вчера встретился со Львом.

– Потусили с огоньком, называется… – заметил голос на громкой связи. – Ты видел, что они вели прямой эфир в соцсети до последней минуты? Вокруг дым, а они радуются, еще и дверь заперли, чтобы им не мешали… Психи. А владелец ресторана что – арендует место в центре и не может починить пожарную сигнализацию?

Матвей кивнул, хотя собеседник не мог этого увидеть. Он откинулся на спинку дивана, через силу глядя на фотографии жертв на экране. Кроме Льва, сильно накачанного алкоголем, погибло еще несколько гостей с его вечеринки. Матвей привык к смерти, которая была его спутником на протяжении почти десяти лет работы в госпитале, и погибшие не вызывали у него симпатии. Более того, это означало, что тема с болеутоляющими закрыта навсегда. И все же у него тряслись руки и путались мысли, а тяжесть в груди не давала вздохнуть. Он сделал глоток из стакана с водой, надеясь прийти в себя.

Смог бы он выбраться оттуда? Наверное, смог бы, решил Матвей и прижал пальцы к пылающим болью вискам. Зеленоглазую девушку, которую он видел у Льва вчера, среди погибших не показали, и эта мысль принесла ему крохотное облегчение. Он не знал ее имени, была ли она близко знакома со Львом, но, в отличие от остальных гостей, она хотя бы не несла полную дурь.

– Знаешь, что я думаю? – сказал Глеб, прервав ход его мыслей. – Там мог оказаться ты или я, или любой другой пациент или врач. Но мы еще здесь. А значит, у Вселенной на нас особые планы.

– Это тебе рассказала та астролог после операции? – поинтересовался Матвей. – Она тоже советовала почистить карму, чтобы избавиться от камней в почках, как тот мужчина на прошлой неделе?

– Вот ты зануда, Рокотов, – беззлобно огрызнулся реаниматолог. – Она, между прочим, испекла для нас печенье. Увидимся на работе.

Когда наконец телефон умолк, Матвей повернул его экраном вниз и откинул голову на спинку дивана, дыша медленно и глубоко. Ему приходилось сталкиваться с чудесными спасениями – не раз видел их на операциях. Пули и ножи, не задевшие сердце и мозг. Опухоли, оказавшиеся доброкачественными. Внезапный выход из комы. Как назвать его спасение от сделки со Львом? Поворотом судьбы? Случайностью?

Его отец часто любил повторять, что случайности не случайны. Он случайно ехал по улице в тот самый момент, когда его мать, промокшая под дождем до нитки, ловила такси. Они случайно встретились взглядами и влюбились.

Грудь Матвея больно кольнуло, но он знал, что дело в его мыслях, а не в работе сердца. Скорбь была одним из его главных мотиваторов в последние годы, напоминая читать, смотреть, учиться и делать все, чтобы линия пульса на мониторе была такой, как надо.

Остаток дня на работе он гадал, ради чего случайность накануне сохранила ему жизнь.

* * *

Города и эпохи не имели никакого значения. Люди, какими бы разными ни были их жизни, встречали один и тот же конец.

Она с безразличием отметила, что в этом городе стало много света, металла и стекла и меньше цветов и деревьев. Его жители были более нетерпеливыми и смелыми, чем в прошлом, но все так же любили деньги и удовольствие.

И боялись ее.

Она проскользнула по улицам никем не замеченная, посмотрев на людей в массе, а затем отправилась на поиски. Кровь перуновых детей оставляла особый след, который не видел никто другой. Обычно она не показывалась другим людям, но не смогла устоять, когда на пути ей попался наследник криминальной фамилии, спрятавшийся за большими деньгами. По случайности, именно сегодня ему было предназначено умереть. Тот, кто был ей нужен, по-прежнему жил. Она не чувствовала ни злорадства, ни облегчения, как не чувствовала ничего там, где раньше билось сердце и жила надежда.

То, что будет дальше, известно наперед. Наступит ночь, истинную красоту которой невозможно оценить. Страх ненадолго уступит алчности. Торжеству любви воздадут хвалу, а затем оно сотрется из человеческой памяти.

Она же вернется назад, в безличие и бестелесность, пока не придет время снова отправляться на поиски. Год за годом – и так вечность.

* * *

– Мы скоро проснемся, – предупредил анестезиолог.

– А я уже заканчиваю, – откликнулся Матвей, не поднимая головы от раны на животе пациента.

Пятидесятилетнего мужчину привезли в госпиталь после автомобильной аварии, когда Матвей едва успел переодеться в форму, и он сразу же направился в операционную. Пока коллеги занимались открытым переломом ноги и ранами на лице, ему пришлось иметь дело со сломанными ребрами и разрывом печени. Писк операционного монитора отсчитывал время, которое им дало недавно заведенное сердце.

В соседней операционной занимались его женой. Матвей слышал про тяжелую черепно-мозговую травму и знал, что шансы невелики. Он сочувствовал лежавшему на столе мужчине, но не позволял себе отвлекаться. Умение контролировать свои эмоции было не менее важно, чем владение инструментами.

– Все, – объявил он, выпрямляя затекшую спину и откладывая иглодержатель на столик.

– Отличная работа, коллеги. Мы поехали отдыхать, – сказала медсестра, готовясь перевозить пациента в палату.

Выйдя следом за остальными из операционной, Матвей избавился от маски, перчаток, одноразового халата и колпака и устало взъерошил волосы. Бывали моменты, когда он был недостаточно быстр, и тогда время не оставляло пациенту шанса, но эта операция закончилась в его пользу. Матвей вел в счете с момента окончания ординатуры и не собирался сдаваться.

Искра торжества внутри угасла, едва мысли вернулись к запланированным задачам. После короткой передышки ему предстояло навестить пациентов, которые недавно перенесли операции, и подготовить других к выписке. Перед обедом он будет ассистировать на плановой операции по удалению грыжи, а затем, если все сложится удачно, сможет прочитать Кохера, на которого у него не было сил раньше. Его список для чтения постоянно рос, а с ним и число пациентов, к работе с которыми его привлекали. После утренних консилиумов заведующий отделением, знавший Матвея еще первокурсником, иногда шутил, что скоро придется уступать ему свою должность. Матвей всерьез уверял, что отказался бы. Уже сейчас, если пациент не был при смерти, ему приходилось тратить кучу времени на заполнение документов, откладывая – по иронии – неотложную помощь, а при должности начальника их количество возросло бы до безумия. У него имелось много вариантов, как провести это время с большей пользой.

Позже, когда у него выдалась свободная минута, Матвей достал телефон и с облегчением увидел, что пропущенных вызовов не было. Он все еще боялся, что друзья Льва, которых он мог посвятить в свой план, попробуют связаться с ним и узнать, согласится ли он воровать для них. О присутствии Матвея на той роковой вечеринке никто из его коллег так и не узнал. Но если ему все же позвонят… если попробуют связаться другим образом… он ненавидел собственный разум, который все не мог успокоиться. На пути в реанимационное отделение вдруг закружилась голова, и Матвей сжал кулаки, заставляя себя сосредоточиться. Здесь не могло быть никаких «если», зато у него еще оставались пациенты.

Пострадавший в аварии мужчина и его жена лежали на соседних койках в реанимации, оба стабильны, но пока не приходили в сознание. Проверив показания аппаратов, он вышел за дверь и остановился, разглядывая неподвижные фигуры сквозь стекло. Через несколько часов сюда приедет их сын; он был в другом городе в командировке, но сообщил по телефону медсестре, что направляется на вокзал. Благодаря Матвею и его коллегам его семья сегодня осталась целой. Все трое получили шанс – не на новую жизнь, а на то, чтобы исправить ошибки в старой.

Матвей не мог не подумать, что его семье повезло меньше. У отца случился инсульт прямо на рабочем месте, а через два дня у матери остановилось сердце. В тот момент список уже никогда не ставших бы реальностью «если» грозил свести его с ума, особенно потому, что большинство из них упиралось в его беспомощность и рассеянность – и как доктора, и как сына. Ему стоило больших усилий остановиться и взять себя в руки, и если бы не поддержка коллег, то, пожалуй, он бы не смог вернуться к хирургии.

Качнув головой, Матвей быстро перевел взгляд на соседа супругов по палате. Он получил удар ножом в живот в пьяной драке, и его близких до сих пор не смогли найти.

– Несчастный одиночка, – пробормотал Матвей себе под нос.

– Ненадолго, – ответил ему тихий голос.

Матвей обернулся, и по его спине пробежали мурашки. На металлической скамейке у стены сидела уже знакомая ему зеленоглазая шатенка. И снова он был готов поклясться, что минуту назад ее здесь не было. Сегодня платье на ней было черное, подчеркивающее бледность лишенного макияжа лица, а глаза смотрели ему в лицо так внимательно, словно пытались прочитать мысли. Матвея кольнуло странное чувство – словно он должен был вспомнить нечто очень важное, но, как ни старался, не получалось.

Он сглотнул, решив пока не упоминать о трагедии.

– Вы, – он махнул рукой в сторону палаты, – к нему?

Девушка помедлила, прежде чем ответить:

– Еще рано. Я пришла к вам, Матвей Иванович.

Стандартные слова о правилах посещения для родственников замерли на языке. Прежде чем Матвей осознал это, он уже сидел рядом. Вдалеке слышались голоса медсестер, но эта девушка была единственным, что сейчас имело значение.

– Почему вы сказали, что еще рано?

Уголки ее губ приподнялись в улыбке, и Матвей едва сдержал дрожь. Это было похоже на предчувствие. Странные, чуть ли не сверхъестественные ощущения, терзавшие его весь день, неожиданно вспыхнули, а затем начали отступать.

– Время для меня такой же секрет, как и для вас, – доверительно сообщила ему девушка. – Оно непредсказуемо. Впрочем, к вам оно, как правило, благоволит.

– Спасибо, – осторожно ответил он.

– В девяти случаях из десяти в вашем распоряжении целые секунды, – продолжала она, словно рассуждая сама с собой. – Их достаточно, чтобы спасти чью-то жизнь. Еще у вас есть минуты, чтобы спастись самому, например, избежать пожара в ресторане и неприятного разговора о болеутоляющих. Часы, чтобы…

Его руки сжали края скамейки до боли. Заметив это, девушка умолкла. Она не отводила от него глаз, и Матвею показалось, что он не просто сделал шаг; он провалился куда-то в бездну, разверзшуюся прямо посреди коридора реанимационного отделения.

– Вы… – прошептал он, не зная, что сказать дальше, и невольно отстранился.

– У меня есть к вам дело.

– Какое дело? Вас послали его друзья? – спросил Матвей, ненавидя себя за растущую внутри панику.

Она приподняла бровь:

– Вопреки распространенному мнению, меня никто ни к кому не посылает. Люди всегда все делают сами. Друзья человека, о котором вы говорите, прямо сейчас заливают горе в самолете на пути в Швейцарию и снимают об этом видео. Они не станут докучать вам.

– Тогда о чем речь?

Он еще раз пристально посмотрел на девушку, пытаясь угадать, не понадобятся ли ей наркотики. В ее чертах скрывались твердый характер и сила. Обычно его это восхищало, но сейчас к восхищению примешивалась дикая, непонятная тревога – почти на уровне инстинкта. Казалось, что девушка могла быть способна на все, и он усилием воли остался сидеть на своем месте.

– Я хотела попросить вас сопровождать меня на одном крупном мероприятии. Сегодня вечером, – таинственно сказала она. – За вознаграждение, конечно.

Даже когда Матвей впервые в жизни столкнулся с коварным, незаметным на первый взгляд раком носоглотки, он не чувствовал себя настолько растерянным. Мысли в его голове сменяли одна другую, пока наконец не выстроились во вполне логичную, но пугающую последовательность.

– Вы ушли из ресторана до меня и исчезли так быстро. Откуда вам известно про «неприятный разговор»? – в приступе паники его голос дрогнул. – Вы с ним заодно? Кто-то другой хочет втянуть меня в эту темную историю?

– Для такого талантливого врача у вас мрачный взгляд на мир.

Матвей вскочил на ноги:

– Может, потому что вы ведете себя странно и говорите какими-то намеками.

– А мне показалось, вчера вам мои слова нравились, – парировала она, явно намекая на их обмен взглядами.

От неожиданности и смущения у Матвея перехватило дыхание, и он разозлился на себя за подобную реакцию. Мать учила его всегда относиться к женщинам с уважением, но сейчас он не смог сдержаться и грубо бросил:

– Разговор окончен, не болейте.

– Ваш отец считал, что случайности не случайны, – спокойно сказала ему в спину девушка. – Он случайно ехал по улице в тот дождливый день, когда ваша мать ловила такси. Они случайно встретились взглядами и влюбились. А теперь вы гадаете, ради чего случайность сохранила вам жизнь.

Матвей медленно повернул голову, чувствуя, как тело будто налилось свинцом. Она назвала точное число людей, которых он спас и потерял за все время работы, словно читала по бумаге, но смотрела ему прямо в глаза. Затем уверенно добавила несколько имен его давних пациентов, с указанием времени и причин смерти – без злорадства, насмешки или гнева. Матвей молча смотрел на нее и не чувствовал ничего. Казалось, даже сердце в его груди перестало биться.

– Вы посвятили всего себя спасению других. Но, сколько бы жизней вы ни отвоевали, – торжественно произнесла девушка, – вы всегда думаете только о тех двух, которых потеряли. Родителям не хватало времени на вас и друг на друга, а вы опоздали, когда случилось несчастье, и каждый день думаете, что ничего уже не исправить. Что ж, прошу. Оставайтесь здесь, смотрите на счастливые семьи и несчастных одиночек. Молитесь, чтобы время всегда покорялось вам, а кошмары никогда не снились..

Просто удивительно, смутно подумал Матвей, что в коридоре все еще было пусто.

– Я не понимаю, – тихо сказал он. – Об операциях вы могли где-то прочитать… пообщаться с коллегами… угадать количество людей… Вы что, журналистка? Сотрудник министерства? Но как тогда вы могли узнать мои мысли?!

Когда она не ответила, он добавил, сильно повысив голос:

– Кто вы такая? Откуда?

– Сядьте, – просто сказала девушка, ничуть не потревоженная его криками. Матвей повиновался и спросил еще раз, уже намного тише:

– Кто вы?

– Вы это знаете, – ответила она с улыбкой, в которой Матвей неожиданно увидел восхищение. Взгляд ее глаз стал более пронзительным. – Люди дали мне тысячи имен, и они вам уже известны. Вам бросают вызов каждый день, и вы выходите победителем куда чаще, чем проигрываете. У смерти мало достойных соперников, и я верю, что годы спустя ваши таланты и знания прославят вас на весь мир.

Она склонила голову в знак уважения. В тот момент, когда ее глаза опустились, Матвей наконец сумел сделать вдох. Он разрывался между ужасом, потрясением – и странным облегчением при мысли, что теперь все стало абсолютно ясно. Его инстинкты кричали, что нужно бежать из этого коридора не оглядываясь; так животные, предчувствуя грозу, срываются со своих мест в поисках укрытия. Но Матвей был бы отвратительным врачом, если бы не понял: его гроза уже настигла. Мир, каким он его знал, рассыпался прямо у него на глазах, повинуясь мягкому, вкрадчивому голосу той, что сидела рядом…

– Вам не следует опасаться за себя. Никто, кроме меня, не знает о предложении вашего бывшего пациента, а мне совершенно незачем предавать его огласке. Вчера вы были сильно расстроены, поэтому я отложила наш разговор на сегодня.

Пережив клиническую смерть, некоторые люди утверждали, что видели ангелов или говорили с Богом, и он не спорил, не претендуя на то, что знает все. Сейчас же, однако, он был полностью уверен и в следующую секунду прошептал всего одно слово. Его мир сложился снова, целый, но абсолютно другой.

– Смерть.

Тысячи имен, которые он знал наизусть. Вызовы, которые принимал не раздумывая. Конец боли, надежд, обещаний. Его вечная соперница в гонке времени.

Смерть сложила руки на коленях. Ее зеленые глаза торжествующе блеснули.

– Матвей Иванович Рокотов. Надеюсь, теперь вы готовы меня выслушать.

Глава 2

Матвей определенно был сильным человеком: к тому моменту как он возобновил обход пациентов, он уже вспомнил, как дышать и даже говорить, а после, когда интерны попросили его рассказать о недавно поступившем пациенте с гемофилией, рассказал им об операции не моргнув глазом. К сожалению, она закончилась, едва начавшись, так как потеря крови оказалась несовместимой с жизнью. Гемофилия все еще оставалась одним из самых опасных, пусть и редких заболеваний в его практике.

Во время рассказа перед его глазами появилась маленькая улыбка воплощения Смерти, не торжествующая, но понимающая, и он нахмурился в ответ. Что-то подсказывало ему, что девушка, которая была человеком лишь внешне, здесь больше никогда не появится. В последний раз он увидит ее лицо уже совсем скоро.

– Каждый год я даю бал, – объяснила ему Смерть; в коридоре по-прежнему было пусто. – Он называется Балом под черной луной, или Балом любви. Как вы понимаете, Матвей Иванович, я не замужем – но Балу нужен хозяин.

Он покорно слушал ее, не пытаясь сбежать и не чувствуя ни тени страха; казалось, как только он узнал ее и назвал по имени, его разум уже примирился с новой реальностью.

– Есть традиция, – продолжила Смерть, – зародившаяся еще в древности. Хозяином Бала всегда становится мужчина, который принадлежит к роду Перуна по крови.

– Перун? Это который древний бог грома? – Матвей смутно припомнил, что слышал это имя по телевизору.

– Не только. Он был верховным богом славянских земель долгое время, пока не воцарилась новая религия. Судьба придуманного им бала оказалась под угрозой, но было решено, что, поскольку смерть и любовь будут в мире всегда, вне зависимости от того, кому поклоняются люди, его не следует отменять.

Матвей хотел спросить, кем было принято такое решение, но подумал, что не стоит. Вместо этого он поинтересовался не менее важным фактом:

– Если он реально существовал, откуда во мне взялась его кровь?

– В ранний период своего царствования он время от времени спускался на землю к смертным женщинам, – без обиняков ответила она. – И положил начало многим родам, включая ваш. Даже спустя почти тысячу лет в вашей крови остался его след. Что вы так удивились? Вам ли не знать, что вопросы крови самые сложные в мире.

Он это знал. Но если бы боги и существовали на самом деле, то в его представлении занимались бы более важными вещами, чем искали способы завести потомство со смертными. Поэтому древние мифы он считал не более чем детскими сказками и не тратил время на размышления о них.

– Откуда мне знать, что вы не врете?

– Я бы не стала тратить свое и ваше время на вранье, – без грубости, но откровенно сказала Смерть. Отчего-то Матвей ей поверил. – Идолы на капищах стояли не просто так, Матвей Иванович. Раньше миром управляли другие силы.

– Его потомком был мой отец или мать?

Смерть на мгновение задумалась. Его родители были однофамильцами.

– Мать.

– И что еще, кроме приглашения на Бал, ждет меня как его потомка?

Смерть изогнула брови.

– Если вы намекаете на сверхъестественные способности вроде управления молниями, то должна огорчить: они не проявлялись ни у одного из его потомков. Все они, впрочем, были хороши в том деле, которое для себя избрали, и имели крепкое здоровье. У вас недостатка нет ни в том, ни в другом, – бесстрастно заметила она, смерив взглядом его широкие плечи.

– Допустим, я действительно его потомок…

– Это так.

– Но почему хозяин Бала должен быть живым?

Смерть охотно ответила:

– Хозяева Бала любви олицетворяют ее могущество. Любовь – единственная вещь в мире, над которой не властна смерть. Она соединяет ее и жизнь в одну бесконечность. Вы сами убедитесь в этом, когда увидите наших гостей. Они все из разных сословий и стран. Благодаря им Бал всегда проходит очень пышно, и я рассчитываю, что сегодня вы будете моим кавалером. Не беспокойтесь: на следующее утро вы не вспомните ни меня, ни ничего из того, что с вами происходило. Сейчас, чтобы быть уверенным, что все это не плод вашего воображения, возьмите это.

Она протянула ему маленькую еловую веточку, живую и пахнущую смолой.

– И что мне с ней делать?

– Носите ее сегодня с собой до окончания дежурства, затем…

– Это негигиенично, – не выдержав, перебил ее Матвей.

Смерть и глазом не моргнула в ответ на его грубость. Должно быть, он был не первым потомком Перуна, который не пришел в восторг от идеи сопровождать ее на мифический древний бал.

– Уверяю, она не причинит никому вреда. Вернете, когда мы снова встретимся. Я приду в одиннадцать часов.

– Вы знаете, где я живу?

Она кивнула. Матвею оставалось лишь смириться с этим фактом.

– Теперь о вашем вознаграждении. Если все пройдет хорошо, вы можете попросить об одной вещи…

Веточка осталась лежать у него на ладони и после того, как неожиданная посетительница попрощалась с ним и растаяла в воздухе, слившись с тенью. Матвей рассеянно убрал ее в карман штанов и встал, напоминая себе, что рассиживаться нечего и у него еще оставались дела.

Итак, размышлял он, отпустив интернов и вернувшись к обходу, он только что встретился с самой Смертью. Мир продолжал вращаться, люди шли на поправку или готовились к новым операциям, посетитель в конце коридора искал монеты для автомата с кофе. А Матвея только что позвали на бал, история которого уходит глубоко в древность, лишь потому, что он был далеким потомком мифического бога по материнской линии. Он бы решил, что все это розыгрыш, плод его воображения или усталости, если бы Смерть, девушка с глазами, излучавшими древнюю силу, не знала о нем того, чего не знал никто, даже давние коллеги; если бы вместо страха внутри у него не появилось странное чувство, до жути напоминавшее узнавание. Матвей нащупал мягкие иглы сквозь ткань и невесело усмехнулся.

Конечно, у Смерти под рукой была именно еловая веточка.

– А я ведь говорила тебе не гонять на этом чертовом мотоцикле.

Матвей поднял глаза и вздрогнул от неожиданности. Над койкой, где лежал спасенный после аварии на шоссе мужчина, стояла крохотная, одетая в бархатное платье старушка с седым пучком на макушке. На ее лице читались тревога и забота.

– Что же ты за дурачок-то такой, Васька. Сколько можно рисковать своей головой?

– Вы тут откуда? Почему на вас нет халата и бахил? – спросил Матвей. Когда старушка не отреагировала, он подошел ближе и протянул руку, чтобы коснуться ее плеча.

– Какого…

Раскрыв рот, он смотрел, как его пальцы двигаются в области ее ключицы, пройдя сквозь тело, как через чуть теплый плотный пар. Матвей выдернул руку и, потрясая головой, попробовал на этот раз прикоснуться к запястью. Результат был тот же, а старушка не обращала на него никакого внимания.

– Что за черт.

Услышав, как кто-то произнес эту фразу одновременно с ним, он обернулся и попятился, в шоке пройдя сквозь тело старушки и едва не врезавшись спиной в монитор у ширмы. Над девушкой, которая впала в кому после избиения мужем, стояли уже трое – поседевшие мужчина и женщина, а с ними подросток.

– Мне он сразу не понравился, но она сказала, что любит его. Мразь, – продолжил мужчина.

– Надеюсь, его накажут, – подал голос мальчик.

– В тюрьму он, к сожалению, теперь не сядет, но хотя бы уехал подальше и возвращаться не намерен. А у нее все впереди, – сказала женщина со слезами в голосе. – Ей к нам еще рано. Моя милая девочка заслуживает счастья. Она, может, и не слышала, как сегодня приходил Рома и сказал, что всегда будет рядом, но, когда она проснется, он повторит это снова. Он любил ее с первого класса. Дурачок.

– Как? – выдохнул Матвей, переводя взгляд со старушки на группу людей, но не получил ответа. – Как вы тут оказались?

Он несколько раз ущипнул себя за плечо, потер глаза, чтобы проверить, что не спит, но обстановка осталась прежней. Матвей начал задыхаться. Его сердце билось так часто, что стало почти больно. Он вылетел из палаты в коридор, не чуя под собой ног, и зажмурился на несколько секунд, стараясь успокоиться. Когда он обернулся, то увидел, что с больными по-прежнему были их семьи. Умершие семьи. Он дошел до одного конца коридора и медленно вернулся к другому, заглядывая в комнаты через стеклянные стены. Спустился на этажи ниже, где были палаты интенсивной терапии, и везде видел одну и ту же поразительную картину. Мужья, жены, дети, родители – отделение неотложной хирургии было полно родственников, пришедших поддержать своих родных, и их не заботило, что медсестры проходили прямо сквозь их тела или задевали головы.

Одни сидели на одеялах.

Другие стояли в ногах.

Третьи ходили по палате, рассказывая то, чем не удалось поделиться при жизни.

Это был параллельный мир, ставший реальным, и ему ничего не оставалось, кроме как поверить в это – или сопротивляться и сойти с ума.

Матвей вспомнил о еловой веточке и, вытащив ее из кармана, покрутил в дрожащих пальцах. Своей новой необычной способностью он, конечно, был обязан Смерти, и подозревал, что, даже взяв в руки ее дар, коллеги не увидели бы ничего необычного. Это был ее способ показать ему, что их разговор был реален, а мертвые могли танцевать на балу, и она преуспела. Матвей не верил, что после смерти была жизнь, потому что не имел весомых доказательств, и никогда бы не смог вообразить увиденное сегодня. Но вот они, доказательства, – прямо перед ним, четкие и ясные…

От переполнявших его чувств, запутанной смеси шока, растерянности, ужаса и благоговения, голова шла кругом. Он дошел до кулера, выпил воды и сделал несколько глубоких вдохов, уговаривая собственный разум примириться с происходящим. Когда-то врачи даже не верили в трансплантацию, однако сейчас это был самостоятельный раздел медицины. Матвей сам ассистировал при пересадке вены всего месяц назад, и пациент сохранил ногу. Он был уверен, что однажды люди изобретут способ пересадить и голову, как некогда описал Александр Беляев, фактически спасая мозг от смерти. Но теперь получалось, что после нее ничего не заканчивалось. Матвей узнал секрет, над которым бились столетиями.

– Простите. – Медсестра протиснулась мимо него и зашла в палату к спавшей после операции на печени женщине. У ее кровати сидели сразу трое детей, и Матвей почувствовал, что разрывается между безумным желанием попросить коллегу дать им спокойно пообщаться хотя бы несколько секунд и необходимостью оставить все как есть, потому что мертвые, к сожалению, уже ничем не могли помочь живым.

– Ой! Матвей Иванович, что с вами? – спросил санитар, потирая ушибленное плечо. Матвей молча посторонился, не отрывая взгляда от старика, целовавшего в лоб пожилую женщину. Ее прогнозы после падения с эскалатора в метро были неутешительными.

– Это просто невероятно, – прошептал он, ощущая необходимость поделиться хоть с кем-нибудь переполнявшими его чувствами из-за происходящего.

– Да уж. Продержаться столько времени после таких травм. Сильная женщина… – Качая головой, парень поспешил прочь.

Убедившись, что ноги держат его крепко и он не упадет в обморок, Матвей спустился на первый этаж, чтобы переодеться. Пора было идти домой. Готовиться к балу.

Он не отличался разговорчивостью и в обычные дни, а сегодня его молчаливость коллеги легко списали на усталость. Ни у кого не возникло подозрений, что ему пришлось только что пережить – да и кто мог бы представить подобное?

К тому моменту как Матвей вышел с работы, передав пациентов новой бригаде, на улице сгустились сумерки. До их встречи со Смертью оставалось не так много времени. Сердцебиение у него было на удивление ровным, шаг – уверенным и твердым, словно ему всего лишь предстояла встреча со старой знакомой. Так оно и было, по правде говоря: Смерть сама признала, как хорошо он успел изучить ее. А потом дала ему надежду, которую он не рассчитывал никогда обрести.

Пока поезд метро вез его домой, мысли о том, что он только что видел в больнице и что еще предстояло ему в эту ночь, заставили подумать о прошлом. Слушая старую поп-музыку, доносящуюся из наушников сидевшего рядом парня, Матвей вспоминал редкие дни, когда они с родителями завтракали вместе и смеялись над всякой ерундой, просто потому что они были семьей и были вместе. Он вспоминал поездки на машине и печенье, купленное на заправке; у матери под рукой всегда была салфетка, чтобы стереть с лица отца остатки шоколада, а Матвей смеялся, когда отец гордился вслух, что не испачкал рубашку. Он вспоминал запах кофе, который каждое утро пила мать, и пирогов с яблоками, которые она пекла, когда он был совсем маленьким. Времена стояли непростые, но каким-то образом у его родителей получалось доставать продукты.

Он вспоминал дни, когда сидел в своей комнате, слушая крики родителей из-за закрытой двери. Повод мог быть абсолютно любым – некому было пойти с ним на день открытых дверей в институт, командировка выпадала на праздники, а поездка в магазин снова откладывалась. Слова «тебе нет до нас дела» и «ненавижу» то и дело разрезали воздух, не давая ему сосредоточиться на произношении сложных медицинских терминов из старой энциклопедии. Затем кто-то из них уходил в другую комнату, хлопнув дверью, оставляя другого ругаться, глухо стуча кулаками по подушкам. Матвей слышал звон хрусталя и звук льющегося в стакан виски и смотрел в книгу, не различая ни слова. Тогда ему действительно казалось, что шутки и сладости были всего лишь плодом его воображения.

Он вспоминал время, когда ужинал один, пока учился в медицинской школе, потому что оба родителя задерживались на работе, ставя это друг другу в укор. Перед сном мать заглядывала к нему в комнату и нежно ерошила волосы, а отец, топчась на пороге и сунув руки в карманы, смотрел неуверенно и робко, словно не мог поверить в его существование. Матвей знал, что в свое время его появление стало для молодоженов большой неожиданностью, заставившей в корне пересмотреть карьерные планы. Они обменивались ободряющими, неловкими улыбками, и отец уходил.

Выйдя на своей станции, он вспомнил, как они ссорились годы назад из-за какой-то мелочи, связанной с отпуском, которая переросла во взаимные обвинения в эгоизме и пристрастии к виски. Вмешиваться было бесполезно: во время ссор родители не слышали никого, кроме себя. Матвей тихо вышел из-за стола и направился в прихожую, не в силах больше выносить это после тяжелой смены, когда до него донесся яростный шепот, пробежавший по телу словно яд:

– Я ненавижу тебя. Ты разрушаешь нашу семью.

– А по-моему, это делаешь ты. Я больше не могу.

– Так уходи!

Матвей остался на чай, как обещал, чтобы не давать им нового повода для ссоры, но вернулся к себе в тихую съемную квартиру с чувством облегчения. Из разговоров по телефону он знал, что четыре дня в доме родителей царило холодное молчание. В итоге они всегда мирились, но он начинал беспокоиться.

На пятый день вечером Матвей поднес телефон к уху, чтобы ответить на звонок. Через несколько секунд послышался грохот. Опустив голову, он смотрел, как в забрызгавшем пол ординаторской чае плавают осколки чашки, и не слышал вопросов вокруг.

Отца привезли к нему в отделение. Матвей принял документы от врача «Скорой» и просмотрел их, и, хотя его разум четко знал, что делать дальше, руки отказывались повиноваться. Его тело на мгновение потеряло вес, а затем стало таким тяжелым, что он не мог даже вздохнуть. Этот неподвижный мужчина с лицом его отца и седыми висками, как у него, не мог быть тем самым Иваном Рокотовым. У того были проблемы с давлением, но он регулярно принимал лекарства и ни на что не жаловался, сколько бы Матвей его ни спрашивал. В день ссоры он сказал жене, что перестанет принимать их, чтобы быстрее умереть, но ведь не мог поступить так на самом деле. Верно? Или мог?

Матвей пришел в ужас. Голоса коллег доносились до него словно издалека сквозь плотный шум, кто-то вырвал у него документы и оттолкнул в сторону. Он слепо пошел за каталкой, постепенно вспоминая, где находится, но слова о том, что зрачки отца не реагируют на свет, привели его в чувство лучше любой пощечины. Он бросился вперед, готовый оказать помощь.

Он опоздал. Он потерял драгоценное время с самого начала, потому что испугался, словно был новичком и не имел дело с инсультами раньше. И хотя коллеги уверяли, что Матвей в приемном покое смотрел на документы всего пару секунд – не минут, как ему казалось, – и что водитель «Скорой» ругался на таксиста, который вовремя не пропустил его на шоссе, он знал, что подвел отца. Но не мог найти в себе силы признаться в этом матери.

– Я ведь никогда не хотела, чтобы ты уходил, – шептала она сыну в плечо тем же вечером. Матвей кусал губы, чувствуя, как щеки щекочут горячие слезы. Он пообещал себе, что сознается во всем – немного позже, после похорон.

– Я скучала. Всегда скучала… Ты ведь это знал, правда? Пусть нашим последним разговором была ссора, ты должен был знать, Иван.

– Конечно, мама, – повторял Матвей. Любовь родителей, то ранящая, то ласковая, всегда была для него загадкой, но в тот момент он не сомневался в ее силе. – Конечно, он все знал.

У него не было никакого особого предчувствия в тот день. Он был занят мыслями о похоронах и приближающихся экзаменах, но понял все в тот же миг, как зашел в квартиру. Было тихо – слишком тихо, и, к тому моменту как он дошел до комнаты родителей и побежал к креслу, бросив продукты, уже знал, что случилось. Оставить мать одну было худшей ошибкой, которую он мог совершить. Он подвел их обоих.

Теперь, идя домой, Матвей гадал, был ли с ними отец в той самой комнате, присутствовали ли их духи на похоронах, приходили ли посмотреть на него, когда он сидел один у себя в квартире. В дни отпуска, выписанного начальством, он безуспешно пытался пить, ненавидя алкоголь после всех их ссор, свалил все учебники, атласы и конспекты в кучу за диваном, отодвинув его от стены, потому что все они казались бесполезными, и плакал, пока не засыпал, только чтобы проснуться от не задержавшегося в памяти жуткого сна. Матвей не любил думать об этом периоде своей жизни, но появление Смерти впервые сделало воспоминания менее болезненными. Он надеялся, что сегодня она согласится ответить на все его вопросы.

Мартовское небо не заволокло облаками, и луна была особенно яркой. Ее свет заливал его квартиру через незашторенные окна. Все вещи были на своих местах, и Матвей не мог не удивляться, как все могло выглядеть таким обычным. Он как будто стал далек от собственной жизни, со стороны наблюдая за простейшими действиями – поставить еловую веточку в стакан с водой, разогреть ужин, поскольку чувство голода никуда не делось, выпить таблетку от головной боли, преследовавшей его с самого утра. Включить ноутбук, чтобы восполнить многочисленные пробелы в знаниях о славянской мифологии перед балом. До одиннадцати оставалось еще немного времени, и он не собирался терять его впустую.

Ровно в одиннадцать в дверь позвонили. Матвей поднял брови, впечатленный подобной тактичностью, и пошел открывать.

– Добрый вечер, Матвей Иванович. – Смерть ступила через порог, скользнув по квартире спокойным взглядом, и посмотрела на него. Матвей был выше, так что ей пришлось задрать голову. – Я полагаю, вы не передумали?

– Нет. И, – Матвей махнул рукой в сторону стола, – я хочу поблагодарить вас за этот необыкновенный дар.

– Верните его мне, пожалуйста. Думаю, одного дня вам было достаточно.

Матвей повиновался. Когда Смерть спрятала веточку в рукав, он спросил:

– Скажите, а души могут…

– Прошу, давайте оставим вопросы на потом. Нам пора.

Прежде чем он мог потянуться за пальто, Смерть уже протягивала ему маленький флакон с бесцветной жидкостью. На пробке был выгравирован узор – белое солнце с волнистыми лучами, которое напомнило ему увиденный в интернете символ Перуна.

– Выпейте это.

– Что в нем? – нахмурился Матвей, изучая жидкость.

– То, что поможет вам отправиться в Ирий, оставшись при этом в живых.

Что такое Ирий, ему тоже уже было известно. Матвей посмотрел в зеленые глаза Смерти, лишенные тепла, но честные. Заметил он и кое-что другое на ее лице – веснушки. Они делали ее более живой и настоящей, насколько эти слова вообще были уместны. Девушка перед ним никак не соответствовала образу Марены, о котором он успел немного прочитать. Но, конечно, за века, прошедшие с момента воцарения христианства, древние божества могли измениться.

Смерть приподняла бровь:

– Все еще не верите мне?

– Я правда смогу попросить ту вещь, о которой вы говорили?

– Правда. Я не нарушаю своих обещаний.

У него не было выбора, кроме как довериться ей. Матвей вздохнул и поднес флакон к губам. Сперва на языке появилась фруктовая сладость, но, стоило ему проглотить жидкость, в груди сразу вспыхнула резкая боль. Он пошатнулся, опершись рукой о дверь и тщетно пытаясь вздохнуть, пока она распространялась по всему телу. Ощущение было, будто его резали изнутри, не давая воздуху доступа в легкие. Смутно он почувствовал, как Смерть шагнула ближе и коснулась его спины. В тот момент, как перед глазами все почернело, дверь растаяла в воздухе, оставив его без опоры, но боль сразу начала отступать. Вслед за Смертью Матвей сделал маленький шаг вперед и почувствовал под ногами холодный каменный пол.

– Что это было? – Он не сумел скрыть злости в голосе, выпрямляясь во весь рост.

– Мертвая вода, – донесся из мрака спокойный голос. – Обратно вас вернет живая.

– Ну прямо волшебство, – пробормотал он. Про Бал любви на сайтах о славянской мифологии не было ни слова, зато о мертвой и живой воде – целые сказки.

Он сделал еще шаг в темноту, и Смерть отпустила его. Ее тело было теплым, как и сегодняшние живые мертвецы из его института. Впереди появился неровный прямоугольник света, лившегося из дверного проема, и оба молча направились туда. Не успев надеть обувь, в носках Матвей начал немного замерзать. Наконец он оказался на пороге высокой комнаты. Выполненная в красных и белых тонах, она напомнила ему кадры из старинных особняков, иногда мелькавшие в новостях о культуре. Слева он заметил плотно зашторенные портьеры и деревянную дверь в цветочных узорах. По обе стороны от высокого камина в правой части стояли два кубка на тонких ножках; на их блестящих боках отражались рыжие языки пламени. Перед камином стояли два бордовых дивана, деревянные подлокотники которых были отделаны цветочной резьбой. Он ожидал, что жилище Смерти будет холодным и мрачным.

Он обернулся взглянуть на свою спутницу, и сердце в его груди неожиданно дрогнуло. Смерть уже переоделась в бальный наряд – длинное серебряное платье, окутавшее ее ноги подобно пышному облаку лунного света. Густые каштановые волосы, прежде распущенные, были уложены в низкий пучок, а надо лбом сверкали золотом огня кованые цветы диадемы. Она снова улыбнулась ему – сдержанно, как улыбаются коллегам.

– Вот мы и прибыли, Матвей Иванович. Вам нужно переодеться. Вон там, за дверью.

Матвей медленно пересек комнату, бесшумно ступая по белому ковру. От его недавнего недомогания не осталось и следа. Вместе с ней из головы исчезла тупая боль недосыпа, к которой он давно привык. Положив руку на ручку двери, он оглянулся на тонкую фигуру в серебре.

– Вы чудесно выглядите… миледи, – добавил он, обнаружив вежливое обращение в глубине памяти. У него не повернулся язык назвать девушку в лицо Смертью, несмотря на то что это именно она и воплощала.

Ответа не последовало, и Матвей зашел в комнату. Она была куда меньше гостиной, где они оказались, и освещалась хрустальной люстрой с настоящими свечами. Его внимание привлекло огромное, от пола до потолка, зеркало в черной кованой раме, изображавшей цветочные побеги. Он уже не в первый раз встречал этот узор, но слишком мало разбирался в значениях цветов, чтобы разгадать их смысл. Матвей подошел к зеркалу с любопытством: ему не терпелось узнать, оказала ли какой-то внешний эффект мертвая вода, если сумела избавить его от головной боли.

Он смерил взглядом свое отражение и провел рукой по лицу и груди, желая убедиться, что все это реально. Тени под глазами исчезли, их взгляд стал более ясным. Разгладилась складка у губ, появившаяся после смерти родителей, и морщина между бровей. Мышцы налились силой, как после добросовестной тренировки в спортзале. Матвей удивленно улыбнулся. Из зеркала на него смотрел помолодевший, отдохнувший мужчина, который был на пути к исполнению своего главного желания. Вот бы взять хотя бы каплю той мертвой воды на анализ.

В углу отражения блеснуло серебро, и, обернувшись, он увидел обитую бархатом оттоманку, на которой лежала приготовленная одежда. Так ему наряжаться никогда не приходилось: белая рубашка, жилет из плотной бледно-серебристой ткани, черный фрак и черные брюки, классические ботинки на шнурках. Вполне подходящий образ для бала, насколько он представлял себе подобное мероприятие. Ткань была приятной на ощупь, одежда и обувь сидели на нем идеально. Матвей удивился бы этому факту, если бы еще не утратил этой способности после всего, что сегодня случилось.

Когда он вышел из комнаты, Смерть стояла на том же месте, глядя в огонь.

– Все готово.

Ее взгляд метнулся к нему и остановился на шее.

– Где ваш платок, милорд?

– О… – Удивленный новым обращением, Матвей похлопал по карманам брюк, затем сюртука и вытащил сложенную полоску белой ткани. – Кажется, вот он. Я не имел с такими дела.

Он посчитал нужным добавить:

– Извините.

– Дайте сюда, – тихо сказала она без тени раздражения. – Бал вот-вот начнется. Остались последние приготовления.

Когда он приблизился, Смерть забрала у него платок и в считаные мгновения завязала его сложным узлом под воротником. Матвей поймал себя на том, что снова изучает ее лицо, оказавшееся так близко, и неловко отвел взгляд. Что с ним происходит? Ему не следовало восхищаться ее красотой или тем более жалеть о том, что она не смотрела ему в глаза. Она воплощала смерть, ради всего святого. В ней не было ничего прекрасного.

Затем Смерть повернулась к каминной полке и открыла резную деревянную шкатулку. Оттуда она вытащила кольцо-печатку с изображением солнца, такого же, как на пробке от флакона с мертвой водой, и надела ему на мизинец правой руки. Себе она надела такое же с изображением черного круга в окружении звезд. Луна, догадался Матвей, которая означала смерть, а солнце – жизнь.

Горькая улыбка на ее губах исчезла так же быстро, как и появилась. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга. В камине трещало пламя, заливая гладкую щеку и обнаженное плечо Смерти оранжевым светом. На ее платье танцевали искры. Смерть отвернулась первой и, подойдя к сундуку в углу комнаты, вытащила оттуда стопку ткани. Это оказалась мантия – серебряная снаружи, черная с изнанки. Приблизившись к Матвею, она накрыла его плечи тяжелым шелком и закрепила у горла булавкой в виде маленького белого лебедя.

– Почему вы все делаете сама, без слуг?

– Потому что у меня их нет. Я всегда одна.

– Я прочитал сегодня кое о ком. О Марене, древнем духе смерти. Я думал, она тоже будет здесь.

Смерть едва слышно вздохнула, сжав в пальцах ткань у него на груди. На ее лице не было скорби или печали – скорее так переживала воспоминание о старой боли, которая внезапно решила вернуться. Матвей нахмурился, удивленный такой реакцией.

– Нет, не будет. Здесь всегда только я. Я дам вам совет, милорд, – добавила она, поднимая на него взгляд. Он стал серьезным, глубоким. Древним. – Гости на Балу будут разные, но вы должны относиться ко всем с одинаковым уважением. Каждый из них был достаточно силен душой, чтобы сохранить в сердце любовь и после последнего вздоха. Я глубоко восхищаюсь ими. От вас будет достаточно кивка или короткого приветствия. Если кто-то из них вам не понравится, позаботьтесь, чтобы об этом никто не догадался. Окажите гостям Бала достойный прием, ничего не бойтесь – и будете вознаграждены.

– А что случалось с теми, кто оскорблял гостей, миледи? – не удержался от вопроса Матвей, гадая, на что она была способна в качестве хозяйки. Марену он решил больше не упоминать, хотя все это было очень странно.

– Им мстила сама любовь, – коротко ответила Смерть, давая понять, что тема на этом закрыта. – Некоторые ваши предшественники все время пытались напомнить мне о своем желании и портили все веселье. Я ничего не забыла. Обещаю, желание исполнится сразу после Бала.

Для себя она достала другую мантию – серебряную с изнанки и черную снаружи. Прежде чем Матвей мог предложить помощь, Смерть сама застегнула такую же булавку и расправила складки уже знакомыми ему плавными движениями. Пламя камина заставляло ее платье и его мантию сверкать и переливаться, словно кто-то и правда совершил невозможное и добавил к ткани лунного света.

Во взгляде Смерти не было радости или недовольства – только спокойная уверенность, какую он сам чувствовал перед операциями. Следом за ней Матвей направился вперед, мимо камина, к портьерам с золотыми лилиями. Их шаги заглушал пушистый ковер. Он сощурился, разглядывая блики огня на складках ее мантии. Они складывались в странные рисунки – он видел высокое пламя, над ним еловые деревья, а после черное полотно будто прорезали молнии.

Смерть без предупреждения раздвинула портьеры. Матвею в лицо ударил яркий свет, и он зажмурился, а когда снова открыл глаза, понял, что это была луна. Огромный черный шар, испещренный серебристыми дорожками и сияющими, похожими на звезды пятнами, освещал огромную, невероятных размеров террасу, вымощенную светлым мрамором. От изумления Матвей раскрыл рот. Так вот каким был Ирий.

Смерть уже шла вперед, купаясь в лучах света луны и неизвестных созвездий, окружавших черную луну. Матвей поспешил за ней, прогоняя боль в глазах. Воздух наполняли удивительные, свежие запахи чистой воды и цветов. Приглядевшись, он заметил, что на ограде, которая опоясывала террасу, выстроились каменные вазы с пышными зелеными кустами, а между ними, на высоких, закрученных спиралями колоннах, горел огонь. По левую руку от них были расставлены столы, на которые были поставлены чаши с напитками и вазы с фруктами.

– В Ирии много садов и никогда не заканчивается лето, – пояснила Смерть, прежде чем Матвей мог спросить об этом.

Справа от них он увидел оркестр. Музыканты уже начали играть легкую, смутно знакомую мелодию, но, заметив Смерть и Матвея, дирижер одним взмахом палочки поднял всех на ноги и поклонился.

– Кто это? – тихо спросил Матвей у Смерти, хотя их бы вряд ли услышали.

– Госпожа Вероника. Женщина уникального таланта и способностей. Сейчас в ее оркестре музыканты, чьи произведения исполнялись под ее руководством при жизни.

Его мать обожала классическую музыку, и, порывшись в памяти, Матвей понял, что это та самая женщина-дирижер, про чьи выступления она ему много рассказывала. Он подумал, что рано решил, что потерял способность удивляться.

– Доброй ночи, королева бисов! – обратилась к ней Смерть, а затем шепнула Матвею: – Склоните перед оркестром голову. Это традиция на удачу. Бал для каждого из артистов – большая честь.

Матвей послушался и получил в ответ от дирижера еще один глубокий поклон. Ему с трудом верилось, что оркестру, где были сплошь известные музыканты, требовалась удача, и он не сдержал тихий смешок. Смерть оглянулась; на ее лице было написано искреннее изумление, и он тут же посерьезнел, чувствуя себя мальчишкой, который посмел захихикать в тишине театра.

К тому моменту как они подошли к краю террасы, сзади донеслись первые звуки торжественного марша. Матвей протянул руку и коснулся зеленых листьев, нежных и гладких. Они были совсем как настоящие. Затем он посмотрел вниз. Луна рассыпала серебро по ровной глади черной воды перед его глазами и очертила контуры длинной широкой лестницы, которая начиналась у проема в ограде и спускалась вниз, к пустому причалу. Ступени с двух сторон освещали огненные колонны.

– А где же гости? – спросил он, оглянувшись на Смерть, и добавил, прежде чем успел сдержать себя: – Миледи, вы в порядке?

Дело было не в галантности, а в чутье врача, которое никогда не покидало его, и тем более в присутствии Смерти. Что-то в ее взгляде, сцепленных в замок пальцах указывало на волнение, но она изо всех сил старалась казаться спокойной. Во второй раз за этот вечер он получил в ответ изумленный взгляд.

– Да, милорд, – ответила она спустя несколько секунд, и на ее губах появилась привычная маленькая улыбка. – Гости вот-вот будут здесь. До полуночи не более десяти секунд. Встаньте рядом.

Матвей огляделся по сторонам, изучая ночной пейзаж Ирия, затем опустил взгляд на каменные плиты под ногами. Они были испещрены символами, смутно напоминающими буквы, но их послание осталось для него неизвестным. Его взгляд сам собой переместился на пышную юбку платья Смерти, касавшуюся его ног, и поднялся выше. Ее лицо, чистое, залитое лунным светом, было необыкновенно красивым. Часть разума Матвея продолжала твердить ему о нарушении всех мыслимых законов биологии, химии и физики и напоминала, кто сейчас стоял рядом с ним. Он провел годы, изучая ее воплощения в сердце, костях и венах. Она была кровью на его руках. Слезами, сопровождавшими его неудачи. И все же, возражал Матвей сам себе, смерть была лишь последствием старости, болезней, того, что люди делали друг с другом и, по незнанию, с собой и своими потомками. Он лишь должен был отсрочить ее настолько, насколько мог.

Его пациент называл смерть сволочью, говоря о ней с нескрываемым презрением. Но девушка, стоявшая сейчас рядом с Матвеем, купавшаяся в лунном свете, невозмутимая и прекрасная, просто не могла вызывать подобное чувство.

Едва он пришел к этому осознанию, вдали на воде, на фоне темных очертаний островов, вспыхнул желтый огонек.

– Вот и первые гости, – торжественно сказала хозяйка Бала, заглушая музыку. – Люди, чья любовь превзошла смерть и чьи слова ненависти не имели никакого смысла.

Она слегка повернула голову в его сторону. По спине Матвея пробежал холодок, и незаметно он сжал пальцами край мантии.

– А если человек так и не узнал об этом? Об отсутствии смысла?

Его глаза были прикованы к огоньку, который все приближался и наконец превратился в лодку с фонариком на мачте. В ней сидели двое. За ними из темноты начали появляться новые лодки.

– Тогда он никогда не станет гостем на Балу любви, – бесстрастно ответила Смерть. – Душа должна чувствовать правду, даже когда разум окутывает мрак.

– И вы не можете вмешаться, миледи? – спросил Матвей. Первая лодка причалила к пристани, и мужчина помог даме шагнуть на берег. Она расправила бледно-голубые юбки, и, взяв друг друга под руки, гости начали подниматься по ступенькам. – Не можете заставить человека увидеть эту правду?

– Смерть всего лишь следствие жизни, милорд, – ответила она, словно читая его мысли. – Не я отдаю приказы о начале войн и устраиваю катастрофы и ссоры.

– Вам не жаль людей? Особенно тех, которые утратили веру в любовь?

Смерть смотрела прямо перед собой, задрав подбородок.

– Я не чувствую жалости.

Воздух вокруг них неожиданно стал холоднее, и Матвей отвернулся, сцепив руки в замок подобно ей. Такой ответ не удивил его, но в груди вдруг стало тяжелее. Он с трудом верил, что смеялся всего несколько минут назад.

Первая пара гостей была совсем близко. Они выглядели как обычные люди – тела были плотными, глаза – живыми, хотя Матвей не заметил признаков дыхания. Скорее всего, сердца у них все же не бились, заметил он про себя. При этом, учитывая наличие угощений и напитков, организм еще мог испытывать голод и жажду. От противоречий голова у него шла кругом. Он уже начал было составлять у себя в голове список исследований и анализов, но вовремя остановился.

– Это господин Исидор и госпожа Ида, – заговорила Смерть. Ее голос звучал мягко и почтительно. – Они погибли вместе при крушении круизного лайнера. Она отказалась сесть в шлюпку и осталась с мужем. Они держались за руки, пока в легких не осталось воздуха.

Разумеется, Матвей слышал об этой катастрофе, которая случилась почти сто лет назад. Перед ними остановились статный пожилой мужчина в круглых очках и смокинге и бледная темноволосая женщина. Мистер Раус поклонился, его супруга сделала реверанс.

– Ваше Величество… – прошелестели тихие голоса. – Милорд…

– Добро пожаловать, – ответила им Смерть, поведя рукой в сторону столов с угощениями. За спинами четы Матвей увидел души следующих гостей.

– Вам должен быть знаком господин Александр, знаменитый поэт, и его жена Нина, – заметила Смерть, кивая высокому мужчине в очках и темноволосой красавице на несколько лет его младше. – Они были женаты всего несколько месяцев до его трагической гибели. Она любила его до конца жизни и горевала, что ее любовь пережила его.

– Кажется, я что-то читал об этом, – подтвердил Матвей, вежливо склоняя голову перед парой.

Затем последовали двое аристократов, граф Николай и графиня Прасковья, некогда бывшая у него крепостной актрисой, а затем ставшая законной женой. Вдовец пережил ее на шесть лет и, исполняя ее волю, успел начать строительство внушительной больницы-приюта. За ними подошли искатель приключений, посвятивший жизнь исследованию Дальнего Востока, и его жена. Их, как пояснила Смерть, уже в старости разлучил несчастный случай на рыбалке. Оба приветливо улыбнулись Смерти, словно старому другу, и поспешили взять бокалы с вином. Двое подростков в современной одежде, казалось, были в полном восторге от происходящего, и едва успели вовремя остановиться на верхней ступеньке. Их, по словам Смерти, разлучила болезнь, зародившаяся в собственных телах. К сожалению, знаний Матвея не хватало для полного излечения этого недуга. Позже его не раз посещала мысль, что некоторых гостей из прошлого он мог бы спасти прежде, чем они умерли.

Кивнув паре влюбленных поэтов, Матвей посмотрел на Смерть. Когда она рассказывала ему разные, но прекрасные истории любви, преодолевшие барьер, ее голос был вежливым, смягченным улыбкой, но отстраненным. Время от времени в зеленой глубине ее глаз проскальзывало какое-то странное выражение, но Матвей не успевал уловить его. Он, в свою очередь, кивал и улыбался гостям, изо всех сил стараясь проявить радушие и скрыть свое удивление. За время своей учебы он не нашел доказательств существования жизни после смерти. Он привык слышать от пациентов душераздирающие истории об их близких, которые были в реанимации, или в коме, или уже готовились к отправке в морг, и думал, что давно разучился плакать, – но сейчас, видя искры жизни в глазах тех, кто уже скончался, слыша их голоса и смех у себя за спиной, чувствовал предательский комок в горле. Чтобы держать себя в руках, Матвей теребил большим пальцем свое кольцо, находя странное утешение в трении резьбы о кожу.

– Добро пожаловать… добро пожаловать… добро пожаловать, – повторяла рядом Смерть, едва закончив рассказывать очередную историю и оставаясь все такой же далекой. На террасе за их спинами стоял гул, сквозь который скользили нежные ноты вальса.

Опустевшие лодки собирались в группу у края пристани. По лестнице поднимался плотный поток людей. Стариков было лишь немногим меньше, чем молодых. Кого-то Смерть представляла по имени, кого-то по фамилии, уже зная предпочтения. У гостей были разные цвета кожи, но, судя по прическам и нарядам, каждый одинаково стремился показать ей, как дорожили они приглашением. Мужчины были одеты во фраки и сюртуки из парчи. Женские волосы были уложены в красивые прически и переплетены жемчужными нитями, головы венчали шляпки и перья. Пышные юбки шуршали о ткань брюк, в лунном свете сверкали запонки и диадемы, украшавшие руки драгоценные камни. Запахи сладких духов смешивались с шоколадными и тропическими нотками. Звенели золотые браслеты на руках смуглой пары из южной страны, наследников вражеских родов, разлученных по воле родителей; ослепительно сияли под луной полированные доспехи воинов и воительниц, и стук их высоких сандалий по каменным ступеням терялся в восхищенных шепотках: «Ваше Величество. Милорд».

Гости на Балу были родом из разных стран и эпох и говорили на разных наречиях, но все же отлично понимали друг друга. Матвей был не силен в языках, и его поражало, как при звуке незнакомого иностранного слова мозг понимал его истинное значение спустя лишь долю секунды. Это сработало даже с известным писателем, который придумал для своих книг собственный язык и в шутку обратился на нем к Смерти после привычного приветствия. Судя по ее смягчившейся улыбке, такое происходило уже не в первый раз. Ее реакция приятно удивила Матвея. Пару раз он видел перед собой своих собственных пациентов, но те не узнавали его, и ему оставалось только ошеломленно смотреть им вслед и думать… нет, он не знал о чем.

– Вы думаете, сделали ли для них все, что было в ваших силах, – сказала Смерть, будто опять читая его мысли. Она смотрела ему в глаза снизу вверх, но от этого не казалась менее величественной; диадема на ее голове сияла, точно нимб. Он не отводил от нее взгляд, ожидая ответа. – Да, милорд, сделали. Это говорю вам я.

– Благодарю вас, миледи.

– Королева Виола и принц Александр, – представила она новых гостей, и Матвей заметил на левых плечах поднявшихся к ним людей ленты, богато украшенные орденами. – Она носила по нему траур тридцать лет. А вот и их троюродная племянница, императрица Кассандра с императором Лукасом. Они влюбились, когда были подростками, и поженились, хотя его родители были против. У них было трое детей. После свержения монархии мятежники расстреляли их семью.

Матвей повернул голову, чтобы посмотреть на нее, но Смерть стояла неподвижно, как статуя. Даже сейчас ее голос был твердым, как мрамор под их ногами, и пугающе спокойным.

– Миледи, – прошептал он. На мгновение ее глаза недобро потемнели.

– Гости, милорд. Вы обещали. В прошлом году они предпочли остаться со своими детьми и пропустили Бал.

Шелковая мантия на его плечах неожиданно стала тяжелее. Матвей сглотнул, провожая глазами очередную пару – темноволосого мужчину, некоего Ледова, и девушку со светлыми волосами и огромными темными глазами, Норели. Они цеплялись друг за друга так крепко, словно боялись, что их разлучат, и отчего-то это выглядело жутко. Он понял, о чем его предупреждала Смерть.

– Он сошел с ума от тоски, – прокомментировала Смерть, – и мечтал умереть с тех пор, как похоронили мисс Норели. Почти смог победить страх перед смертью.

– Разве встреча с вами не обрадовала его? – спросил Матвей.

– Никто не встречает меня с радостью. Даже те, кто посвящает песни и романы. Кто говорит, что мечтает умереть, искренне в это верит, но на самом деле лжет сам себе, – мрачно ответила Смерть. – На последних мгновениях жизни в разум всегда закрадывается страх, и от него не скрыться. Жизнь тоже не знает жалости, милорд, и не хочет, чтобы ее теряли.

Казалось, что прошло уже несколько часов, а по ступеням к ним поднимался бесконечный поток. Как ни восхищался Матвей силой бессмертной любви, истории о разлученных туберкулезом, войной и чужой ревностью влюбленных, парах, умерших одновременно в одной постели, художниках, революционерах и аристократах из всех исторических эпох скоро слились в одну бесконечную цепочку. Мрамор на полу пульсировал под шагами танцующих на террасе пар, а воздух перед глазами дрожал. Сказалось и долгое дежурство, которое было тяжелым морально и физически, и психологическое потрясение, у которого Бал был лишь верхушкой айсберга. Какой бы след древний бог ни оставил в его крови, сейчас Матвей с трудом мог стоять прямо.

Смерть сорвала дикую розу с ближайшего куста и воткнула в нагрудный карман его фрака.

– Вдыхайте ее запах. Это придаст вам сил. – Прорезавшиеся в ее голосе человеческие нотки исчезли, едва она начала представлять новых гостей: – Лорд и леди Лопус, выдающиеся военачальники, пали при защите замка своего суверена в девятом веке. Она полюбила его, хотя все остальные считали его монстром. У них остался сын.

Матвей нашел в себе силы кивнуть девушке с белокурыми локонами и мужчине, чье лицо было испещрено татуировками, и опустил глаза, удерживая взгляд на странных буквах на мраморных плитах; казалось, только это удерживало его на ногах в потоке мертвых, которые на самом деле никогда не умирали. Их любви не было дела ни до политических предпочтений, ни до религий, ни до сословных различий.

– Иван и Варвара Рокотовы.

Матвей так резко дернул головой, что шею пронзила боль.

– Они влюбились с первого взгляда, случайно встретившись на шоссе. – По всему его телу прошла дрожь. – Они были слишком гордыми, чтобы говорить о своей любви вслух. – Он приоткрыл рот, пытаясь глотнуть воздуха. – И умерли с разницей в два дня, тихо и стремительно. Их последние мысли были друг о друге и о сыне.

Он бы бросился к лестнице, не удержи его Смерть за край мантии. Прямо перед ним, на ступеньках, стояли его помолодевшие родители – он в белой рубашке и костюме, она в бархатном платье для походов в театр, с любимым высоким пучком на голове. Они узнали его. Он видел это по их глазам, таким знакомым и живым, – но их удивление мгновенно сменилось почтительностью, как у всех остальных гостей. Забыв о дискомфорте, Матвей протянул к ним руки.

– Ваше Величество, – сказал отец, и он содрогнулся, снова услышав его голос.

– Милорд, – повторила мать, приседая в реверансе.

– Постойте! – воскликнул Матвей, когда, взявшись за руки, они направились на террасу, и попытался поймать отца за локоть.

– Милорд, – негромко позвала его Смерть, но он, не обращая внимания на других гостей, тянулся за родителями.

– Мы будем рядом, сынок, – не оборачиваясь, сказал отец, будто снова успокаивал его после ночного кошмара. В школе учителя пугали его рассказами о будущем, разрушенным несданными экзаменами, и они повторялись в его снах. Чувствуя, что дрожит, он вернулся на свое место, глядя вперед, но не различая ни одного лица. Постепенно ставший привычным шум Бала успокоил его, дыхание вновь стало ровным. В эту минуту Матвей не был врачом, по воле судьбы оказавшимся на Балу любви. Он забыл обо всем, позволив прекрасной правде завладеть его сердцем, и почувствовал, как тяжесть на плечах стала легче. Он вернулся на свое место рядом со Смертью, кивал и улыбался гостям в пышных платьях и костюмах, слушая самые разные истории и думая только об одной. В ней не было затонувших кораблей, борьбы за социальное равенство и пожаров, устроенных сумасшедшими, но были смех и ненависть, не имевшая смысла.

Часы спустя он глянул вниз и тихо вздохнул с облегчением: поток гостей начал редеть.

– А вот и композитор Рауш – он и мадам Смирнова всегда прибывают последними, – сказала Смерть, когда поток гостей уже заметно поредел. – Ее знатные родители были против брака со странствующим музыкантом, и, отказав Раушу, она вышла замуж за другого. Рауша похоронили вместе со стопкой ее писем. – Смерть склонила голову в ответ на их приветствие, Матвей улыбнулся. – А все его произведения были посвящены ей. Что ж…

Лестница перед ними наконец была пуста. Матвей стоял и смотрел на спокойную воду, на поверхности которой танцевали лунные блики. Затем повернулся к Смерти, и та, вздернув подбородок, посмотрела ему прямо в глаза.

– Теперь нам надо обойти гостей, милорд.

Захваченный мыслью о новой встрече с родителями, Матвей машинально взял ее руку и удивился, какой мягкой оказалась ее ладонь. На мгновение Смерть напряглась, и ее глаза снова странно вспыхнули. Она выдернула руку, вместо этого обхватив его локоть тонкими пальцами. Матвею показалось, что они дрожали, но лицо Смерти оставалось спокойным.

Души кружились в танце, поражая грацией и чистотой движений, и от мраморных плит отражался их веселый смех; стоило Матвею под руку со Смертью приблизиться к ним, они расступались и замирали в поклонах. Другие пары стояли у столов с бокалами и кусочками фруктов в руках и беседовали, а третьи были заняты друг другом. Проходя мимо укромного закутка в тени колонны, Матвей заметил Ледова и мисс Нероли, слившихся в страстном, чуть ли не животном поцелуе, и поспешно отвернулся.

– Скажите, миледи, – начал он, – на Балу всегда исполняют только классическую музыку?

– Одним из условий участия в Бале, – ответила Смерть, – является способность композитора собрать музыкантов, которые смогли бы исполнять музыку для разных народов и эпох. Посмотрите, – она указала в дальний конец террасы, – пока большинство танцует вальс под музыку Свиридова, там исполняют гагаку. А чуть в стороне играют на лире. Вам отсюда не слышно, но у стола с напитками можно послушать и рок-баллады, и джаз-вальс. Места хватает всем.

Матвей засмеялся. Его родители точно были рядом с джаз-вальсом.

– Удобно.

Уголки губ Смерти тоже дернулись вверх. Пока они шли вперед, Матвей наконец-то смог увидеть, откуда они целую вечность назад вышли на террасу. Дом Смерти напомнил ему сказочный деревянный терем. Над центральным входом простиралась выступающая треугольная крыша, а карнизы окон были украшены резьбой. Рядом с центральным шпилем над входом в дом соседствовали еще два поменьше, а слева к фасаду прилегала башня с небольшим балконом, окна которой смотрели на воду. К перилам подбирались плети густого вьющегося растения. Еще выше над шпилями изгибались темные силуэты гор.

– Здесь так красиво, – сказал Матвей, ловя взгляд отсалютовавшего ему бокалом легионера в золотых доспехах и кивая в ответ. – Кто построил этот дом? Какой-то известный архитектор?

Ему показалось, что она его не услышала, – так долго пришлось ждать ответа. Наконец, крепче обхватив его руку, Смерть сказала:

– Все сделала я сама.

– Достойное место для такого Бала, – заметил Матвей, предвкушая радостную встречу с родителями и не придав значения возникшей паузе. Кажется, он начинал искренне наслаждаться праздником. Смерть рядом с ним хранила молчание, ловя глазами каждый взмах руки, ласкающей талию, каждое движение переплетавшихся пальцев; разглядывала смеющиеся лица прижимавшихся друг к другу любовников. Ее лицо было бесстрастным, но рука крепко сжимала локоть Матвея.

– Папа! – воскликнул Матвей, наконец заметив родителей в глубине террасы, и потащил ее за собой. Как он и предсказывал, они танцевали друг с другом в такт мелодии джаз-вальса и улыбались.

– Милорд, не забывайте о других гостях, – зашипела Смерть, но Матвей был глух к ее предостережению. Уж кто-кто, а обессмерченные любовью души должны его понять.

Когда он приблизился, отец улыбнулся, касаясь его руки. Его пальцы были такими же теплыми и мозолистыми, как при жизни, и на этот раз Матвей не сдержал слез. Он много раз представлял себе, что бы сказал родителям, будь они живы, но теперь не мог подобрать слова.

– Я знаю, о чем ты думал все это время. Ты не виноват в случившемся, сынок, – твердо произнес Иван. – Это я не сумел дождаться помощи. Ты сделал для меня все что мог. Мне очень жаль, что я так редко говорил при жизни, что горжусь тем, кем ты стал. Я, простой продавец автомобилей, отец настоящего гения… А наша мама? Где медицина и где юриспруденция?

Стоявшая рядом Варвара улыбнулась. Ее карие глаза сияли. Матвей, несмотря на шелковую мантию и статус хозяина Бала любви, снова почувствовал себя маленьким мальчиком.

– Мы все любили друг друга, как бы сильно ни ссорились, мой дорогой. Просто некоторые вещи невозможно изменить, что бы ни случилось. Ты вот, – покачала головой Варвара, обращаясь к Ивану, – и сейчас упрям как осел. Помнишь дачу, которую мы снимали, когда ты был маленьким, Матвей? Сейчас мы живем точно в таком же доме, но папа настоял, чтобы рядом росли оливковые деревья, как в какой-то Греции!

Матвей засмеялся вместе с родителями – по-настоящему и громко, наслаждаясь ласковым теплом их любви, которое все же не успело исчезнуть из его памяти. Это было все, что имело значение. Когда он опустил голову, то успел поймать взгляд Смерти – пронзительный и восхищенный, словно они трое говорили на незнакомом языке, который ей очень хотелось понять. В следующее мгновение она вернула себе вежливое выражение.

– Нас ждут, милорд.

Матвей повернулся к родителям и обнял каждого по очереди. Мать поцеловала кончики пальцев и коснулась его щеки. Отец сжал плечо в последний раз.

– Вы были со мной в те два дня? – спросил Матвей, прекрасно зная, что они поймут, о чем речь.

– Да, были, – сказала Варвара. Ростом она доходила ему до плеча и стояла, задрав голову. – Мы были с тобой и после. Пожалуйста, прости, что поняли все слишком поздно.

– Не совершай наших ошибок. Любовь все преодолеет, – добавил Иван. – Мы всегда гордимся тобой.

– Я люблю вас, – искренне сказал Матвей, прежде чем почувствовал, что его тянут прочь. В его глазах были слезы, но не было горя.

– Мы любим тебя, – прошелестело ему вслед. – Живи и будь счастлив.

– Неужели уже завтра я забуду их? – с отчаянием спросил Матвей, поворачиваясь к Смерти.

– Как мне известно от других хозяев Бала, – спокойно ответила она, – если здесь оказывались их родные и встреча вызывала столь же сильные чувства, как у вас, они сохранятся в памяти. Вы просто не будете помнить обстоятельства, при которых их испытали.

– Спасибо, миледи. – Матвей в порыве благодарности хотел накрыть ее пальцы своими, но сдержался. – И сколько хозяев Бала оказывались порождением бессмертной любви?

– Вы были лишь восьмым. Такую любовь все же встретишь нечасто. Наши гости родом из разных эпох и стран. Почти из разных миров.

После они гуляли по террасе, обмениваясь кивками и улыбками с парами, которые, прерывая разговоры, салютовали им бокалами с шампанским, вином и медовухой. Матвей прокручивал в голове короткую беседу с родителями, вспоминая каждое движение губ, прикосновения и сияние в глазах. Их встреча была краткой – но облегчение оттого, что они не держали на него зла, что их чувства пережили все ссоры и помогли им всем встретиться здесь, на Балу, великом празднике торжества любви над смертью, не измерялось временем. Возможно, позже он не раз укорит их за упрямство при жизни, но сейчас чувствовал себя счастливее, чем когда-либо.

Ощущение близости Смерти, пока они ходили по террасе, стало уже привычным. Одна мелодия величайшего из романтиков сменяла другую, а воздух наполняли запахи свежих фруктов и меда. Пары влюбленных слушали певцов, приглашенных Смертью, в то время как другие любовались на смутно знакомую балерину, исполнявшую перед ними соло в мерцающем серебристом костюме, пуантах и диадеме. Ее длинные тонкие руки были подобны крыльям. Матвей пришел в настоящий восторг, когда встретил компанию сразу из трех докторов из разных эпох, на открытия которых ссылался в своей диссертации, и Смерть позволила ему посвятить несколько минут беседе о травмах почек. Сама она в это время общалась с их женами и мужем, которым медицинская тема успела порядком надоесть. Один из докторов, похваливших его работу, к тому же оказался предком Матвея: у него были такие же густые черные волосы и карие глаза, и он долго сжимал его руку, сияя от гордости, что кто-то из потомков продолжил его дело. К его огорчению, все его дети стали инженерами.

Матвей ловил обрывки стихов, разговоров о проклятиях древних народов и красоте игры лиры, время от времени вставляя «Как интересно» и «Невероятно!» – на большее просто не хватало времени. Жажды и голода он не испытывал, но с интересом осмотрел блюда, до сих пор полные фруктов, и чаши, где не уменьшалась медовуха, хотя при нем один викинг выпил целую кружку размером с небольшой кувшин.

– Пью сколько хочу и не пьянею. Уже полторы тысячи лет. Блаженство, – довольно сообщил он Матвею и Смерти, салютуя кружкой, и присоединился к танцующим парам в компании белокурой девушки с пышными формами. Матвей проводил их взглядом. Подумать только, где-то далеко, в мире живых, люди продолжали жить своей обычной жизнью и даже не подозревали, в каком месте он очутился. Были ли здесь предки его коллег? Пациентов? Очень даже может быть. От этой мысли голова шла кругом.

– Бал продолжается несколько часов, миледи, – заметил он, глядя на черную луну. – Разве луна не должна была опуститься ниже?

– Первое весеннее полнолуние приятно немного и задержать, – последовал спокойный ответ. Рука на локте Матвея дрогнула, и как раз в этот момент закончился очередной вальс. Несколько пар отправились за напитками, другие приготовились танцевать.

Счастье вскружило Матвею голову, и он сделал то, на что его не вдохновил бы самый крепкий алкоголь. Он отстранился от Смерти и протянул руку.

– Окажите мне честь.

Он танцевал всего пару раз в жизни, но отчего-то был уверен, что сейчас это не станет помехой. Смерть в ответ посмотрела так, словно эти слова и жест были ей незнакомы. Как вели себя с ней его предшественники – твердили себе, что все это сон, или думали только об обещанном вознаграждении? Пытались удрать на одной из привязанных к причалу лодок?

– Пожалуйста, – добавил он.

На несколько секунд из глаз Смерти исчезла древность, и Матвей с удивлением заметил там робость, будто ее впервые саму приглашали на танец. Будь она настоящим человеком, на ее щеках наверняка выступил бы румянец. Он не отводил от нее глаз, улыбнулся, и наконец она сдалась.

– Обычно приглашаю я, милорд. Но раз вы настаиваете.

Они прошли на середину террасы, и остальные пары расступились, освобождая им место. За ними потянулись те, кто прежде предпочитал музыку других музыкантов. Мельком в толпе, над головой Смерти, Матвей заметил платье матери. Он поклонился, Смерть присела в реверансе и шагнула вперед, взяв его руку в свою, а другую положив на плечо. Матвей обнял ее за тонкую талию и позволил музыке вести себя.

Они кружились по мраморным плитам, не говоря ни слова. Он обнаружил, что в широко распахнутых зеленых глазах Смерти прятались золотистые искры, и не сводил с них взгляда, не позволяя ей отстраниться. Она смотрела на него, словно пыталась решить какую-то сложную, но прекрасную загадку. Их окутывал нежный запах цветов и, смешиваясь с лунным светом и сиянием шелка, направлял движения в такт плывущей по воздуху мелодии. Вокруг них двигались остальные пары, но Матвей не обращал на них ни малейшего внимания. Изящная рука Смерти лежала у него на плече, ее диадема сияла светом целого созвездия. Она сделала шаг назад, и он тут же поднял руку, чтобы покружить ее, а затем снова нашел ее талию и притянул к себе, словно они танцевали вместе уже много раз. Смерть двигалась легко и грациозно, словно плыла вслед за ним, и ему вдруг показалось, что еще немного – и они вместе поднимутся в воздух: так прекрасна была музыка, а она в лунном свете выглядела богиней, созданной из света и ночи. Которой и являлась, внезапно для себя осознал Матвей.

Мелодия оборвалась на нежной ноте, когда они не сводили глаз друг с друга, и на террасе грянули аплодисменты. Смерть мгновенно выскользнула из рук Матвея. Что-то неясное снова мелькнуло в ее глазах, но все вопросы, которые он пытался придумать, казались нелепыми.

Где-то далеко часы пробили полночь. Рука Смерти снова оказалась на его локте. Сзади раздался громкий скрежет, и, обернувшись, он увидел, как на том месте, где они встречали гостей, появилась огромная хрустальная чаша, полная золотистой жидкости. Гости разбились на две группы, и Смерть повела Матвея вперед по образовавшемуся проходу. У каждого из гостей в руках был хрустальный кубок, и спустя несколько секунд он смог рассмотреть его как следует.

В груди у него похолодело. То, что он сперва принял за необычный резной узор на боках, на самом деле оказалось изображением черепа. Сотни пустых глазниц таращились на него, а он смотрел в ответ, автоматически переставляя ноги вслед за Смертью.

– Что… кто это? – выдавил он, когда они остановились у чаши.

– Убийцы. Насильники. Те, кто решил, что может брать все что захочет просто потому, что сильнее или влиятельнее, – перечислила Смерть. – И кто посмел посягнуть на чужую любовь. В завершение праздника нам будет радостно выпить из кубков, созданных по их образу и подобию.

Матвей покосился на череп в руке ближайшего к нему мужчины в белом сюртуке и вздрогнул: пронзившая его ни с того ни с сего мысль была слишком уж невероятной…

– Наш общий знакомый Лев, – неторопливо начала Смерть, и он в ужасе уставился на нее, – продолжатель дела своих родителей – шантажист и убийца, который за свою жизнь успел убить пять человек. Первым был мужчина, который всего за час до гибели сделал предложение своей первой и единственной возлюбленной. Его здесь нет, – добавила она, прежде чем Матвей начал оглядываться. Ее голос неожиданно громко разносился над притихшей огромной террасой. – Девушка жива, хоть и страдает от горя после нелепой аварии. Затем был юноша, единственная надежда своей молодой семьи, с которым Лев и его друзья захотели развлечься, – хотя Смерть говорила бесстрастно, последнее слово буквально вспороло воздух, как кинжал, и несколько гостей недовольно забормотали. – Сейчас пара присутствует на этом Балу. Затем, совсем недавно, Лев привлек мое внимание тем, что помог своему другу убрать соперника в борьбе за сердце отвергнувшей его девушки. Наркотики…

– Хватит! – прошептал Матвей. Его замутило. Смерть умолкла, хотя ее глаза метали молнии. В ее руке блеснул хрусталь, и она окунула череп в чашу.

– За бессмертие вашей любви, дамы и господа! – крикнула она, обернувшись к гостям, и сделала глоток. А затем случилось то, чего боялся Матвей: она протянула кубок ему.

– Пейте.

Он не пошевелился.

– Пейте, милорд. Во имя торжества любви!

Матвей взял бокал и оглянулся, встречая в толпе взгляды родителей, – а может быть, ему просто хотелось верить, что это были именно они. В бокале оказался незнакомый напиток со вкусом меда и трав, от которого в его груди вспыхнуло тепло. Он слышал, как оркестр вдалеке начал играть торжественную мелодию, а гости что-то крикнули все разом. Опустевший кубок растаял в воздухе. Смерть снова взяла его под руку и повела к терему. Он ненадолго оглянулся, наблюдая, как гости по очереди подходили к чаше, черпали напиток и пили из кубков, которые тут же растворялись в воздухе, а затем устремлялись обратно к воде. На секунду ему показалось, что по его плечу в немом прощании скользнули пальцы родителей. Луна вдруг засияла еще ярче; ее свет поглотил и террасу, и цветы, и огненные колонны, а затем Матвей вновь оказался в комнате с камином.

* * *

Пошатнувшись, он с размаху опустился на мягкий диван и несколько мгновений молча наблюдал за пляской языков пламени. Плечи ныли после тяжелой мантии, которая уже висела на прежнем месте, а голова гудела после нескольких часов непрерывной музыки.

– Выпейте, – сказала Смерть, без мантии, но в диадеме, и протянула ему золотой дымящийся кубок.

– А это что такое? – спросил Матвей, с подозрением втягивая носом воздух.

– Травяной отвар, Матвей Иванович. Чуть раньше, как вам наверняка стало интересно, мы вместе выпили сурью. Это напиток из трав и меда.

Он сделал маленький глоток и впервые с того момента, как начался Бал, почувствовал в груди стук сердца. Посчитал пульс: слегка учащенный, но не более того. Вполне естественно после целого вечера в компании живых душ покойных любовников, среди которых были его родители, и самой Смерти. Последняя наблюдала за ним с таким видом, словно точно знала, о чем он думает, и это ее забавляло.

– На вашей стороне время. На их – любовь, – сказала она, будто это все объясняло. Матвей открыл было рот, чтобы задать вопрос, но передумал. Его специализацией были тела, а не души, и здесь ему оставалось только принять все как данность.

Отвар действительно помог. Тепло распространилось по всему телу и вернуло силы. Смерть села напротив с та-ким же кубком, но едва пригубила отвар. Несколько минут они молчали, и он гадал, заговорит ли она о второй части сделки.

– Вам понравился Бал?

– Да, – не мешкая ответил Матвей. Ее маленькая улыбка осталась неизменной. – Но почему вы не сказали, что здесь будут мои родители?

– Потому что не хотела давать вам ложную надежду. Иногда мои гости слишком заняты друг другом и пропускают Бал. Например, сегодня мы уже в тридцатый раз были лишены удовольствия видеть режиссера Рико Фелла и актрису Лиану Манн.

Матвей воспринял знаменитые имена как нечто само собой разумеющееся, но ему не давали покоя еще несколько вопросов. А Смерть явно пребывала в благожелательном расположении духа.

– Родители сказали, что были со мной в день их похорон. Вы часто отпускаете души навестить родных в мир живых?

– Они сами выбирают, когда это сделать. Обычно визиты случаются, когда в другом мире происходит что-то серьезное, плохое или хорошее. Но надолго они оставаться не могут. Таковы правила.

– Я заметил еще кое-что. В реанимации были и дети, и старики. Но мои родители выглядели моложе, чем перед смертью, – сказал он. – Получается, гости могут выбирать свой облик?

– Такой облик носит их душа.

– А вы? Это ваше единственное обличье? – он повел рукой в ее сторону.

Смерть изогнула бровь:

– Я не оборотень, милорд, и не вижу смысла меняться. Бал этого не требует.

– А если бы это было желанием хозяина Бала? – спросил Матвей.

– Такого не может быть, – ответила Смерть. – Для каждого человека находится нечто более ценное, что он желает получить. И кстати, о желании… – Она поставила бокал на подлокотник, и он сделал то же самое. – Что вы хотите получить в благодарность за прекрасный вечер?

Перед тем как отправиться на Бал, он постарался максимально точно сформулировать желание, соблюдая все ограничения, озвученные Смертью: она не могла вернуть в мир живых мертвеца, не могла сделать бессмертным живое существо или, напротив, специально навредить кому-то. Она была лишь следствием, но не причиной.

Раньше желание Матвея было простым – последний разговор с родителями. Он окончательно убедился в его правильности, когда Смерть рассказывала, как важно всегда чувствовать правду. Но теперь все изменилось. Он видел их улыбки, слышал их смех – искренние, потому что что-то подсказывало ему: на Балу любви не было места лжи. Любовь сквозила в каждом их движении и взгляде. А вот ненависть действительно оказалась бессмысленна. Больше ему ничего не нужно было знать. Матвей решил, что хочет навсегда запомнить их такими, как на Балу, спокойными и улыбающимися. Полными любви к их семье, которая однажды воссоединится.

Смерть молчала, давая ему время подумать. Ее руки были сложены на коленях, но Матвей помнил, как они сжимали его локоть во время Бала. Его взгляд медленно поднялся по серебряному платью, белой шее и наконец остановился на зеленых глазах. Они выдавали ее несколько раз за этот вечер. Когда она говорила о любви; когда наблюдала за парами гостей; когда смотрела, как он разговаривал с родителями; когда он пригласил ее на танец и они вместе кружились по террасе, не в силах отвести взглядов. Во время танца в ее броне будто появились трещины: в них он мог увидеть и трогательное восхищение магией музыки, и гордость за людей, благодаря которым этот праздник до сих пор был жив. Их не мог затмить даже последний обряд – напротив, теперь он в полной мере представлял себе могущество бессмертной любви и бессмысленность любых попыток уничтожить ее.

Затем он подумал: первым, что сидевшая перед ним девушка видела в людях – даже тех, кто жаждал встретиться со смертью, – всегда был страх. Она была обречена смотреть на счастливых любовников и знать, что человек, разделивший с ней этот вечер, только и ждал вознаграждения – встречи со старой любовью, семьей или знаменитостью. Ко всем гостям она относилась с почтением и добротой, как к старым друзьям. Доброту она проявляла и к Матвею. Смерть не была равнодушной, пусть и хотела такой казаться. Матвей, долгие годы учившийся защищать собственное сердце от чужой боли, понимал это как никто другой. Теперь к его стремлению узнать больше о принципах ее существования примешивалось неподдельное восхищение.

Полено в камине треснуло и выбросило в воздух столп искр.

– Хочу, чтобы вы сказали, могу ли я поцеловать вас.

Повисло молчание. Впервые с момента их встречи Смерть растерялась. Он прочитал это на тонкой линии ее губ.

– Мое первоначальное желание уже исполнилось, прямо во время Бала, – пояснил Матвей. – Я очень рад, что мне выпал шанс провести эту ночь рядом с вами, миледи. Мне показалось, что и вы получили удовольствие. Я хочу поцеловать вас, но только если вы дадите свое разрешение. Если нет, то я приму отказ и сочту желание исполненным.

«Я забуду Бал уже завтра, – сказал он себе. – Я вернусь к привычной жизни. Но здесь и сейчас больше всего я хочу, чтобы она сказала да».

В глазах Смерти появилось любопытство. Она склонила голову, изучая его и словно ожидая, что он вот-вот возьмет свои слова назад. Но этого не случилось. Чем дольше Матвей смотрел на ее прекрасное лицо, тем больше верил, что принял правильное решение.

– Вы сильный человек, раз вам было достаточно всего нескольких секунд с родными, – наконец тихо сказала Смерть. – Вы уверены, что не хотите провести с ними еще немного времени? Я могу вызвать сюда их души.

Матвей покачал головой:

– Это будет мукой для нас всех, миледи. Несколько минут ничего не исправят. Они останутся здесь, а я вернусь домой. Я хочу запомнить их такими, какими увидел на Балу. Я ведь запомню, правда?

Смерть кивнула.

– Хорошо. А теперь, пожалуйста, исполните мое желание.

Сердце в его груди забилось чаще, и, не дожидаясь ее ответа, он встал на ноги. Она медленно поднялась следом и, когда он шагнул ближе, встретилась с ним взглядом. Он никогда не видел женщины красивее.

– Итак? – тихо спросил Матвей.

– Да.

Ее губы были приоткрыты, а блестящие глаза бегали между его – до тех пор, пока он не коснулся щеки, бледной и гладкой, как мрамор. И эти веснушки… кто бы мог подумать.

Матвей склонил голову и прижался губами к ее губам. Они были теплыми и мягкими, а от ее кожи исходил едва уловимый, но опьяняющий запах, похожий на цветочный. Он почувствовал, как тонкие пальцы скользнули по его груди и остановились над сердцем, сжав в кулаке ткань серебристого жилета и не позволяя ему сдвинуться с места. Смерть медленно, почти робко поцеловала его в ответ. Инстинктивно он накрыл ее руку своей и с облегчением отметил, что она расслабилась. Другая рука обвилась вокруг ее затянутой в шелк талии, хотя они и так стояли вплотную. Матвею совсем не хотелось, чтобы все закончилось так скоро.

Смерть отстранилась первой, и ему потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя. Огонь в камине казался ярче, у него кружилась голова, а все тело охватил жар. Ее зеленые глаза сияли, но дело было совсем не в отблесках пламени. Она смотрела на Матвея, словно видела чудо – впервые за целую вечность, и он едва сдержал дрожь. Никто никогда не смотрел на него так, даже после самой сложной операции, даже на свидании. Он был уверен, что Смерть знала, как колотилось сердце под ее ладонью. Ее близость, ее прикосновения, цветочный запах кожи, отблески огня на серебряной ткани под ее рукой – все это соединилось в одно неописуемое, неизвестное ему до этого дня чувство. Он улыбнулся ей, мягко сжав пальцы, и понял, что попросил слишком мало. Он хотел поцеловать ее губы еще раз. А затем еще, каждый день до следующего Бала, когда ему пришлось бы уступить свое место новому хозяину.

Словно прочитав его мысли, Смерть опустила взгляд на их соприкасающиеся руки и блестевшее на его пальце кольцо.

– Желаю вам счастья, Матвей Иванович. До встречи в положенный час, – прошептала она, и переполнявшее сердце Матвея тепло сменилось холодом. Прежде чем он успел сжать ее руку сильнее, она высвободилась и отступила прочь, и его сразу окружили густые тени. Запоздало он вспомнил, что на его кубке была изображена черная луна. Живая вода.

Матвей попытался заговорить, но его голос потерялся во мраке. Его потянули за руки и одежду прочь от горевшего камина и стройной фигуры в серебряном платье, а в следующее мгновение он уже стоял в прихожей своей квартиры.

– Твою мать! – выругался Матвей, взъерошив волосы, и обнаружил, что с пальца исчезло кольцо. Он был в своей обычной одежде, но из нагрудного кармана футболки все еще выглядывал цветок, сорванный Смертью. В порыве безумной надежды он распахнул входную дверь, надеясь, что она пришла за ним, но на пороге никого не было.

Часы показывали одиннадцать. Луна светила так же ярко, ее свет отражался на оставшихся во дворе снежных сугробах. Стоя у окна, Матвей коснулся красных лепестков, надеясь сохранить в памяти прикосновение мягких губ Смерти. Было ли дело в чарах Бала любви, сладковатом вкусе сурьи или адреналине после всего случившегося за такой короткий срок, он не знал; но их первый и единственный поцелуй был лучшим в его жизни. Разумеется, это не могла быть любовь с первого взгляда, но при мысли о том, что уже скоро он забудет его, сердце в груди болезненно сжалось.

– Она сама Смерть, – упрямо напомнил он себе, глядя на цветок и игнорируя поднявшийся внутри странный протест. – Я не увижу ее до конца жизни. И забуду уже очень скоро.

Но сколько же важного он не успел у нее спросить – в частности, могут ли жившие в Ирии люди просить у нее аудиенции, или она сама является к ним, когда требуется помощь с подготовкой Бала? Встречает ли она вновь прибывших на тот свет в человеческом обличье? Черт возьми, забвение будет благом – так недолго и сойти с ума. Но сегодня, ради покоя до конца жизни, он позволит мыслям о новой встрече мучить себя. Матвей обессиленно покачал головой, поставил розу в стакан на кухонном столе, где раньше была еловая веточка, и закрыл за собой дверь спальни.

Разумеется, завтра ее здесь уже не будет – это был подарок на прощание. Матвею не хотелось быть рядом, когда он исчезнет.

Всегда, исполнив желание хозяина Бала – устроив встречу, позволив подарить последний поцелуй или узнать пароль от банковской ячейки, – она растворялась в воздухе. После полнолуния в этом теле не было смысла. Она не находила удовольствия в одежде или украшениях и давно забыла, как выглядела. Внешность хозяев Бала ей тоже была абсолютно безразлична. Они думали только о своих желаниях, а затем вспоминали о страхе и ненависти.

Сейчас же, скорчившись в углу дивана, она продолжала прижимать пальцы к губам. Она все еще чувствовала его прикосновение. Матвей Рокотов смотрел на нее так, словно забыл, кто она на самом деле. Словно перед ним был человек. Обычная женщина. Прекрасная женщина. По какой-то неведомой причине она ему поверила – всего на мгновение, – и этого оказалось достаточно, чтобы ответить ему согласием. Уже зная почти все на свете, она хотела открыть один из немногочисленных секретов, еще остававшихся в ее вечной жизни. Позволила им обоим удовлетворить любопытство.

О, и не пожалела об этом. Никто и никогда не смотрел на нее так, как этот мужчина. Никто и никогда…

Она позволила себе слабость, и что-то внутри нее сломалось. Преодолев многие тысячи лет, потерянное прошлое вспыхнуло в алой гостиной, как молния. Невидящим взглядом она смотрела на пляшущие языки пламени, словно всего мгновение назад кто-то высокий стоял рядом с ними.

На губах появился соленый вкус крови, и она всхлипнула, крепче прижав колени к груди. Она всегда уставала после Бала и была уязвимее для таких вспышек, чем когда-либо. За ними всегда следовала боль, каждый раз страшнее, чем в прошлый.

Люди любят говорить, что время лечит, но это была ложь. Ту, кем она стала, было не спасти. Древние боги пали один за другим, пока не осталась только она, не человек и не дух, и, что бы в ней ни разглядели, Бал любви было решено сохранить. Она стала на нем хозяйкой, сместив свою мучительницу, но ее участь была неизменна. Из года в год она смотрела на жизни, которые могла бы прожить, и стояла рядом с мужчинами, зацикленными на своих желаниях. Одни вели себя с ней подобострастно, другие отстраненно, пытаясь скрыть страх, а третьи уверяли себя, что все это сон. Никто не приглашал ее танцевать. Никто не просил разрешения поцеловать ее – ее, боль, ужас и горе во плоти. Никто не заставлял ее чувствовать. Она считала, что ее чувства давно умерли с ним – человеком без имени и лица, который когда-то открыл ей любовь, даже когда в древнем языке еще не было такого слова.

Впервые за целую вечность в ее глазах блестели невыплаканные слезы.

Глава 3

Год спустя

Отвернувшись от полной черной луны, Смерть взяла под руку хозяина Бала. Франко Шторм напрягся, но покорно сопроводил ее к танцующим парам. Его улыбку можно было в лучшем случае назвать вежливой, он избегал встречаться взглядом с гостями и прятал ладонь под мантией на груди. Она думала, он жалеет, что не смог пронести сюда свой пистолет. При первой встрече здоровяк выстрелил ей в грудь, но она просто смахнула с платья черный след от пули и, убедив его, что не была коллектором или демоном, добилась согласия.

Ей должно было быть все равно, что он смотрел им под ноги во время танца и едва касался ее. Что бубнил себе под нос сплетни о знаменитых гостях, которых нахватался из желтой прессы, или собственные догадки и полностью проигнорировал чету Рокотовых и одного седовласого доктора. Все равно, что после Бала он попросил о встрече с актрисой Лианой Манн, чтобы закончить книгу, где главная героиня списана с нее (хотя вряд ли стиль его письма станет от этого лучше). Она не должна была чувствовать ничего, когда его глаза жадно вспыхнули при виде прекрасной блондинки. В конце концов, он мало чем отличался от других хозяев Бала – за исключением одного, о котором она старалась не думать, – и забудет об их встрече очень скоро. Его разум найдет логичное объяснение всему, что он узнал. У него появится воспоминание о статье или книге, а может, о словах дальнего родственника. В этом не будет никакого чуда.

Ей должно было быть все равно, что в этот раз Бал снова стал для нее всего лишь традицией. Но она не умела лгать, даже себе.

– Асистолия! Отойдите от стола.

Матвей поднял руки и попятился, пропуская вперед Глеба. Его глаза не отрывались от монитора, где линия пульса, вместо того чтобы двигаться зигзагами, упала до едва заметной волны. Время… ему просто нужно было время, чтобы остановить кровотечение.

– Разряд.

– Парень лишь хотел собрать шкаф, – покачал головой младший хирург, разглядывая инструменты на столике, – и на тебе. Остановка сердца. Зашибись.

– Все нормально, – откликнулся Матвей, когда спина мужчины во второй раз изогнулась дугой. Монитор наконец-то успокаивающе пискнул и возобновил отсчет, и он немедленно вернулся обратно к столу. – Он молод, кости срастутся быстро.

– Жаль, селезенка тоже не вырастет.

Проигнорировав иронию, Матвей кивнул ему:

– Держи здесь… вот так. Сушим.

Он быстро осмотрел рану на предмет оставшихся щепок и отложил пинцет.

– Убирай тампоны. Шьем.

– Что творится с этими людьми…

– Ремонт, – мрачно ответила медсестра, которая вчера в третий раз заказывала домой новое пластиковое окно. Ее истории о войне с поставщиком за правильный размер сопровождали их каждую операцию последние пару недель.

Когда больного перевели в реанимацию, Матвей отыскал жену пострадавшего и, выслушав историю о выборе дизайнерского шкафа, который теперь был безнадежно испорчен, и стремлении мужа доказать свою маскулинность, отправил ее домой. Следом его ожидало удаление кисты поджелудочной железы, а затем – совещание по поводу восстановления мальчика-подростка после травмы головы. Только после этого, оставив коллег угощаться пончиками, которые принес супруг пациентки, перенесшей операцию на позвоночнике, Матвей наконец смог заняться статьей о клинической анатомии вен нижних конечностей. Тонкие линии вен, подобные рекам на географической карте, извивались перед его мысленным взором и разделялись на более мелкие потоки, повинуясь особой логике, заложенной природой. Потоки крови… Вопросы крови… Самые сложные вопросы в мире.

Матвей отложил черновики и вздохнул, разглядывая белую стену столовой. Заведующему придется немного подождать, прежде чем он закончит текст. Даже спустя год воспоминание о мягком голосе, сказавшем эти слова, оставалось четким, и, если сосредоточиться, он даже мог вновь ощутить прикосновение ее губ к своим.

Смерть сказала ему, что он забудет Бал любви и все, что на нем происходило, – кроме чувств от встречи с родителями, и сперва все так и было. На следующее утро после Бала он не смог вспомнить, откуда на столе взялся цветок, но не стал его выбрасывать – должно быть, кто-то из родственников пациентов подарил в благодарность за помощь.

К тому же ему снился прекрасный сон – его родители были вместе, счастливые и влюбленные, и говорили, что гордятся им. У них были теплые руки, а в глазах сияла жизнь. Сон был настолько реален, что больше походил на воспоминание из глубин памяти, и принес ему физическое облегчение. Матвей наконец-то начал приводить в порядок свою обширную библиотеку, на которую ему не хватало времени последние недели. Книги из длинного, во всю стену шкафа заняли большую часть кухонного стола и дивана, перемешавшись по алфавиту и тематике. Пока Матвей расставлял их по порядку, взгляд его то и дело останавливался на цветке.

Он начинал сомневаться, что принес его из института. Он напоминал о чем-то, что тоже было в том прекрасном сне, но все время ускользало из разума, стоило попытаться вспомнить. Матвей не понимал, почему это не давало ему покоя. Не понимал он и почему вечером в спортзале при виде высокой стройной шатенки у него резко участился пульс – а затем наступило разочарование, когда она повернулась и он увидел ее лицо, симпатичное, но отнюдь не привлекающее его.

«Кого ты вообще ожидал тут встретить? – спросил он сам себя, подходя к тренажеру. – Тянет поговорить с кем-то из бывших?»

Определенно нет. Матвей лег на скамью и положил руки на гриф штанги, готовясь снять его с фиксаторов. Он давно усвоил, что врач из него был отличный, а бойфренд никудышный, и оставил попытки завести отношения. Коллеги намекали ему, что в двадцать первом веке можно было обходиться и без обязательств, и Матвей обещал подумать об этом, когда будет время. Скоро будет четыре года, как он сказал, что завтра скачает «Тиндер».

Обычно силовые тренировки помогали ему привести мысли в порядок, но только не в этот раз. Чувство, что он забыл что-то важное, никуда не исчезло, и, когда он пришел домой, его рука сама потянулась к цветку.

«Вдыхайте его запах. Это придаст вам сил».

В глубине памяти будто вспыхнул огонек. Прекрасное лицо в обрамлении каштановых волос, озаренное пламенем камина. Усыпанные веснушками лоб и щеки. Нежные зеленые глаза. Рука у него на сердце. И… Он прижал пальцы к губам. Поцелуй?!

Возможно, он действительно слишком долго был одинок, раз думал об этом даже во сне. Его предположение подтвердилось на следующее утро, когда он вспомнил, что видел собственный танец с той же прекрасной незнакомкой. На ней было что-то вроде черного плаща и серебристое платье, а танцевать с ней было легко и очень приятно. Матвей едва удержался от нелепого порыва найти в интернете сонник и посмотреть значение такого сна.

Еще больше странностей было на работе, когда в реанимационном отделении Матвей сообщил пациенту, что к нему приходила мать.

– Этого не может быть, доктор, – нахмурился мотоциклист, поправив пластырь на носу. – Мама умерла пять лет назад.

– Умерла? У нее был пучок и бархатное платье, – недоуменно пробормотал Матвей. Он точно видел здесь такую женщину. Но, возможно, в другой палате? Он никогда не путал такие вещи раньше.

– Да, да, она ходила так в театр! Может, это был кто-то другой?

– Может. Прошу прощения за ошибку.

– Все нормально. У вас же куча работы, легко запутаться, – успокоил его пациент. – Она так не любила мой мотоцикл…

Матвей обернулся к девушке, так и не приходившей в себя. К ней должен был прийти человек по имени Рома, ему об этом было точно известно. Но откуда, он не помнил.

Он сел на скамейку в коридоре, пытаясь взять себя в руки. Неужели тот ужасный разговор со Львом настолько выбил его из колеи? Но ведь бояться больше нечего – их никто не подслушивал, его друзья не пытались связаться с ним, потому что уже были в Швейцарии, а он был наказан за все свои преступления…

Тут Матвей себя остановил, испытывая странное чувство дежавю, и пристально посмотрел на пустое сиденье рядом с собой. Все это ему говорил кто-то другой. Он сосредоточился. Женский голос. Девушка. С теми же веснушками и зелеными глазами. Она дала ему что-то маленькое – еловую ветку. Она сидела прямо здесь. Матвей сжал края скамейки, чувствуя, что был близок к разгадке, но не мог сосредоточиться. У него еще оставались пациенты, требующие его внимания, и все прочие размышления пришлось отложить.

По дороге домой он снова и снова проходил по цепочке воспоминаний, возвращаясь к началу, когда в очередной раз оказывался в тупике. Открывая входную дверь квартиры, Матвей напрягся. При виде собственных погруженных в полумрак вещей он вспомнил, что накануне ждал наступления одиннадцати часов. А после…

Ее рука лежала у него на локте долгое время. Он обнимал ее за талию, не желая заканчивать поцелуй. Но намного раньше он спросил, кто она.

– Черт!!! – завершающее цепочку воспоминание заставило его выругаться во весь голос. Выходившая из соседней квартиры женщина с пакетом мусора даже вздрогнула.

– Вы что, Матвей? Случилось что?

– Нет, – автоматически солгал он. – Извините.

– Нервная у вас все-таки работа.

Не дожидаясь ответа, она пошла к мусоропроводу.

– О да… – медленно сказал Матвей, переступая порог и захлопывая дверь, – еще какая.

Молясь, чтобы в этот вечер в Москве ничего не случилось и его не вызвали обратно на работу, он бросил ботинки на коврике и поспешил к кухонному столу. Цветок был на месте, и, сунув его в нагрудный карман пальто, он закрыл глаза и сосредоточился на едва уловимом воспоминании близости к Смерти.

Сладковатый запах, тяжесть ткани на плечах. Голоса, тонувшие в музыке. Огромная луна над спокойной водой. Улыбки родителей. И рядом с ним она, прекрасная и далекая.

Так все это был не сон.

Пропустив стадии отрицания, гнева и торга, Матвей оказался сразу где-то между депрессией и принятием самого грандиозного медицинского чуда в мире. В первые дни после открывшейся правды он не мог не гадать, сколько среди его пациентов и коллег окажется тех, кто появится на Балу любви (в качестве гостей, не черепов, конечно). А сколько их ходило по улицам и еще не знало, что ждет их после, за чертой страха? Иногда от волнения при этой мысли Матвей едва мог сохранять внешнее спокойствие, однако конец всему положил вид пожилой пациентки, которую сбила машина и которая едва цеплялась за жизнь. При взгляде на ее лицо его первой мыслью было – появится ли она вместе с мужем на Балу под черной луной? Матвей пришел в ужас, что позволил себе отвлекаться в такой момент, и впредь запретил себе подобные размышления. Бал, как и его хозяйка, был поистине прекрасным, но Матвей всегда был на стороне жизни и продолжал работать в прежнем режиме.

Правда, дома он обзавелся привычкой разговаривать сам с собой. Накопившимся внутри мыслям больше некуда было деться, а о том, чтобы поделиться ими с кем-то другим, не могло быть и речи. В лучшем случае ему посоветуют начать карьеру писателя, в худшем – отправят в психоневрологический диспансер, где ничем не смогут помочь. Каждый вечер Матвей рассматривал атласы анатомии человека, пытаясь понять, как мертвые на Балу могли выглядеть как живые. Его предок сказал, что его сердце не билось, но голова была ясной, как при жизни. Получается, все дело было в лимбической системе мозга и миндалевидном теле, отвечающем за эмоции. Но одной из гостей была его пациентка, у которой после аварии пропало чувство страха из-за повреждения этого самого corpus amygdaloideum. Сохранить любовь после смерти ей это не помешало. Другой мужчина умер, так и не вернув память после амнезии, но тем не менее танцевал со своей женой под звуки лиры.

Где тогда оставалось место той самой душе? Даже его коллеги-нейрохирурги не знали ответа на этот вопрос.

Сколько же было загадок. Возможно, иногда невесело посмеивался про себя Матвей, окончательно не сойти с ума и сохранять выдержку на работе ему помогали лишь гены Перуна. Анализы не выявили у него в крови ничего подозрительного ни через несколько дней, ни через несколько недель после Бала. Эффект от мертвой воды пропал незаметно, а негативных изменений ни в работе мозга, ни в памяти Матвей не замечал. Побывав на том свете, он вернулся обратно, ничуть не изменившись физически. Он сам был медицинским чудом.

Когда наступила годовщина смерти его отца, Матвей поехал на кладбище, взяв цветы и для могилы матери. Было невероятно странно смотреть на фотографии на надгробии и в то же время вспоминать их танцующими на Балу. Он очень жалел, что не всегда видел их такими же счастливыми и в жизни, но, по крайней мере, они не растворились в небытии, но обрели гармонию. Он никогда не был так рад, что ошибся.

В глупых ток-шоу у гостей часто спрашивают, что они испытывали, когда с их близкими случалось что-то ужасное. Среди самых популярных ответов были боль, бессилие, раздирающее сердце, даже близость конца света. Оказалось, что в противоположном случае все было куда спокойнее. Матвей не сдержал слез, положив цветы на мраморную крошку, но на смену восторгу на Балу к нему пришли тихая радость и облегчение, словно с его сердца сняли тяжесть, о которой он до сих пор не подозревал. Разумеется, была и печаль, но с ней он мог справиться. Он давно смирился с их уходом.

Прикосновения их пальцев отпечатались на его коже на много недель после Бала; улыбки, так похожие на живые, горели перед глазами, когда он засыпал. Чудо их встречи наполнило его силой, несравнимой с мертвой водой Смерти. Он встречал ее в операционной почти каждый день, но о ее человеческом облике позволял себе думать лишь дома. Пока изображение Ирия перед его мысленным взором было четким и ясным, Матвей пытался перенести его на бумагу. Рисовал он всегда хорошо, особенно дома, и гордился тем, каким получился терем Смерти рядом с освещенной огненными колоннами лестницей у причала. Неплохой вышла и комната, где они целовались. Но вот лицо девушки у него никак не получалось. То зеленые глаза были слишком маленькими, то острый нос слишком толстым. Матвей предположил, что это было частью ее магии. По крайней мере, в его мыслях ее портрет оставался четким и ясным еще много месяцев.

Когда он был совсем маленьким, то любил рассматривать картинки в книгах с мифами и легендами народов мира, которые отец дарил ему в детстве. Разумеется, там были истории и о смерти. Он помнил скелетов в плащах, с косой или часами в руках, вороном на плече, крыльями за спиной; жуткие темные фигуры, которые сидели на костяном троне или стояли посреди черной пустыни, скрывая лицо под капюшоном. Что там легенды: в Хеллоуин ему нередко приходилось осматривать скелетов и дьяволиц, приводя в чувство после неудачных танцев и вытаскивая пластиковые кости и конфеты из самых невероятных мест. И все же в его представлении у смерти не было ни лица, ни тела. До этого момента.

Наутро после первого весеннего полнолуния, когда прошел еще один Бал, Матвей вспомнил Смерть такой, какой видел ее в последний раз – озаренной пламенем камина со спины и смотревшей на него взглядом, в котором были вечность и тоска. Какая-то часть его допускала, что это могла быть ее маска или какое-то колдовство, подобное волшебной еловой веточке или мертвой воде. Кто знает, что могло быть скрыто в других комнатах ее дома; там вполне могли бы поместиться костяной трон и шкафы с песочными часами, измеряющими оставшееся время жизни.

Матвей качал головой, отгоняя фантастические образы. Иллюстрации из детских книг на фоне всего, что он видел и чувствовал рядом со Смертью, казались попросту нелепыми. Затем он думал, что, правда это или нет, вовсе не имело значения: его жизнь шла своим чередом, а когда она закончится, у него не будет иного выбора, кроме как принять законы Ирия. И, если на то будет милость Смерти, он снова увидит ее лицо. Он бы соврал, если бы сказал, что не вспоминал его всякий раз, когда на небе была полная луна. По прошествии года особенно ярким в его памяти был момент, когда она стояла перед ним у огня, намереваясь исполнить его желание…

Очередное полнолуние было всего два дня назад. Как всегда, ему виделась черная луна на месте белой, а нос, пока он стоял у окна, щекотали запахи цветов и свежей пресной воды. Отказываясь в очередной раз вспоминать их поцелуй, Матвей усилием воли вернулся к статье.

* * *

После полнолуния время снова утратило свою значимость. Она могла провести так час, день, неделю, месяц – вслепую расхаживая по гостиной, крепко сцепив руки в замок. Целый год прошел, и боль прошла, но новый Бал под черной луной пробудил в ней какое-то странное, тяжелое чувство – будто в ее груди прорезалась рана и обнажилось сердце. Чувство не исчезало, даже когда она растворялась в воздухе.

Она забыла, что значит иметь сердце; в вечности оно было ни к чему. Оно было нужно людям для любви, которая могла стать достаточно сильной, чтобы победить смерть. Ее собственное сердце было утеряно в глубине древности.

Но он еще был здесь. Она не называла его имени ни про себя, ни вслух, не зная, что оно может сделать с ее раной. Не знала, как его обладатель смог открыть ее.

Она не знала, что делать; направить ее было некому. И впервые за очень долгое время она почувствовала нечто, напоминающее отчаяние.

Домой из спортзала Матвей мог добраться двумя путями: вдоль по улице или через парк. Улицу перекрыли для съемок очередного фильма-катастрофы, и, слыша вдалеке испуганные крики массовки, он свернул за угол дома, на широкую аллею. Такие фильмы он перестал смотреть еще подростком, сразу подмечая неточности при изображении травм и последствий аварий. «Неужели режиссеры не могли нанять хороших консультантов?» – спрашивал он родителей. Отец в ответ предлагал ему самому стать таким консультантом, но Матвея это не интересовало.

Он шел мимо длинного пруда, где зимой устраивали каток, а летом плавали утки. Погода стояла непривычно теплая, и людей было много. Матвей посторонился, пропуская семью со сдвоенной детской коляской, и, поправив рюкзак на плече, пошел дальше. Его глаза были прикованы к железным воротам в дальнем конце парка, а мысли заняты предстоящим удалением ангиомиолипомы, поэтому он не сразу обратил внимание на мелькнувшую сбоку фигуру, с ног до головы одетую в черное. Рассеянно обернувшись, он замер.

Смерть – он узнал ее даже со спины – стояла у пустой скамейки, спрятав руки в карманы длинного плаща и зарывшись каблуками сапог в пыльный гравий дорожки. Каштановые волосы снова лежали на ее плечах мягкими волнами.

Внутри Матвея боролись тревога и облегчение, и оба чувства вызывала она. Он медленно шагнул вперед и встал рядом, но, если Смерть и обрадовалась ему, то ничем не выдала своих чувств. На ее лице оставалось спокойное, задумчивое выражение.

– Вам нравятся эти цветы? – спросила она, не отрывая глаз от фиолетовых крокусов, заполонивших газон позади скамеек и окруживших высокие липы. В ее голосе не было восхищения, отвращения или любопытства – казалось, что она, создание вне времени и пространства, просто захотела узнать, зачем кто-то остановился рядом.

До недавних пор Матвей не интересовался растениями, однако даже он не мог не заметить, что роза, которую она ему вручила, должна была засохнуть еще в прошлом году. Вместо этого она цвела и пахла, как в первый день, постоянно напоминая ему о магии весеннего полнолуния. О крокусах ему приходилось читать, что в их луковицах содержался колхицин. Это было вещество, которое при большой дозировке могло привести к полной остановке сердца. К счастью, на его практике отравлений крокусами еще не было.

– Цветы как цветы, – поразмыслив, ответил Смерти Матвей. – Красивые, но могут быть опасны.

– Может, отойдете с дороги, а?

К ним направлялась раздраженная женщина, державшая на поводке крупного дога. Матвей, подняв брови в ответ на ее грубость, отступил ближе к бордюру, Смерть осталась на месте. Принюхавшись, собака вдруг громко заскулила и, развернувшись, рванулась прочь, откуда пришла. Нахмурившаяся хозяйка была вынуждена побежать следом.

– Вам больше нравятся другие цветы? – продолжила Смерть, полностью равнодушная к такой реакции.

– Да, – механически отозвался он, не сводя глаз с удирающей в панике собаки. Вот уж действительно проницательные животные.

– Какие?

Матвея никогда не спрашивали об этом, но сейчас он знал, что ответить. Спустя несколько секунд поиска в интернете он узнал, что за цветок остался у него после Бала.

– Красный шиповник. Его раньше называли сереборинником.

Плечи Смерти напряглись, и она наконец посмотрела на него. Зеленые глаза выглядели уставшими, но их взгляд по-прежнему проникал ему в самую душу. Все теории о скелетах и воронах рассыпались в прах, и Матвей поклялся себе больше никогда к ним не возвращаться.

Смерть отвернулась от крокусов и направилась в сторону выхода из парка. Он догнал ее и пошел рядом, совсем как на Балу, только теперь они не касались друг друга. Спустя какое-то время он осторожно сказал:

– Я не думал, что увижу вас так скоро, миледи.

– Я вернулась, – просто ответила Смерть, и в ее голосе снова зазвучали тяжелые древние ноты. – Как вы меня вспомнили?

– Это случилось еще в прошлом году, – признался Матвей. – Я вспомнил родителей, и вас, и Бал.

Смерть резко подняла голову:

– Вы кому-то рассказали об этом?

– Нет, конечно. Как будто мне бы поверили… Я не хочу прослыть безумцем. Вы не знаете, почему это случилось?

– Хочу это выяснить. Но сперва скажите мне вот что, Матвей Иванович: зачем вы поцеловали меня?

Матвей молчал, но она и не торопила его с ответом.

– Потому что таким было мое желание, – наконец сказал он. – Наше.

– Но почему вы попросили именно о поцелуе? – настойчиво спросила Смерть. Напряжение в ее голосе заставило Матвея опустить на нее взгляд. Ее губы были сжаты в тонкую линию, а глаза потемнели, как в тот момент, когда она говорила о страхе перед собой и безжалостности жизни. – Я решила, что дело было в любопытстве.

Он подумал о родителях, но выражение «поцелуй благодарности» казалось нелепым. Что-то еще было той ночью между ними, что-то слишком глубокое, чтобы можно было с ходу подобрать слова. Он знал лишь только, что не чувствовал подобного ни к кому другому.

Его ответ заглушила сирена проезжавшей мимо машины, но Смерть все равно его услышала.

– Я хотел поцеловать вас, миледи. Я не боюсь. Я уже знаю тысячи ваших имен, и вы сказали, что в будущем узнаю еще больше. И еще я считаю, – набравшись смелости, добавил он, – что в этом обличье вы очень красивы.

– Не боитесь меня, – повторила Смерть. В свете уличного фонаря ее глаза вспыхнули янтарем, а в густых блестящих волосах танцевали искры. В этот момент она как никогда была похожа на существо из другого мира – того самого, где души умерших каждый год прибывали на Бал любви.

– Нет, – повторил он, осторожно потянув ее за рукав, чтобы не задеть идущего навстречу прохожего. Ее плечо коснулось его, и Смерть, выдернув руку, остановилась и неожиданно крепко схватила его за запястье.

– После всего, что вы видели и чувствовали? – горячо зашептала она ему в лицо. – После горя, следующего за вашими неудачами? После слез вашей матери? Ваших бессонных ночей? Вы не боитесь меня, как все остальные? Не ненавидите?

Казалось, она молила его о ненависти. Матвей бросил хмурый взгляд на разглядывающего их мужчину и ускорил шаг, увлекая за собой Смерть.

– Нет, миледи. Как сказала одна из гостий вашего Бала, в жизни нет ничего, чего стоило бы бояться. Есть только то, что нужно понять.

Смерть отпустила его и покачала головой, наморщив лоб, словно эти слова вызвали у нее головную боль. В молчании они вышли из парка и направились к его дому. Она явно не была настроена отвечать прямо сейчас, а он, слушая стук ее каблуков, не мог придумать, что еще сказать. Неожиданно его посетила мысль, что новый хозяин Бала не стал повторять его желание, а мог попросить о какой-то встрече. Думать об этом неожиданно оказалось приятно.

У всех подъездов были камеры, и, если вдруг она пожелала бы снова растаять в воздухе, это могло бы обернуться проблемой. Матвей молча открыл перед ней дверь своего подъезда, и Смерть зашла внутрь. Он по-прежнему жил один и как раз вчера убирался. К тому же она уже бывала у него дома, пусть тогда и стояла глубокая ночь.

Она прошла в квартиру следом за ним. Ее сапоги не оставляли следов на полу, и на них не было ни пылинки. Под расстегнутым пальто Матвей разглядел иссиня-черное твидовое платье, на этот раз короткое. Он поспешно отвел взгляд, но успел заметить, как выгодно оно подчеркивало ее длинные ноги. Неужели она выбрала его специально? Отвлекшись на эти мысли, он совсем не ожидал услышать:

– Что вы за человек?

Ее взгляд был абсолютно серьезным.

– Вы знаете, кто я, миледи. Вы же сами сказали мне об этом.

– Да, сказала, – пробормотала Смерть, медленно направляясь к нему. Заметив на кухонном столе цветок, она замерла, и ее пальцы сжали края длинных рукавов. Она смотрела на него так пристально, словно надеялась прочитать скрытое послание на лепестках. Затем ее взгляд вернулся к Матвею.

– У вас остался шиповник, и вы его сохранили, – это прозвучало почти как вопрос.

– Да.

– В память о родителях.

– О Бале, – поправил он.

Смерть снова замолчала. Матвей гадал, стоит ли ему проявить галантность и предложить ей воды.

– Я думала, что найду здесь ответы, – вдруг сказала она.

– Ответы, миледи? – недоуменно уточнил он. – Это что, тоже часть соглашения?

Она слабо усмехнулась, качнув головой:

– Соглашение заканчивается исполнением желания после Бала. Но только не в вашем случае.

– О, – только и смог сказать Матвей. Его вдруг охватило смущение. – Но я ведь уже все объяснил.

Смерть не ответила, и смущение вдруг сменилось стыдом, хотя он не нарушил ни одного из ее правил. Его знания о религии и устройстве Вселенной были крайне ограниченны – черт возьми, он всего лишь хирург! – и то, что Смерть сейчас стояла перед ним, выглядя почти что растерянной, ничуть не помогало.

– Простите, миледи, – наконец сказал Матвей. – Если бы вы отказались, я бы понял. Я… я говорил, что хотел…

Запутавшись сам, он замолчал и в итоге сосредоточил все внимание на цветке. Его мягкие лепестки были по-прежнему безупречными.

Неожиданно Смерть коснулась его плеча.

– Дайте мне руку, – тихо сказала она.

Все еще ничего не понимая, Матвей повиновался. Их пальцы соединились, и, почувствовав дрожь Смерти, он инстинктивно сжал ее ладонь. Он не знал, как еще мог ее успокоить. Она не шевелилась, глядя на него во все глаза. На Балу она вела его за собой, однако сейчас явно хотела попросить о помощи и не знала, как подобрать слова. Матвей не нуждался в них, чтобы решить, что постарается помочь ей всем, чем сможет. Ему оказалась небезразлична эта девушка – кем бы она ни была. Может, поцелуй он ее еще раз, она бы получила свои ответы, но что он мог знать?

Матвей не знал, сколько времени они держались за руки, глядя друг на друга, пока у него не зазвонил телефон. Он отнял руку и поспешил к вешалке с пальто.

– Мне нужно ответить, это наверняка по поводу операции…

Он пересек маленькую прихожую в два шага и вытащил телефон из кармана. Номер был незнакомым, и спустя несколько секунд Матвей раздраженно положил трубку: ему в очередной раз звонил заботливый производитель пластиковых окон.

– Миледи, я…

Его квартира была пуста.

* * *

В ее вечности были темнота и тишина. От воспоминаний о жизни остались молнии, а еще неясные крохотные фрагменты. Среди них были холодный еловый запах, яркое сияние костра и боль в опустевшей груди. Все голоса, лица и имена исчезли. В каком-то смысле она была слепа и глуха, и до сих пор это ее устраивало.

В этот раз от его прикосновения руку согрело тепло, а с ним пробудилось странное чувство – словно она смотрела через мутное стекло и никак не могла разобрать, что за ним было. Она изо всех сил старалась сосредоточиться, веря, что нашла поддержку в его близости, но все было тщетно. Напоминание о том, кем они были друг другу в реальности, обожгло руку, и она исчезла, подавив кольнувшее чувство протеста. Телу хотелось остаться с ним, а не подчиняться традициям, и казалось, чем дольше она сопротивлялась, тем тяжелее становилось на месте сердца.

Она знала, кто он, бывший хозяин Бала, и в то же время не могла объяснить его силу и возникавшее в его присутствии мягкое чувство. Что такого было в их поцелуе? Была ли это сила его происхождения? Она знала, что нет. Оно имело значение только для Бала любви. Ее надежда вновь обрести память была мертва и не подлежала воскрешению. Воспоминания сулили боль, которая не должна была повториться.

Но и покинуть этот город Смерть не могла.

Сегодня на улице стояла настоящая жара. На июльском небе не было ни облачка, и редкие прохожие безуспешно пытались спрятаться от солнца в тени деревьев.

– Парит… парит… – повторяли люди в приемном отделении госпиталя, а старики с измученными лицами обмахивались журналами. Некоторые пациенты уверяли Матвея, что их не спасали даже кондиционеры.

– Вечером будет гроза. Ужасная гроза, – сообщила ему женщина, восстанавливающаяся после инфаркта и перелома руки. – Можете мне поверить. В прошлом году было то же самое. Я едва смогла встать с кровати, чтобы прополоть.

– Позавчера вы тоже пытались полоть? – поинтересовался Матвей. Стремление некоторых людей жертвовать собой ради ухода за растениями и любви к домашним животным не переставало его удивлять. – Ваше счастье, что вы вернулись в город на выходные.

– А кто будет полоть за меня, доктор? – парировала старушка, и другая женщина, которую едва спасли после подъема на дерево к капризному коту, тихо хихикнула. – Я в свое время испекла два пирога для соседки, чтобы она поделилась со мной саженцами! Вы бы видели, как цветут мои пионы. Огромные, белые, пышные – а пахнут, как… Сразу видно, вы не садовод, – заключила она, не заметив на его лице восхищения.

– Нет, – покачал головой Матвей. – А вам стоит отдохнуть, если хотите как можно быстрее вернуться к вашим любимцам. И отныне всеми садовыми работами будет руководить ваш кардиолог.

– Если все же надумаете, – не успокаивалась пациентка, – не сажайте рядом с пионами розы, они этого не любят. Герань, флоксы, дельфиниум – другое дело. Я запишу, чтобы вы запомнили. Ох, ваша мама будет в восторге – ее сын, такой прекрасный врач, еще и разбирается в цветах!

– И сможет произвести впечатление на девушку, – добавила ее соседка, заметив отсутствие кольца на его безымянном пальце. – В мое время это было прямо-таки сексуально.

Уголок рта Матвея дернулся вверх. Ту, кто занимал его мысли уже долгое время, вряд ли впечатлили бы такие вещи. С момента ее исчезновения прошло несколько недель, и он мог лишь надеяться, что она нашла те ответы, которые искала.

– Я попрошу медсестру принести вам еще воды, – сказал он женщинам перед уходом.

Он до сих пор не понимал, как в нем могли одновременно уживаться чувства к этой девушке и намерение одолеть то, воплощением чего она являлась. Когда он выходил из операционной или реанимировал пациентов прямо в палате, то часто думал об этом противоречии. Возможно, все дело было в полном отсутствии торжества над собственной победой, которое она демонстрировала при их встречах. Смерть оказалась врагом, который всегда был готов сдаться, признавая умения и знания противника. Люди, как она когда-то сказала ему, всегда все делают сами. По крайней мере, сами работают в саду в жаркие дни и лазают на деревья, чтобы покормить капризных котов.

Он проведал остальных пациентов и спустился в приемный покой к медсестре, когда она получила звонок из «Скорой».

– Падение с высоты. Перелом ноги, возможно внутреннее кровотечение. Матвей…

– Я возьму, – сразу сказал он.

Спустя несколько минут, разобравшись с документами, в противошоковой он и еще несколько врачей осматривали тощего молодого парня в заляпанной кровью потной рубашке. Еще в машине он вырвал капельницу, так что теперь его запястья пришлось привязать к кровати. Неподвижность он с лихвой компенсировал активной мимикой, в панике крича:

– Он уже идет за мной! Пустите, сволочи! Сперва по башке дали, теперь все отобрать захотели? В больничке удобнее будет, точно, хрен выберешься, уже привязали!

– Кто за вами идет? – спросил Матвей, прерывая последовавший поток ругательств и щупая его живот. Парень истерически расхохотался и запрокинул голову.

– А хрен его знает. Во дворе навалял и все деньги вытащил. Вся куртка в крови, а была новая. А вам все мало, да?

Матвей нахмурился:

– С чего вы взяли, что вас преследуют?

– Так все очень просто. Ключи от квартиры остались у меня. Он за ними вернется. А лица никто не видел, представляете? – сказал он Матвею. – Это может быть кто угодно! Вон хоть мужик, которого я просил пса утихомирить, он постоянно в нашем дворе гуляет. Ручищи огромные, по башке так мне дал, что неделю потом болело. Добить легко сможет. Я в другой район переехал, а он там меня нашел. Только без пса уже. Пристрелили, наверное. А сегодня, представляете, в дверь мне позвонил! Я не смотрел в глазок, но знаю, что это был он.

Он внимательно оглядел собравшихся врачей и, не увидев на лицах подобающего ужаса, дернулся всем телом. Матвей надавил ему на здоровое бедро.

– Пустите! Я не хочу умирать, я ничего не сделал, – завопил парень ему в лицо. Тот склонился над ним, не обращая внимания на судорожно дергающиеся плечи.

– Вы ничего не сделали, – подтвердил он. – Мы все это знаем. Вы принимаете какие-то лекарства?

– Лекарства? Да ни хрена они не делают. Башка раскалывается день и ночь.

– А обращались в больницу после нападения?

– Да, конечно! Моя медицина меня бережет, сами знаете. Но что мне сказали? «У нас все заняты, техники нет, езжай в другой филиал». А ехать с пересадками черт знает сколько, ждать очереди тоже. Так и хожу.

Матвей сжал губы, незаметно махнув рукой у себя за спиной, прося медсестру готовить шприц со снотворным.

– Я понимаю, чего вы боитесь, – мягко продолжал он, удерживая на себе мутный взгляд. – То, что случилось, ужасно. Но вы останетесь здесь.

Пациент опешил от такого заявления, что дало время сделать укол ему в руку. Матвей тяжело вздохнул, отстранившись от его обмякшего тела. Подобная история стала бы сильнейшим потрясением и для здорового человека.

– Рентген, плановое МРТ, УЗИ брюшной полости, анализ крови, – продиктовал он. – У него в голове от удара наверняка образовалась гематома, отсюда и навязчивые мысли о преследовании и тревожность. И пожалуйста, потом позовите к нему психолога.

Позже, передав мужчину на попечение коллег из реанимационного отделения, он ассистировал в плановой операции и наконец отправился домой. С завтрашнего дня у него начинался отпуск, на котором настояли в отделе кадров. Матвей выбрал даты не задумываясь, не имея никаких планов, и теперь собирался заняться сбором информации для новой статьи.

На небе начали сгущаться тучи, а вдалеке заворчал гром. Воздух стал густым. Гроза, которую предрекали его пациентки, приближалась к городу, и Матвей ускорил шаг. К тому моменту как он переступил порог квартиры, начался мелкий дождь. Он поужинал готовой едой из контейнера и обнаружил, что у него заканчиваются продукты. Решив сходить в магазин завтра утром, он положил посуду в раковину и только собрался включить воду, как услышал тихий звук, похожий на всхлип.

Он замер. Дождь лупил в окна, и сквозь его серую пелену едва было видно дом напротив. С новой вспышкой молнии небо над городом прорезал ужасный грохот. Казалось, центр грозы находился прямо над домом Матвея, но в квартире было светло и уютно. Он мотнул головой и включил воду, но, едва успел вымыть тарелку, звук повторился.

– Да что это такое?

Его ноутбук был выключен, телефон лежал на столе, и его экран оставался темным. Он жил слишком высоко, чтобы до него доносились звуки из двора. Забыв о посуде, Матвей посмотрел на распахнутую дверь своей темной спальни. По спине пробежал странный холодок, руки вдруг задрожали, и, сглотнув, он медленно направился к двери.

– Миледи?

На его покрывале, прижав колени к груди и крепко обхватив их руками, сидела Смерть. В свете, лившемся с кухни, он смог разглядеть ее широко раскрытые глаза и растрепанные волосы. Она смотрела в щель между занавесками с таким выражением лица, словно видела там что-то ужасное, и дрожала всем телом. Когда на балконе вспыхнула молния, она всхлипнула и зарылась лицом в рукав.

Матвей замер на пороге, встревоженный и растерянный. Что она здесь делает? Почему едва не плачет? Почему опять пришла к нему? В итоге, как только гром стих, он спросил:

– Вы боитесь грозы?

– Молнии, – горячо зашептала Смерть, не глядя на него. – Я вспомнила молнии. Молния в воде, другая ближе, затем прямо в грудь… и тьма… тишина… абсолютная тишина, когда больше ничего не осталось.

Он бы решил, что у нее галлюцинации, как у сегодняшнего пациента, если бы не был уверен, что это невозможно. Она действительно что-то вспоминала. Ударила молния, и на мгновение на улице стало светло как днем. Затем послышался грохот. Сжавшись в клубок, Смерть судорожно вздохнула, словно пыталась заплакать, но не могла.

– Миледи… – повторил Матвей, подходя ближе.

Это вернуло ее в реальность. Оторвавшись от окна, она посмотрела на него и сказала, так тихо и жалобно, что у него сжалось сердце:

– Матвей… ты здесь.

– Я здесь, – подтвердил он, глядя ей в глаза. Сейчас она совсем не походила на могущественную богиню. – Я могу сесть рядом?

Она кивнула. Он осторожно опустился на кровать, едва касаясь рукой подола ее длинного темного одеяния. Смерть посмотрела на пространство, оставшееся между ними, и придвинулась ближе, пока не коснулась его плеча своим. Поймав ее неуверенный несчастный взгляд, Матвей приподнял руку, и она с дрожащим вздохом уткнулась лицом в его футболку.

– Я здесь, – повторил он, понятия не имея, что случилось, и думая лишь о том, как помочь ей. Видеть ее такой, разбитой и беспомощной, причиняло ему почти реальную боль, но Матвей решил, что подумает об этом позже.

Смерть резко вздрагивала при каждом ударе грома, словно была обычной напуганной девушкой. Он гладил ее по спине, глядя, как по окнам балкона бегут кривые струйки дождя, и чувствуя под пальцами выпирающие позвонки. До чего хрупким было тело столь могущественного существа… С новым ударом молнии он инстинктивно прикрыл ее лицо рукой, а Смерть прижалась к нему еще крепче, словно боялась, что и он умел растворяться в воздухе.

– Я здесь, я с тобой, – сказал ей на ухо Матвей, тоже оставляя церемонии. Она кивнула, не утруждая себя ответом и крепче сжав кулаки у груди.

Он не знал, сколько просидел так, медленно водя рукой вверх и вниз по ее спине и украдкой вдыхая знакомый цветочный запах. Мог ли он, будучи студентом, подумать, что однажды будет помогать самой Смерти? Боли в мышцах не было: в операционной он мог провести часы на одном месте, а однажды простоял на коленях сорок минут, держа за руку женщину, чей отец только что скончался. Она не злилась и не кричала, вместо этого вспоминая любимые семейные истории. Ей нужно было выговориться, а у него, к счастью, не возникло срочных дел.

Гром медленно стал стихать. Молнии вспыхивали все реже, и наконец за окном воцарилась тьма, в которой шелестел невидимый дождь. Смерть по-прежнему прижималась к его груди, но больше не дрожала.

Скоро ее дыхание стало ровным. Матвей гадал, уснула ли она и спала ли вообще. В ее способности плакать он сомневался: все это время она была на грани слез, но щеки оставались сухими.

– Молнии били совсем рядом. Мне казалось, я разрываюсь на части, – вдруг сказала она. – Две попали мне в грудь.

Матвей затаил дыхание, глядя в темное окно.

– Молнии унесли меня далеко. Потом кто-то сказал мне не терять надежду. Вот и все.

Для него эти слова не имели никакого значения. Он ждал продолжения, но Смерть, видимо, решила, что сказала достаточно.

– Почему ты пряталась здесь? – спросил он.

Смерть медленно выпрямилась и села на колени лицом к нему. Перестав дрожать, она посмотрела на его руки, словно вспоминая, как они держали ее, а затем подняла взгляд к его лицу.

– Больше мне некуда идти.

Матвей мог бы рассмеяться в ответ. А как же Ирий? Весь остальной мир? Страны, из которых на Бал любви прибывали гости? Или в непогоду Смерть была ограничена в своих передвижениях? Но Смерть никогда не лгала, и в ее глазах таилась та же древняя, завораживающая сила, смеяться над которой было безумием.

– Я бы выпил чаю, – наконец сказал он. – Присоединишься?

Руководство его института давно призывало граждан дарить врачам не алкоголь, а что-то более полезное. Если среди подарков все же был коньяк или вино, он отдавал его коллегам или менял на чай или кофе. Сейчас его буфету могли бы позавидовать владельцы небольшого кафе.

Несколько минут спустя он наливал кипяток в две чашки, где уже лежали шелковые пакетики с ароматом мяты. Смерть сидела за столом, закутавшись в синий плед с его кровати, как в мантию. Это навеяло воспоминания о Бале, и, сев напротив, он очень старался не думать о том, что было после.

– Это не травяной отвар и не… сурья, кажется, – сказал Матвей, чтобы отвлечь себя, – но бухгалтер, которого я оперировал, клялся, что этот чай очень вкусный.

Смерть уставилась в свою кружку, держа ее обеими руками. Матвей смотрел, как она медленно сделала глоток, но за этим не последовало ни улыбки, ни гримасы отвращения.

– Боишься грозы? – осторожно повторил он.

– Это воспоминания, – медленно ответила она, гладя ручку кружки большим пальцем. – Они беспокоят меня очень редко.

Матвей вспомнил старую энциклопедию мифологии.

– Ты участвовала в какой-то войне между богами?

Она не ответила, но придвинула кружку ближе, словно надеясь спрятаться от этой темы за душистым паром, и ссутулилась. Он попробовал еще раз.

– Как я могу тебе помочь?

Медленно Смерть подняла голову и наконец посмотрела на него. Ее глаза прояснились, взгляд стал мягче. Гости у Матвея дома бывали очень редко, но он не мог не заметить, как естественно она выглядела на его кухне, закутанная в его плед. Он обхватил рукой горячую кружку, сбрасывая наваждение, и неожиданно ему на плечи навалилась огромная усталость. Что теперь происходит? Сперва Смерть пригласила его стать хозяином Бала любви, затем ответила на поцелуй, после умоляла о ненависти, а теперь появилась в его… на его постели в поисках убежища от ужасного прошлого. Это если кратко.

Она повела плечами, и Матвей напрягся, не желая повторения их прошлой встречи.

– Не хочу указывать тебе, что делать, но прошу предупреждать, прежде чем растворяться в воздухе, пока мы разговариваем. Нельзя просто так появляться, а потом… – он выразительно развел руками.

Смерть моргнула и осмотрела свои руки, словно желая убедиться, что они все еще видимы, а затем сделала маленький глоток чая.

– Я и не собиралась исчезать, – наконец сказала она.

– Рад это слышать, – не сдержался Матвей, не понимая, хочет ли она дальнейших расспросов, и игнорируя поднимающееся внутри волнение. Он думал, что после Бала любви уже не сможет ничему удивиться, но ошибся.

Смерть улыбнулась в ответ. Впервые Матвей увидел, чтобы улыбка коснулась ее глаз. Так ее лицо стало еще красивее, но прошло всего мгновение, и на него вдруг набежала тень. Она плотнее закуталась в плед, словно мерзла.

– Хочешь еще чая?

Она помотала головой, крепче прижав к груди руки, словно защищаясь от непрошеного воспоминания.

– Тогда… – Матвей запустил пальцы в волосы, не веря, что говорит это вслух, но отказываясь и дальше чувствовать себя бесполезным. – Может, тебе прилечь?

Минуту спустя он наблюдал, как на его старом, но все еще приличном диване в гостиной устраивалась Смерть. По-прежнему не выпуская из рук плед, она сжалась в клубок и с измученным вздохом закрыла глаза. Казалось, у нее действительно был шок. В таких случаях людям требуется покой, а Смерть, судя по всему, сейчас ничем от них не отличалась. На мгновение его кольнуло сожаление, что он не взял мазок с ее кружки для анализов перед тем, как помыть, но вовремя опомнился: учитывая ее способности растворяться в воздухе и появляться из ниоткуда, вряд ли бы он вообще что-то нашел. Кроме того, попытки узнать о ней больше таким образом вдруг показались ему чуть ли не неприличными. Ее случай выходил за рамки медицины в ту область, которую ему удалось увидеть всего один раз, на Балу. Она оставалась для него все такой же далекой и загадочной.

– Я тут, рядом, хорошо? – сказал он позже, стоя на пороге своей спальни. – Дай знать, если будет что-то нужно.

Смерть, лежавшая в том же положении, пока он мыл посуду и готовился ко сну, едва заметно кивнула в ответ, а затем ему показалось, что она снова улыбнулась. От этого на душе стало легче. Он не знал, было ли дело в радости врача, пациенту которого становится лучше, или только его собственной.

Покачав головой, Матвей закрыл дверь.

* * *

Она почувствовала грозу в воздухе, и в груди неожиданно снова вспыхнул свет – но не тот, который пробуждала его близость, дразнящий и мягкий; сейчас свет объял пламенем каждую клетку ее сущности, которая тщетно пыталась спрятаться в бестелесности. Молнии, сверкавшие над городом, воспламенили молнии, что были скрыты в ее воспоминаниях.

Такого никогда не случалось раньше. Она оказывалась посреди штормов и пожаров, неуязвимая для волн и языков пламени, стояла под проливными дождями и пряталась в грозовых облаках, которые ничем не отличались от солнца и голубого неба, ведь смерть была повсюду.

Когда терем Марены был разрушен, ей позволили возвести собственный на берегу реки, подальше от леса. Он не был ей домом, но обещал защиту.

Молнии вспыхнули и здесь, ослепляя и обжигая. Тело упало на колени, и она раскрыла рот в беззвучном крике, моля, чтобы это прекратилось. Она воплощала в себе последствия людских решений, правильных и неправильных, и казалось, что сейчас весь вес их горя и страха обрушился на нее с удвоенной силой. Она схватилась руками за голову, бессильная против огня молний. В комнате было мертвенно-тихо и пусто, а она – одна, одна, всегда одна, кроме той единственной ночи, полной призраков любви, когда ей позволено играть с законами жизни и смерти в угоду хозяину Бала…

В перерыве между молниями перед ее глазами вспыхнуло одно слово – бежать. Ей нужно было сбежать отсюда. Эта мысль затмила все, кроме одного имени, и через мгновение ее окружили белые стены, а под ладонями оказалось что-то мягкое. Молнии были и здесь, но теперь она не чувствовала себя такой одинокой.

А затем внезапно появился он сам, и следующим, что она осознала, были кольцо рук вокруг тела и твердое плечо под щекой. Так много давно забытых прикосновений потрясли бы ее, будь она способна отвлечься от сверкания молний. Но с ним – с Матвеем Рокотовым, чье имя она больше не боялась произнести, потому что не было ничего хуже молний, а его звук дарил желанный покой, – стало легче. Она позволила себе потеряться в нем, едва понимая, что он гладил ее по спине и что-то говорил на ухо – главное, что молнии медленно утрачивали свою власть.

Когда все закончилось, она чувствовала себя такой обессиленной, что последовала бы за ним куда угодно, лишь бы быть рядом. Приходя в себя после пережитого кошмара, она едва чувствовала вкус чая, который он приготовил, но продолжала пить, наслаждаясь наступившим покоем и утоляя неожиданно возникшую жажду.

Он все время оставался рядом с ней, этот удивительный человек. Он был умным и безжалостным ко всем причинам смерти; она слышала о нем от других душ, знала все его движения, не оставлявшие шанса против жизни. Он проявлял доброту и смелость, не жалея сил ради спасения других, хотя сам был одинок. И, что, пожалуй, изумляло больше всего, он оказался добр к ней – воплощению своего поражения, – потому что и правда не боялся. Их общим врагом и союзником всегда оставалось время.

Его голос был твердым, но он двигался медленно и выглядел уставшим, когда уходил спать. Посреди ночи она подумала было, что пора оставить его, но чувствовала такую слабость… и внутри тут же поднялась волна протеста. Боль от молний потеснило необъяснимое желание быть рядом, и сосредоточилось оно у нее в груди. Будь там сердце, сейчас оно бы наверняка забилось чаще. Если бы ей был нужен воздух, у нее бы перехватило дыхание.

Подняв голову, она прислушалась к залитой уличным светом тишине, которую рассеивал только его тихий храп. Он был первым живым существом, рядом с которым она провела столько времени, и что-то в ее груди снова сжалось. Давно забытое, но мягкое, и она неожиданно почувствовала внутри тепло, в первый раз за всю вечность, и не хотела, чтобы оно исчезало.

Внезапно храп прекратился, словно он перевернулся на другой бок или накрылся одеялом с головой, но она вдруг поняла, что теперь была совсем не против тишины.

Глава 4

Когда Матвей проснулся, между тонкими занавесками пробивался дневной свет. Он был в отпуске, и это воспоминание заставило плотнее закутаться в одеяло. На улицах стало еще больше велосипедистов и скейтеров, как и отчаянных садоводов, и он мог лишь догадываться, с чем придется столкнуться через неделю. Годы работы научили его быть готовым к любым неожиданностям – пожалуй, кроме встреч с прекрасным воплощением Смерти. Он гадал, растворилась ли она в воздухе к этому моменту или осталась, и не мог понять, чего ему хотелось бы больше. У него остались к ней вопросы, и главными были – что она пытается узнать? Что было в их первом и единственном поцелуе? Но Матвей решил, что задаст их позже. Вчера она выглядела почти больной… если это вообще было возможно.

В горле пересохло, и он выбрался из постели, обнаружив, что забыл принести в комнату стакан с водой. Осторожно открыв дверь, Матвей первым делом увидел Смерть: она лежала на диване в той же позе и не двигалась. Он подошел к ней, с тревогой заметив, что ее губы были плотно сжаты, словно она сдерживала боль.

При его приближении ее глаза открылись, и она посмотрела на него.

– Матвей.

Матвей присел на корточки, игнорируя возникшее внутри напряжение, когда она произнесла его имя.

– Ты была здесь всю ночь? – после сна его голос прозвучал хрипло, и он прочистил горло.

– Я говорила, – тихо сказала Смерть. – Я больше не хочу исчезать.

Прошло несколько секунд, и она действительно оставалась на месте, откинув голову на подушку. Он догадывался, что должен был что-то сказать, а не сидеть здесь открыв рот, и решил действовать в знакомой для себя роли.

– У тебя что-нибудь болит?

– Нет. – Ее губы в изумлении дернулись вверх.

– Ты чувствуешь тревогу или страх? Ты говорила, тебя беспокоят воспоминания.

– Здесь мне очень хорошо. Но после вчерашнего совсем не осталось сил.

Матвей был очень рад услышать, что ей не стало хуже, но постарался сохранить ровный тон.

– Я… если позволишь. – Он поднес руку к ее голове, прежде чем успел подумать, что проводить осмотр Смерти было безумием.

Он коснулся ее виска и, не удержавшись, провел костяшками по веснушкам. Ее кожа была сухой и теплой, в солнечном свете ее темные волосы окрасились в золото. Брови девушки дрогнули, и она напряглась, будто опасаясь, что в любой момент он оттолкнет ее или скажет убираться вон. Все, что происходило между ними, было просто невероятно, но Матвей не жалел, что согласился прийти ей на помощь. Она была ему небезразлична – по многим причинам, не все из которых были ему до конца ясны.

– Как твое имя? – спросил он. – У тебя ведь должно быть имя. Или тебе запрещено его называть?

Он убрал руку от ее лица, чтобы поправить сползший с плеча плед. Она крепче обхватила себя руками и, помолчав, ответила:

– Никакого запрета нет, просто никто не спрашивал. Фаина. Я вспомнила, что когда-то меня звали так.

С момента их первой встречи у себя в голове он перебрал множество имен, от современных до античных, но ни одно ей не подходило. Фаина заключало в себе силу и мягкость, которые он в ней чувствовал, и казалось абсолютно правильным.

– Фаина, – сказал Матвей, улыбнувшись ей. Короткое имя приятно отозвалось на языке. – Приятно познакомиться.

То, как она посмотрела на него в ответ, отпечатается в его памяти навсегда, как и их поцелуй. Фаина будто снова видела чудо, и он задумался, насколько давно она не слышала свое имя.

– То, что сегодня у тебя слабость, неудивительно. Вчера ты пережила сильное потрясение. Мне кажется, тебе снова не помешает выпить чего-нибудь горячего, – сказал он. Дождавшись ответного кивка, он встал и прошел на кухню, чтобы выпить воды и приготовить чай. Было непривычно находиться утром в квартире с кем-то еще, особенно с девушкой. Несмотря на полную сосредоточенность, Матвей не мог понять, почему вода в стеклянном заварочном чайнике не становится темной, пока не заметил, что забыл добавить туда главный ингредиент. Да он был как школьник на первом свидании… Взяв первый попавшийся на глаза бумажный пакет, он исправил свою ошибку и почти бегом направился в ванную, послав Фаине ободряющую улыбку перед тем, как закрыть дверь.

– Черт возьми, да соберись ты! – выдохнул Матвей, глядя на свое отражение в зеркале, и быстро умылся холодной водой.

Ее присутствие было еще одним доказательством, что его жизнь окончательно превратилась в безумную смесь реальности и фантазии, где существует Бал любви. Пока он чистил зубы, его разум перескакивал с одной мысли на другую. Одно дело было оказаться хозяином Бала, потому что такова была древняя традиция, и совсем другое – стать для Смерти – нет, нет, Фаины… доверенным лицом? Другом? Вполне возможно, что именно он и его желание были причиной того, что она задержалась здесь. И хотя он никогда не пасовал перед сложными диагнозами, на мгновение почувствовал себя подростком, который узнал, что венозная кровь на самом деле не голубая, и растерялся.

Он вытер руки и, сделав глубокий вдох, как перед операцией, вернулся на кухню. Его гостья уже сидела, глядя на сухие листья и белые лепестки на дне чайника.

– Ты не голодна, Фаина?

При звуке имени ее губы изогнулись в слабой улыбке. Она встала и медленно подошла к столу, усаживаясь на свое вчерашнее место.

– Нет. Я не знаю голода.

– Но любишь чай и сурью, правильно?

– Мне нравится их вкус. – И она посмотрела на него с настороженностью, словно все еще не веря, что он позволял ей оставаться рядом. Матвей лишь кивнул, наливая молоко в миску с хлопьями. Поставив перед ней полную кружку с чаем, он сел напротив и начал завтракать, решив, что будет действовать так же, как на работе, – задавать вопросы, постепенно приближаясь к самому главному.

– Знаешь, сто тридцать лет назад я встретила человека, который создал эту компанию, – деликатно сказала Фаина, кивнув на коробку с хлопьями. – Логотип – его семейный герб.

Матвей на мгновение перестал жевать, но справился с собой и сделал глоток. Чему здесь было удивляться? Конечно, она знала его.

– Ты помнишь всех людей, кто когда-либо умирал?

– Помню больше, чем узнала лично за прошедшее тысячелетие, – подумав, ответила она.

– И что будет теперь? – спросил он, медленно перемешивая остатки молока ложкой. – Ты сказала, что больше не хочешь исчезать. Это значит, люди перестанут умирать?

– Нет. Смерть всегда была и будет частью этого мира. Только представь, какой воцарился бы хаос, если бы никто не умирал, – откликнулась Фаина. – И не все болезни излечимы, но многие причиняют страшную боль.

Матвей отвел взгляд. Он не любил думать о случаях, когда время вообще не оставляло шансов и поздно было с самого начала.

– Тогда как ты можешь с ней так просто разделиться? Я думал, это возможно только в преддверии Бала.

Фаина обхватила руками кружку. После долгого молчания она сказала:

– Моей защитой всегда было забвение, в которое погружался хозяин Бала, вернувшись домой. Я хочу снова довериться тебе, но должна спросить, сохранишь ли ты и это в тайне?

– Ну конечно, Фаина, – не раздумывая ответил Матвей, удерживая ее взгляд, чтобы она поверила ему.

– Меня сделали посланницей смерти, – тихо и медленно начала Фаина, не опуская глаз, – больше тысячи лет назад. Я приглашала гостей на Бал и искала тех, кто мог бы их развлечь, в Ирии и Пекле – его еще называют адом. Затем место хозяйки Бала стало моим. Я и смерть всегда были едины, даже когда я возвращалась к этому телу. Обычно это происходит только из-за Бала. Других причин у меня не было.

«А теперь есть», – ехидно прошептал Матвею внутренний голос, но смущение сразу затмили теории о мгновенной регенерации и обновлении клеток. Он отмел их прочь и нахмурился.

– Что значит «сделали посланницей»? Ты умерла?

Тонкие пальцы сжали кружку крепче.

– Можно сказать и так. Мой мир был устроен немного иначе.

Он вспомнил, что она говорила на Балу любви: их гости были из разных стран и эпох, почти что из разных миров.

– Каким он был?

– Я ничего не помню.

– Мне жаль.

Он сказал это искренне, но она посмотрела на него с удивлением.

– Должно быть, это сложно… всегда быть без воспоминаний, – пояснил Матвей. Ему иногда попадались пациенты с амнезией – недоумевающие, потерявшиеся в мире, который еще недавно так хорошо знали, и он сочувствовал их несчастью, как теперь сочувствовал и ей.

– Нет. Если и были на свете те, кого я любила, я потеряла всех, – сказала Фаина. – И воспоминаний, кто они были, не осталось. Душой я принадлежала смерти.

– А затем стала хозяйкой Бала, – повторил для себя Матвей, чувствуя, что вопросов появляется все больше. Что такое с ней случилось в прошлом? И раз одни боги могли спускаться на землю для любовных утех со смертными, другие легко делали их своими рабами?

– Да, Бал. И его традиции. – Она сжала губы и больше не произнесла ни слова. Однако Матвей заметил, что она больше не сутулилась, а ее глаза прояснились, и заключил, что ей стало лучше.

Размышляя над ее словами, он представлял себе глубокую, непроницаемую тьму, из глубины которой, подобно звездам, появлялись золотистые искры, все больше, больше и больше, сливаясь воедино и создавая ее тело. Что она должна была чувствовать в смерти? И чувствовала ли вообще? На ум приходило лишь нечто похожее на диссоциативное расстройство личности: она оставалась собой и в то же время являлась частью необъемлемой силы, подчинявшей себе всех и каждого. Кроме любви.

Матвей закончил завтракать и вернулся в спальню переодеться. Когда он вышел, Фаина уже сидела на диване, накрыв пледом колени. Этим утром он собирался идти в магазин за продуктами, но, заметив, с какой напряженностью она смотрела на пасмурное небо, решил изменить своим привычкам. Она явно не хотела оставаться одна так скоро, а у него на электронной почте наверняка найдутся какие-то рекламные письма с промокодами. Кто знает, что она сделает, оставшись без его поддержки, если снова начнется гроза.

Он взял ноутбук и сел за кухонный стол. Промокод от супермаркета нашелся в папке со спамом. Он сделал заказ и скопировал кодовое слово, чтобы вставить на страницу оплаты, когда снаружи раздался знакомый звук сирен. Подняв голову от экрана, из окна он увидел, как мимо дома по освобожденной машинами дороге пронеслась «Скорая». Его институт находился в другой стороне, машинально отметил Матвей и украдкой посмотрел на Фаину.

– Сейчас, когда ты здесь, – осторожно начал он, и зеленые глаза метнулись к нему, – ты чувствуешь что-нибудь? Когда…

– Узнаю ли я, что кто-то умирает? – спокойно уточнила она, и он кивнул. – Да, если сосредоточусь.

Матвей знал, что хотел спросить следующим, и одновременно боялся услышать ответ. Наконец он решился.

– Каково это?

Ему приходилось наблюдать, как меркнет свет в остекленевших глазах, расслабляются мышцы и замирает пульс. И он помнил про молнии, бившие ее в сердце.

– Ты уверен, что готов это узнать? – серьезно спросила Фаина.

– Думаю, после того, что я видел на Балу, готов.

Она снова отвернулась к окну.

– Меня просили описать это вслух всего раз, несколько столетий назад… Тот человек выступал против смертной казни, но не мог изменить закон. Он предложил использовать механизм, который должен был сделать казнь для всех сословий более быстрой и менее болезненной, через отсечение головы, а не повешение или четвертование. Создать его поручили фортепианному мастеру по чертежам известного хирурга. А самое известное его название – в честь автора идеи – гильотина, отчего он до сих пор в ужасе. Не такое наследие он хотел оставить своей семье. Благие намерения приводят к непредсказуемым последствиям. Но я отвлеклась, а ты ждешь ответа. – Фаина кивнула самой себе и продолжила: – Иногда все происходит медленно. Иногда быстрее. И вот наконец душа готова к переходу. Передо мной появляется четкий силуэт – на одно мгновение, но его достаточно, чтобы охватить всю жизнь. Любая жизнь, Матвей, заканчивается основанным на инстинкте страхом перед смертью, тьмой и неизвестностью. Реже к нему присоединяется любовь, и тогда на Балу появляются новые гости. Так все устроено, – сказала она, не выражая по этому поводу ни злости, ни радости.

Соседи сверху с грохотом уронили что-то на пол, и Матвей подскочил на месте, вписав в поле промокода бессвязный набор букв. Фаина осталась сидеть неподвижно.

– А что потом? – спросил он, не глядя в экран и не в силах заставить себя представить то, что она описала.

– «Потом» у каждого свое, – ответила Фаина, устремив на него усталый, но внимательный взгляд. – В момент смерти человек понимает, кто он на самом деле. Он переходит через мост в мир под черной луной, где есть три пути: Ирий, Пекло и дорога перерождения, чтобы получить второй шанс. Ступившие на нее однажды переродятся вновь в этом мире.

Матвей опустил голову и, двигаясь на автомате, завершил оформление заказа. Ему потребуется время, чтобы эти новые знания улеглись у него в голове.

– Ты боишься меня, – произнесла она с каким-то горьким торжеством, словно доказать это и было ее целью с самого начала.

– Нет, – честно ответил Матвей. – Я сам порой думал об этом «после», но совсем другое дело – наконец-то узнать правду.

– И что ты теперь будешь делать?

На его губах появилась усмешка. В прошлом году его жизнь перевернулась с ног на голову, но одна вещь точно оставалась неизменной.

– То, что умею лучше всего, – ответил он Фаине. – Лечить людей.

Она медленно кивнула.

– Хорошо. Но я должна предупредить тебя, Матвей: даже после всего, что случилось, я не могу ни на что повлиять. Замедлить смерть мне не под силу, как и вернуть умершего к жизни.

– Я помню, – ответил он. Подумать о такой возможности было приятно, но он быстро избавился от иллюзий. – И не собираюсь тебя ни о чем просить.

– Запомни эти слова, – тихо сказала Фаина, снова посылая ему свой особенный взгляд, в котором скрывалась вечность, – и не забывай, что бы ни случилось. Как бы ни был тебе дорог человек, если все сложится не в пользу жизни, ничего уже не изменить.

«Я не чувствую жалости», – сказала она на Балу, но теперь у Матвея возникло подозрение, что одновременно она напоминала об этом самой себе. Он подумал о коллегах, которые были единственным подобием семьи, которая у него была, и кивнул. Оставалось лишь надеяться, что, если тот самый момент настанет, у него будет достаточно времени.

В ожидании курьера он открыл список для чтения и выбрал статью о сложности диагностики расслаивающей аневризмы аорты. Недавно после ночной аварии в отделение привезли много больных, и в суматохе аспирант спутал ее с инсультом. Хотя в итоге пациента спасли, никто не винил ошибившегося в диагнозе молодого человека больше, чем он винил сам себя, и Матвей решил обсудить с ним эту статью при первой возможности. Он не хотел, чтобы коллега переживал то же самое, что когда-то пережил он.

Фаина снова устроилась на боку, спрятав руки под щеку и глядя перед собой. Нитки, вплетенные в фиолетовую ткань ее рукавов, переливались серебром и перламутром, и Матвей, рассеянно водя пальцем по тачпаду, то и дело бросал взгляд в ее сторону.

Наверняка у нее в тереме была большая гардеробная с роскошными платьями и обувью. Он с трудом мог представить себе, как Фаина ходит по модным магазинам где-нибудь в центре города и выбирает вещи – забирая их просто так или расплачиваясь деньгами, которые берет… откуда? А может, тем, что лишь выглядит как деньги? Резаной бумагой? Нет, это казалось полным бредом.

«Разговори ее, – прошептал внутренний голос. – Вдруг это поможет ей вспомнить. И когда еще тебе представится шанс узнать секреты Смерти?»

– Откуда ты берешь одежду? – спросил Матвей.

Фаина посмотрела на него.

– Она просто появляется, когда я хочу.

– Ты придумываешь себе фасоны и… – он взмахнул руками и заработал недоуменный взгляд.

– Я ничего не придумываю. Все происходит само собой.

Он вопросительно изогнул бровь. Усталые глаза Фаины вдруг весело блеснули. Она встала с дивана, внимательно посмотрела на него и в следующее мгновение оказалась в точной копии его домашней одежды: черной футболке и серых спортивных штанах, которые ей удивительным образом шли. Казалось, фиолетовое платье на его глазах просто сменило цвет и форму. Матвей разинул рот, наблюдая, как она выходит на середину комнаты. Все это выглядело как в кино, с одной лишь разницей, что Фаина была реальной.

– Черт возьми… – произнес он, недоверчиво и с восторгом.

Его домашняя одежда немедленно сменилась на джинсы и пальто, в которых он был несколько недель назад в парке. Выходит, она воплощала в жизнь воспоминания, используя… нет, ему сейчас было не до законов физики. Костюм сжался до короткого кожаного комбинезона с бантом на шее, но затем обнаженные ноги Фаины тут же скрылись под черной плотной юбкой. По лифу платья без рукавов пробежало и сплелось в цветочные узоры серебряное кружево. Затем, поиграв с темным шелком, шифоном и твидом, она полностью сменила облик – на голове у нее оказалась шляпа с вуалью, а фигуру окутало плотное черное пальто. Казалось, она была актрисой какого-то исторического фильма. Не успел Матвей в полной мере оценить красоту этого образа, на Фаине появилось узкое черное бархатное платье, а руки до локтя скрылись под черными перчатками. Он был уверен, что видел такое много лет назад, в фильме «Завтрак у Тиффани». Ее волосы собрались в красивый узел на макушке.

Матвей понял, что смеется – настолько невероятным казалось все, что он сейчас видел. Растерявшись, Фаина замерла, но расплылась в улыбке, когда встретила его взгляд. Вряд ли многие смеялись с ней искренне.

Напоследок она заставила бархат окраситься в темно-алый, и волны шелковой ткани упали с ее обнаженных плеч до пола, протянувшись шлейфом к книжному шкафу. Волосы легли на одну сторону сияющими локонами, почти касаясь сгиба локтя. В таком образе можно было пойти и на красную дорожку.

– Глазам не верю, – покачал головой Матвей, смахивая с коленей забытый ноутбук. – Чудеса, да и только.

В дверь позвонили, и он пошел открывать, не сводя с нее восхищенных глаз. Это был курьер в форменной куртке, с двумя огромными сумками в руках.

– Ого. Крутое платье, – сказал он, уставившись на Фаину. Она отвела взгляд и обхватила себя руками, явно чувствуя дискомфорт под его пристальным взглядом. – Шикарно выглядишь. Ты модель?

– Большое спасибо за оперативность, – сказал Матвей, почувствовав раздражение, и шагнул в сторону, чтобы заслонить ее. Парень переменился в лице.

– Эй, да я же ничего такого!..

– Я так и понял. До свидания.

Закрыв дверь, Матвей понес продукты на кухню.

– Ты в порядке? – спросил он Фаину.

– Да. Но сейчас не готова разговаривать с незнакомцами, – пробормотала она, усаживаясь на диван. Длинная юбка мерцающей волной лежала на ковре.

Матвею взгляд постороннего тоже очень не понравился, но он решил, что подумает об этом позже.

– Что ж, – начал он, чтобы отвлечь ее, – мне кажется, у тебя есть задатки дизайнера.

Это была наполовину шутка, но она сразу помрачнела.

– Я не умею ничего создавать. Это просто воспоминания, рассказы моделей и модельеров. Последние и после смерти продолжают творить, черпая вдохновение друг у друга. Вот это платье создала госпожа Аралова.

– Тебе ничто не мешает попробовать, – мягко ответил он, добавив этот факт в список тех, которые нужно принять как данность, – раз ты хочешь остаться.

Фаина склонила голову набок, изучая его лицо, и он понял, что разговор, который он по малодушию откладывал со вчерашнего вечера, вот-вот начнется.

– Что-то произошло в ночь того Бала, – сказала она, пристально глядя ему в глаза. – Я не ощущала подобного с…

– Молний? – подсказал Матвей, заметив, как она сжала кулаки.

– Да, – выдохнула Фаина и поджала под себя ноги, словно пол неожиданно похолодел. – Я до сих пор их чувствую, стоит только подумать. Это не человеческая боль, а воспоминания о ней. Но от этого не становится легче. Мне еще никогда не было так больно.

Снова молнии, снова загадки… Матвей оставил пакеты и подошел, чтобы сесть рядом. Ее пышная юбка немедленно сузилась, освобождая для него место. Фаина приподняла голову, и мысленно он перенесся в день полнолуния, когда поцеловал ее, следуя их общему желанию и еще не зная, к чему это приведет. Сейчас он сказал, не выдавая поднявшегося внутри волнения:

– Я все еще не очень хорошо понимаю законы твоей жизни. Не уверен даже, было ли случайностью то, что мое желание совпало с возвращением столь ужасных воспоминаний. Но, пока тебе не станет лучше и мы не поймем, в чем дело, ты можешь оставаться здесь. Ты сказала, тебе некуда идти. Грозы могут повториться, а, судя по всему, именно они и являются для тебя триггером. Я живу один, места хватит нам обоим. Гости тут не бывают, если не считать курьеров, но их тебе видеть необязательно. И, надеюсь, напоминания о моей работе не причинят тебе неудобств, – напоследок добавил он.

В прошлом ему уже говорили, что стоявший на видном месте и лицом обложкой «Атлас анатомии человека» Синельникова создавал мрачную атмосферу, но Матвей отказывался искать ему другое место. Это был подарок его родителей на шестнадцатилетие. Не собирался он избавляться и от висевших на стене копий анатомических рисунков Леонардо да Винчи, которые распечатал еще школьником.

– Спасибо тебе, Матвей, – сказала Фаина. Голоса мягче он у нее еще не слышал. – Это очень великодушно с твоей стороны. Я бы и правда хотела остаться, если не причиню тебе неудобств.

– Я очень удачно выбрал дни для отпуска. Никаких особенных планов у меня не было, – добавил Матвей, заметив беспокойство в ее взгляде. – Меня, можно сказать, отправили туда насильно. И я хочу помочь тебе, – искренне сказал он, – но пока не понимаю как. Я не психолог и даже не знаю, подошли бы тебе обычные методы лечения.

Фаина вернула себе фиолетовое платье и накрыла плечи пледом.

– В основе выздоровления лежит чувство безопасности. Именно так я чувствую себя здесь, – призналась она. – Лучше, чем где-либо еще.

Матвей улыбнулся, надеясь, что смущение не отражается на его лице.

– Рад это слышать.

– Я не сплю, – продолжила Фаина, – поэтому, если вдруг ты собирался предложить мне свою комнату, как джентльмен, не стоит. Мне очень удобно. – Она опустила руку на подлокотник дивана.

– Тогда ночью ты… – Он помедлил, подбирая слова.

– Просто думала о том, где нахожусь.

Из уст любого другого человека это звучало бы игриво. Фаина всегда была обезоруживающе искренна, и это вызывало в Матвее нечто большее, чем просто восхищение.

– Значит, ты не чувствуешь голода, любишь чай, и тебе достаточно места на моем диване. И даже вещей и кота с собой нет. Ты просто идеальная соседка по маленькой квартире, – с улыбкой сказал он. Фаина посмотрела на него с удивлением.

– Ты необыкновенный человек.

– Ты уже говорила это.

Ее взгляд смягчился. Чувствуя подозрительный жар в районе шеи, Матвей поспешно бросил взгляд на часы на стене и вернулся на кухню.

– А что ты имеешь против котов? – спросила Фаина ему в спину.

– Я лично ничего – к слову пришлось. Мой коллега рассказывал, что они с девушкой съехались и решили завести одного, но тот капризничал и периодически гадил им в обувь. Он до сих пор гадает, что это было – стресс, месть, предупреждение или все вместе. Подробностей не знаю, но спустя месяц с ним остался только кот. А начиналось все идеально, – пожал плечами Матвей.

– Удивительная вещь любовь, – помолчав, сказала Фаина. – Кто-то бежит от нее, кто-то пытается сберечь во что бы то ни стало и готов свернуть горы, а другие бросают, едва что-то идет не по плану, не оставляя шанса набрать силу. По самым разным причинам.

Матвей подумал об огромном количестве свиданий, которые, по словам его коллег, они устроили благодаря онлайн-знакомствам за последние годы. У него сложилось впечатление, что сейчас многим стало легче отпускать любовь. Веришь, что всегда можно найти еще кого-то, лучше, красивее, более понимающего или умного, даже на другом конце света благодаря интернету. Оттого и терять, что есть, не так страшно. Себя он причислил к группе, которую Фаина не назвала, – тех, кто никого не искал и ничего не ждал.

Лежавший на столе телефон издал короткую трель, прислав напоминание.

– Чуть не забыл об уроке, – по привычке пробормотал Матвей себе под нос, вытаскивая из пакетов хлеб и стопки контейнеров с готовой едой. Когда-то он готовил себе самые простые блюда, но потом понял, что куда легче получать на дом полноценное меню каждые несколько дней.

– Ты учишься? – спросила Фаина.

– Да, у меня онлайн-уроки английского дважды в неделю. С медицинским все хорошо, а вот разговорного не хватает. Позже хочу заняться немецким. В прошлом месяце заведующий ездил в Берлин на конференцию и привез оттуда несколько книг, которые мне хотелось бы прочитать. И, если уж все сложится совсем удачно, однажды начну учить японский…

Он осекся, сообразив, что Фаине вряд ли были интересны такие подробности о его жизни. Она пришла к нему, потому что искала помощи для себя, вот и все.

– Только немецкий и японский? – спросила она, опровергая его предположение.

– Если хватит сил и времени, – кивнул он. – К сожалению, не все можно описать на латыни. Ты, разумеется, все эти языки уже знаешь?

– Я знаю все наречия, на которых говорят гости Бала. За последнюю тысячу лет его география сильно выросла.

– Получается, ты знаешь вообще все на свете.

– Почти, – признала Фаина.

– И даже кто был Джеком-потрошителем?

Она спокойно произнесла имя. Матвей едва не уронил пакет с яблоками. Он-то решил пошутить.

– Нет!

– Да.

– Но как?! Как он мог оставаться незамеченным? Постой, – вдруг нахмурился он, – я только что понял. Отвечая на мои вопросы, ты фактически исполняешь мои желания. Вне Бала любви. Это никем не запрещается?

Она удивленно подняла брови.

– Правила устроены немного проще. Никто не в силах запретить мне говорить с тобой. Вот если бы ты вдруг попросил меня вызвать сюда самого Джека-потрошителя, мне пришлось бы отказать.

– Нет, спасибо, что-то не хочется, – пробормотал Матвей.

– А одному из других хозяев Бала захотелось, – сообщила Фаина. – Среди потомков Перуна встречается много интересных людей.

– Расскажешь? Если ты не устала, конечно, – поспешно добавил он. – Это тоже останется тайной, обещаю.

Фаина не спешила с ответом, разглаживая складки пледа у себя на коленях.

– Говорить с тобой мне приятно и легче, чем с другими. Что ты хочешь узнать?

– Где находится душа? – спросил он первым делом, чувствуя, как сердце в груди забилось в быстром взволнованном ритме. Этот вопрос не давал ему покоя почти год.

Она улыбнулась и ответила.

– Ого. Так очевидно, – пробормотал Матвей, опуская взгляд на свою грудь. – И почему никто еще не догадался об этом?

– Ты не первый, кто задает такой вопрос. У людей просто нет достаточно весомых научных доказательств, чтобы все в это поверили. Поэтому это знание они сохраняли при себе, давая другим строить собственные теории. Когда я приглашала тебя на Бал, – добавила она, – то думала, ты тоже спросишь об этом.

– У меня было столько вопросов, что я не знал, с какого начать. А потом Бал кончился и… – Матвей вспомнил, как просил ее о поцелуе, но быстро остановил себя. Это внезапное, но столь сильное желание все еще оставалось для него самого загадкой. – Я могу спросить еще?

Всего бог Перун, как он узнал этим утром, начал около пяти сотен родов, из которых больше половины вымерли до начала двадцатого века, а выживших потомков мужского пола можно было найти по всей планете. По словам Фаины, она успела побывать в ста пятидесяти странах, четыре из которых больше не существовали. Сюда же она отнесла Российскую империю, а когда Матвей попросил ее рассказать какую-нибудь примечательную историю о своих предках, поразила его до глубины души. Еще один молодой Матвей Рокотов в восемнадцатом веке уехал в Париж после того, как узнал на Балу историю создания собора Нотр-Дам-де-Пари из уст архитектора Пьера де Шеля, тоже хозяина Бала. Его потомок вернулся в Россию в начале двадцатого века, привезя с собой кольцо бабушки, чтобы подарить невесте. Во время Гражданской войны она продала его, чтобы купить еды себе и оставшемуся без отца ребенку, а спустя шестьдесят лет отец Матвея присмотрел его на блошином рынке и подарил жене. Матвей помнил то кольцо. Мать похоронили вместе с ним, и она носила его на Балу.

Докторов среди хозяев Бала было очень мало. За более чем тысячу лет Фаина вспомнила лишь тридцать человек. Одни хотели узнать у нее про возникновение болезней и вирусов, другие просили встречи с лекарями прошлого и умершими пациентами в надежде узнать, в чем была ошибка. Матвея впечатлила история о мужчине, умершего сына которого считали вампиром из-за белой кожи и отсвечивающих красным глаз, и как он пытался доказать, что на самом деле это была болезнь. Фаина подсказала ему, что дело было в ферментах в теле человека, о которых не успел написать научный трактат африканский лекарь. Но это был единичный случай, а легенд о вампирах в мире становилось все больше. Было среди хозяев Бала много воинов, особенно в древности, которые общались со своими предками и пытались заручиться поддержкой в грядущих войнах или узнать, где спрятаны семейные сокровища. Начинающие поэты и писатели просили встречи с вдохновившими их гостями Бала, чтобы узнать больше об их жизни и написать собственные произведения. Матвей посмотрел на историю классической литературы другими глазами.

У Фаины был приятный голос, и она умела красиво, без запинок и путаницы в словах рассказывать истории. Сперва она выглядела не очень уверенной в себе, будто боялась чем-то оскорбить его, но по мере того как Матвей задавал ей новые вопросы, отвечала все охотнее. Он забыл об обеде, ему даже хотелось отменить сегодняшний урок английского с преподавательницей из Кембриджа, но спустя два часа его собеседница выглядела уставшей. Все это время лил дождь, и, хотя он так и не перешел в грозу, ее беспокойство не уменьшалось. Пока Матвей, включив видеосвязь, описывал миссис Миллс свои придуманные хобби, используя недавно изученную лексику, она вновь лежала на диване, крепко обхватив себя руками. Время от времени он замечал на себе ее внимательный взгляд.

– Неужели мой акцент настолько ужасен? – иронично спросил Матвей, когда закончил, и придвинул к себе контейнер с готовым салатом.

– Нет. Но я никак не могу перестать удивляться таким совпадениям, – призналась Фаина. – Я слышала ее голос в воспоминаниях ее деда. Вы с ней родственники в десятом колене.

Матвей уже даже не удивился.

– Теперь понятно, почему у нас обоих аллергия на питахайю.

Помолчав, он осторожно спросил:

– А как считаешь, мои предки могли быть связаны с твоими?

Голос Фаины стал напряженным, и он сразу пожалел, что затронул эту тему.

– Я уже сказала, что знаю о себе.

Ее лицо было бесстрастным, однако руки крепче стиснули складки пледа, словно она пыталась напомнить себе, что все осталось в далеком во всех смыслах прошлом, а теперь она была здесь. Она не помнила ничего о войне, но Матвей подозревал, что однажды ей пришлось столкнуться с чем-то подобным – из-за какой-то мелочи не станешь рабом смерти. Должно быть, они с семьей вместе защищались от какого-то неведомого противника и в живых осталась только она. Он видел людей, переживших войну и аварии, в которых погибли их близкие, и мог лишь надеяться, что со временем они смогут вернуться к нормальной жизни. Но с Фаиной все было иначе, сложнее, серьезнее – и опасно близко к тому, чтобы стать для него личным.

– Прости, – тихо сказал он. – Я просто подумал, это может помочь тебе вспомнить, что случилось тогда.

– У меня не появилось новых воспоминаний. И вряд ли это случится в скором времени. Прошло больше тысячи лет.

– Я понимаю, – сказал Матвей, приказывая врачу внутри себя не зацикливаться на словах «тысяча лет» и том, что они могли значить с точки зрения потенциала памяти и работы мозга. – Но если вдруг вспомнишь, а меня не будет рядом… не исчезай раньше времени, ладно? Я хотел бы узнать правду. Ты ведь сейчас вроде как моя пациентка.

Фаина примирительно кивнула, и тяжесть в его груди стала легче. Он сделал чай им обоим, затем выбрал еду на ужин и возобновил чтение. Молчание между ними не казалось напряженным: каждый был погружен в мысли обо всем, что успело случиться за сегодняшний день – самый обычный день посреди недели, когда Смерть открыла свое имя человеку, который решил, что поможет ей.

Следующие несколько дней Матвей провел, внимательно наблюдая за состоянием своей гостьи. Фаина практически не вставала с дивана, не снимала с плеч пледа, не спала и отказывалась от еды, зато охотно пила приготовленный Матвеем травяной чай несколько раз в сутки. Она призналась, что все еще чувствовала сильную слабость, но не жаловалась на озноб или жар. Ее сердце не билось, поэтому измерить давление Матвей не мог, но, по крайней мере, ее дыхание было ровным, а цвет кожи не менялся. Источник ее недомогания скрывался в потерянных воспоминаниях. Он регулярно проверял прогноз погоды на случай, если снова должна была случиться гроза; его очень беспокоило, как в этот раз на нее отреагирует Фаина, и в то же время было любопытно, не вспомнит ли она что-то новое. На третий день, едва за окном стало пасмурно согласно прогнозу, Матвей сдвинул занавески и подошел к дивану, держа в руках ноутбук с едва начатой статьей.

– Не возражаешь? – непринужденно спросил он, кивнув на свободное место в ногах у свернувшейся в клубок Фаины. Она молча покачала головой, и по ответному взгляду Матвей понял две вещи: ему не удалось провести ее, и Фаина была тронута его беспокойством.

Когда раздались первые раскаты грома, он посмотрел ей в лицо и обнаружил, что она крепко зажмурилась, уткнувшись лицом в плед и прижав к груди колени.

– Фаина, – мягко позвал он. – Если тебе что-то нужно, пожалуйста, скажи, и я постараюсь помочь. Я здесь, рядом с тобой. Я никуда не уйду.

Он не решался прикасаться к ней без ее согласия, хотя на ум сразу пришло воспоминание об их объятии несколько дней назад.

– Спасибо, Матвей, – последовал тихий ответ. – Этого мне достаточно.

Новые воспоминания у нее не появились – лишь боль от старых снова напомнила о себе. Тем не менее эту грозу Фаина, по ее собственному признанию, перенесла легче, чем первую. Возможно, дело было в том, что в ее поле зрения так и не попали молнии. Она не благодарила Матвея вслух, но ее взгляд был достаточно выразительным.

Матвей решился ненадолго оставить ее лишь в последний день перед выходом на работу, убедившись, что, по прогнозам, дождливые дни наконец остались позади. Его отпуск прошел продуктивно. Информация для статьи об органосохраняющих операциях при сложных опухолях в органах брюшной полости, которую он писал в соавторстве с врачами других больниц, была собрана и проанализирована. Состояние Фаины оставалось стабильным, и он успел прочитать несколько исследований на тему страха перед громом и молниями. Лекарства в ее случае были бесполезны, а что до психотерапии – всех покойных авторов основных психологических теорий и множество их последователей она знала лично, и это никак не помогало. Однако, по ее собственному признанию, говорить с Матвеем ей было приятно и легко. Возможно, чем больше она будет обращаться к прошлому, тем легче ей все-таки будет добраться до собственных потерянных воспоминаний. Проблема заключалась в том, что он понятия не имел, на какой теме нужно было сосредоточиться. До тех пор пока она не решит оставить его, придется экспериментировать, и это точно будет самым уникальным исследованием в его жизни.

– Дождя сегодня не будет, – сообщил Матвей, сверяясь с телефоном, – и, судя по всему, на следующей неделе тоже. У меня на этот вечер запланирована тренировка в спортзале. Всего на пару часов, и он совсем недалеко. Как считаешь, ты сможешь немного побыть одна?

– Считаю, что да, – сказала Фаина, садясь на диване. – И я помню, что завтра тебе нужно на работу. Я могу налить себе чай?

– Пей сколько хочешь. Скажи спасибо одному бухгалтеру. – Матвей не сдержал усмешки, когда добавил: – Можешь почитать книги, пока меня не будет. А пульт от телевизора на подоконнике, если вдруг станет слишком тихо. Полагаю, ты знаешь, как им пользоваться.

Фаина в ответ подняла бровь.

– Изобретатели всегда очень разговорчивые, так что знаю. Для меня время идет по-своему, Матвей, и я не знаю скуки.

Два часа в спортзале пролетели как один миг, но Матвей возвращался домой уже в сумерках. Воздух был прохладным и свежим, и он вдыхал его полной грудью, пытаясь упорядочить в голове информацию из разговора с Фаиной. За последние дни он узнал о своей семейной истории и мире в целом больше, чем за последние несколько лет – если не считать Бала любви, – и часть его гадала, согласится ли она рассказать еще больше.

То, что он чувствовал к Фаине, пугало и одновременно восхищало. Пусть она и оставалась самой необыкновенной девушкой, которую он когда-либо встречал, забыть о том, кем еще она была, не представлялось возможным. Сам факт ее существования был чудом, объемы памяти – пугающе бесконечны. Она могла открывать ему тайны мироздания, ничего не опасаясь, ведь он никак не смог бы доказать, откуда их узнал. Раскрой он ее секреты, одни считали бы его сумасшедшим, другие – очередным эзотериком-самозванцем. В то же время ей важно было знать, что он не предаст ее доверие. Она даже постаралась завязать с ним разговор в то первое утро, пусть и не совсем изящно. Человеческое удивительным образом сочеталось в Фаине с мистическим, и Матвей предчувствовал, что их новая встреча сулила ему еще немало сюрпризов.

«Оно тебе надо? – спросил скептический внутренний голос, который было невозможно игнорировать. – Как ты всегда говорил? Вне операционной одному лучше. Она вполне могла опять исчезнуть, а ты снова будешь сидеть и смотреть на полную луну, вспоминая Бал и каково было танцевать с ней».

Он попросил ее этого не делать. Он сделал все что мог. И, если сейчас его квартира будет пуста, ему останется только смириться.

Матвей открыл входную дверь. Фаина сидела на прежнем месте, и, увидев ее улыбку, он почувствовал нечто большее, чем простое облегчение.

Глава 5

За годы работы в отделении неотложной хирургии Матвею приходилось сталкиваться с разными травмами. Он вправлял вывихи после неудачных спортивных экспериментов, зашивал раны, оставленные по неосторожности или во время драк, купировал сердечные приступы и собирал кости по кусочкам после аварий и катастроф. То, что могло убить одного человека на месте, в другой ситуации оказывалось для него решаемой за несколько часов проблемой, и он не переставал удивляться, как много во всем этом значила случайность.

Если бы лежавший сейчас в палате мужчина не повернул голову во время драки, нож задел бы сонную артерию и все было бы кончено. Вместо этого лезвие прошло насквозь, оставив рану под глазом и пройдя чуть в стороне от шейных позвонков, так что из-под кожи торчал кончик. Мужчина уверял Матвея, что пьяного бережет Бог, хотя ему предстояло долгое восстановление, но сильнее всего врача удивило другое. Пациент очень хотел сохранить на память сломанный нож, который извлекли из его лица.

– Жаль, – прокомментировал Глеб, когда Матвей рассказал об этом в ординаторской. – Он стал бы венцом нашей весенне-летней коллекции гвоздей, батареек и лампочек.

– Что он собрался с ним делать? – спросила пожилая медсестра. Она занимала пост в приемном покое уже почти сорок лет, за что получила от врачей ласковое прозвище Бабушка, но не переставала удивляться человеческой фантазии.

– Сказал, повесит в раму и на стену. Чтобы все боялись.

– А неплохая мысль. Авось сочтут его бессмертным, и больше с ним никто не станет драться, – заметила операционная медсестра Ева.

Матвей задумчиво усмехнулся себе под нос. Бессмертных людей на свете не бывает, есть только поразительно везучие. Исключение он знал лишь одно.

– Не расстраивайся, Матвей, – шутливо успокоил его Глеб. – В другой раз достанешь нам меч, чтобы повесить на стену. Забери себе утешительный приз.

Он повел рукой в сторону фикуса у стены, рядом с которым стоял пластиковый поддон, уставленный горшками с цветами. Пациентка-садовод навестила отделение несколько дней назад и привезла в подарок врачам и медсестрам огромный контейнер сладких пирожков, букет георгинов и несколько декоративных роз, которые выращивала сама. Некоторые уже разобрали цветы по домам, шутя, что обычно в добрые руки отдают котят или щенков, но несколько еще оставались. Бабушка предлагала сделать розы талисманами отдела.

– Приз сразу умрет – ничего сложнее суккулентов я не покупаю. В детстве у меня засыхали даже кактусы.

– Ничего не умрет! С людьми ты как-то справляешься – с цветком будет вообще раз плюнуть. Когда я был на быстрых свиданиях, – начал Глеб, – то узнал, что для некоторых девушек это и правда важно. Я уже подарил одной розу на прошлом свидании и заработал еще одно.

– Неужели в приложениях для знакомств стало так плохо? – спросила кардиолог, встретившая своего мужа именно там.

– Приложения! – Обсуждать интересные онлайн-знакомства Глеб просто обожал. – Сейчас я тебе расскажу, кто еще мне там вчера писал…

Матвей покачал головой, в очередной раз удивляясь активности коллеги в личной жизни. Откуда у него было столько энергии на общение с кучей абсолютных незнакомцев сразу…

– В детстве мальчишкам вообще не до кактусов, – заметила Бабушка, возвращая его к прежней теме. – Никогда не поздно открыть для себя новое хобби. И дома должно быть много растений.

Маленькая старушка ласково потерла его плечо, глядя снизу вверх. Ее макушка находилась на уровне его груди. В свое время она была первой в коллективе института, кто нашел подход к молчаливому интерну Рокотову, и с тех пор продолжала заботиться о нем в своей мягкой и ненавязчивой манере. Она поддержала его после операции, когда он впервые потерял пациента, она же привела его в чувство после смерти обоих родителей, не дав утонуть в собственном горе, и вернула на работу. Своих бабушек и дедушек Матвей почти не помнил и, как и все его коллеги, был очень благодарен ей за заботу. Если бы однажды он нашел в себе силы рассказать о Фаине и бале на том свете, то первым делом пошел бы к ней.

Он верил, что одного неувядающего красного цветка для его квартиры было достаточно, но в то же время становилось любопытно, что скажет о новом «жителе» Фаина. За ту неделю, что она жила с ним, он успел заметить ее интерес к коллекции суккулентов у него на подоконнике, как и то, что она любила гладить их твердые лепестки пальцами, забравшись с ногами на диван. Матвей знал, что некоторые люди верят, что у цветов есть чувства, и девушка подтвердила, что это так. Они лишь были проще, чем у людей.

– Фаина, у меня сюрприз, – сообщил он, заходя в квартиру.

На диване никого не было, но, прежде чем он успел забеспокоиться, Фаина вышла из-за кухонного шкафа, держа в руке чашку с чаем. Сегодня на ней был синий брючный костюм, воротник и рукава пиджака украшала изящная серебряная вышивка. Матвей ничего не понимал в моде, но догадывался, что это был очередной плод работы какого-то покойного дизайнера. В чувстве стиля Фаине было не отказать, и подобные элегантные вещи ей очень шли. Она всегда вела себя так, словно в ее прекрасном облике не было ничего удивительного, но Матвей так и не смог убедить в этом самого себя.

– Привет. Что за сюрприз? – спросила она, поднося к губам чашку.

Он моргнул, осознав, что слишком долго стоит и молча смотрит на нее, и наконец вспомнил о пакете с шиповником.

– Пациентка передала подарок. Я решил принести его домой.

При виде цветка Фаина вдруг просияла, и Матвей тоже не удержался от улыбки, тронутый ее искренней радостью. Поставив чашку на стол, она забрала у него горшок и осторожно понесла к подоконнику, чтобы найти для него место. Сняв кроссовки и поставив рюкзак на тумбу, Матвей последовал за ней.

– Ему будет очень хорошо в этой комнате, – оживленно заметила Фаина. – Роза любит свет. Только горшок не подходит.

– Почему? Треснул? – нахмурился Матвей.

– Нет. Он темный, и в жару корни могут перегреваться. Нужно прикрыть его листом бумаги. Можно взять у тебя со стола?

Он удивленно кивнул. Фаина сложила листок и поставила перед горшком, убедившись, что все его стороны, на которые днем падает свет, были прикрыты. Длинные волосы падали ей на лицо, и она нетерпеливо качнула головой, заставив их собраться в пучок на макушке.

– Вот так. А поливать его лучше водой комнатной температуры.

– Постараюсь не забыть, – тихо сказал Матвей, не отрываясь от ее изящного профиля. Хотя ему нравилось, когда каштановые волны обрамляли ее лицо, так ее глаза казались больше и ярче. Фаина с любопытством рассматривала маленькие лепестки, опершись руками о спинку дивана. В ее царстве тоже росли цветы, но она призналась, что каждый из них уже хорошо знала. В его мире даже такие простые вещи были для нее в новинку: раньше она знала о них только понаслышке, а во время поиска хозяина Бала не уделяла им должного внимания.

Фаина перевела на него взгляд и кивнула в сторону кухни.

– Я заварила свежий чай.

За мыслью о чае последовала мысль об ужине. Матвей неохотно отстранился, вспомнив, что сегодня остался без обеда из-за срочной операции у девушки, упавшей с электросамоката и заработавшей открытый перелом ноги. Будь его воля, для езды на них тоже нужно было получать права – порой их было на дороге больше, чем автомобилей.

– Ну, если роза проживет здесь месяц, – сказал он, – я поверю, что случилось чудо, и куплю еще пару.

Фаина оглядела большую комнату.

– Хорошая идея. Здесь для них идеальный свет.

Матвей втайне надеялся, что она скажет, что будет рада увидеть их лично, но Фаина промолчала. Никто из них не знал, когда она оставит его, наконец избавившись от боли, скрывавшейся в глубине памяти. Ей не становилось хуже, но новых воспоминаний, как она и предсказывала, не появилось. Круговорот жизни и смерти в мире не менялся. Матвею оставалось лишь одно – ждать. И вопреки всему он хотел провести с Фаиной как можно больше времени, сколько бы его ни было им отпущено.

Впервые ему было так приятно проводить время с женщиной, которая не являлась его коллегой. Не было никаких взаимных ожиданий, недосказанностей или упреков оттого, что один из них торопил события, а чувства другого не изменились. Ими обычно заканчивались все его попытки завести отношения. Матвей думал, что готов, но в итоге не чувствовал ничего хотя бы отдаленно напоминавшего любовь, о которой так много говорили все вокруг. Порой он думал, что дело было совсем не в невезении; возможно, он просто родился таким и не был создан для сильных чувств. Сложные отношения в семье и занятость на работе сформировали в нем привычку к одиночеству. Потеря родителей, одного за другим, ее укрепила. А теперь, годы спустя, он вдруг почувствовал, как постепенно в нем пробуждается давно забытое, почти наивное желание возвращаться домой, где его ждали и где был кто-то помимо людей на фотографиях. Это было необычное чувство, но совсем не неприятное, и оно становилось все сильнее.

Прошла неделя с тех пор, как Фаина появилась в его комнате. Затем вторая, третья. Переступая порог квартиры, первым, что видел Матвей, всегда была она. Он чувствовал, как в груди при этом разливалось тепло. Ее зеленые глаза смягчались, будто с ней происходило то же самое, несмотря на то что ее сердце не билось. Синий плед, некогда лежавший поверх покрывала на его кровати, окончательно перешел в ее распоряжение – Фаина встречала в нем Матвея с работы утром после ночной смены и вечером после дневной и укрывалась им, когда он ложился спать в соседней комнате. Для него это был знак, что она все еще переживала последствия той грозы и каким-то образом находила в столь обыкновенной вещи облегчение, оставшись в одиночестве. Из квартиры она никуда не выходила.

Гроза оставалась ее единственным триггером. Они много говорили о Бале любви, о врачах и знаменитых людях прошлого, и она ни разу не проявила признаков беспокойства или дискомфорта, которые помогли бы понять причину ее недуга. Зато это позволило Матвею лучше узнать ее характер. Гости Бала всегда вызывали у нее глубокое восхищение, но были и те, кто не мог на него попасть, однако привлекал ее внимание во время подготовки к Балу. Одни обитатели Ирия создавали необыкновенное игристое вино и шили красивую одежду, используя царящую там магию, другие подолгу рассказывали ей, как разводили лошадей, а третьи тосковали о светлых днях до начала революции, о какой бы стране ни шла речь. С теми, кто революцию поддерживал, они не спорили, не видя в этом смысла. Никто не знал, что случилось бы, если бы история развивалась иначе, а текущие события изменить было уже нельзя. Интереснее всего обитателям того света было наблюдать, как наследники некогда противоборствующих родов находили друг друга в современности и влюблялись.

О Пекле Фаина говорила редко. Гостей на Балу любви оттуда было мало. Слишком часто любовь оказывалась слаба по сравнению с идеями о мировом господстве и богатстве. Это было место греха и раскаяния, где люди видели о себе всю неприглядную правду. Если у кого-то находились силы простить себя за то, что случилось по их вине при жизни, они могли попытаться перейти в Ирий. Но как происходил этот процесс и кто принимал окончательное решение, Матвей решил не спрашивать.

Рассуждать о том, кто заслуживал и не заслуживал места в Пекле, он тоже не хотел. Когда перед ним оказывался пациент, Матвей не задумывался о том, кем тот был в обычной жизни, и делал то, что было нужно для его спасения. Фаина однажды спросила, стал бы он спасать Льва, если бы знал, как все в итоге обернется, и он ответил согласием.

– Разве что, – добавил он в тот день, – еще попросил бы зайти к нему психолога. У парня явно была мания величия.

– Это называется немного иначе, – сурово ответила Фаина. – То, что он предложил тебе, было подло. Ты завел его сердце с третьего раза, а вторая остановка случилась прямо во время операции.

– Он уже поплатился за все, – сказал Матвей, слегка удивленный ее эмоциональной реакцией. – На свете еще достаточно хороших людей, чтобы я мог не думать о таких, как он. Взять хотя бы ту садовницу.

Розе было у него так хорошо, что он решил не ждать месяц и купил еще две, предусмотрительно выбрав для них светлые горшки. Обрадованная, Фаина не отходила от кустиков весь вечер и несколько дней кряду после этого выбирала для себя одежду с цветочными мотивами. Матвей решил, что вечернее платье с юбкой, сшитой из шелковых темно-золотых лепестков, открывающее ее белые плечи и спину, шло ей больше всего. В последнее время в ее одежде начали появляться теплые оттенки.

Фаина бросила взгляд на цветы и немного смягчилась.

– Ты в тот раз успел вовремя. Сердце – ее слабое место.

Когда Матвей потерял пациента в первый раз после ее появления, то не представлял, каким будет его возвращение домой, к уже знавшей все Фаине. Он едва успел подойти к операционному столу, как у пострадавшего после аварии на стройке остановилось сердце. Оставалось лишь зафиксировать время смерти. Он знал, что шансы были невелики, но от этого не становилось легче.

Фаина не давала повода думать, что будет проявлять злорадство при его неудаче, и он был рад, что по возвращении домой она вела себя как обычно – спокойно и невозмутимо.

– Хочешь знать, где он оказался? – спросила она, дождавшись, когда Матвей поужинает.

Он покачал головой:

– Если я буду думать о судьбе каждого из моих пациентов после смерти, то, пожалуй, сойду с ума. В конце концов, я все однажды узнаю сам, правильно?

Она кивнула, не став настаивать. Матвей вытащил из рюкзака папку со снимками к завтрашней операции. Сегодня к нему поступил пациент с обширной гематомой в лобном отделе, внутренним кровотечением и раздробленной голенью. Гематому он решил удалить завтра, позвав на помощь нейрохирурга, чтобы не рисковать повреждением жизненно важных центров.

– Я не буду тебе мешать? – аккуратно спросила Фаина, кивнув на папку.

– Нет, все в порядке. Мне требуется только тишина.

Он сел за кухонный стол и вернулся к снимкам, не заметив изумленного выражения ее лица. Фаина часто смотрела на него так, когда он не видел, не в силах смириться с мыслью, что он относился к ней как к обычному человеку. Она заняла место на диване, положив руки на спинку и любуясь розами. К белым присоединились розовая и красная, по наблюдениям Матвея, быстро ставшая у нее любимой.

Матвей погрузился в работу. Он поймал себя на том, что бормочет себе под нос порядок действий, рисуя пальцами на столе и представляя в руках инструменты. Когда он наконец остановился, чувствуя удовлетворение от составленного плана, то ощутил на себе взгляд Фаины.

– Все готово. Операция завтра утром.

Она повернулась, сложив руки на коленях, как в их встречу в реанимационном отделении, только на этот раз улыбалась искренне.

– Пациенту повезло с таким врачом.

– Как сказал мой преподаватель по истории медицины, в хирургии нет предела совершенству, – откликнулся Матвей, собирая снимки в стопку.

– Когда мы еще не были знакомы лично, – сказала Фаина, – я часто думала, что со всеми твоими знаниями злодей из тебя был бы впечатляющий. Один писатель считал, что из талантливых врачей получаются самые ужасные злодеи.

Он усмехнулся:

– Я был бы отвратительным злодеем. Мне как-то сказали, что у меня и так слишком грубое лицо, а еще, что я умею пугать людей взглядом, так что долго скрываться от полиции не получилось бы.

Фаина нахмурилась, услышав эти слова, но, прежде чем успела ответить, он продолжил:

– С убийствами все просто. Если не брать в расчет психологический аспект, это может сделать кто угодно и чем угодно, даже по незнанию. А вот спасти жизнь человека, да еще подарить ему несколько лет – это уже совершенно другой уровень. В здоровом организме все устроено закономерно и логично. Каждый орган на своем месте. Как сказал однажды все тот же мой преподаватель, подражая поэтам, в нем воплотилась высшая гармония природы. И тот, кто постигает ее и способы ее восстановления, мастер.

– Я помню этого человека, – заметила Фаина. – Он любит пафосные выражения. И он считал создание жизни самым очевидным доказательством существования Бога.

– Что ж, – ответил Матвей, – такое доказательство, какое получил я, ему и не снилось.

Фаина склонила голову набок.

– Ты никогда не говоришь со мной на эту тему. И я заметила здесь всего одну икону, у тебя в шкафу. Ты не слишком религиозен.

– Икона из квартиры родителей, старая семейная реликвия. Папа говорил, мои бабушка и дедушка состояли в коммунистической партии и прятали ее, чтобы не увидели соседи, потому что боялись потерять работу. А что до моей религиозности… – Матвей помедлил, подбирая слова, – мне кажется, что здесь я с детства вдохновлялся примером Шерлока Холмса. Теперь я знаю, что мир зародился по чьей-то воле. Бал открыл мне новую реальность, где все поменялось местами. Но происхождение этой огромной силы, способна ли она развиваться, как и по каким законам – я не думаю об этом, потому что, по правде говоря, боюсь однажды сойти с ума и потерять возможность работать. Вдруг у силы крови Перуна все-таки есть предел? Насколько хватит крепкого здоровья, о котором ты говорила, если я посвящу себя тому, что не должен был узнать при жизни?

Фаина слушала его очень внимательно. Он сел рядом с ней на диван.

– Я знаю, что многим религия приносит настоящее облегчение и дарит надежду, и восхищаюсь силой их веры. Сам я, к сожалению, очень рано понял, что молитвы не изменят исход операции. Хороший человек может умереть, преступник – выжить, и неважно, что было бы справедливее. Все зависит только от того, выдержат ли их тела полученные травмы. А это, в свою очередь, могут быть следствия образа жизни, врожденных заболеваний или попросту направления и силы удара. Но кто определяет все это? Я не знаю. Мое дело – разобраться с последствиями. Вот и все, – он пожал плечами, чувствуя себя не очень уверенно после разговора на столь важную тему. – Ты, наверное, уже слышала подобное множество раз.

Фаина улыбнулась, и ему показалось, что она хотела ободрить его.

– Это не значит, что мне неинтересно слушать тебя. Когда я говорю с тем, кто уже умер, то могу в той или иной степени знать о его взглядах на определенные вещи и темах, которые могут быть интересны. Живые люди для меня более сложная загадка.

Матвей огляделся по сторонам.

– Во мне вряд ли есть что-то загадочное.

– Не спеши. Я смогу сказать, так ли это, когда ты проживешь всю жизнь.

* * *

Он всегда считал теории о периодах ретроградного Меркурия сказками для людей, которые искали объяснение сложностям в своей жизни и были рады узнать хотя бы примерную дату их окончания. Однако в этот раз он был готов поверить в реальность влияния планет на свою жизнь.

Он вернулся домой поздно, хмурый и раздраженный. То, что в метро все обходили его стороной, заметив угрюмое выражение лица, настроения ничуть не улучшило.

– Что с тобой, Матвей? – спросила Фаина, поднимаясь с дивана ему навстречу. Судя по фасону закрытого темно-голубого платья, она обращалась мыслями куда-то в царскую эпоху.

– Люди, – буркнул он вместо приветствия, не заботясь, что кроссовки упали на стоявшую рядом обувь. – Их упрямство иногда сводит с ума.

– Понимаю, – сказала она, отступив в сторону, чтобы он мог пройти в ванную и помыть руки. Взглянув на себя в зеркало, он пригладил растрепавшиеся ветром волосы и направился на кухню, не чувствуя особого аппетита, но не желая нарушать установленный распорядок.

– Сперва меня обвинили в том, что я разрезал дорогие джинсы, чтобы осмотреть рану на ноге. Затем отказались от госпитализации и вернулись спустя два часа. Если бы не интерны, все – летальный исход. И теперь вот это. «Нам посоветовали в интернете обезболивающее, раз вы о нем не знаете, мы найдем другого врача», – передразнил он писклявый голос. – Да пожалуйста, я никого не держу, только не покупайте ту дрянь из «цветка редкого амазонского папоротника». А то, что у вашего сына асептический некроз кости, потому что он дни и ночи проводит на футбольном поле в надежде, что им будут гордиться, и одними таблетками тут не обойдешься, потому что ему уже показана операция, – это я специально придумал? «Постельный режим и костыли – да вы с ума сошли». Черт возьми, он сохранит способность ходить!

Все еще пылая гневом, он высыпал на тарелку готовый плов и сунул в микроволновку, с грохотом захлопнув дверцу.

– Извини, – пробормотал он, покосившись на Фаину. – Ненавижу, когда такое происходит. Разумеется, я понимаю опасения этой девушки. Но такие операции не редкость, и у нас в отделении их уже делали, и успешно. Ощущение, что люди хотят лечить все на свете одной силой мысли, а нам просто нечем заняться, нет бы кого вскрыть. Надеюсь, они все же согласятся на операцию.

– Случаев, когда она заканчивалась успехом, действительно много. Тяжелее всего приходилось, когда люди еще не знали, с чем столкнулись. Обстоятельства просто складывались не в их пользу.

Фаина опустила взгляд на свою кружку, украшенную изображениями скачущих лошадей. Родители привезли ее из какой-то давней семейной поездки к морю, и после продажи их квартиры Матвей забрал кружку себе.

– Я вспомнила историю о мальчике, с которым случилось то же самое. Его звали Стефан, и он мечтал, что будет разводить лошадей вместе с родителями, но со временем с трудом мог сидеть в седле из-за боли в ноге. Никто не знал, что с ним происходит, даже лекари. Родители думали, это сглаз, братья – что он притворяется, и он терпел боль, сколько мог, пока не стало слишком поздно. Их дело вскоре пошло на лад, и все поверили, что Стефан принес себя в жертву ради семьи.

– Боже мой. Почему его не отвезли на рентген, когда он начал жаловаться на боль?

– Дело было в пятнадцатом веке, – пояснила Фаина без тени насмешки. Матвей вздохнул – он забыл, что сперва нужно было уточнять время жизни человека, которого они обсуждали. – А вторая история – про юношу по имени Эрик, который хотел стать инженером. Его дядя был врачом и вовремя привел его на осмотр к коллегам, когда он стал жаловаться на боль. После операции он прожил еще очень долго и успел отлично показать себя и в выбранной профессии, и в плавании. Но это, правда, было всего несколько десятилетий назад. Он и сейчас любит мастерить детям красивые игрушки, – не без удовольствия добавила Фаина.

– Как хорошо, что его дядя не слышал об амазонском папоротнике, – пробормотал Матвей.

Фаина хихикнула в ответ, с довольным выражением сделав глоток травяного чая. Матвей заметил, что она заваривала что-то новое каждый день, явно чувствовала себя у него дома все увереннее. Вынув тарелку из микроволновки, он сел рядом и посмотрел на нее.

– Такие рассказы не считаются вмешательством в мою работу?

– Это же просто истории. Может быть, они вообще ничего не изменят и мать мальчика так и будет искать других врачей, – пожала плечами Фаина. – А может, она вернется и даст согласие. Операцию в любом случае будешь делать именно ты, а не я.

Матвей улыбнулся впервые за весь вечер.

– Значит, если я захочу узнать больше о том или ином заболевании, я смогу к тебе обратиться?

– Сможешь. Если у меня будет ответ, я его дам.

Помолчав, Фаина вдруг спросила:

– Ты можешь ответить и на мои вопросы?

– Какие? – с удивлением спросил он. – Что такого я могу знать?

– Чем больше проходит времени, – задумчиво призналась она, – тем больше я думаю о том, скольких жертв можно было бы избежать, если бы врачи прошлого знали то, что знаешь ты и твои коллеги сейчас. Что может случиться в человеческом теле – порой загадка и для меня. К примеру, эмфизема легких. Артроз. Ганглий. Ты бы узнал их сразу?

– Сперва, конечно, нужно было бы провести исследования, – отозвался Матвей. – Но симптомы я знаю и думаю, что понял бы, что к чему.

Он не ошибался, когда решил, что медицинские книги не причинят Фаине неудобств. Они пробудили в ней любопытство к его работе, а поскольку разговаривать с живыми людьми ей доводилось лишь раз в год и ограниченное количество времени, обрести постоянного собеседника, который к тому же не боялся ее, оказалось в новинку, и она решила использовать этот шанс. Время от времени они вели беседы о внутренних органах, переходя с латыни на обычный язык не задумываясь, и она, обладая поистине бесконечной памятью на недуги и болезни, загадывала ему все больше загадок из прошлого.

О каких-то редких синдромах и болезнях Матвей уже читал и угадывал их по перечисленным ею симптомам, для каких-то набрасывал планы операций прямо на ходу, водя руками в воздухе вдоль воображаемых органов и страниц атласов. Фаина не давала ему ни одной подсказки, задавая уточняющие вопросы, без злорадства, но с искренним любопытством к его знаниям. Это было похоже на поединок, где они могли угадать движения друг друга, игру в шахматы, где каждый по очереди делал ход. Когда у Фаины их уже не оставалось, в ее глазах мелькало что-то похожее на гордость, а Матвея посещало странное желание пожать ей руку, как после реальной партии. Он начал строить планы новых статей о необычных случаях, вдохновляясь рассказанными ею историями, документальное подтверждение которых можно было найти в библиотеках или библиографиях других врачей. Несколько раз он спасал пациенту жизнь, вовремя вспоминая об их поединках и предотвращая внутренние кровотечения, пока его коллеги занимались другими органами. Все благодарности и похвалы за спасение родных и друзей, которые они получали, он относил и на ее счет, хотя Фаина бы никогда их не приняла. Он убедился в этом, когда рассказывал ей об успешной операции мальчика с некрозом кости.

Впрочем, иногда после успешных операций Матвею приходилось иметь дело не только с благодарностями. Однажды днем он пришел в приемный покой, чтобы поговорить с сестрой девушки, пострадавшей в утренней давке в метро, когда на него едва не налетел разъяренный мужчина. Он бросился к сидевшему на скамейке у поста медсестры подростку и схватил того за грудки. Матвей вспомнил, что тот ждал результата операции учительницы после ДТП.

– Я из тебя сейчас душу вытрясу, гребаный ты киберспортсмен. Сколько можно ее мучить? Ни хрена не учишься, еще и грязью ее поливаешь на всю школу! Ты зачем ее под машину толкнул, а?

– Я не толкал! Это случайность, – задыхался подросток, которого трясли, как куклу. – Мы разговаривали, она не сразу села в машину, стояла на обочине, а другой водитель отвлекся…

Мужчина побагровел. Мимо Матвея пробежали охранники и оттащили его прочь. Подросток упал обратно на сиденье, хрипло кашляя, и Бабушка жестом отправила к нему медсестру, прижав другую руку к груди.

– Я вызвал ей «Скорую»! – выдавил мальчик.

– Пусти! Дай я ему врежу! Яна плачет каждый день, сколько мне еще на это смотреть?! – кричал мужчина, вывернув шею, пока его волокли к двери. – Я тебя снаружи подожду и отправлю прямиком в реанимацию.

Собеседница испуганно схватила Матвея за халат, но он все равно догнал их.

– Ну-ка хватит.

Когда надо, Матвей умел делать свой низкий голос холодным и жестким, придавая лицу выражение, сразу пресекавшее все возражения от буйных посетителей. То, что он был шире в плечах и выше большинства из них, служило дополнительным аргументом. Глядя сверху вниз на разинувшего рот мужчину, он сказал:

– Вы находитесь в приемном отделении неотложной хирургии, сотрудники которого только что закончили делать вашей жене сложнейшую операцию, восстановив чувствительность в ногах. Вы мешаете работе других врачей и медсестер. Только что на глазах десятка человек вы угрожали подростку, чью вину еще предстоит доказывать. Будете угрожать и дальше – мы вызовем полицию. В реанимацию к жене вы не попадете и не увидите ее еще очень долго. Это внутренние правила безопасности, которые ради вас здесь нарушать никто не будет. Все понятно?

Мужчина в руках охранника обмяк, и его лицо перекосило от страха, стыда и облегчения.

– Так она жива!

– Жива, – подтвердил Матвей. – Ей предстоит серьезная реабилитация и потребуется ваша помощь.

– Доктор… как вас… Матвей Иванович… простите. Вы поймите, я с ума схожу, она столько страдала из-за своей работы, даже дочка говорила ей уволиться, а она еще малышка. Вы знаете, какими жестокими могут быть дети? Яна просто хотела, чтобы они хорошо учились, сдали экзамены, а этот со своими дружками обзывал ее и снимал на телефон. Разве это нормально?

– Нет. Но вы ничем не поможете ей, если сейчас окажетесь под арестом из-за ее ученика. Выйдите на воздух и успокойтесь, тогда можете вернуться. Но, если вы позволите себе еще раз повысить голос или примените силу, я объяснил, что будет.

– Я понял, понял. А… – мужчина покачал головой и тяжело сглотнул, – можно попросить у вас успокоительное на всякий случай? Или хотя бы воды?

Матвей обернулся к Бабушке, и та кивнула.

– Вам все принесут. – Он уже хотел уйти, но задержался, чтобы добавить, уже мягче: – Вы сказали, у вас есть дочь. Вы думаете только о мести, но вы нужны ей, особенно сейчас. Понимаете?

Матвей по собственному опыту знал, каково жить в полной семье, толком не ощущая присутствия родителей в своей жизни. О семье этого мужчины ему было ничего не известно, но он не хотел, чтобы ребенок испытал на себе все последствия его эмоционального срыва.

В глазах мужчины появились слезы, и он всхлипнул:

– Да, понимаю. Простите еще раз.

Матвей кивнул охранникам и вернулся к девушке, разговор с которой прервался.

– Классно вы его успокоили, – сказала она с нервным смешком.

– Предотвращать кровопролития – моя работа, – криво улыбнулся Матвей. – Что ж, как я говорил, чуть позже вас проводят в палату к сестре. Рекомендации по уходу мы дадим.

Затем он подошел к Бабушке:

– Ты как, в порядке?

– Да. И не такое видела за эти годы, – отмахнулась она. – Но я не ожидала, что ты позволишь ему вернуться. Никогда такого не было, Матвей Грозный.

Матвей был вынужден признать, что она права. После смерти родителей, едва увидев в посетителе угрозу нормальному рабочему распорядку, он без всяких церемоний вышвыривал его из отделения и был глух к оправданиям, которые пытались придумать коллеги. Врачи, по его твердому убеждению, не должны были тратить время на то, чтобы успокаивать жаждущих мести родственников. То, что он узнал о любви благодаря Фаине и Балу, напомнило ему, что, в отличие от него самого, другим было что терять. А столь необыкновенное чувство порой толкало людей на самые невероятные поступки.

– Как мальчик?

– Испугался немного, Лена за ним присмотрит. Родители уже едут. И, – она поманила пальцем, чтобы он наклонился ближе, – кое на кого ты произвел впечатление.

Бабушка показала глазами в сторону. Нахмурившись, Матвей повернул голову и увидел двух девушек, проходивших у них в отделении интернатуру, которые очень старательно отворачивались и хихикали. Служебные романы в отделении не были редкостью, но Матвей никогда не испытывал желания заводить их.

– Ясно, – равнодушно отозвался он, направляясь в ординаторскую в надежде выпить кофе перед тем, как его снова вызовут в приемный покой. В отличие от большинства людей, он был не в состоянии пить его утром. Некоторые его коллеги уже были здесь, смеясь и обмениваясь новостями.

– Я уж хотел прийти на помощь, но ты отлично справился и сам, – заметил Глеб, пока Матвей ставил чайник.

– Спасибо.

– Возьми печенье, – сидевшая за столом кардиолог подтолкнула к нему полное блюдо. – Мы празднуем мою победу над свекровью. Наконец-то смирилась с тем, что после декрета я снова хирург, а не домохозяйка. В моем доме открылся новый магазин, там пекут сами. И я видела там такие же пирожные с клубничным кремом, которые ты приносил на свой день рождения, помнишь?

– Да, – кивнул Матвей. – Видимо, это одна сеть.

– И я помню тот клубничный крем! Почему у тебя день рождения не каждую неделю? – спросила операционная медсестра Ева, отрывая взгляд от телефона.

– Кажется, это намек, чтобы ты купил еще, – сообщил Глеб.

– Я куплю еще, – покорно согласился Матвей. Даже он признавал, что ничто так не поднимало настроение после сложной операции, как вкусная еда – особенно если потом еще продолжалась смена.

Когда закипел чайник, он подошел налить себе кофе и нос к носу столкнулся с одной из девушек, что хихикала в коридоре. Это была его интерн Алиса.

– Простите, Матвей Иванович, – выпалила она, пропуская его к чайнику, и после небольшой паузы заметила: – Вы так хорошо подобрали слова, когда говорили с мужем той пациентки. Вы где-то этому учились?

– Нет. Все приходит с опытом, – коротко откликнулся Матвей. Он залил растворимый кофе кипятком и уступил ей место, сев спиной к столешнице.

Подняв глаза от чашки спустя несколько секунд, он обнаружил, что остальные смотрят на него с тем же выражением, что совсем недавно Бабушка.

– Ты совсем заработался, – покачал головой Глеб и кивнул в сторону двери, через которую только что вышла интерн. – Не замечаешь, как на тебя смотрит молодое поколение? Едва в обморок от восторга не упали, увидев, как ты наводил порядок.

– Рад, что не упали. Все спокойно могут выпить кофе, – отозвался Матвей, в доказательство делая первый глоток.

Он был единственным в коллективе, кто никогда не был женат и не состоял в отношениях сейчас и подозревал, что все ждали новостей об изменении его статуса – только что про тикающие часы не шутили. В ответ на его слова кто-то рассмеялся, а реаниматолог демонстративно закрыл лицо рукой.

– Матвей, Матвей… А я ведь после диагностирования синдрома Дента[10] начал считать тебя гением.

– Не понимаю, что изменилось.

– Тебя давно готовится пригласить на свидание красивая и умная девушка, ты не понял?

Прежде с этой точки зрения Матвей об Алисе не думал. Она была амбициозной, трудолюбивой, часто интересовалась его мнением о редких заболеваниях и обещала стать отличным хирургом. В операционной из них всегда получалась хорошая команда, и он мог предположить, что это породило надежды на большее. Глеб был прав и насчет ее красоты, и Матвей не сомневался, что ей не составит труда найти себе молодого человека. Это просто будет не он.

– При всем уважении к ней, – удивленно начал Матвей, – меня это не интересует. Не хочу морочить ей голову. И вообще, – добавил он, заметив, что ему собираются возразить, – сегодня вечером мне и так составит компанию прекрасная незнакомка.

– М-м-м. – Глеб многозначительно переглянулся с коллегами. – И откуда? «Баду»? «Бамбл»?

– «Ланцет» [11]. Болезнь Альбека во всей красе, – любезно ответил Матвей. – Познакомить?

– Каждый раз попадаюсь. Да ну тебя! – отмахнулся он под общий смех. – Одинокий волк среди хирургов.

Это было не худшее и не лучшее прозвище, которым его награждали за всю жизнь, – «зубрилой» в школе он стал очень рано, – так что Матвей не обратил на него внимания. И потом, в целом коллеги принимали его сдержанный характер и относились дружелюбно и вне операционной. Даже Глеб и тот знал, когда нужно было остановиться с шутками.

Но слово «одинокий» его задело. Это была неправда. Матвей не чувствовал себя одиноким, и причина, как ни странно, заключалась в смерти. А точнее, в ее посланнице.

До сих пор он боялся даже думать о чувстве, которое родилось из их необыкновенной связи – лучшего слова он не нашел – и которое мелькало в каждом взгляде и каждой улыбке во время их разговоров на любую тему. Он все время узнавал от Фаины что-то новое, но то, как она говорила, было не менее важно, чем сами слова. Ее голос смягчался, когда речь заходила о людях, чем-то ее восхищавших. Лицо больше никогда не становилось непроницаемой маской. В зеленых глазах отражалась улыбка, которой он не мог не любоваться, а в те моменты, когда они говорили о его работе, их взгляд становился серьезным и внимательным. Трогательнее всего было то, какой удивленной и благодарной она выглядела, когда он говорил, как ей идет новое платье или костюм – каждый день разные, или смеялся над историями о прошлом. Матвею нравилось узнавать ее характер через эти маленькие детали, и, пусть Фаина пока так и не вспомнила ничего нового из своей древней жизни, почти месяц спустя он обнаружил, что совсем не против и дальше жить с ней вместе в его маленькой квартире. Как врача, его должно было бы напрягать то, что она умела укладывать волосы силой мысли и была лишена базовых физиологических потребностей, не отказываясь при этом от чашки чая, но состояние Фаины находилось за гранью его понимания. И, к своему удивлению, Матвей смирился с этим.

В прошедшее недавно полнолуние он снова вспоминал Бал и не мог не подумать об их поцелуе. Чем больше времени они проводили вместе, тем сильнее он хотел однажды испытать то невероятное чувство еще раз. Но Фаина, которая всегда держалась с ним искренне и дружелюбно, ни разу не показала, что желала того же. Они почти не касались друг друга, а что до нарядов, Матвей уже усвоил, что она выбирала их по собственному желанию, не стремясь произвести на него какое-то особенное впечатление. Если бы она дала ему какой-то знак… хотя бы снова взяла бы за руку, как тогда, перед своим исчезновением из его квартиры, у него появилась бы надежда. О том, чтобы поцеловать ее, сперва не получив согласия, не могло быть и речи.

Уже на пути домой он вспомнил о словах коллеги. Может быть, он действительно ничего не понимает? Могла ли Фаина считать, что он и так сделал для нее слишком много, и потому не решалась возвращаться к этой теме? Но ведь ее помощь ему была попросту неоценима. А то, как приятно ему было думать, что по возвращении домой он увидит ее, – такого Матвей не испытывал ни к одному человеку. Даже к девушке, с которой в интернатуре встречался несколько недель, пока не понял, что дело было не в желании строить серьезные отношения – так он чувствовал себя менее одиноким в окружении однокурсников, у которых были пары и рождались дети. Они расстались без сожаления, а она к тому же призналась, что давно ходила на свидания с другими.

Поэтому Матвей всегда верил, что одному ему было лучше. Спокойнее. Безопаснее. К этому чувству можно было привыкнуть. Но так было до того, как он увидел перед собой шатенку с яркими зелеными глазами.

Поддавшись порыву, он зашел в цветочный магазин у дома и купил орхидею. На работе говорили, особого ухода они не требовали, а цвели при этом круглый год.

– Что это? Еще один подарок от пациента? – восхищенно спросила Фаина, когда он закрыл за собой дверь, и забрала у него горшок.

– Нет. Мне просто понравился цвет лепестков.

– Потому что напоминает венозную систему, да?

Белые лепестки и правда украшали прожилки, напоминавшие вены, но Матвей вдруг осознал, что в первую очередь руководствовался воспоминанием об одном из ее недавних вечерних платьев из тонкой органзы. Фаина улыбнулась собственному предположению, разглядывая орхидею, и его сердце забилось чаще.

По иронии судьбы, единственная женщина, с которой он не хотел расставаться, была посланницей смерти и могла исчезнуть из его жизни в любой момент, чтобы продолжить свое вечное существование в царстве мертвых. И Матвей осознал, что хочет оставить ей на память о себе нечто большее, чем воспоминания.

Это должен быть подарок. Но какой? Что можно подарить человеку, который знает почти все на свете и имеет доступ к сокровищам и реликвиям прошлого? Тем же вечером Матвей приступил к поискам.

Сперва он хотел подарить ей книгу об известных мировых модельерах, но вовремя осознал, что она уже была знакома практически со всеми и явно не нуждалась в новых источниках вдохновения. От некоторых ее нарядов он с трудом мог оторвать взгляд и нередко был вынужден скрываться в ванной, умываясь холодной водой и приказывая себе успокоиться. Просить ее одеваться в более мешковатые, более длинные платья представлялось невозможным. Чем бы он это объяснил? Сказать правду было немыслимо.

Что-либо милое и домашнее, связанное с ее любимым чаем, было слишком просто. В конце концов Матвей остановился на украшениях. На Балу он видел на ней диадему и кольцо, но все это, как она дала ему понять, было частью магии Бала любви. Как и его собственная одежда. Из их разговоров он почерпнул несколько имен почивших ювелирных дизайнеров, но Фаина никогда не проявляла интереса к их изделиям.

Поэтому Матвей решил отталкиваться от красоты украшения, а не от имени создавшего его дизайнера. Погрузившись в мир современных ювелирных брендов из Москвы на три вечера подряд, он наконец-то нашел то, что искал. Спустя почти месяц после той памятной грозы он отправился в шоурум в переулке в районе Китай-города, чтобы лично посмотреть на выбранное украшение. Это был старый двухэтажный особняк, где одновременно располагались сразу несколько компаний, занимавших по небольшой комнате. Возможно, рассеянно подумал Матвей, он видел его прежних обитателей или архитекторов на Балу любви. Спустя десять минут он вышел оттуда с маленькой черной коробочкой в рюкзаке и пожеланием удачного свидания от юной продавщицы. Удача ему понадобится. Он никогда не выбирал ювелирное украшение в подарок и надеялся, что Фаине оно понравится.

Она встретила его обычной приветливой улыбкой, кивая в сторону работающего телевизора. Обычно там был включен канал с документальными историческими передачами, которые она смотрела ради развлечения, выискивая ошибки. Матвею это напоминало его собственную тягу к критике боевиков и медицинских сериалов.

– Я дала шанс фильму о Шекспире, но напрасно, – сообщила Фаина.

– Режиссер вряд ли рассчитывал, что его будет смотреть тот, кто лично знаком с Шекспиром, – резонно заметил он. – Кто бы мог подумать, что тень отца Гамлета он придумал в трактире, подслушав чужой разговор?

– Однажды я позвала его почитать сонеты на Балу, и некоторые гости решили, что он самозванец. Нечего было просить соседа позировать для портрета, – покачала головой Фаина. – Эта одержимость оставить после себя как можно больше загадок для потомков всегда меня в нем удивляла.

– Я слышал, что самая большая загадка – почему «Ромео и Джульетта» считается одной из самых романтичных историй, когда он сам в конце написал, что она самая печальная на свете. Они даже не успели толком узнать друг друга перед тем, как пожениться и поклясться в вечной любви. Может, им вообще было бы не о чем разговаривать.

Фаина выключила телевизор и встала, откинув на спину распущенные волосы. Сегодня на ней было легкое светло-зеленое платье, и Матвей мысленно отметил, что его подарок отлично к нему подойдет.

– В прошлом для заключения брака взаимопонимание не требовалось. И решение идти наперекор желанию семьи всегда вызывало восхищение. Шекспир решил воплотить несбыточную мечту об идеальной любви, где взаимопонимание и доверие рождаются с одного взгляда, и ради такого чуда человек готов рискнуть всем. Трагичный конец сделал ее более впечатляющей. Но я признаю, – добавила она, улыбнувшись при виде выражения его лица, – что нынешним меркам отношения главных героев совсем не соответствуют.

Во время ужина они продолжали обсуждать творчество Шекспира. Матвей когда-то читал некоторые его пьесы, и с помощью Фаины их было легко воскресить в памяти. Его взгляд то и дело возвращался к рюкзаку, где лежал подарок, и от волнения внутри все сжималось. Он едва заставил себя доесть до конца готовый салат.

Когда они допили чай, заваренный Фаиной, Матвей набрал в грудь побольше воздуха и сказал:

– У меня для тебя кое-что есть.

Он встал, чувствуя спиной ее удивленный взгляд, и, пока доставал из рюкзака коробочку, у него задрожали руки и участилось дыхание. Он положил ее перед ней на стол и пояснил:

– Это подарок.

Проведя пальцем по вырезанному на крышке логотипу в виде бабочки, Фаина медленно открыла ее и достала браслет. Тонкая серебряная цепочка соединяла пять небольших цветков с круглыми лепестками из белых лунных камней. В центре каждого цветка был изумруд насыщенного темно-зеленого цвета.

– По форме цветы напоминают розы, и мне показалось, они могут тебе понравиться, – прокомментировал Матвей, глядя на браслет. – Он не винтажный и никому не принадлежал, если вдруг тебя это беспокоит. Его сделали вручную всего на прошлой неделе. Я увидел его и захотел подарить тебе.

Облизнув пересохшие губы, он рискнул поднять взгляд. Волосы падали на лицо Фаине, не давая увидеть его выражение. Держа браслет на ладони, она бережно касалась камней тонкими пальцами, гладя крохотные лепестки, словно это были настоящие цветы.

– Хочешь примерить? – мягко спросил Матвей, надеясь услышать в ответ хоть слово.

Фаина подняла голову, и от силы ее взгляда у него перехватило дыхание. Он видел в нем изумление, благодарность, нежность – она не смотрела на него так даже после их первого поцелуя. Он протянул руку, и Фаина передала ему браслет, подставив тонкое запястье. К счастью, его руки уже перестали дрожать, и он справился с маленьким замком.

– Ну вот, – сказал он, наблюдая, как камни переливаются при малейшем движении цепочки. – Он и правда очень тебе идет.

Удерживая его руку в своей, Фаина поднялась на ноги, и он встал следом. Шагнув ближе, она встала на цыпочки и обняла его. Матвею потребовалась вся сила воли, чтобы не повернуть голову и не поймать ее губы своими.

– Спасибо, Матвей, – сказала Фаина, чуть отстраняясь. Ее дыхание коснулось его шеи. – Мне очень понравился подарок.

Она взглянула на их соединенные руки, но он не спешил отпускать ее.

– Я надеюсь, что, глядя на этот браслет, ты будешь вспоминать меня, – серьезно и тихо произнес он, гладя ее ладонь большим пальцем.

Фаина покачала головой:

– Даже без своих способностей я бы не забыла тебя и через тысячи лет.

Он не удержался от улыбки, и ее глаза метнулись к его губам.

– Такого мне еще не говорили. Приятно слышать.

Нежное чувство, вспыхнувшее было в ее взгляде, угасло так же быстро, и Фаина застенчиво опустила голову, разглядывая браслет. Матвей почувствовал слабый укол разочарования, но вовремя опомнился. Он сделал ей подарок не потому, что ждал чего-то в ответ, и к тому же не ошибся с выбором. Фаина никогда не лгала – браслет ей действительно нравился. Оставив ее любоваться подарком, он убрал со стола и быстро помыл посуду, затем взял ноутбук, чтобы оформить новый заказ продуктов. Фаина сидела на диване на своем обычном месте, развернувшись к цветам на подоконнике, только теперь ее глаза то и дело обращались к браслету, на который падал слабый закатный свет.

Поймав ее завороженный взгляд, Матвей оторвался от ноутбука и ободряюще сказал:

– Посмотри на себя в зеркало. Думаю, браслет подойдет ко многим твоим нарядам.

– Я не смотрюсь в зеркало, – посерьезнев, сказала ему Фаина.

Улыбка сползла с его лица.

– Из-за ощущения чужого страха?

Она вздохнула:

– Я давно забыла, как выгляжу, Матвей. И это не имеет никакого значения: Бал любви все равно состоится, его хозяин найдется, а желание будет исполнено.

В ванную Фаина не заходила, в его комнату тоже, и не приближалась к входной двери, где висело небольшое зеркало. Матвей оглядел кухню, где тоже не было зеркальных поверхностей, и снова посмотрел на нее, разрываясь между потрясением и жалостью. Фаина упрямо сжала губы, а в ее глазах снова появилась древность Смерти. Однако он провел рядом с ней слишком много времени, чтобы испугаться теперь.

Он встал из-за стола и подошел к ней, протягивая руку.

– Ты хотела узнать, почему я поцеловал тебя. Идем объясню.

В воздухе сгустилось напряжение, как перед грозой, и на мгновение он снова перестал чувствовать свое сердце. Удерживая его взгляд и не произнося ни слова, Фаина поднялась на ноги и приняла его руку. Вместе они зашли в его спальню, где, включив свет, Матвей подвел ее к зеркальной двери гардероба и встал позади.

– Посмотри.

Прошла секунда, две, но выражение лица Фаины не изменилось. Она не прикасалась к волосам или не пыталась поправить платье, изучая свое отражение, но Матвей заметил, как ее пальцы сжали новый браслет.

Нарушив тишину, он наклонился и сказал ей на ухо:

– Хорошо. Я скажу, кого вижу я, и ты должна мне поверить.

Длинные ресницы Фаины дрогнули, но она не смотрела на него. Матвей заговорил, глядя ей в лицо через зеркало.

– Я вижу девушку, которая поразила меня с первого взгляда – еще до того, как она представилась Смертью и рассказала о Бале любви. На Балу я не мог найти другого объяснения ее красоте, мудрости и грации и называл про себя богиней. Она все-таки покровительствовала бессмертной любви.

Она смерила свое отражение быстрым взглядом, но внешне оставалась спокойной. Он наклонился чуть ближе.

– У нее прекрасные глаза. Милые веснушки и отличное чувство стиля. – Тут Матвей не сдержал усмешки, но продолжал, чтобы не потерять ни секунды ее внимания: – А вкус ее губ забыть невозможно.

Ее глаза в зеркале метнулись к его, и он не стал отворачиваться, давая ей убедиться, что говорил только правду. Фаина приоткрыла рот, но не издала ни звука, и он заметил у нее тот же взгляд, как тогда, на Балу, – словно она стремилась понять то, что видела и слышала, но не могла, как ни старалась. Матвею показалось, что он заметил там страх, и, вспомнив девушку, которая пришла к нему в грозу, коснулся ее локтя в успокаивающем жесте.

– Я возвращаюсь домой с радостью, потому что знаю, что увижу ее. Она удивляет и восхищает меня каждый день – и знаниями, и добротой, и пониманием, – продолжал он, глядя на Фаину в зеркало и с трудом сохраняя ровный голос, едва сдерживая чувства, копившиеся внутри со дня грозы, когда он держал ее в объятиях в этой самой комнате. – Каждый год она устраивает потрясающий праздник в честь любви, против которой бессильна сама смерть. Она способна любить так сильно, что воспоминания не отпускают ее спустя целые столетия.

Фаина вдруг напряглась, но прежде чем успела сказать что-нибудь или отстраниться, его рука скользнула на ее талию, удерживая ее на месте. Глядя ей в глаза, он снова просил ее поверить и, когда она накрыла его руку своей, осмелился подступить еще ближе. Он коснулся щекой мягких каштановых волос, вдыхая цветочный запах, и провел носом по виску. На мгновение она прикрыла глаза, точно ожидала вспышки боли, но ее не последовало, и тогда прижалась спиной к его груди. Заметив, как ее губы дрогнули, Матвей обнял ее за талию другой рукой.

– Фаина, – прошептал он ей в волосы, боясь в любой момент ощутить пустоту и на всякий случай прижимая ее к себе еще крепче, словно это могло бы помешать ей исчезнуть. Он рисковал, прикасаясь к ней вот так, но очень устал от неопределенности. Ее близость кружила голову и путала мысли, и ничто, кроме ее слова, не заставило бы его отстраниться.

Перед глазами промелькнули камни браслета, и на мгновение Матвей решил, что действительно слишком спешил и она сейчас оттолкнет его. Пальцы Фаины коснулись его шеи, и она отвернулась от зеркала, ловя его взгляд. В зеленых глазах он увидел решимость, и в следующую секунду она подалась ему навстречу. Он без промедления ответил на поцелуй, чувствуя, как внутри вспыхивает торжество. Она хотела того же. Как и в первый раз, Фаина не спешила, но теперь целовалась без робости, а так, словно тоже вспомнила их первый поцелуй и наслаждалась этим. Матвей отстранился, лишь когда в его легких не осталось воздуха, и прижался лбом к ее лбу. Фаина гладила его по волосам и улыбалась довольной улыбкой, которая ничуть не успокоила быстрого ритма его сердца. В глубине ее глаз, которые по всем законам природы должны были быть мертвы, пряталось золото. Но законы могли отправляться куда подальше.

– Ну вот, – прошептал Матвей. – Теперь ты понимаешь.

Не дожидаясь ответа, он снова поцеловал ее, раскрывая губы своими, и услышал вздох, переросший в тихий стон. Одного поцелуя за вечер после долгих недель ожидания ему было недостаточно, и, судя по реакции Фаины, ей тоже. Чем дольше он прикасался к ней, тем яснее становилось чувство в его груди – более сильное, чем наслаждение, более сложное, чем желание, охватившее все тело подобно огню, но не обжигающее. После Бала любви у Матвея не осталось сомнений насчет существования души, однако сегодня он, кажется, впервые смог ясно почувствовать свою. И она тянулась к девушке в его объятиях.

Смутно Матвей почувствовал, как она взяла его руку, и открыл глаза в тот самый момент, когда его пальцы оказались у ее воротника, близко к верхней пуговице платья. В ее глазах не было страха или сомнения, которые заставили бы его остановиться. Их желания снова совпадали.

Его волосы были взъерошены ее рукой, в глазах появилось нетерпение, как у нее. Часть его требовала избавиться от платья как можно скорее, просто расстегнув несколько пуговиц и стянув его через голову. Фаина могла заставить его исчезнуть в мгновение ока, но не стала. Она хотела другого, доверяла ему, и Матвей больше всего желал быть достойным этого доверия.

Она прошептала его имя, скользнув тонкими пальцами по коже и пуская волну мурашек. Медленно, почти не дыша, он расстегнул пару маленьких пуговиц, касаясь ее спины. Фаина дрогнула.

– Мне остановиться? – Она покачала головой, но Матвей твердо продолжал: – Ты должна сказать мне, если передумала. Все в порядке, ты ведь это знаешь?

– Знаю. Я не передумала.

Успокоенный, он снова поцеловал ее в щеку, продолжая расстегивать платье и едва касаясь кожи сквозь ткань.

– Я никогда не видела себя такой, – призналась она ему в щеку, щекоча кожу ресницами. – Но после твоих слов захотела.

«Никогда». Он догадывался об этом, но от того, как она произнесла эти слова, его охватило торжество куда более сильное, чем раньше. Все, что происходило между ними, началось с каких-то древних традиций, однако сейчас они не имели никакого значения. Она захотела остаться, остаться с ним, и страх потерять ее окончательно исчез.

Больше Фаина ничего не сказала, наблюдая за ним из-под полуприкрытых век и пропуская пальцы сквозь его волосы. Ее глаза закатились, с губ сорвался вздох, когда он опустил голову к ее шее, целуя неподвижную точку пульса и кожу у ключиц, находя выход скопившимся внутри эмоциям от ее легких прикосновений. Сжимая ее талию одной рукой, другой Матвей расстегивал оставшиеся пуговицы на спине. Когда его пальцы коснулись поясницы, по ее телу снова пробежала дрожь. Встретив ее взгляд в зеркале, он сделал глубокий вдох, положил обе руки ей на плечи и медленно стянул ткань вниз. С тихим шелестом платье упало на пол, окружив ее босые ноги, и Фаина осталась в одном браслете. Матвей попятился, не в силах оторвать от нее взгляд. Он едва заметил, как одежда и белье растворились в воздухе.

Он знал, что у нее была красивая фигура – декольте она не носила, но некоторые наряды оставляли мало простора для фантазии, – и сейчас его глаза жадно стремились запомнить каждый сантиметр ее тела. Длинные ноги, стройные бедра, талию и…

Фаина быстро скрестила руки, но он успел увидеть бледно-розовую сетку шрамов от пупка до солнечного сплетения, равно как и маленький багровый полукруг чуть выше, между грудями. Первое, очевидно, осталось после тех ударов молний, воспоминания о которых причиняли ей столько боли. Второй шрам до жути напоминал клеймо, резко выделяясь на фоне светлой кожи. Скорее всего, этим ее наградила смерть, сделав своей посланницей. Недаром полукруг располагался напротив сердца.

– Они не исчезают, – прошептала Фаина, с горечью глядя на себя в зеркало. Ее губы задрожали, и она снова провела ладонями вверх и вниз несколько раз, будто надеясь очистить кожу. – Я не видела их. Я забыла… Не знала, что даже спустя столько времени…

– Ты прекрасна, – выдохнул Матвей. Ее недоверчивые глаза нашли его в зеркале, и она крепче обхватила себя руками. – Фаина, не надо. Эти шрамы лишь доказывают твою силу. Помнишь, о чем я говорил?

Он встал рядом с ней, заставляя поднять взгляд. Фаина изучала его лицо, словно рассчитывала увидеть отвращение, но вместо этого Матвей улыбнулся ей, коснувшись веснушчатой щеки.

– Ты хозяйка величайшего Бала во Вселенной, царица ночи весеннего полнолуния. Ты пользуешься уважением сотен поколений людей. А где сейчас те, кто когда-то пытался ранить тебя? Они просто исчезли.

– Исчезли, – повторила она, прильнув к его руке.

– Да. – Матвей погладил ее щеку большим пальцем. – Навсегда. Они не имеют над тобой власти. Сколько еще людей носят шрамы, даже среди гостей Бала? Почему ты считаешь, что его хозяйка должна стыдиться своих? Ты ничего не помнишь, но я уверен, – сказал он, озвучивая свое давнее предположение, – что ты бы не стала посланницей смерти, если бы не стремилась найти семью, которую потеряла. И однажды ты найдешь ее.

Это значило бы, что она оставит его, но в данный момент для Матвея имело значение лишь благополучие Фаины. Она зажмурила глаза и покачала головой.

– Ты слишком добр.

– Ты этого заслуживаешь, – искренне ответил он.

Подумав несколько секунд, Фаина с тихим вздохом опустила руки, дав ему увидеть себя. Сквозь шум крови в ушах он едва услышал, как она сказала что-то вроде:

– Необыкновенный человек.

Он провел большим пальцем по ее горлу, не решаясь на большее без ясно выраженного согласия, хотя после всего, что случилось за этот вечер, его самоконтроль был на исходе. Ни одна женщина не делала с ним то, что она.

– Скажи, чего ты хочешь? – мягко спросил он Фаину, зная, что его чувства она легко прочитает по взгляду.

Она взяла его лицо в ладони, притягивая к себе. На ее губах появилась усмешка – не посланницы смерти, которую он встретил год назад, а девушки, которая только начинала осознавать собственную власть. Его дыхание стало тяжелым, сердцебиение участилось.

– Знаешь, ты первый, кто спросил меня об этом, – заметила она, поглаживая его щеки пальцами. – Вот чего я хочу.

Когда она поцеловала его, руки Матвея соскользнули по ее волосам к обнаженной спине, и он попятился к кровати, увлекая Фаину за собой. За несколько минут они не обменялись ни единым словом – от слов не было никакого толку, когда вместо этого они могли прикасаться друг к другу так, как давно хотели. Только Фаина, один раз оторвавшись от его губ, с тихим смехом заметила, что его волосы оказались такими же мягкими, как она всегда думала. Матвей поцеловал каждый шрам у нее на груди и животе, особое внимание уделив багровому полукругу, и, хотя ему очень нравилось, что она не скрывала своего удовольствия, ему пришлось приложить палец к губам, напоминая о соседях.

– Можно попросить еще кое-что? – тихо сказала Фаина, сжимая ворот его футболки. Ее длинные волосы разметались по его подушке, в глазах было нетерпение. Матвей поспешно кивнул. – Я хочу увидеть тебя.

Ее голос не дрожал, но звучал твердо и уверенно, и ему было невозможно не подчиниться. Когда он стянул с себя футболку и бросил на пол, Фаина придвинулась ближе и осторожно, словно изучая нечто хрупкое, провела по его груди кончиками пальцев. Ему же казалось, что под кожей в этот момент побежало пламя, следуя за движениями ее рук. Сосредоточенные зеленые глаза то и дело поднимались к его лицу, и Матвей сообразил, что она боялась каким-то образом причинить ему боль, хотя это ему следовало быть осторожным. Ее пальцы тонули в его ладонях, и он мог почти полностью обхватить ими ее талию. Поймав его взгляд, Фаина застенчиво улыбнулась.

– Красивый, как я и думала, – сказала она и опустила голову, чтобы поцеловать кожу над его сердцем. Мат-вей резко втянул воздух сквозь зубы, не ожидав, что это будет настолько приятно, и откинулся на подушку. – И сильный.

Ее рука скользнула по его плечу и животу, очерчивая контуры мускулов. Эти легкие прикосновения стоили каждой минуты, которую он провел в спортзале.

Фаина не стала собирать волосы в пучок, и Матвей с удовольствием запустил пальцы в каштановые пряди, другой рукой прижимая ее к себе. Он не привык к таким комплиментам, не помнил, был ли кто-то из его прошлых девушек с ним так же ласков, как Фаина. Конечно, сравнивать обстоятельства их жизни было нельзя, но он не мог не восхищаться нежностью и страстью, на которые оказалась способна посланница смерти. Переполнявшие его чувства сделали весь остальной мир расплывчатым и далеким, и, пока она оставалась рядом, он не хотел думать ни о чем другом, кроме прикосновений ее губ и мягкого тепла кожи.

Он уже мог бы назвать эту ночь лучшей в своей жизни после Бала любви, даже если бы они остановились прямо сейчас. Но у Фаины, как они выяснили очень скоро, были прямо противоположные намерения, которые полностью совпадали с захватившим его желанием.

Когда Матвей вдруг замер, она тут же отпрянула, бегая взглядом по его лицу.

– Что такое? – в ее голосе звучало неподдельное беспокойство, и она положила руку ему на грудь. – Что не так?

– Я в порядке. Просто… – Он с раздраженным стоном закрыл лицо рукой и перекатился на спину. Он был одинок уже много лет и в жизни не мог предвидеть такое развитие событий, но все равно чувствовал себя дураком, потому что забыл о столь простой вещи.

– В чем дело? – печально спросила она, садясь на постели. – Ты боишься меня? Я стала тебе неприятна?

– Нет, нет! – Он приподнялся и схватил ее за руку, не дав отстраниться. – Что ты, нет. Дело совсем не в этом.

– Тогда почему ты остановился?

Она не отрывала взгляда от пола, где в итоге оказалась вся его одежда, но повернула голову, показывая, что слушает. Матвей скользнул глазами по ее телу, которое с медицинской точки зрения было ему известно лишь в определенных пределах. Тему контрацепции они в своих разговорах затронуть не успели.

– Ты говорила, я потомок Перуна. Значит, у древних богов могли быть дети. И… – Он сглотнул, прежде чем спросить: – У их посланников тоже? Я хочу знать, возможно ли, что, раз у меня дома сейчас нет…

– Нет, – мягко оборвала Фаина, поднимая на него глаза, в которых появилось понимание. – Невозможно. Так женщины после перехода в мой мир измениться не способны. Я тем более. Мы оба в полной безопасности.

– О, ясно. Я должен был спросить, – пояснил Матвей, чувствовавший огромное облегчение при виде ее улыбки.

– А я должна была догадаться, что ты и здесь проявишь ответственность, – заметила она. – Есть еще что-то, что тебя тревожит?

Он покачал головой. Вопрос исчез из ее глаз, сменившись уже знакомым ему блеском. Поразительный контраст с испуганной девушкой, которую он успокаивал в грозу на этой самой постели.

– В таком случае, – Фаина провела рукой по его груди, щекоча кожу камнями браслета, – вернемся к моему желанию.

* * *

За окном давно стемнело, и Матвей понятия не имел, сколько сейчас времени. Он точно пропустил тренировку в спортзале и не сделал по дому ничего из того, что планировал. Тем не менее, лежа рядом с Фаиной, он не мог чувствовать что-то даже отдаленно напоминающее разочарование. Свернувшись в клубок в его руках, она рассматривала его лицо с нежной, слегка удивленной улыбкой – словно до сих пор не верила, что могла чувствовать так много, невзирая на небьющееся сердце. Ее кожа и волосы оставались сухими, но эти два факта Матвей отметил машинально, потому что не мог перестать прикасаться к ней.

Он также не мог игнорировать тот факт, что с ним была далеко не обычная женщина, как и то, что не имел близости довольно долго, но за всем этим скрывалось что-то еще. Чувство, поразившее его, когда они вместе стояли у зеркала, стало еще сильнее. Но вместо того чтобы испугаться, пройдя точку невозврата к жизни до встречи с Фаиной, между ударами успокоившегося сердца он вдруг обнаружил странный, глубокий покой. Будто наконец нашел то, что так долго искал, даже не подозревая об этом.

Он поцеловал ее в шею, вызвав тихий смешок.

– Матвей.

В памяти сразу всплыла картина, когда она произнесла его имя в прошлый раз, откинув голову на подушку и прижимаясь щекой к его щеке, и последовавшая за этим волна ослепляющего удовольствия. Раньше он считал, что прекраснее всего оно звучало, когда она благодарила его за то, что позволил ей остаться у него. Тогда он только услышал ее имя и не мог представить, что однажды она позволит ему узнать гораздо, гораздо больше.

– У меня тоже есть желание, – признался он, выводя пальцами узоры на ее спине. – Останься со мной на ночь. Я могу принести твой любимый плед.

Фаина улыбнулась так широко, что на ее щеках появились ямочки, и ответила согласием.

Матвей быстро почистил зубы, выключил свет на кухне и люстру в спальне, оставив только ночник, и вернулся в постель. Накрыв Фаину пледом и тщательно разгладив все складки, он потянулся, чтобы поцеловать ее улыбку.

– Спокойной ночи. Вдруг у тебя наконец получится заснуть.

– Посмотрим. Спокойной ночи, Матвей.

Чувствуя тепло ее тела рядом со своим, он не заметил, как заснул.

* * *

Давным-давно, далеко отсюда, когда ее душа стала частью мира за рекой Смородиной, Фаина поняла, что, помимо боли от молний, сохранила крохотное воспоминание о когда-то испытанном чувстве. Воспоминание было подобно крохотной звезде в огромном ночном небе, но его сила была бесконечна, и она оберегала его от зорких желтых глаз своей хозяйки. Во время подготовки к Балу, пока шли поиски гостей, она вела свои собственные, полагаясь только на свое воспоминание и надеясь, что при встрече поймет, к кому испытывала то необыкновенное, прекрасное чувство.

Ирий не имел границ и давал оказавшимся в нем душам все, чего они желали. Пекло было огненным выжженным полем, но и там она была вынуждена продолжать поиски в угоду божьей воле. По крайней мере, она могла не бояться живших там жестоких душ, кричавших ей из-за всполохов огня и предлагавших разделить с ними вечность. Но и там не нашлось тех, кто был ей дорог.

Каждый год у терема на огромной лесной поляне разворачивался великолепный праздник в честь любви – людям в мире живых еще предстояло узнать это слово. Пары танцевали под музыку, водили хороводы, слушали былины и сказания, а затем поднимали на смех всех, кого царица того света обрекала на вечный позор, – разбойников и преступников, из алчности вмешивавшихся в круговорот жизни, которым повелевала лишь Марена. Фаина была там прислужницей, невидимой и немой, но, по крайней мере, теперь она знала, как называлось чувство, оставшееся в ее душе после жизни, по которому она узнавала гостей праздника.

Но это знание не принесло ей никакого облегчения. Не было ни одной души, которая узнала бы ее и позвала по имени. Она осталась совсем одна посреди мира, где каждый в итоге обретал свое место. Ни ее любовь, ни имя не имели никакого смысла в том мраке забвения, куда ее погрузило проклятие Марены. Та смеялась и повторяла, что никогда не позволит ей обрести спасение, и ощущение беспомощности было хуже любой пытки.

Она наблюдала, как древние силы угасают, преображаясь и возрождаясь в новом обличье, оставляя прошлую жизнь позади. Ей было бы все равно, если бы она тоже исчезла. Она успела потерять счет времени с тех пор, как снова предпринимала поиски. Если и были те, кто любил ее, они ушли навсегда и уже никогда не вернутся. Время боли прошло. Она отдалась на волю вечности, разделяя существующие в ней покой и надежду, а еще страхи, и отчаяние, и ненависть, с которыми люди расставались с жизнью. Она утратила свое имя и природу, позволив воспоминанию угаснуть. Правила торжества в честь чуда бессмертной любви, со временем получившего титул Бала, казались бы очередной насмешкой над утратой его хозяйки, не потеряй она себя много раньше. Царица ночи весеннего полнолуния была спокойна – как тишина после последнего вздоха, как ночь над покинутым полем битвы, которой были безразличны люди и их горе. Она была Смертью, а Смерть была только последствием жизни. Естественной частью этого мира.

Теперь она узнала другой покой. Матвей помог ей вспомнить, каково это – оставаться одной, но не быть одинокой. Не вызывать страха. Ощущать любопытство при соприкосновении с реальным миром. Чувствовать себя желанной, хотя мир вокруг оставался прежним и она могла видеть души, переходящие на тот свет. Их страх был силен, но с ней был тот, кто его не испытывал. Фаина наслаждалась этим чувством, заставляя время идти быстрее, чтобы ее одиночество не длилось слишком долго. Она не надеялась вернуть то, что когда-то потеряла, и ценила то, что имела сейчас.

Их связь обрела форму, когда ее кожи коснулся браслет. Украшения для Бала любви выступали лишь частью традиции, но в браслете было что-то настоящее. И потому прекрасное. Она не понимала, зачем Матвей это сделал, пока он не назвал прекрасной ее. Его карие глаза были серьезны. Он не лгал и не смеялся, и, захваченная удивлением, она позволила отвести себя к зеркалу.

Фаина увидела свое лицо впервые за целую вечность и не понимала, что должна чувствовать – до тех пор, пока Матвей не начал говорить, подкрепляя слова лаской. Словно читая ее мысли, он давал ей время привыкнуть, вспомнить собственное тело и познать особое удовольствие от каждого из поцелуев и прикосновений. Никому другому она бы не позволила показать ей эту разницу. Никого другого бы и не было.

Мысль о том, что ее тело могло никогда не испытать этого – если бы она игнорировала собственную боль, пока не придет время нового Бала, – заставила разгоравшееся внутри желание вспыхнуть, пока оно не захватило ее целиком. Время было на ее стороне, и она использовала его, наслаждаясь долгожданной близостью Матвея. Его имя было всем, что она могла сказать, лицо – восхищенное, без тени страха – всем, что видеть, а сильное тело – всем, что чувствовать в самом потрясающем из смыслов, и на какое-то время она вообще забыла о смерти. Это казалось еще одной вечностью, и на этот раз она выбрала ее осознанно.

Фаина успела произнести его имя, прежде чем волны удовольствия захватили ее целиком, и, придя в себя, поняла по взгляду Матвея, что он вот-вот почувствует то же самое. При звуке ее имени, сорвавшегося с его губ, что-то в груди слабо дернулось. Будто случилось невозможное и сила его голоса прошла сквозь кожу, оживляя сердце, которому еще предстояло вспомнить, как биться.

Она почти поверила, что вновь утратила свое тело. А затем Матвей обнял ее, и она поняла, что никогда не чувствовала себя лучше. Спокойнее, тише, в безопасности от окружавших ее существование традиций. Он был с ней так осторожен и нежен, прося сказать, если что-то будет не так, словно боялся самой мысли, что она могла внезапно исчезнуть. Даже если бы он не просил ее остаться на ночь, она бы все равно тайком забралась в его постель, просто чтобы слушать тихое дыхание и чувствовать тепло тела, которое теперь знала.

Он поцеловал ее и уснул, а у нее осталась целая ночь, чтобы обдумать, что сегодня случилось. Она знала, что не забудет Матвея даже спустя тысячелетия, даже если бы он не подарил ей браслет. Казалось, что сегодня невидимая нить, соединившая их сквозь пространство после Бала, окончательно окрепла и стала нерушимой – настолько, насколько неизбежной была смерть. Не желая думать о своем воплощении и чувствуя себя как никогда живой, она лежала рядом ним, пока за окном не рассвело. Матвей перевернулся на другой бок, лицом к ней, и она воспользовалась моментом, чтобы взглянуть на него спящего.

Фаина решила, что обязательно скажет ему, что он красив, еще раз. Ей неприятно врезались в память его слова о собственном лице, в чьих резких чертах на самом деле были доброта и ум. Ей нравились и его теплые глаза, где всегда можно было прочитать его мысли, и густые волосы, которые сейчас падали на лоб небрежными волнами. Она прижала ко рту руку, заглушая хихиканье, когда вспомнила его румянец после того, как он снял футболку и дал ей прикоснуться к себе. Он был сильным, как воины прошлого, с которых в древности лепили скульптуры, и имел восхищавшее ее доброе сердце, которое она совсем недавно целовала.

Словно прочитав ее мысли, Матвей улыбнулся во сне, затем поежился. Одеяло сползло ему на талию, и, как бы Фаине ни нравилось любоваться его обнаженным торсом, она наклонилась и подтянула ткань повыше, накрывая его плечи. Матвей вытащил из-под подушки руку и поймал ее пальцы, опустив их соединенные руки на кровать с удовлетворенным вздохом. Ее затопила нежность, и она едва сдержалась, чтобы не поцеловать его. Но Матвей, в отличие от нее, нуждался в сне.

Изнутри ее кольнуло очень странное чувство, похожее на пробуждение воспоминания. Близость Матвея придавала ей сил, и Фаина осмелилась заглянуть в прояснившееся прошлое, готовая ко всему, даже к молниям, которые больше не имели над ней власти. Перед ее глазами вспыхнула белизна, словно в комнату ворвалось солнце, а затем все погрузилось во мрак. Фаина оказалась в двух местах сразу, и в воспоминаниях ее руку тоже крепко сжимала другая.

Юноша лежал в той же позе, с призраком улыбки на губах, которую она часто вспоминала с ночи Бала любви. Фаина помнила, что вот-вот должна была оставить его, а все внутри протестовало, умоляя время дать хотя бы одну секунду, а затем еще одну. Что, если она потеряет его навсегда? Нижнюю часть его помолодевшего лица скрывала аккуратная черная борода, но не узнать его было невозможно.

Вихрь воспоминаний пронесся перед ее глазами. Губы ощутили щекотку поцелуя, а тело вспомнило ласковые прикосновения мозолистых ладоней, которые сейчас были мягкими. В левой руке вспыхнула боль. Касавшиеся ее пальцы похолодели и обмякли. Перед глазами вновь вспыхнули молнии, но она сумела немедленно прогнать их прочь, потому что в настоящем все было иначе: Матвей дышал глубоко и спокойно, его рука оставалась теплой. Ее взгляд помутнел, и она услышала голос, который уже говорил с ней когда-то давно, до появления молний:

– Фаина…

Она оцепенела, утратив контроль над своим телом, пока ее разум постепенно освобождался из многолетних оков проклятия. Подобно тому, как солнечный свет наполнял спальню сквозь незашторенное окно, ее захватила надежда, которую ей когда-то велел не терять тихий голос. Ее поиск завершился, когда она уже решила сдаться. Она наконец-то вернула себе то, что потеряла.

Путь перерождения всегда оставался самой загадочной частью Ирия. Власти над ним не было даже у древних богов, и новые силы не стали менять его законы, позволив ступившим на него душам возвращаться в мир живых, без памяти, но с тем же обличьем.

Фаина надолго зажмурилась, а когда открыла глаза, то поняла, что окончательно прозрела.

Матвей Рокотов вернулся к ней.

Глава 6

Последним, что помнил Матвей перед тем, как уснул, было ласковое лицо Фаины. Фаина же была первым, что он увидел, когда проснулся утром, щурясь на свет, пробивавшийся сквозь тюлевые занавески. Вчера он забыл задернуть плотные шторы.

Они занимались любовью, он попросил ее остаться и теперь проснулся с ней в одной постели. Фаина лежала на соседней подушке со слабой улыбкой на губах, обхватив себя руками под пледом. Длинные густые ресницы лежали на щеках полумесяцами. По груди Матвея разлилось тепло, но он лежал неподвижно, опасаясь нарушить картину, которую был совсем не против видеть чаще. Желательно каждый день.

Его терпения хватило всего на несколько секунд. Стараясь двигаться бесшумно, он вытащил из-под одеяла руку, но, когда поднял глаза, Фаина уже наблюдала за ним – и смотрела так, словно никогда не видела ничего прекраснее. Он улыбнулся в ответ, сразу ощутив, как участился пульс. Владевшие им вчера чувства не изменились, но он не мог избавиться от неуверенности. Каким будет их первое утро?

– Привет.

– Матвей, – радостно прошептала Фаина и протянула к нему руки.

Остатки сна и сомнения исчезли, когда он прижал ее к себе, целуя подставленные губы. В голове мелькнула мысль о зубной щетке, но Фаине явно не было дела до такой мелочи. Толкнув его на спину, она отстранилась, чтобы посмотреть ему в глаза и провести ладонями по щекам, а затем поцеловала еще раз, глубоко и страстно, будто боялась, что больше никогда к нему не прикоснется и прошедшая ночь была у них первой и последней. Не имея возможности успокоить ее вслух, Матвей ласково водил руками по ее обнаженной коже, чувствуя, как постепенно она расслабляется. Наконец Фаина прервала поцелуй и, не убирая ладони с его сердца, сказала:

– Я не могла дождаться, когда ты проснешься.

– Я… – Не ожидав таких слов, он тщетно пытался сдержать смущенную улыбку. – Я всегда долго сплю в выходной. А тебе удалось поспать?

– Не удалось, – призналась она. – Но я никогда не чувствовала себя лучше, чем сейчас.

– Рад это слышать, – искренне сказал он и взял ее руку в свою, переплетая их пальцы. – Прошлая ночь была потрясающей.

– Для меня тоже, – тихо ответила Фаина, глядя на него из-под ресниц. Солнечный свет падал на нее со спины, окружая фигуру, и ему в очередной раз пришло на ум слово «богиня». Смерть никогда не казалась более далекой.

Она коснулась края сбившегося одеяла у него на поясе, ломая солнечный ореол.

– Я надеюсь, мы можем не ждать наступления новой. Или у тебя были другие планы?

Матвей не смог вспомнить ни одного и предпочел не отвечать вслух, вместо этого привлекая ее к себе. Он не знал наверняка, каким будет их первое утро после того, как все изменилось, но явно недооценил желание Фаины вновь испытать те же чувства. Как и свое собственное. Все прочие мысли растворились в солнечном свете и цветочном запахе ее кожи и волос, и, как бы близко друг к другу они ни были, этого все равно казалось недостаточно. Словно она стала воздухом, без которого он рискнул задохнуться.

Она же отвечала нежностью, которую Матвей открыл в ней еще вчера. Легкими, как перышки, пальцами Фаина прикасалась к его рукам и лицу, расчесывала волосы и возвращалась к груди, рисуя известную ей одной карту, главным элементом которой всегда оставалось его сердце. Отрываясь от его губ, она искала его взгляд и шептала имя, медленно и ласково, наслаждаясь каждым звуком, прежде чем он снова ловил их своими.

– Что, если я скажу, – начал Матвей спустя время, когда к нему вернулся дар речи, – что это и есть мой план на остаток дня?

Прижимавшаяся к его груди Фаина улыбнулась.

– Я скажу, что это замечательный план.

Она лежала так, чтобы ее голова была прямо над его сердцем, свободной рукой гладя его по плечу. Матвей попытался потянуть ее выше, но она издала протестующий звук, отказываясь двигаться с места.

– Ты чего? – засмеялся он.

– Слушаю. Ты никогда не думал, что люди делают это недостаточно часто?

Улыбка замерла на его губах. Подобные слова ожидаешь услышать через месяцы отношений, но Фаина, как всегда, говорила то, что думала. Он и не знал, что мог вызывать у кого-то подобные чувства.

– Да, – тихо ответил Матвей, перебирая ее волосы, – ты абсолютно права.

Когда спустя несколько минут прекрасной, мягкой тишины его живот предательски заурчал, он не сдержал стон. Но Фаина рассмеялась, погладив его по плечу.

– Нужно вставать. Ты голоден.

– Во всех смыслах, – заметил он, касаясь ее бедра. Она мягко отняла его руку и села, наградив насмешливым и немного смущенным взглядом.

– Я никуда не денусь. Но не хочу, чтобы твой желудок испытывал на себе все неприятности этого чувства.

Матвей был вынужден признать ее правоту. Он быстро принял душ, подсушил волосы полотенцем и направился на кухню. Ему было интересно узнать, какой наряд она предпочла сегодня. Возможно, теперь ее выбор не будет случайным.

Он замер у стола, глядя, как, все еще обнаженная и босая, Фаина достала из холодильника молоко, зная, что по выходным он завтракал хлопьями, и включила чайник. Она делала все это уже много раз – в одежде, разумеется, – но сейчас Матвей думал лишь о том, какой мягкой была ее кожа под его губами. Вопрос, как долго она будет с ним, еще оставался открытым, и теперь он не желал даже думать в этом направлении.

– Ты не будешь одеваться?

Фаина вытянула руку, демонстрируя его подарок на запястье, и ее губы растянулись в самодовольной усмешке.

– На мне уже есть браслет. Думаю, теперь это мой любимый наряд.

Матвей склонил голову набок. Такая Фаина, веселая и игривая, грозила свести его с ума.

– Мне он тоже очень нравится, но ты сама сказала, что я должен позавтракать. А теперь еда – это последнее, о чем я думаю.

Девушка с притворным недовольством надула губы, но в мгновение ока сотворила для себя длинное белое платье с широкими рукавами и вышивкой, похожее на сарафан. Он удивился, увидев ее в белом в первый раз за все время.

– Чудесно выглядишь, красавица, – заметил Матвей, целуя ее в щеку. Он отвернулся, прежде чем успел увидеть, как в ее глазах вспыхнула надежда.

Фаина пила чай, пока он завтракал, а едва Матвей положил ложку в пустую миску, встала и пересела к нему на колени. Обвив руки вокруг его шеи, она прижалась к нему всем телом и спрятала лицо в волосах. Озадаченный, Матвей погладил ее по голове, но не услышал ни всхлипов, ни шепота. Фаина просто держалась за него, словно он был ее последней надеждой, и поежилась, почувствовав поцелуй на плече.

– Эй, эй, – мягко сказал он. – Все в порядке? Небо вроде ясное. И я с тобой.

Его запоздало посетило странное желание сократить ее имя до трех букв – Фая, как он однажды где-то слышал, – сделав обращение более ласковым.

Она кивнула, прижавшись к нему еще крепче и повторив:

– Ты со мной, Матвей.

– Да. – Он поцеловал ее волосы, положив руки на спину. – Или тебя беспокоят воспоминания?

– Нет, не беспокоят, – сделав паузу, ответила она. – Можно я просто обниму тебя?

Матвей и не думал ей отказывать – держать ее в своих руках было приятно, к тому же она была легкой, как ребенок. Спустя время Фаина отстранилась, и трогательная радость в ее взгляде соединялась с благодарностью и облегчением. Погладив пальцами его шею, она начала целовать его лоб и щеки, удивительная в своей робости после бурного начала их дня. Затем она наконец прикоснулась к его губам, так осторожно, будто он был чем-то хрупким, что ей доверили и что она боялась потерять. Она жила в Ирии одна целую вечность, и от того, как цеплялась за него сейчас, Матвея охватило необыкновенно сильное желание защитить ее от всех возможных неприятных воспоминаний. Больше она не была одинока. И он тоже.

Накануне он успел заметить, что доставляло ей наибольшее удовольствие, и, вернувшись с ней на руках в спальню, снова использовал это знание на практике. Они провели там несколько часов, сделав лишь небольшой перерыв на обед, но старые привычки не могли умереть за один день. Уже много лет в свой выходной Матвей читал минимум две медицинские статьи, и как-то раз сказал об этом Фаине. Она вспомнила это сейчас и сама принесла ему ноутбук. Пока Матвей читал об ectopia cordis, эктопии сердца, бормоча себе под нос отдельные фразы, Фаина лежала у его бока, свернувшись калачиком и сотворив себе еще одно длинное платье, чтобы не отвлекать его. Она всегда была серьезна, когда дело касалось его работы.

Уходить на дежурство спустя два прекрасных дня и три ночи ему было очень сложно. Фаина старалась выглядеть невозмутимой, но по ее потухшим глазам и пледу на плечах Матвей понял, что она не хотела оставаться одна.

– Ты ведь не знаешь скуки, – напомнил он ей, целуя в лоб. Фаина была для этого идеального роста. – Я буду дома, не успеешь опомниться.

– Я буду ждать.

Она сказала это с искренностью и теплом, поразившими его. Это была его работа, только и всего. Он был хирургом в медицинском институте, а не капитаном дальнего плавания. Но, может быть, для нее эта разница вообще не имела значения. Она просто не хотела разлучаться с ним, даже на несколько часов. И он тоже не хотел.

«Я люблю ее, – подумал про себя Матвей, спускаясь по лестнице. – Возможно, с того момента, как увидел».

Открыть в себе чувство, на которое столько лет считал себя неспособным, было сродни прозрению. Он обнаружил внутри себя незнакомую прежде уверенность и все еще улыбался, когда пришел на работу и поздоровался с Бабушкой, отмечая время своего прихода. Пока что в приемном покое было спокойно.

– Как прошла поездка на дачу?

– Мои внучки просто умницы. Лучшие ромашки в танце про цветочный сад, который только видели соседи, – с удовольствием сообщила ему медсестра. – А ты хорошо провел выходные?

Матвей не поднимал взгляда, опасаясь, что она увидит в его глазах то же выражение, которое он замечал у гостей на Балу любви, когда они танцевали со своими парами. Словно разгадали какой-то прекрасный, бесценный секрет, неизвестный больше никому в мире.

– Да, хорошо.

Тот факт, что теперь они с Фаиной были любовниками, не стал помехой для их регулярных медицинских практик. Анатомические атласы, к которым он иногда обращался за иллюстрацией, и книги покидали полки, занимая кухонный стол, а ее загадки не становились менее сложными. Разница состояла в том, что теперь Фаина не стеснялась касаться его руки, показывая на те области органов, на которые следовало обратить внимание, а Матвей мог обнять ее за талию, уже зная, что решил очередную задачу. Она не сдерживала гордой улыбки, слушая его рассуждения.

Случаи, о которых ему рассказывала Фаина, могли иметь место в Средневековье, могли произойти и относительно недавно, в разных концах света. С одним из них Матвей столкнулся спустя всего несколько дней после того, как разобрал на примере болезнь уроженца крохотной деревни, жившего пятьдесят лет назад. Нарушение кровоснабжения в верхней конечности из-за сдавливания сосудов, более известное как синдром грудного выхода, выдало себя синюшной окраской рук и слизистой и болью при поднятии руки. В тот раз врачи опоздали и пациент умер от закупорки легочной артерии. Матвей и его коллеги смогли спасти руку и жизнь владелицы крупного ресторана на Смоленской площади, которая в благодарность организовала доставку в отделение целого фуршета.

Отдельно для оперировавших ее врачей были приготовлены бутылки шампанского. Матвей уступил свою Еве, совершив обмен на несколько коробок с чаем, в том числе цветущим, который также был среди подарков. Судя по описанию на упаковке, он распускался в чайнике настоящим красивым цветком. Матвей такой никогда не покупал, но Фаине точно должно было понравиться. И, вспомнив ее недавний рассказ о знаменитом шоколатье, когда-то давно угощавшем всех шоколадом на Балу любви, он прихватил и несколько конфет ручной работы.

Сперва Фаина от угощения отказалась.

– Это все для тебя, – искренне настаивала она. – Это ты отлично провел операцию. Я ведь прекрасно обхожусь без еды.

Матвей был готов к такой реакции.

– Я помню. Но неужели тебе совсем не хочется попробовать? Вдруг этот шоколад будет тем самым, что сможет тебя удивить, – многозначительно заметил он.

Фаина недоверчиво подняла брови.

– Ну давай. И наш прекрасный чай уже готов. – Она засмеялась, когда он развернул ее за плечи к столу и показал на распустившийся внутри стеклянного заварочного чайника красный цветок с острыми листьями. – Я хочу порадовать тебя, Фая.

Странное имя все же сорвалось у него с языка, и она замерла, подняв на него широко раскрытые удивленные глаза.

– Прости, пожалуйста, случайно вырвалось. Не знаю, что на меня нашло – сам все детство страдал из-за этого дурацкого «Мотя».

– Нет-нет. – Она моргнула и улыбнулась ему, покачав головой. – Все в порядке, просто непривычно. Ты… ты можешь называть меня так, если хочешь. Мне будет приятно.

– Договорились, – улыбнулся Матвей и, не в силах удержаться, решил поддразнить ее: – А теперь, пожалуйста, давай уже попробуем эти чудесные конфеты. Как ты знаешь, та операция была непростой. Мне пришлось рецензировать головку добавочного шейного ребра, чтобы поставить протез подключичной артерии.

– Можете не продолжать, доктор Рокотов, я все поняла.

Он внимательно наблюдал, как она пробовала шоколад. Равнодушное выражение сменилось удивленным, затем восхищенным, и Матвей с удовольствием разделил оставшиеся сладости поровну. Он глубоко погрузился в мысли о том, что еще из еды могло бы ей понравиться, и не заметил, как она начала что-то говорить.

– Матвей?

– А? Прости.

Фаина застенчиво рассмеялась:

– Я спросила, могу ли иногда готовить для тебя.

– Что готовить?

– Супы, горячее, десерты – что захочешь. Я ведь знаю тысячи тысяч рецептов и думаю, что смогу повторить их на практике. Если сосредоточусь.

Справившись с удивлением, Матвей ответил:

– Ты не обязана.

– Я знаю, – заверила Фаина. – Просто еда давно стала одним из главных языков любви, и я хотела бы использовать и его тоже.

Мысли Матвея сосредоточились на единственном слове из ее речи. Фаина произнесла его как нечто само собой разумеющееся, и он почувствовал, как губы сами расплываются в улыбке.

Услышав согласие, она радостно сжала его руку.

– Есть ли у тебя аллергия на что-то кроме питахайи и свеклы?

– Свеклу мне можно. Тогда на занятии по английскому я пытался описать цвета.

Матвей оглянулся на холодильник, где кроме контейнеров с привычной ему едой можно было найти только сыр, яйца и молоко. Взяв ноутбук, вместе с Фаиной они заказали продукты, которые она перечислила.

Не составило труда догадаться, что она захотела начать с мясного пирога, и следующее утро он провел, гладя белье и наблюдая, как она возится на кухне, повязав поверх футболки фартук, испещренный непонятными каракулями, который ему когда-то в шутку подарили коллеги. Почерк у Матвея, вопреки стереотипам, был разборчивым.

Ему было очень приятно осознавать, что сейчас она предпочла надеть его вещь, а не создавать что-то из воздуха. Сцена выглядела такой домашней, словно они были вместе уже долгое время. Правда, Матвей едва не прожег рубашку, когда Фаина начала резать мясо и нож попал ей по пальцам, но она даже не поморщилась – ее рука была невредима, а лезвие будто отскочило от кожи, и она возобновила свое занятие, сосредоточенно наморщив лоб. Матвей напомнил себе, что она была неуязвима, но все равно выдохнул с облегчением, когда девушка засунула пирог в духовку и обернулась к нему с торжествующей улыбкой.

– Раньше, конечно, их делали иначе и куда быстрее, но этот рецепт тоже неплох. Надеюсь, что тебе понравится.

Она преуменьшала. Либо Матвей успел забыть прелесть домашней еды, либо Фаина угадала объем начинки и сочетание специй, идеальные для его рецепторов, но к концу дня от пирога не осталось ни крошки. Окрыленная успехом, Фаина пообещала приготовить «испанский ветер», о котором он слышал впервые в жизни, но решил попробовать, а затем изо дня в день сыпала новыми, не менее привлекательными, иногда загадочными названиями, строя планы на будущее. Торт королевы Изабеллы, баница, неаполитанская пицца, земляничные пироги, стифадо и грибы в сливках, карп с медом, лещ с кашей, булочки с корицей и кардамоном по секретному рецепту одного из ресторанов, где он вряд ли когда-нибудь побывает. Когда Матвей пошутил, что ему придется проводить в спортзале несколько лишних часов, Фаина заверила, что знает и более легкие блюда. Ему стоит только сказать, что бы он хотел попробовать.

– А ты говорила, не можешь ничего создать, – заметил Матвей как-то вечером, закончив мыть посуду, которую Фаина вытирала. Она снова делала мясной пирог. – Не будешь дизайнером – вот, пожалуйста, любой шеф-повар или историк кулинарии будет просто счастлив знакомству с тобой. Такие же историки есть?

– Есть, – засмеялась Фаина, отложив полотенце. – Но пока что я не хочу об этом думать. Мне нравится быть с тобой. Делать все только для тебя.

Она склонила голову, изучая его лицо. Ее улыбка смягчилась, будто она тоже наслаждалась сложившимся между ними уютом. Матвей коснулся пучка у нее на затылке, и каштановые волосы упали ему в руку тяжелым завитком. Фаина прикрыла глаза, когда он положил их ей на плечо, расчесывая пальцами пряди.

– Порой я чувствую себя недостойным. Ты знаешь так много, открываешь мне тайны всего мира, а я едва ли могу оценить их истинную ценность.

– Я ничего не сделала ради этих тайн. Знания – лишь часть моей природы, – ответила Фаина, – и все они принадлежат другим. Для меня куда важнее то, что спустя целую вечность я могу и хочу что-то делать собственными руками. Тебе правда понравился пирог?

– Правда, – повторил Матвей. – Ты открыла мне мое любимое блюдо. И, если честно… – он шагнул ближе, и ее руки обвились вокруг его талии, – я тоже совсем не готов делить тебя с кем-то еще, Фая.

Фаина просияла. Он уже знал, как ей нравилось, когда он звал ее красавицей, но по какой-то причине это новое имя она полюбила еще больше. И хотя он никогда не был поклонником ласковых прозвищ, для нее легко сделал исключение. «Фая» напоминало ему о феях – легких длинноволосых созданиях с прекрасными лицами и в изящных одеждах, которых он видел на обложках книг из библиотеки для пациентов. Некоторых из них словно рисовали с нее.

Никто не знал о ее присутствии в его жизни. Фаина не покидала пределов его квартиры и не выражала желания пойти куда-то на свидание, как делали обычные пары. Он не настаивал, не желая делиться обретенным счастьем с остальным миром. Раньше Матвей думал, что оно действительно было подобно здоровью и его не замечаешь, пока не теряешь. Чувства к Фаине стали для него озарением, и он наслаждался каждым моментом, зная, что они были взаимны. Из всех людей в мире она выбрала именно его и проводила в его постели каждую ночь. Он все чаще просыпался, обнаружив, что во сне прижимал ее к себе, хотя прежде никогда не был любителем объятий. Они искали новые способы доставить друг другу удовольствие. Она по-прежнему любила слушать его сердцебиение и была терпелива, когда он приходил с работы уставшим, со смехом и пониманием слушая жалобы на пациентов, которые порой ужасно глупо рисковали своим здоровьем. Матвей, после долгих лет одиночества и сомнений по поводу собственной жизни, наконец-то чувствовал себя абсолютно счастливым. Думать иначе было невозможно, когда первым, что он видел по утрам, была эта девушка.

Тем сильнее было его удивление, когда спустя несколько дней после того, как он впервые назвал ее Фаей, она сообщила:

– Матвей, мне нужно кое-что рассказать тебе.

Дело было за приготовленным ею завтраком, утром после длинной смены, когда ему пришлось задержаться на операции до поздней ночи. С началом учебного года в городе выросло количество машин, а с ними и аварий, которые не всегда обходились без пострадавших. Матвей проспал почти до полудня, а когда проснулся, то сперва не понял, где находится. Во сне он, вооружившись лишь скальпелем, уворачивался от какого-то свирепого здоровяка в кольчуге и с мечом, который атаковал его прямо в приемном покое, затем превратившемся в лес. Он машинально потер кожу под ребрами, куда во сне пришелся болезненный удар, что не укрылось от внимания лежавшей рядом Фаины. Услышав про сон, она сильно встревожилась и потянулась посмотреть его бок.

– Я в полном порядке, не переживай, – успокоил ее Матвей. – Ничего не болит. Даже сам бы себя не порезал – скальпель под подушкой не держу. И вообще, не такой уж тот парень был страшный, зато медленный как черепаха. Если бы сон продлился еще немного, в лесу я бы точно от него спрятался, – усмехнулся он.

– В лесу, – рассеянно повторила Фаина.

– Да, в хвойном, как в Ирии, – ты рассказывала, что Бал раньше проходил там, на поляне. И вот что бывает, когда так много обсуждаешь раны, заработанные в средневековых битвах.

Он чмокнул ее в нос и выбрался из постели, зевая и лениво потягиваясь. Фаина тихо последовала за ним и уже на кухне снова облачилась в белый сарафан с цветочным узором. Он был заинтригован: она никогда не надевала одну и ту же одежду дважды.

И вот теперь эти слова. Матвею не понравился ее натянутый голос, и он поднял взгляд от оладий с вареньем, встревоженно сдвинув брови. Фаина сидела, поглаживая пальцами камни браслета и не отрывая от тонкой цепочки напряженного взгляда.

– Ты плохо себя чувствуешь, Фая? – Она помотала головой. Чувствуя слабое облегчение, он продолжил: – Тогда о чем думаешь? Ты что-то вспомнила? Это снова молнии?

Она сцепила руки в замок и глубоко вздохнула. Матвей изучал ее лицо. На нем не было бесстрастной маски Смерти, но он все равно не мог разобрать, что значило его выражение. Оторвав взгляд от браслета, Фаина посмотрела ему в глаза и начала, негромко и серьезно, с нотками древности:

– Теперь я помню кое-что еще помимо молний. Давным-давно я очень любила одного юношу.

Подавив в себе волну ревности, Матвей кивнул. Что бы ни случилось в прошлом, именно с ним она была теперь.

– Никто не был так добр ко мне, как он, ни с кем я не чувствовала себя так, будто была дома, где бы ни оказалась. Он умер у меня на руках за несколько минут до того, как ударили молнии. Он был храбрым и сильным, но когда я узнала, что приближается битва, где он может погибнуть, то заключила сделку с духом смерти – Мареной.

– Заключила сделку? – уточнил Матвей, охваченный недобрым предчувствием.

– Вечное служение ей после смерти в обмен на его воскрешение и шанс на счастливую жизнь. Но, забрав его раньше времени, Марена меня обманула, и я прокляла ее и всех богов. Молнии были моим первым наказанием. Вторым было забвение. Я не узнавала никого. Никто не узнавал меня. Я не помнила ни имени, ни лица моего любимого.

Ее слова внушали настоящий ужас. Матвей даже не мог представить, что ей пришлось пережить, и в очередной раз удивился, как она смогла сохранить в себе доброту.

– И за все это время боги даже не смягчились?

– Моя сделка нерушима. Я буду служить смерти вечность, – ответила Фаина, коснувшись груди. – У меня осталось крохотное воспоминание о чувстве любви, и какое-то время я надеялась, что оно поможет узнать тех, кого я потеряла. Но все было тщетно. – Она на мгновение зажмурилась, словно собираясь с силами. Ее голос опустился до шепота, неся в себе вечность ожидания и тоски. – Я знала, что когда-то чувствовала столь же сильную любовь, что и гости Бала, но где, когда, к кому – это было ведомо лишь моей госпоже, а она не собиралась ничего рассказывать, испытывая ко мне лишь презрение. Даже когда она ушла, я не обрела надежду, что когда-то это изменится. Для меня не было места ни в Ирии, ни в Пекле. Я всегда была одна, даже когда заняла место хозяйки Бала и цари и императрицы склоняли передо мной головы. Я перестала ждать, что это изменится.

– Теперь ты не одна, – мягко сказал Матвей, тщетно пытавшийся понять, к чему она вела. Неужели она наконец-то вспомнила? И если да, то что будет дальше? Собиралась ли она…

Фаина снова открыла рот, и он остановил себя.

– Я верила, что навсегда потеряла свое прошлое. Однако теперь вижу, что Марене так и не удалось полностью лишить меня памяти. Мой дом в Ирии – олицетворение того, о чем мы всегда мечтали и что я надеялась обрести с любимым при жизни, чтобы вспоминать после смерти, – говорила она, с печалью глядя куда-то вдаль. Матвей не осмелился взять ее за руку или что-то сказать. – Мои слова использовали против меня. Позволили ему вернуться ко мне, как я просила, и подарили надежду, а затем отняли. После этого боги решили проводить ежегодное торжество в честь чуда бессмертной любви, которым наделили некоторых людей, включая меня. Но я бы никогда не стала на нем гостьей. Моим вечным наказанием было смотреть на тех, кто имел то, что я потеряла.

– Бал был твоим наказанием, – повторил Матвей. Его переполнял бессильный гнев на неведомые силы за то, что его любимая женщина пережила столько боли.

– Он – величайшее творение древних богов, – с горькой усмешкой сказала Фаина. – Торжество любви над смертью – что может быть прекраснее… Моя мечта просто стала его частью. Мне кажется, что в какой-то момент я начала искренне восхищаться этой задумкой. Бал всегда проходил роскошно, и люди, посещавшие его в первый раз, были так счастливы. Они и не надеялись больше увидеть любимых после смерти. А теперь получали награду за силу своих чувств.

Фаина перевела на него взгляд, и на ее губах появилась едва заметная грустная улыбка.

– Моего любимого звали Матвей. Он был потомком Перуна, а прозвище у него было Рокотов.

Она говорила совсем тихо, но слова оглушили его.

– Сперва я принимала как данность, что хозяином Бала мог стать именно продолжатель рода верховного бога. Но затем вспомнила о пути перерождения, а еще, что каждый из его потомков, пройдя по этому пути, в конце концов возвращался обратно в семью. Он ничего не помнил и мог носить другое имя, но выглядел так же, сколько бы лет ни прошло с момента его первой смерти.

Впервые за время рассказа она посмотрела на него без отчаяния, но с какой-то робкой надеждой. Матвей вдруг понял, что не может пошевелить даже пальцем; не может вздохнуть, потому что легкие будто сжало в тисках, и ее присутствие было единственным, что сохраняло в нем жизнь.

– Матвей, я думаю, что после смерти ты отправился по этому пути, чтобы в будущем у нас был шанс встретиться и узнать друг друга заново. Я и представить не могла… Видишь ли, этот путь – единственный, над которым нет власти ни у Марены, ни у меня, ни у господствующих сейчас сил. Он такой же древний, как сама жизнь. Ступить на него я не могла, но ты не представляешь, как долго я искала тебя по всему царству.

Она протянула руку и взяла его в свою, и Матвей смутно отметил, как она дрожала.

– Когда я поняла, что именно ты будешь следующим хозяином, и увидела твое лицо, то ничего не почувствовала. Но затем…

– Я поцеловал тебя, – машинально закончил он.

Она погладила его руку большим пальцем.

– Ты сделал гораздо больше. Ты восхищал меня своими знаниями и отсутствием страха перед смертью. А потом наступил Бал, и наши души узнали друг друга. Ты был так добр ко мне, а я разглядела тебя по-настоящему только в наше первое утро, потому что когда-то мечтала проснуться рядом с тобой, проведя вместе целую ночь. Я узнаю твое лицо и твой голос и теперь понимаю, почему в твоем присутствии мне всегда было так спокойно. Это похоже на возвращение домой, которое я и не надеялась совершить, Матвей. Прости, что я не рассказала все тебе тем же утром. Я не знала, сколько ты помнишь, вспомнишь ли меня вообще, но потом ты увидел меня в этой одежде и назвал красавицей, совсем как раньше. А «Фая» – именно ты дал мне это ласковое имя, когда мы в первый раз были вместе и когда я поняла, что стала твоей навсегда. И вот наконец этот сон… – Она опустила глаза на его футболку. – Ты пошел на битву и был ранен, но заключенная мной сделка спасла тебя от смерти. Всего на несколько дней, как выяснилось после. Я испугалась, что тебя снова пытаются забрать у меня, но опасения оказались ложными. Теперь я это знаю.

Она подняла его руку, чтобы поцеловать костяшки пальцев, и, зажмурившись, прижала ладонь к своей щеке. С трудом сдерживая дрожь, раздираемый противоречивыми чувствами, главным из которых оставалась любовь к этой девушке, Матвей осмелился заговорить лишь минуту спустя.

– Поэтому я не забыл Бал? – спросил он, сразу вспомнив о чувстве, охватившем его при их первом поцелуе у камина. Уже тогда он не хотел отпускать ее от себя. А ее имя, звук которого так приятно ощущался на языке? Она только что объяснила ему все, но это было еще сложнее и невероятнее, чем сама идея Бала любви.

– Думаю, что да, – ответила Фаина ломким голосом, опуская его руку на стол, но не разжимая пальцев. – А я не могла забыть о тебе и начала вспоминать прошлое. Мы снова встретились, и наша связь оказалась сильнее смерти и проклятия. Вот почему тебе снятся сцены из прошлого.

Связь. Совсем как при постановке диагноза, разум Матвея собрал воедино все, что он знал о ней и что помнил и чувствовал. Их танец на Балу и первый поцелуй. Ее постоянное присутствие в его мыслях, тоску и беспокойство при виде ее страданий; облегчение, когда в то утро она осталась и назвала свое имя; покой, когда была рядом; абсолютное наслаждение, которое он ощущал, пока целовал ее, пока они занимались любовью – словно их тела были созданы друг для друга. Счастье видеть ее рядом. Все это было реально и было больше, чем страсть и любовь, чем все, что могло вместить его сердце. Фаина была права. Он как будто вернулся домой после долгого путешествия.

Матвею приходилось слышать о реинкарнации, но он всегда предоставлял возможность изучать этот феномен парапсихологам и генетикам. Его специализацией были реальные тела и травмы, лечение которых вряд ли было связано с перерождением души. И уж тем более он никогда не думал, кем мог быть в прошлой жизни. Однако появление Фаины заставило его впервые задуматься о многих вещах, и теперь он уже не узнавал себя прежнего.

Матвей встал и медленно заходил по маленькой комнате, не в силах больше сидеть на месте. Скопившаяся в нем напряженная энергия требовала хоть какого-то выхода.

– Как мы с тобой встретились?

– Ты приехал в деревню, где я жила, и однажды подрался за меня. А я подарила тебе цветок шиповника. Красный.

Его взгляд на мгновение метнулся к стакану на столе.

– Ты сказала, он, – он пока не мог заставить себя сказать «я», – был воином, да?

– И мастером на все руки, – мягко добавила Фаина, следя за ним взглядом. – Особенно в резьбе по дереву. Он говорил, что построит для нас прекрасный дом и сам его украсит. Раньше у меня был оберег, сделанный его руками, – маленький конек, – но его отобрали.

Она накрыла браслет дрожащей рукой, словно не могла избавиться от страха, что Матвей назовет ее сумасшедшей, отберет подарок и велит убираться прочь. Ему и правда требовалось все хорошо обдумать. Была ли душа источником воспоминаний, как долго они могли храниться, что именно служило триггером для их проявления, могли ли в нем со временем проявиться другие черты его прошлого воплощения и как, во имя всего святого, он мог сохранить прежнюю внешность, учитывая, что прошло больше тысячи лет…

Стоп.

Для большинства людей реинкарнация была научным заблуждением, такой же сказкой, как Бал, на котором можно встретить своих покойных родителей. Последний, впрочем, оказался реален вопреки всем законам физики и логики. Красный шиповник на столе тому подтверждение.

– Я могу уйти, если тебе нужно побыть одному, – предложила Фаина, хотя по ее глазам и ссутулившимся плечам он видел, что она приносит в жертву желание оставаться рядом после открывшейся правды. Но он не сомневался, что, если и правда попросит оставить его, она тут же подчинится и не вернется, пока он не передумает.

Он вспомнил год между Балом любви и их новой встречей, когда пытался жить, совмещая нормальную жизнь и воспоминания о той ночи. Каждое полнолуние воскрешало в его памяти чувства, испытанные на Балу. Но не менее сильной, чем радость от встречи с родителями, была необъяснимая тоска по ней. Порой он чувствовал фантомное прикосновение ее пальцев к своей руке, легкий вес ладони на груди. Он вспоминал, как она целовала его и как смотрела после. Он не мог смотреть на полную луну, не подумав о встрече с посланницей смерти, которая оказалась совсем не такой, какой он представлял. Просить ее уйти сейчас было бы жестоко по отношению к ним обоим. У него не было возврата к прежней жизни. У нее тоже.

То, что он чувствовал прошлой весной, когда она впервые пришла к нему, казалось слабой тенью страха, который охватил его при этих мыслях. Матвей с трудом сделал вдох, возвращаясь на свое место.

– Я почувствовал между нами нечто особенное, но решил, что все дело в атмосфере Бала, – сказал он. – Все кажется правильным, когда ты рядом со мной… Фая. До нашей встречи я никогда не испытывал подобного.

Фаина стиснула его пальцы, подавшись вперед и ловя каждое слово. Когда он произнес ее имя, она прикрыла глаза, как будто никогда не слышала ничего прекраснее звука его голоса. Его губы предательски задрожали, и Матвей почувствовал, как к глазам подступают слезы. Год за годом он тратил, изучая человеческое тело, исцеляя раны и возвращая жизни, которые еще рано было терять, однако ему потребовалось посмотреть в глаза самой Смерти, чтобы узнать самого себя.

Когда Матвей заговорил снова, ему казалось, что он стоял на пороге момента, к которому шел очень долгое время – возможно, всю жизнь. И сделал последний шаг. Сдавливавшее сердце напряжение стало ослабевать, когда, глядя ей в глаза, он сказал правду, которую наконец увидел:

– Порой мне казалось, что я родился с любовью к тебе. Теперь я знаю, что это правда.

Что-то вспыхнуло в его груди, там, где он обнаружил ту самую душу. Фаина медленно отняла свою руку и встала, не сводя с него глаз. Ему показалось, что она готова упасть перед ним на колени, и он поспешно притянул ее к себе, уткнувшись лицом в живот и вдыхая ее нежный запах.

– Мне очень жаль, что пришлось ждать так долго, – едва слышно добавил Матвей.

На несколько секунд Фаина замерла, не говоря ни слова, но затем сбросила оцепенение. Ее пальцы гладили его спину, путались в волосах и прижимали к себе, а губы шептали что-то бессвязное, но ласковое. Казалось, прошла целая вечность, тихая, нежная, прежде чем она села к нему на колени и прижалась лбом ко лбу, уничтожая последние сомнения. Он был рожден, чтобы снова найти ее, – он не сомневался в этом, как не сомневался в том, что быть врачом – это его призвание.

– Матвей…

– Фая.

Он крепче прижал ее к себе за талию. Зеленые глаза встретились с карими. Они внимательно смотрели друг на друга, вспоминая, гадая, желая, а затем их губы снова встретились. Матвей целовал ее с новообретенной страстью, на которую и не думал, что был способен, не в силах насытиться той, что ждала его так долго и кого он называл своей по праву. На ее мягких губах ощущался вкус варенья, которое она тоже пробовала. Он не сдержал стона, когда Фаина отстранилась, но она всего лишь сменила позу и, сев к нему лицом, притянула обратно за шею. На его коже появились бы царапины, но, как они уже успели убедиться, они не могли причинять друг другу малейшую боль, даже когда она сопутствовала удовольствию. Стул под ними угрожающе заскрипел, и Матвей встал, удерживая ее в руках.

– Я люблю тебя, мой свет.

В том, как она произнесла это новое обращение – нежно, неотрывно глядя ему в глаза, – было не меньше страсти, чем в их поцелуе. Он опустил взгляд на ее сарафан, под которым прятались шрамы – доказательства силы ее чувств. Им нужно было многое обсудить. Все-таки они провели друг без друга больше тысячи лет.

* * *

То, что случилось вечером на следующий день, было ужасным совпадением, а вовсе не карой со стороны Вселенной. Матвей не сомневался в этом. Ему приходилось иметь дело с авариями и катастрофами во все дни и праздники задолго до появления Фаины в его жизни. И даже если бы это было возможно, они понесли бы наказание еще раньше, когда она рассказывала ему о Бале, или обсуждала старинные медицинские случаи, или когда отдалась ему в первый раз.

Телефон настойчиво звонил где-то на кухне, и он нехотя отстранился от Фаины, отправляясь на его поиски. Если это опять были изготовители пластиковых окон или сотрудники банка, карты которого у него не было, мало им не покажется.

Она сосредоточенно нахмурилась, позволив себе на короткий миг слиться со смертью, и в ее глазах появилась тревога.

– Привет, Матвей! – поприветствовал его Глеб. – Ты дома?

– Да, – ответил он, – что случилось?

Фаина вышла из спальни, обхватив себя руками, уже одетая в строгое серое платье.

– Новости, значит, не видел. Лови такси. В новом музее обрушилась стеклянная крыша, а мы – ближайшая больница. Там сегодня было открытие выставки, очереди с километр, как когда-то на Серова в Третьяковку.

– Черт возьми… – Перед мысленным взором Матвея сразу возник длинный список возможных травм. Происшествий такого масштаба в городе не случалось уже очень давно.

– Заведующий приказал быть в полном составе, выходной отменяется. Будет жарко.

– Уже еду.

Матвей перешел в приложение для заказа такси и спустя несколько секунд бросил телефон на диван, метнувшись в спальню за вещами. Когда он вышел, торопливо застегивая ремень на джинсах, Фаина смотрела на него с испугом, будто все, что она рассказала ему, тут же потеряет смысл после звонка или он обвинит ее в том, что это было наказание свыше.

Он успел узнать достаточно, чтобы невзлюбить мать и дядю своего прошлого воплощения, хотя Фаина избегала эмоционально окрашенных слов. Он также проникся подлинной ненавистью к богам, хотя одному из них был обязан своим появлением на свет. Он спрашивал себя, хочет ли знать больше о битве, где участвовал, и проведенном ею ритуале, но решил, что это может подождать. Фаине было нелегко вспоминать свою боль, хоть она и делала это, будучи в безопасности его объятий, и он не имел никакого желания заставлять ее проходить через это снова. Он подошел и погладил ее по щеке, успокаивая их обоих после грубого вторжения реального мира, где была смерть, а он работал врачом, который должен был ее превзойти.

– Я в порядке, – сказал он. – Думаю, вернусь поздно. Подождешь меня еще немного, милая?

Фаина взяла его лицо в ладони и нежно поцеловала в лоб.

– Конечно. Я люблю тебя.

– И я тебя.

Матвей улыбнулся ей и ушел, захватив по пути рюкзак. Его сердце стучало быстрее обычного, пока разум пытался осмыслить все, что он узнал за последние два дня. Каким простым и наивным казался его прошлый взгляд на мир, где не было ни перерождений, ни любви, которая могла прожить несколько веков, ни проклятий. Он невольно содрогнулся, вспоминая слова Фаины о духе смерти, которая ускорила его кончину в угоду собственной похоти. Думать о том, какое существование его тогда бы ожидало, было невыносимо. Кто-то помог им тогда – Фаина так и не смогла вспомнить точные имена, – отправив его на путь перерождения, и Матвей был очень благодарен этим незнакомцам. Он не упустит свой второй шанс на счастливую жизнь с Фаиной.

Он позволил себе погрузиться в эти размышления на те несколько минут, пока ехал в такси по вечернему городу. Однако едва вдали показалось знакомое здание, посерьезнел и сосредоточился на главном. Сейчас он был не потомком Перуна, прошедшим путь перерождения, а хирургом. И ему предстояло много работы.

* * *

Приемный покой наполнили плач и крики, сопровождаемые запахами йода и перекиси водорода и вонью нашатырного спирта, который помогал прийти в себя и врачам, и пациентам. Они едва перебивали запах подсохшей крови на телах пострадавших, которых одна за другой привозили машины «Скорой».

Лишь немногие из них были способны рассказать о своем состоянии или описать здоровье родственников и близких, имевших хронические болезни. Других забирали в операционные по локальному статусу, получая результаты анализа крови по ходу операции, когда в лаборатории доходила очередь до очередного бланка с пометкой cito [12].

Свет отражался в прозрачных трубках капельниц и вспыхивал на мелькавших в воздухе скальпелях и иглах. Обнажались мышцы и кости, перчатки скрипели кровью. Реже бывало так, что операция шла по заранее составленному плану. Чаще в дело вмешивалось кровотечение или внезапно обнаруженная гематома. Хуже всего было услышать о наступившей асистолии, вынуждавшей всех отойти от стола и ждать. В одних случаях оставалось лишь зафиксировать время смерти. В других – вернуться и продолжать операцию, надеясь, что второй остановки сердца не произойдет.

И так снова и снова.

Матвей действовал механически: соединял порванные ткани, останавливал кровотечения, вытаскивал обломки костей, сдвинув брови над маской и давая короткие указания медсестрам. Не успевал он выйти из одной операционной к родственникам, его тут же звали ассистировать в другую, а затем начали привозить новых больных. Ни на скорбь, ни на радость времени не оставалось.

Он был первым в приемном покое, кто заметил, что к ним привезли Бабушку, которая решила повести на выставку внуков. Дети отделались испугом и царапинами, а вот ее лицо и юбка были залиты кровью. Парамедики шептались о критическом состоянии и безнадежном случае.

– Черта с два, – прорычал Матвей, не узнав собственного голоса, ожесточенного металлом и кровью. За последние часы им уже пришлось потерять нескольких пациентов, и он не собирался отдавать смерти еще одного, тем более если это был еще один дорогой ему человек. – В операционную, сейчас же.

Он шел рядом с коллегами, не чувствуя под собой ног, и пришел в себя, лишь когда надел перчатки и шагнул к столу.

– У нее же всего одна почка, – пробормотала Ева.

– Не начинай, – шикнул Глеб.

– Уже поздно, – мрачно сказал Матвей спустя несколько минут, глядя вниз и сдерживая дрожь в поднятой руке со скальпелем. Это было не размозжение, но серьезное поражение.

– Нефрэктомия [13] невозможна, – сказал ассистирующий ему хирург-травматолог, занятый открытым переломом. – А другого выхода нет, тут кровотечение.

– Нет, есть, – жестко ответил он. – Я знаю, что делать.

– Матвей, я все понимаю, но она уже немолода.

– Я знаю, – повторил он, протягивая свободную руку. – Зажим. Гейдельберг, тысяча восемьсот шестьдесят второй год, ошибка при удалении двенадцатого ребра стала решающей. Но вот что мы сделаем…

«Тяжелая травма поясничной области, – прозвучал в его голове серьезный голос Фаины. – Угроза геморрагического шока из-за падения давления».

В тот день на ней было строгое красное платье, слишком торжественное для его квартиры и тем более для наведения порядка в его книжном шкафу.

Матвей слегка улыбнулся воспоминанию и, описав свой план, приступил к работе, не обращая внимания на пораженные взгляды коллег.

– Давай, Бабушка, в декабре у твоих внучек новогодний концерт, – бормотал он.

– Остановка! – вскрикнула Ева, глядя на монитор блестящими от слез глазами. Все попятились, подняв руки.

– Дефибриллятор, – пробормотал Матвей, отсчитывая секунды. У него был план, и все теперь зависело от женщины на операционном столе и времени.

Тело слегка подбросило в воздух, но безрезультатно, и он скомандовал повторить еще раз.

– Разряд! – глухой стук. – Черт побери. Матвей, это безнадежно. Посмотри…

– Еще раз, – приказал он, уставившись на дефибриллятор, словно один взгляд мог придать тому сил. Как умершие могут танцевать на Балу под черной луной, как душа человека может провести века на пути перерождения, прежде чем снова встретит свою любовь, – так может внезапно завестись и сердце, правильно? Вопреки данному когда-то обещанию, он мысленно умолял Фаину о помощи.

Услышав успокаивающий писк, Матвей уверенно шагнул к столу вместе с остальными.

– Продолжаем.

* * *

– Спорим, Бабушка скажет, что после такого ты обязан на ней жениться? – пошутила Ева, когда они выходили из операционной. На часах было полпервого ночи.

– Она уже говорила это, когда поделилась со мной рецептом лучшего в мире яблочного пирога, – ответил Матвей, подавляя чувство голода. Ореховый батончик, который он успел съесть где-то в девять, был давно забыт.

– Я слышала, в ординаторской целая куча еды. Пошли скорее.

Открыв дверь, они действительно обнаружили на столах коробки с пиццей, пакеты с гамбургерами и даже несколько сетов с роллами. Матвей набросился на пиццу с жадностью, чувствуя, как все тело гудит от усталости. Фаина готовила ее вкуснее, но сейчас было не время привередничать. Голова словно налилась свинцом. Он сделал все что мог, но, к сожалению, иногда смерть все же оказывалась быстрее.

– «Гейдельберг, тысяча восемьсот шестьдесят второй год», – повторил сидевший рядом с ним Глеб. – Матвей, это войдет в историю отделения. Ты должен написать статью.

– Однозначно. Это будет статья о доступе по Рокотову, – сказала Ева.

– Мы сделали это все вместе, – сказал Матвей, улыбнувшись коллегам. – Спасибо. День был долгий, я поеду домой.

– После сегодняшнего мы обязаны сходить в бар все вместе. Матвей, отказ не принимается!

– Я подумаю, – уклончиво ответил он, не в силах думать ни о каком баре и желая лишь сдать форму в прачечную, вернуться к Фаине, а затем проспать не меньше десяти часов.

Едва он открыл дверь, Фаина встала с дивана, сжав перед собой руки. Ему не нужно было ничего ей рассказывать: она знала обо всех его сегодняшних победах и поражениях, не торжествуя, но спокойно принимая правду, как всегда.

– Я просто с ног валюсь, – признался он, бросая рюкзак на пол и устало потирая лицо. – Таксист попался добрый, узнал, где я работаю, и довез бесплатно.

– Ты настоящий герой, – искренне подтвердила Фаина, подходя к нему и целуя в щеку. – Ты вправе гордиться собой. Хочешь есть? Я испекла пироги, с мясом и с вареньем.

– Поел на работе, спасибо. Припасу их на завтрак.

Улыбнувшись, он потрепал ее по талии и зашел в ванную вымыть руки. Затем лег на диван и закрыл глаза. Его усталость только усугубилась; теперь еще и сводило плечи. Он поморщился и потер кожу за ушами, нывшую после долгого ношения маски.

До него донесся тихий шум воды, а затем Фаина устроилась на краю дивана, перебирая его волосы. Ее прикосновения были легкими и ласковыми, и он издал удовлетворенный вздох, мечтая, чтобы она продолжала это делать всю ночь.

– Я почти потерял ее, – не выдержав, сказал он спустя какое-то время, пока Фаина продолжала гладить его по голове. – Три попытки завести сердце… снижение давления посреди операции… ты очень помогла мне там, Фая, но я так боялся, что ее сердце не выдержит. А днем погибли еще люди. В приемном было столько криков… Дети, взрослые… мы вытащили из них столько осколков, что хватит собрать здание музея в миниатюре. Один, огромный, вонзился прямо в сердце.

Она тихо вздохнула, целуя его в макушку. Вдруг стало трудно дышать, и Матвей шмыгнул носом, чувствуя, что к глазам подступают слезы. Как бы сильно он ни жмурился, сдержать их не получалось. Сказалось и недавнее открытие, и переживания из-за Бабушки, и долгие часы напряжения в операционных. Он спрятал лицо в подушку и съежился, начиная всхлипывать. Фаина обняла его за плечи, и от этого слезы потекли лишь быстрее.

– Ты справился, – сказала она, целуя проглянувший между волосами кончик уха. Он поежился, ощутив пробежавшие по шее мурашки. – Мой дорогой, ты сделал все, что в твоих силах.

Она не отпускала его, гладя волосы и плечи, пока слезы не закончились и он не поднял руку, кое-как вытирая щеки. Фаина отстранилась, чтобы подать ему салфетку.

– Тебе полегчало?

Он кивнул, попытавшись сделать вздох, и в знак благодарности сжал ее пальцы. Должно быть, сейчас он выглядел не лучшим образом, но сил на стыд не было. К тому же они оба прекрасно знали, что плакать порой бывало полезно вне зависимости от пола.

– Состояние твоих пациентов стабильно, я это чувствую. Если что-то изменится, дам знать. Теперь дело за ними.

Взгляд Фаины был внимательным и нежным, и она грустно улыбалась, будто жалела, что ничего не могла изменить.

– Ты говорила, что не чувствуешь жалости, – заметил он, комкая промокшую салфетку.

– Зато могу понять живых. Особенно тебя. Ты заслужил право отдохнуть. Пойдем. Я знаю, что тебе сейчас нужно.

Фаина взяла его за руку, ободряюще улыбнулась и повела к наполнившейся к этому моменту горячей ванне. Затем помогла раздеться, ни прикосновением, ни взглядом не намекая, что собирается соблазнить его. Матвей был измотан до предела, но, окунувшись в воду с головой, почувствовал, как ему уже становится легче. Когда он вынырнул, то увидел, что Фаина сидела на краю ванной, обнаженная и с убранными в пучок волосами. В руках она держала мочалку и шампунь, а браслет он заметил на полке над раковиной.

– Подвинься вперед, пожалуйста.

Матвей сидел, прижав колени к груди и закрыв глаза. Устроившись позади, Фаина уже помыла его волосы и теперь мягко терла мочалкой спину. У него снова щипало в глазах, и он не был уверен, что в этом виноват шампунь. Под ее руками он почувствовал, как наконец-то расслаблялись мышцы, и смог вздохнуть полной грудью. Здесь были только они двое, в их собственном маленьком мире, и больше ему было ничего не нужно.

Маленькие руки легли ему на плечи, потянули назад, и он прижался спиной к ее груди, лениво наблюдая, как по воде плывут клочья пены. От них приятно пахло лимоном и пряностями. Матвей уткнулся лицом Фаине в шею, чувствуя, как она начала водить мочалкой по его плечу, другой рукой придерживая за локоть.

– Спасибо тебе. Никто никогда не делал этого для меня, – прошептал он.

Раздался плеск: Фаина смочила мочалку и возобновила движение.

– Это меньшее, что я могу для тебя сделать, мой свет.

Ее голос дрогнул, и он мог почувствовать накрывшую ее волну бесконечного горя и безнадежности. Ему пришлось оставить ее так скоро после ее признания, после того, как она открыла ему их историю любви длиной в тысячелетия – и все из-за смерти. Он остановил ее руку и поднес к губам.

– Больше нас не разлучат. Я в этом уверен, Фая.

– Я до сих пор не могу избавиться от страха за нас.

Он повернулся, насколько это было возможно, и обнял ее за плечи, целуя в щеку. Ее рука легла на его сердце, точно она хотела, чтобы ритм отпечатался на ее ладони.

– Я не мог пройти весь этот путь, чтобы после потерять тебя. Тебя бы не оставили хозяйкой Бала, если бы не хотели дать нам шанс, – сказал он, гладя ее по плечу. – По-моему, звучит логично.

Фаина не стала возражать. Они сидели вместе, пока вода не остыла окончательно, а она не расслабилась, даже позволив себе улыбнуться, когда он поцеловал ее в веснушчатый нос. Смыв с них обоих остатки пены, Матвей обернул полотенце вокруг талии, затем взял еще одно и закутал в него Фаину. Она удивленно ахнула, когда он взял ее на руки, но затем прижалась щекой к его плечу, обвив руки вокруг шеи. Матвей знал, что прошлые страдания не отпустят ее так просто; на это требовалось время, но, к счастью, его у них было достаточно.

Переодевшись в пижаму, он забрался в постель, и Фаина последовала его примеру. На ней была шелковая сорочка, очерчивающая все изгибы стройного тела, однако Матвею пришлось отложить мысли об этом на потом. Усталость взяла свое, и, прижавшись грудью к ее спине и вдыхая цветочный запах, к которому теперь примешивались его собственные нотки, он погрузился в сон.

Косые лучи солнца пробивались сквозь листья деревьев, заставляя капли росы сверкать и переливаться. Цветочная поляна была наполнена теплой золотистой дымкой. Матвей стоял у высоких, покрытых мхом валунов и наблюдал за кружившейся в танце девушкой. Подол ее светлой рубашки вымок от росы. У нее была длинная, ниже пояса толстая коса, перевитая лентой, и она собирала букет, наклоняясь и взмахивая руками с таким изяществом, будто слышала музыку, недоступная ему. Она была самым прекрасным созданием, которое он видел. Он знал ее имя. Фаина. Очень красивое, необычное, и ей подходило. Он осторожно переступил с ноги на ногу и вдруг услышал хруст ветки.

– Ты почто за мной смотришь?

Фаина остановилась, уперев руки в бока и устремив на него подозрительный взгляд. Она явно не ожидала встретить в лесу еще кого-то. Ему нельзя было ее напугать.

– Я хотел спросить, – медленно сказал Матвей, глядя на цветы в ее руке, словно те могли бы помочь подобрать слова, – не знаешь ли ты короткую дорогу к роднику?

Фаина подняла брови:

– Неужто дядя тебе на показал? Обойди овраг слева и поверни направо, пока не увидишь иву. Родник сразу за ней.

– Спасибо, красавица.

Она в удивлении приоткрыла рот и опустила взгляд, застенчиво теребя цветы. Сердце Матвея во сне забилось быстрее.

– Хочешь, я провожу тебя?

– Да.

Она подошла к нему, задрав голову, чтобы смотреть в глаза. На щеках был румянец, которого он прежде никогда не видел. Ее мягкие розовые губы были совсем рядом, и Матвей этим воспользовался. Он целовал ее так долго, насколько хватило воздуха в легких, чувствуя на языке вкус меда. Когда он отстранился, Фаина потянулась за ним, обхватив лицо ладонями и не желая прерывать поцелуй.

– Я буду ждать тебя, мой свет, – в ее голосе звучала неприкрытая нежность.

Внезапно он оказался верхом на лошади, в окружении ликующих воинов, а она смотрела на него, стоя на земле, и плакала от счастья. Прежде чем он мог сказать хоть слово, она исчезла, а с ней и солнечный лес, который заволокло зловещим туманом. Небо помрачнело, и вдалеке загрохотал гром. Перед Матвеем изогнулся мост, и он пошел по нему, не в силах остановиться или обернуться и чувствуя, как по телу от сердца расползается холод, точно кто-то сжал его ледяным кулаком. Внезапно впереди он услышал плач, но на этот раз горестный. Это была Фаина! Он бросился вперед, пока не достиг берега. Плач доносился из мрачного хвойного леса, но он не мог приблизиться к нему, как ни старался.

– Да пусти ты! – крикнул он не зная кому, упрямо пытаясь шагать вперед. Она страдала. Ей было больно.

– Это все не по-настоящему. Иди прямо и никуда не сворачивай, – сказал невидимый собеседник. Отчего-то Матвей ему поверил. – И никогда не забывай ту, кто однажды придет к тебе провести вместе вечность.

Матвей пошел вперед, оставляя плач позади, и внезапно оказался на той же самой лесной поляне. Фаина сидела на земле, с цветочным венком на голове, и улыбалась ему.

– Представляешь, каково это – вечно быть вместе?

Такой улыбки, полной искреннего, неподдельного счастья, он не видел у нее никогда и улыбнулся в ответ. Но ведь она только что плакала… и солнца над тем лесом не было. Прежде чем он смог разобраться с этим противоречием, сверху обрушился мрак.

Матвей открыл глаза. Боль в мышцах немного уменьшилась, а голова прояснилась. Он был в своей комнате, в безопасности и покое, и под его пальцами был шелк, а под щекой – белоснежная кожа. Остаток ночи его телефон молчал. Это был хороший знак.

Он приподнялся на локте, чтобы посмотреть в лицо Фаине. Она сразу встретила его взгляд и, подняв руку, убрала с его лба непослушную прядь волос.

– Который час?

– Почти два. Ты спал на своей половине, а несколько минут назад снова обнял меня. Тебе что-то снилось?

Он наморщил лоб:

– Много чего. Мы встретились в солнечном лесу. Потом я оказался на каком-то мосту. Кажется, ехал на лошади… и ты плакала, а затем улыбалась мне.

Он провел пальцем по ее щеке, где во сне видел сверкающую серебристую полоску. Фаина опустила глаза:

– Раньше я умела плакать.

Матвей откинул волосы ей на спину и поцеловал обнаженное плечо.

– Хотя у слез есть своя польза и мы оба это знаем, я бы очень не хотел, чтобы тебя что-то расстраивало, душа моя.

Фаина в удивлении приоткрыла губы, совсем как в его сне, и вопреки своему заявлению выглядела так, словно была на грани слез.

– Что ты сказал?

Матвей улыбнулся, благодарный за новое воспоминание. И, несмотря на старомодность, он понял, что ему нравится и это ласковое прозвище. Для их отношений оно отлично подходило.

– Фая, душа моя. У слез действительно есть своя польза.

На его глазах Фаина тоже расплылась в улыбке.

– Хочешь, я повторю еще раз? Душа моя, – прошептал Матвей, целуя ее лицо, веснушчатые щеки, нос и губы. Он потерялся в ее ответных поцелуях и прикосновениях и, когда отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза, увидел золотые искры в их зеленой глубине.

– Я люблю тебя, – ему никогда не надоест говорить ей это.

Ее ладонь скользнула по его щеке, и она улыбнулась, когда он повернул голову, чтобы поцеловать ее запястье, на котором был браслет.

– Мой свет, – прошептала она перед тем, как он снова коснулся ее губ, разделяя неутолимую жажду стать ближе, пока, кроме Фаины, прижимающейся к нему всем телом, в мире вокруг больше не останется ничего. Его руки скользили по ее лицу и обнаженным плечам, ее пальцы зарывались в его волосы и тянули за футболку, от которой он поспешил избавиться. Ее сорочка была следующей, и она с тихим вздохом изогнулась ему навстречу.

Когда позже она лежала рядом, переплетя с Матвеем пальцы, то, казалось, не могла насмотреться на него. Ее глаза перемещались от его груди к плечам, затем к их соединенным рукам и, наконец, остановились на лице, теплые и нежные. Он поцеловал ее в макушку, не обращая внимания на щекочущие шею волосы и чувствуя себя абсолютно счастливым – ровно до того момента, как Фаина отстранилась и села, спустив ноги с кровати.

– Куда это ты? – Его голос прозвучал почти обиженно.

Она обернулась, с улыбкой сморщив нос.

– За чаем. Один человек тысячу лет назад сказал мне, что тот, кто не выпил чай, находится в разладе со Вселенной.

Матвей расхохотался и откинулся на подушку, закрывая лицо локтем. Такой была его жизнь – девушка, которую он любил задолго до своего рождения, могла легко говорить с кем-то, кто жил тысячу лет назад.

Когда он вышел из ванной, Фаина уже сидела за столом, держа кружку с чаем двумя руками; напротив уже стояла пустая тарелка для него, а посередине стола – блюда с пирогами. Для завтрака она выбрала длинный шелковый халат, украшенный черным жемчугом. Краем глаза Матвей заметил вспышку света на столешнице, и его улыбка поблекла: коллеги начали обсуждать вчерашнее происшествие в групповом чате.

– Все твои вчерашние пациенты в порядке, – сообщила ему Фаина, поднося к губам кружку. – Как я и сказала, ты сделал все что мог. Теперь дело за временем.

В ее словах, как всегда, когда они говорили о его работе, не было пренебрежения или высокомерия – лишь простое желание развеять его тревогу. Раньше Матвей видел в этом проявление уважения со стороны посланницы смерти, но теперь здесь было кое-что еще – забота о любимом человеке, который ценил каждую секунду, когда спасал чью-то жизнь. От этой мысли по телу прокатилась волна тепла, а в груди приятно затрепетало.

– Спасибо, душа моя.

Доев кусок пирога, он принял от нее чашку с чаем. Стол был маленьким, она сидела напротив, и при желании он мог бы взять ее за руку, но неожиданно всего этого показалось мало.

– Иди ко мне.

Фаина охотно села к нему на колено, прижавшись спиной к груди. Пока они пили чай, Матвей вспомнил, что завтра должен будет уйти пораньше, чтобы успеть на лекцию приглашенного профессора сосудистой хирургии, но отогнал эту мысль. У них впереди был целый день, и он не собирался терять ни мгновения.

Обнимая ее за талию, другой рукой он провел костяшками по шелку поверх ее груди и неожиданно почувствовал толчок под пальцами. Фаина напряглась, и он поспешно развернул ее лицом к себе, руководствуясь проснувшимся медицинским интересом.

– Это… это что? Твое сердце?

Фаина поставила кружку на стол, положила свою ладонь поверх его руки и робко ответила:

– Я все хотела сказать тебе. Мне кажется, оно пробудилось, когда мы были вместе в первый раз, и с тех пор бьется, но очень медленно – когда ты просто рядом или я вспоминаю о чем-то приятном. Думаю, я позволила это, когда поняла, что действительно нашла тебя.

Матвей смотрел на нее, не в силах подобрать слова, потому что это было больше чем чудо, больше чем фантазия, которая стала реальностью. Он не знал, что способен любить кого-то столь сильно. Ему хотелось вскочить на ноги и закружить ее по комнате, хотелось немедленно вернуться с ней в спальню, хотелось…

Фаина обвила руки вокруг его шеи, положив голову на плечо. Такой вариант его полностью устраивал.

Глава 7

Следующие дни в отделении были относительно спокойными. Матвей проводил плановые операции и иногда ассистировал коллегам. К огромному облегчению всего коллектива, их недавние пациенты, в том числе Бабушка, постепенно восстанавливались после случившегося. Она снова потребовала, чтобы Матвей женился на ней, но тот лишь со смехом отметил, что она заслуживает не простого хирурга, а по меньшей мере директора целого института.

– Ну, по крайней мере, он еще свободен, – подмигнула та и добавила, заметив его удивление: – Брось, Матвей, думаешь, я не заметила, как ты изменился за последнее время? Ты не краснеешь и не хихикаешь целыми днями, как наш терапевт, но мне кажется, ты наконец нашел кого-то особенного. Я работаю дольше, чем ты живешь на этом свете, и видела много разных людей – а вот взгляд у них был одинаковый. Ну так что, рассказывай. Она доктор?

– Она… историк, – осторожно отозвался Матвей; чтобы описать Фаину, это слово подходило лучше всего. Он знал, что рано или поздно в отделении догадаются, что он с кем-то встречается, и решил поделиться основными деталями. – Мы встретились в прошлом году перед ее отъездом, но теперь она вернулась.

– Иностранка?

– Нет, – он надеялся, что и это прозвучит беспечно. – Она полиглот и знает много языков. Последние годы она много путешествовала, поэтому теперь мы все время проводим дома.

Он сказал это в надежде избежать вопросов о том, не захочет ли Фаина как-нибудь присоединиться к неформальным встречам сотрудников их отделения, но ухмылка Бабушки почти заставила его покраснеть.

– Рада за вас обоих. Хорошо, что она наконец-то нашла свой настоящий дом.

Когда он вышел из палаты, то все еще думал о ее словах. Одинаковый взгляд, разные люди – он сам видел это. Он видел мольбу в глазах тех, кто часами сидел в приемной, дожидаясь врачей после операции; надежду, с которой люди смотрели на стеклянные двери палат реанимации; искреннее счастье при звуке первого слова или при первом объятии. Но за всем этим всегда скрывалось что-то еще – уверенность, подобная благословению, что они обрели то, что искали всю жизнь, в другом человеке. Вот о чем говорила Бабушка, вот что он чувствовал сам, расцветая душой после многих лет голода. Что касается дома – что ж, Фаина по-прежнему предпочитала его квартиру любому месту, куда он мог бы ее отвести, пить чай в их постели или на балконе, сидеть на диване перед ноутбуком, прижавшись к его груди, или целоваться за кухонным столом. Теперь он был уверен, что она выбирала некоторые новые наряды специально для него, и находил особое удовольствие в том, чтобы избавить ее от потрясающих творений из шифона, парчи, шелка и кружева. Узнав, что на работе он назвал ее полиглотом, Фаина начала использовать в их разговорах ласковые слова и из других языков вроде mon étoile [14], mo cuisle [15], älskling [16] или elskan min [17].

В ее взгляде до сих пор можно было увидеть изумление, словно она не верила, что он действительно был с ней. Матвей часто подносил ее руку к своему сердцу, чтобы она чувствовала, как сильно заставила его биться, и она сразу же целовала его следом. Ее пальцы, тонкие и бледные, гладили его кожу с нежностью, а глаза блестели от невозможных слез. Когда он касался ее груди и слышал удар ее сердца, то не мог сдержать радостный смех. Каждый день он чувствовал, что его любовь к Фаине становится все ярче, точно его душа продолжала пробуждаться. Они ждали друг друга слишком, слишком долго.

Матвей успел забыть, каково это – просыпаться без нее. В этот выходной он обнаружил ее прислонившейся лбом к его плечу и сквозь тончайшую белую ткань ночной сорочки мог разглядеть каждый сантиметр ее кожи. Осеннее небо за окном было ясное, и он неожиданно почувствовал прилив вины.

– Прости меня.

Она тут же встрепенулась и недоуменно нахмурилась.

– За что, Матвей?

– Я обещал тебе свидание, но мы так никуда и не сходили, – напомнил он, погладив ее по волосам.

С того дня когда Фаина пришла к нему в грозу, она отказывалась покидать его квартиру, будто боясь, что они не найдут дорогу назад. Но Матвей, не раз замечавший интерес в ее глазах, когда она смотрела в окно, решил изменить это.

Они начали несколько раз в неделю гулять по парку недалеко от его дома, наблюдая, как дети кормят уток на пруду. Фаина крепко держала его за руку и старалась не встречаться ни с кем взглядом. Люди не проявляли к ней неприязни, но животные, птицы и насекомые всегда держались подальше от их пары. Сначала она вела себя сдержанно, тихо оглядываясь по сторонам и слушая рассказы Матвея о своей жизни, отвечая всего парой слов, но со временем стала более уверенной. Они стали ходить ближе к центру города, а чуть позже – заглядывать в кафе и рестораны, чтобы брать кофе или чай навынос для Матвея, и только чай – для Фаины. Она не надевала ничего вычурного или вызывающего, отдавая предпочтение простым, но элегантным платьям и костюмам и верхней одежде, которые создавала за одно мгновение на глазах восхищенного Матвея. Он не видел особой разницы между брендами, которые можно было увидеть в торговых центрах, и, например, любимыми ею Patou и Yves Saint Laurent, но, судя по чужим взглядам и шепоткам, вкус у Фаины был действительно роскошным. Несколько раз он перехватывал заинтересованные мужские взгляды, направленные на Фаину, и обжигал глазами в ответ, но ее внимание было сосредоточено только на нем.

На прогулках Фаина всегда читала ему стихи. Матвей предложил это на второй раз, когда они только сделали несколько шагов по улице и он заметил неуверенность на ее лице при виде пронесшихся мимо велосипедистов. Они были способны напугать кого угодно. Затем проехала машина, из окон которой донеслась лиричная рок-баллада, и Матвея осенило.

– Душа моя, – позвал он, зная, что Фаина вряд ли ему откажет. – Я все хотел спросить – знаешь ли ты какие-нибудь стихи о Москве? Ты ведь знаешь, как я люблю твой голос. И что почти ничего не знаю о литературе.

– Я могу попробовать прочитать, – согласилась Фаина, немного подумав. – Как ты относишься к Каролине Павловой?

– Понятия не имею, кто это. Почитай мне что-нибудь, пожалуйста.

Он ободряюще сжал ее руку.

– Как сердцу вашему внушили, – тихо начала Фаина, глядя себе под ноги, – к родной Москве такую спесь? Ее ж любимицей не вы ли так мирно расцветали здесь? Не вас должна б сует гордыня…

Следом за Павловой Фаина читала Северянина, ни разу не запнувшись, и Матвей сам не заметил, как они прошли в два раза больше, чем планировали. Фаина призналась, что достаточно сосредоточилась на ритме в стихах, чтобы не волноваться из-за окружавших ее живых людей. Ей даже понравилось читать их, вспоминая эмоции людей, их писавших. Тогда Матвей стал просить ее выбирать стихи на свой вкус и теперь несколько раз в неделю слушал стихи и баллады, прочитанные мягким, выразительным голосом.

Несколько дней назад, вдохновленные ее успехами, они хотели в первый раз поужинать в городе, но небо заволокли темные грозовые тучи. Фаина смотрела в окно, прижав руки к груди, и в ее глазах плескался страх, с которым не могли справиться ни полный чайник ее любимого цветочного чая, ни включенный повсюду свет, ни напоминания Матвея, что они были вместе и в безопасности. Тогда он наполнил для нее ванну, как она сделала для него после того страшного дня катастрофы, и добавил туда огромное количество душистой пены. Фаина шутила, что едва чувствовала на коже воду. На этот раз Матвей совсем не возражал, когда ласковые прикосновения обернулись куда большим. Позже, когда гроза кончилась, но по оконным стеклам лупил дождь, Матвей вспомнил их первый поцелуй на Балу и решил развлечь ее, рисуя подаренный шиповник. Фаине нравились и его прошлые рисунки Ирия, которые он показывал, а увидев цветок, она сказала, что он должен больше заниматься рисованием. Однако в тот же день он получил предложение поработать над статьей вместе с другим известным хирургом, а затем появились новые пациенты, и рисование оказалось забыто вместе с их планом.

– Я тут подумала… зачем куда-то идти, когда мы можем оставаться здесь, mi cielo [18]? – с усмешкой спросила Фаина, проводя рукой по его животу под футболкой и прекрасно зная, что это с ним делает. Но он также чувствовал то, что скрывалось за этой шуткой. Хотя за пределами его работы они все время были вместе, Фаина продолжала бороться со своими страхами перед его исчезновением и одиночеством. Она все так же часто целовала его сердце и повторяла, как долго ждала его.

Матвей чмокнул ее в губы:

– Ты говорила мне, что была не против отправиться на прогулку. Все будет хорошо, душа моя. Я нашел одно место.

Поверх кремового брючного костюма, который Фаина выбрала под цвет одежды Матвея, ей пришлось надеть купленное в интернет-магазине пальто – любое созданное ею исчезло бы сразу после того, как она его сняла. На ее запястье, как всегда, был цветочный браслет, и, пока они держались за руки в такси, камни приятно щекотали кожу Матвея. Фаина читала себе под нос прозу и стихотворения, переходя от сочинений гостей Бала к поэтам, обращавшим в стихи свои размышления о любви:

…Лишь в неизменном – бесконечность,

Лишь в постоянном – глубина.

И дальше путь, и ближе вечность,

И всё ясней: любовь одна.

Любви мы платим нашей кровью,

Но верная душа – верна,

И любим мы одной любовью…

Любовь одна, как смерть одна.

Матвей поцеловал ее руку, и она улыбнулась в ответ.

В ресторане со светлыми стенами и приглушенным светом их посадили на диван у окна – и с этого места было отлично видно, сколько зелени было в интерьере. Растения были посажены между кабинками прямо на спинках сидений и висели в кадках над головами посетителей. Их стебли были такими густыми, что можно было с трудом разглядеть потолок, и достаточно длинными, чтобы Матвей мог коснуться их.

– Тебе нравится? – спросил он Фаину. – Я надеялся, что растения помогут тебе чувствовать себя спокойнее. Если что-то будет не так, сразу уйдем.

– Все хорошо, – ответила она, касаясь его плеча. – Это очень необычное место. Знаешь, глядя на некоторых садовников и садоводов, я начинаю думать, что любовь к растениям тоже неподвластна времени.

Посетителей было много, но появление Фаины все равно не осталось незамеченным. Официанты, проходя мимо них, замедляли шаг, а Матвей поймал несколько внимательных взглядов с других столиков. Фаина же, подперев рукой голову, с явным удовольствием разглядывала окружавший их интерьер в теплом золотисто-зеленом свете.

– Я очень рад, – искренне сказал он, изучая меню.

– Я поняла, что это место напоминает одно кафе в Барселоне, куда я заглядывала сорок лет назад, – заметила Фаина.

– Ого, – засмеялся он. – Ты устроишь мне экскурсию по городу, если мы когда-нибудь там побываем?

Фаина посмотрела на него с трогательным изумлением, появлявшимся всякий раз, когда он вслух строил планы на будущее. Но правда была в том, что он хотел показать ей мир, который она знала, но не видела по-настоящему так долго. После продажи квартиры родителей у него еще оставалось достаточно денег на путешествия по стране или за границу. Иногда он представлял себе, как они вдвоем гуляют по мощеным улицам и мостам безымянных городов, заходя в семейные кафе и сувенирные лавки, а вечером возвращаются в отель или маленькую квартиру, гадая, куда отправятся завтра. Конечно, все могло быть и не так идеально – со снегом, дождем, шумными соседями или другими неприятностями, которые часто становятся частью отпуска, но даже это вряд ли испортило бы Матвею настроение.

Ответ Фаины прозвучал мягко:

– Обязательно, мой свет.

Матвей хотел спросить, отличаются ли архитекторы после смерти такой же болтливостью, как изобретатели, но тут к ним подошел официант. Матвей заказал салат, а Фаина – пирожное и шоколадный пуэр для них обоих. Он не понимал, зачем людям добавлять в чай шоколад, если его можно просто съесть, но девушка выглядела очень довольной, да и ему после пары глотков вкус начал нравиться.

– Восемьсот лет не пила хороший шен пуэр, – сказала она, касаясь чашки кончиками пальцев и вдыхая сладкий запах. Официант понимающе фыркнул, даже не подозревая, что она не шутила.

– Один из хозяев Бала решил, что я демон и умру, едва попробовав его чай, – сообщила Фаина, когда официант ушел. – Он упал в обморок, когда я попросила еще. Еще один потерял сознание, когда попытался выстрелить мне в грудь, а я смахнула с пиджака черную дырку от пули. А вообще, – она задумалась, – в последнее время стреляли в меня дважды.

Матвей ухмыльнулся, вспомнив, как пожелал ей не болеть в их первую встречу.

– А я сперва принял тебя за еще одну наглую тусовщицу. Впрочем, пытаться убить не стал бы.

Фаина бросила на него ироничный взгляд поверх чашки.

– Рада слышать.

Оказавшись большой поклонницей десертов, она с удовольствием ела пирожное и между глотками чая отвечала на вопросы о Барселоне и архитектуре. Чем больше Матвей слушал ее голос, чем больше смотрел на нее, такую расслабленную и живую – ее сердце теперь билось два или даже три раза в день, – тем четче он понимал, что хотел всего этого. После всего, что он узнал об их прошлом, он хотел создать с Фаиной прекрасное будущее, полное новых открытий, чтобы исправить случившуюся в прошлом трагедию. Неважно, какие между ними существовали различия. Прежде всего она была его Фаей. Когда он думал об этом, на душе было легко. И, расплатившись, он обнял ее за талию и прошептал на ухо:

– Я помню, что мы собирались немного прогуляться, но, если вдруг захочешь домой раньше, я не стану возражать.

– Почему?

Он ухмыльнулся:

– Каждый раз, когда ты надеваешь похожий костюм, я вспоминаю одну определенную ночь. Думаю, ты понимаешь, о чем я, душа моя. Это ведь и был твой замысел?

Фаина прикусила губу, отводя лукавый взгляд. Держась за руки, как самая обычная пара влюбленных, они направились к выходу.

Внезапно впереди начал нарастать шум – тонкие удивленные восклицания, звон разбившегося стекла, затем плач и наконец громкий взволнованный крик:

– Нужен врач!

Фаина выпустила руку Матвея за мгновение до того, как он ускорил шаг. Пробежав мимо барной стойки, он пробрался сквозь толпу плачущих детей и увидел откинувшегося на спинку сиденья пожилого мужчину. Он был бледен и тяжело дышал.

– Мы праздновали день рождения, – раздался детский голос, – и дедушке вдруг стало плохо.

– Я врач, – пояснил Матвей, поймав взгляд официантки, и склонился к мужчине. Тот с трудом открыл глаза и посмотрел на него. – Что с вами?

– Голова закружилась и слабость. Тяжело болит здесь. – Он коснулся рукой ребер с левой стороны, пытаясь сделать вдох. Матвей расстегнул ему верхние пуговицы рубашки, чтобы стало легче. – Я думаю, сердечный приступ. Такое у меня уже было. Нитроглицерин в сумке. Одну таблетку уже выпил, легче не стало.

– Он умрет! – закричал какой-то ребенок, и плач вокруг стал еще громче.

– Ну-ка тихо! – скомандовал Матвей и детям, и взрослым. – Без паники.

Он вспомнил, что кто-то говорил про день рождения, и оглянулся:

– Где ваша внучка?

Заплаканная девочка с длинными светлыми волосами и голубыми глазами подняла руку. Матвей ободряюще улыбнулся ей.

– Как тебя зовут?

– Роза, как бабушку.

– Найди мне дедушкину сумку, пожалуйста.

Девочка поспешила к опрокинутому стулу и вытащила из-под него потрепанную борсетку.

– Достань лекарство, зайчик, оно в кармане, – попросил мужчина. – Красно-белая коробочка, ты ее еще изрисовала сердечками.

Роза вытащила коробку, и Матвей помог положить одну таблетку ему под язык, попутно объясняя девочке, что он делает и зачем, чтобы успокоить ее.

– «Скорая» вот-вот будет, – озабоченно сообщил через стойку бармен.

– По московским-то пробкам? – мрачно заметил кто-то.

– Извините… дядя врач, – окликнула его другая девочка, – я видела по телевизору, как человека оживили, поднеся к груди оголенный провод. Это может помочь?

– Нет. Делать такое в целом очень опасно, – покачал головой Матвей.

Он нашел взглядом Фаину, стоявшую чуть в стороне рядом с другими гостями, чтобы не мешать, и улыбнулся ей. В ее глазах мелькнуло странное выражение, но в следующий момент она ответила тем же. По ее лицу он понял, что опасности для пожилого мужчины не было.

Она подошла к официантке, что-то тихо сказала ей, и под головой мужчины оказалась подушка. На памяти Матвея это был первый случай, когда она сама заговорила с другим человеком, если не брать в расчет их первую встречу в сгоревшем гастропабе, и он почувствовал прилив гордости.

Пострадавший представился Германом. Матвей сидел рядом с ним, и Роза тоже.

– Это ваша жена? – громко спросила она, заметив очередной взгляд, который Матвей бросил на Фаину. – Она очень красивая. Она тоже врач?

– Не врач, но очень много знает о медицине, – ответил Матвей, решив не исправлять предположение касательно ее статуса.

– Я тоже буду врачом. Можете показать, как вы делаете массаж сердца? Если вдруг дедушке понадобится.

– И мне.

– И мне!

Кто-то даже сунул ему в руки плюшевого мишку для демонстрации.

– Матвей Иванович! – раздался знакомый голос со стороны двери. Это была интерн, которая когда-то пыталась позвать его на свидание. – Что случилось?

– Добрый день, Алиса. Сердечный приступ. «Скорая» уже едет.

– Вам нужна помощь, – это был не вопрос, а утверждение. Оставив подруг занимать столик, Алиса занялась детьми. Раздала им салфетки, чтобы вытереть глаза, развеяла предположения касательно состояния дедушки их подруги и рассказала об их с Матвеем работе в институте. После этого друзья Германа и их дети стали смотреть на него с благоговением, а Роза попросила подробный список рекомендаций по уходу за дедушкой. Главным образом ее интересовало, можно ли было ему есть торт.

– Только немного, – сказал Матвей. – Следи, чтобы дедушка побольше отдыхал и не волновался. И ел больше здоровой пищи.

– Хорошо, – серьезно кивнула девочка. – Я передам это маме и папе. Они много работают, могут не заметить.

– Все будет в порядке, – сказала Алиса, присаживаясь рядом с ней на корточки. Ее глаза не отрывались от лица Матвея. – Матвей Иванович наш лучший врач.

– Мы все лучшие, – качнул головой Матвей. – Спасибо за помощь, Алиса.

Когда приехала «Скорая», Роза поехала вместе с дедушкой и его другом. Напоследок она крепко обняла Матвея за ноги – выше ей было не достать. Другие дети последовали ее примеру, а взрослые в кафе зааплодировали. Матвей смущенно улыбнулся, не слишком комфортно чувствуя себя в центре внимания, учитывая, что ему даже не пришлось делать массаж сердца. Впрочем, он постарался показать примеры движения на мишке, а некоторые дети записали это на видео.

– Матвей Иванович, – окликнула его Алиса, когда шумиха наконец улеглась, – вы, случайно, не хотите посидеть с нами? Я очень много рассказывала о вас друзьям.

– Большое спасибо, но не могу, – вежливо ответил Матвей. – Нам пора.

Знакомая теплая ладонь коснулась его, и улыбка на лице Алисы слегка увяла. Они с Фаиной обменялись невраждебными, но пристальными взглядами, и Матвей пожелал интерну хорошего вечера. Теперь вопрос с его статусом будет закрыт в отделении навсегда, а Алиса не станет тратить время на мысли об их возможных отношениях. Матвей оказался однолюбом.

– Тот момент, когда ты даже в выходной на работе, – в шутку сказал он Фаине, надевая пальто и качая головой.

Они решили пройтись до Лубянки, выбрав путь по Театральному проезду, мимо зданий Большого театра и ЦУМа, историю которых Фаина ранее рассказывала ему во всех подробностях. Сейчас, поглаживая его руку большим пальцем, она оглядывалась по сторонам и улыбалась, не говоря ни слова. Матвей был бы не прочь услышать из ее уст историю про какого-нибудь архитектора или просто необыкновенного человека, когда-то жившего в окружавших их исторических зданиях, но и не возражал против такой тишины, давая ей время видеть и чувствовать. Когда вдалеке послышалась игра скрипки, он удивился, так как считал, что все уличные музыканты собираются на Арбате, но это не остановило его от того, чтобы, обняв Фаину за талию, немного покружиться с ней на месте. Она засмеялась, и он тоже, пряча лицо в ее густых волосах. Это было лишь жалкое подобие их танца на Балу, но он не мог остановиться, чувствуя себя в эту минуту необыкновенно счастливым, будто все плохое, что было в этом мире, неожиданно исчезло.

– Я люблю тебя, Фая.

Она крепче сжала его талию.

– Я тебя тоже, Матвей.

На пересечении Пушечной улицы и Рождественки он потянул ее ко входу в особняк, первый этаж которого пестрел вывесками магазинов и кофеен. Среди них был и цветочный магазин.

– А у меня еще один сюрприз. С тех пор как я разобрался на балконе, там освободилось место для цветов. Ты вроде говорила, что знаешь, как укоренить розы из букета. Звучит интересно. Выберешь что-нибудь на свой вкус?

Вместо ответа Фаина выпустила его руку и притянула к себе за плечи. Она целовала его, прижимаясь всем телом, и отстранилась, только когда кто-то из прохожих присвистнул. Они продолжили путь с охапкой красных кустовых роз к магазину на Мясницкой улице, который тоже должен был очень понравиться Фаине.

– Чайный магазин Сергея Перлова, – с удовольствием произнесла она, стоя перед украшенным цветами окном витрины. Крыша у пестрого трехэтажного особняка, оформленного в китайском стиле, была черепичная, с поднятыми вверх уголками, и Матвей с интересом рассматривал башенку в виде пагоды – раньше он видел ее только на фото в интернете, когда составлял план свидания.

– Это был тысяча восемьсот девяносто пятый год. В Москве ожидали приезда сановника из Пекина на императорскую коронацию. Господин Перлов специально изменил внешний вид и обстановку магазина, чтобы соответствовать его вкусам. Таким образом он рассчитывал сделать сановника своим гостем и заодно заключить несколько деловых сделок. Только подумай, все было доставлено прямиком из Китая. Над входом было название торгового дома, – она протянула руку, показывая нужное место, – а внутри хозяин представил свою коллекцию китайского искусства. Он очень любил фарфор. В нем чай быстро нагревается и медленно остывает.

– И что сановник? – спросил Матвей. – Ему все понравилось?

– Остановился в доме его племянника, – сочувствен-но пожала плечами Фаина. – На нынешнем проспекте Мира. Господина Перлова успокоило то, что позже этот магазин стал самым популярным в городе. Я расскажу ему, что побывала здесь, – думаю, он обрадуется. Посмотрим, продают ли там до сих пор его любимые сорта.

К тому моменту как они вышли из магазина и отправились домой, нагруженные покупками, Матвей снова чувствовал легкий голод, а в голове перепуталось несколько десятков названий чайных смесей и купажей. У него еще никогда не было таких длинных и насыщенных свиданий, но он очень надеялся на повторение в скором времени. Страх Фаины становился все слабее, а интерес к окружающему миру рос. Они с продавщицей обсудили едва ли не каждый вид чая, представленный на витрине, получая от этого одинаковое удовольствие, а другие посетители внимательно прислушивались к ее рассказам об истории дела Перловых.

Следующие дни были посвящены укоренению роз. Под ее руководством на кухонном окне выстроилось пять саженцев под полиэтиленовыми пакетами, и оставалось дождаться появления первых листочков. Матвей осознал, что ему понравилось ставить подобные эксперименты. Возможно, подумал он как-то вечером, однажды они начнут разводить и кухонные травы вроде базилика или петрушки – после роз остальное должно быть не так сложно.

– Матвей? – позвала его Фаина, вырывая из раздумий. – Я должна сказать тебе кое-что.

– М-м-м? – рассеянно отозвался Матвей, поднимая взгляд от телефона с открытым рабочим чатом. Ее голос звучал ровно, но за месяцы совместной жизни он научился распознавать в нем напряжение и встревожился.

– Я поняла, что с того момента, как открыла тебе правду, мы не успели обсудить одну вещь.

– Какую? – Он отложил телефон и выпрямился, взяв ее за руку. Пальцы Фаины крепко сжали его, и она сказала ему со всей серьезностью:

– За время жизни с тобой я почувствовала, что меняюсь. Мне проще находиться рядом с людьми, и мое сердце снова бьется. Но одна вещь останется неизменной. Матвей, я не смогу дать тебе детей.

– Я понимаю, – спокойно ответил он. – Я помню, что ты мне сказала в нашу первую ночь.

Фаина изучала его лицо так пристально, словно он вдруг заговорил на другом языке.

– Хорошо. – Она кивнула самой себе, на мгновение отводя взгляд. Посмотрев на розы, будто они могли придать ей сил, она медленно продолжила: – Я всегда хотела только одного – чтобы ты был счастлив. Поэтому… я посчитала нужным сказать тебе, что если когда-нибудь ты захочешь обзавестись семьей, то я не буду мешать.

– О чем ты говоришь? – Матвей не заметил, как встал на ноги, сжав кулаки. Воздух в комнате стал холоднее и тяжелее.

– Я хотела прояснить это сразу, чтобы у нас не возникло недопонимания. И напомнить, что, если что-то случится, я не смогу ничего изменить, как бы мне того ни хотелось. И еще прошу о честности: скажи мне сразу, если примешь решение с кем-то сойтись.

Она повернулась к окну, и на ее лице застыла холодная, пугающая мраморная маска, о существовании которой он был рад забыть. Они никогда не обсуждали его прошлые так называемые отношения, и со дня Бала любви он вообще забыл о существовании других женщин.

– Я ничего не понимаю, Фая, – сказал Матвей, чувствуя, как внутри просыпается что-то неистовое и яростное, сродни инстинкту защищать то, что было ему дорого – ее, который взывал к нему из глубины времен. Она лишь прикрыла глаза при звуке своего имени.

– Я много думала о том, что произошло, и о нашем будущем. Возможно, мне просто позволили убедиться, что ты смог вернуться, ты здоров и теперь занимаешься тем, что любишь. Это больше, чем все, на что я рассчитывала.

– Ты хочешь уйти? – спросил Матвей, и от собственных слов у него закололо сердце. Он вспомнил, как путались его мысли после разговора со Львом, когда воздух вдруг стал тяжелым и вязким и он едва мог заставить себя правильно дышать. Сейчас, стоя в комнате, где они с ней так много разговаривали, смеялись и целовались, он чувствовал себя намного, намного хуже.

Пальцы Фаины крепко сомкнулись на браслете, и она повторила:

– Я хочу, чтобы ты был счастлив.

– Я счастлив с тобой.

Он опустился перед ней на колени и коснулся пальцами щеки, надеясь, что она оставит эти мысли. Губы Фаины задрожали, и маска пошла трещинами. Она сжала его запястье, как в тот вечер на пути из парка, когда спрашивала о ненависти и страхе.

– Но ведь я не человек, – ее шепот был страшнее крика. – И тебе это известно лучше, чем кому-либо еще. Моя одежда исчезает, едва я перестаю прикасаться к ней, и это тоже никогда не изменится. Я не сплю, не дышу и не плачу. Мое сердце бьется всего несколько раз в сутки. Я посланница Смерти.

– Я сказал, кто ты, – настойчиво перебил Матвей. – В тот вечер, когда подарил браслет.

– Ты достоин лучшего, – прошептала Фаина. Ее глаза стали почти черными, мертвыми. – Самого лучшего, что есть в мире.

– И почему ты считаешь, что речь не о тебе?

Ее пальцы сжали его руку сильнее, но он даже не поморщился.

– Когда-то давно ты сказал мне, что видишь во сне дом, который для нас построишь, – заговорила она, с нежностью и горем, бремя которого ее душа несла все это время. – Это был бы большой дом, для нас и нашей семьи. В твоих мыслях было столько планов и надежды. Я очень хотела подарить тебе детей, но прошел почти год, и ничего не получалось. Ты не огорчался, говорил, что они просто ждут, пока мы поженимся, а я пока что полностью принадлежу тебе. Но нам было почти двадцать, у многих наших ровесников уже были семьи. Я боялась, что из-за этого буду тебе плохой женой, а другую ты не хотел. Я очень не хочу терять тебя, – сказала она своим обычным, но печальным голосом, – но боюсь, что однажды ты поймешь, что хочешь большего, чем я могу дать.

Матвей слушал ее, не шевелясь и глядя в глаза. Мудрость и знания Фаины всегда вызывали в нем восхищение, как и ее уверенность в себе, но сейчас он видел перед собой девушку из ее рассказа об их общем прошлом, которая очень долго верила, что не найдет любовь, в том числе потому, что была недостаточно богата и здорова. Но сейчас были другие времена. И он не был тем же самым человеком, который когда-то был вынужден подчиняться традициям.

– Душа моя, послушай, – сказал он, взяв ее руки в свои и целуя костяшки. – На работе я постоянно имею дело со смертью, но тебя, Фая, я любил задолго до того, как ты рассказала мне нашу историю. Когда я впервые проснулся рядом с тобой, то понял, что стал твоим навсегда. Мне никогда не будет нужен кто-то кроме тебя, и я никогда не был тем человеком, который опустился бы до измены. Как ты могла подумать, что я могу быть хоть немного счастлив с кем-то другим?

Фаина опустила глаза, выглядя пристыженной.

– Мне пришлось бы притворяться, что я не думаю о тебе каждую минуту, – продолжил Матвей, – и лгать. Это была бы не жизнь, а жалкое существование, для которого смерть стала бы благом. Неужели ты хочешь для меня этого? А этот дом, – он указал взглядом на ее любимые цветы на подоконнике и новые на столе, – неужели ничего для тебя не значит? Я в это не верю.

Она не шевелилась. Ее пальцы в его руках обмякли, а на лице оставалось выражение горечи, глухой ко всем его словам. Так и не дождавшись ответа, Матвей вздохнул и встал на ноги, подходя к шкафу и поправляя книги, и так стоявшие ровно. Он не видел смысла кричать, чтобы доказать ей свою правоту, как когда-то делали его родители, – прийти к согласию это не помогало. Но нужно было чем-то занять руки, чтобы не дать мыслям о ее ужасных словах взять верх. А если она задумает исчезнуть…

Прежде чем он успел коснуться атласа по патанатомии, перед книжной полкой выросла Фаина. На ее лице была написана настоящая мука. Она положила руки ему на грудь и заглянула в глаза.

– Прости меня, мой свет. Прости, пожалуйста, – тихо сказала она. – Я посчитала, что должна была сказать тебе это честно. Но я совсем не хотела, чтобы ты подумал, что я не люблю наш дом и тебя. Во всем мире для меня нет ничего дороже твоего счастья.

Матвей накрыл ее ладони своими, не находя сил ни на обиду, ни на злость.

– Я понимаю, – успокоил он ее, целуя в щеку. – И рад, что мы все выяснили.

Ее руки не отпускали его, и Матвей вспомнил, как маленькая Роза, которой он объяснял, как ухаживать за дедушкой, ласково гладила того по плечу, с какой гордостью говорила, что ее назвали в честь бабушки. Затем он вспомнил других детей из кафе, сидевшую рядом с ним Алису. Он чувствовал себя идиотом, что не догадался сразу, откуда у Фаины появились мысли о самопожертвовании, и, сделав глубокий вдох, произнес:

– Я уже давно принял решение, что не хочу быть отцом. Думаю, на это есть несколько причин. Первая и главная – моя работа. Видеть страдания детей, даже чужих, очень тяжело, и мне потребовалось время, чтобы научиться сохранять спокойствие в таких ситуациях, особенно если их не спасти. Примерно тогда же я понял, что не прощу себя, если лишу своего ребенка любви, которой он заслуживает, просто потому, что был слишком занят на работе. Я часто оставался один в детстве и знаю, каково это. Моя нынешняя жизнь меня полностью устраивает.

Фаина тихо вздохнула. Он взял ее за подбородок, заставляя поднять глаза.

– Ты заставила меня поверить, что любовь сильнее смерти. Ты сделала так, что я больше не чувствовал себя одиноким. Мы потеряли друг друга на целую вечность, и теперь, когда наконец-то вместе, ты считаешь, что брошу тебя? Ни за что на свете, Фая.

Он улыбнулся, когда ее глаза прояснились, а губы смягчились.

– Никогда не сомневайся в этом. А я буду слушать, как с каждым днем твое сердце бьется все чаще.

Их губы встретились на короткий миг, и она обняла его за шею, прижимаясь достаточно близко, чтобы чувствовать биение его сердца рядом.

– Ты ведь и есть моя семья.

Семья.

Фаина продолжала повторять это слово про себя, даже когда Матвей заснул. Она обнимала его со спины, чувствуя, как поднимается и опускается его плечо, и наслаждалась исходившим от его тела теплом. Она вспомнила, что когда-то не смогла найти слов, чтобы описать, что именно значит для нее их любовь, и поняла, что и сейчас это была нелегкая задача. Любовь скрывалась в деталях – звуке голоса, взгляде, прикосновении, ритме сердца, которые все вместе могли соединиться в силу достаточно мощную, чтобы перед ней отступило даже древнее проклятие. Будто на рассвете из-за облаков выглянуло солнце, и все, что было неясным и невидимым в ночи, обрело форму и четкие очертания.

– Мой милый, – прошептала она ему в спину. – Я люблю тебя больше всего на свете.

Ее сердце стукнуло раз, потом второй, подтверждая слова. Фаина довольно улыбнулась и закрыла глаза, позволив близости Матвея захватить себя. Ей стоило огромных усилий признаться ему, что в последнее время занимало ее мысли. Но теперь все прояснилось. У нее была семья.

Она никогда не видела снов, но расслабилась достаточно, чтобы возникший в темноте перед глазами силуэт удивил ее. Она нечасто виделась с душами лично, кроме как по случаю Бала, а до него оставалось еще несколько месяцев.

Это был мужчина, высокий и с тронутыми сединой волосами, в простой рубахе и штанах. Его лицо было ей смутно знакомо, и Фаине потребовалось всего несколько секунд, чтобы понять, кто перед ней. Игорь Рокотов, отец Матвея, которого она полюбила в первый раз.

Не выпуская спавшего рядом с ней мужчину из объятий, мыслями она вернулась в свое царство, в гостиную дома, где всегда горел камин. Легкая ночная сорочка уступила место мантии посланницы, и она невольно подумала, до чего она стала ей непривычна.

– Госпожа, желаю здравствовать, – с уважением обратился к ней Игорь.

– Желаю здравствовать, Игорь. Зачем ты пришел? – спросила она, сев на диван и указав ему на кресло напротив.

Мужчина поколебался мгновение и тоже сел.

– Я пришел к тебе как отец. И посланник. – Кто послал его, Фаине спрашивать не требовалось, и вспыхнувшая было радость немного поутихла. – Сперва я скажу, что бесконечно рад вернувшимся воспоминаниям о девушке, о которой мне столько успел рассказать мой сын. Я полагаю, что потерял память, став жертвой тех же чар, после того как он ступил на путь перерождения. Я был тем, кто рассказал ему про него. А вот кто позвал меня к нему… этого вспомнить не могу, как ни старался. Должно быть, то были другие чары.

Фаина посмотрела ему в глаза, мягко и внимательно изучая душу.

– Я узнаю услышанный тобой голос. Он же сказал мне не терять надежду.

– Значит, у нас был хороший друг, – улыбнулся Игорь. – Ибо в конце концов мой сын вернулся к тебе. Моя супруга не решилась прийти сюда со мной, но очень просила передать, что глубоко сожалеет, что в свое время судила о тебе ошибочно.

– Она жила так, как ее учили, и строго соблюдала заведенные обычаи, – бесстрастно ответила Фаина. – Винить ее за это не имеет смысла, хотя я никогда не смогу забыть, что она сделала. Но зла не держу. Пусть живет с миром.

– Благодарю тебя за доброту, госпожа.

Затем Игорь посерьезнел. Сложенные на коленях пальцы Фаины нашли камни браслета под длинным черным рукавом. У нее было очень нехорошее предчувствие.

– Теперь я вынужден взять на себя другую роль и передать тебе послание. Любовь, связывающая вас с Матвеем, является истинным чудом, достойным поклонения. Однако, – тут она обхватила запястье крепче, – ты служила смерти достаточно долго, чтобы понимать разницу, существующую между вами сейчас, пока он принадлежит к миру живых.

Она сжала губы, заставляя себя выслушать послание до конца и не возражать Игорю.

– Тебе там места нет. Твоя душа принадлежит смерти, и этого не изменить, – в низком голосе не было угрозы, лишь печаль. – Оставаясь в жизни, ты постепенно разрушаешь границу между двумя мирами. То, что ты показала Матвею в ночь Бала, станет явью для всех. Души хлынут в мир живых, порождая безумие и хаос. Тайна твоего торжества будет раскрыта.

Воцарилось молчание. Фаина смотрела в огонь, не видя перед собой даже искры света. Слова Игоря вернули в ее тело ледяной холод, который удалось растопить Матвею, но она осталась сидеть прямо и спокойно, как подобает царице величайшего Бала в мире.

– Ты знаешь, что должна сделать, – заключил Игорь. – Вот что просили тебе передать.

– Разве любовь не сильнее смерти? – бесстрастно спросила она, не поворачивая головы.

– Любовь не разрушит клятву посланницы.

Фаина посмотрела на него исподлобья и по изменившемуся лицу Игоря поняла, что в ее глазах появился тот же янтарный блеск, которым некогда ее пугала Марена. У нее не было такой цели, но сдерживаться она больше не могла.

– И Матвей из-за нее не умрет, – прорычала она.

– Этого никто не желает, госпожа. Нет сомнений, что мудрость и знания помогут тебе найти другой способ сохранить ваш союз. И ты можешь рассчитывать на нашу помощь, коли она понадобится.

Фаина встала, и Игорь поднялся следом. Ей не терпелось покинуть пустующий дом и вернуться к своей семье.

– Благодарю за добрые слова. Твое послание получено и услышано. Теперь оставь меня.

Едва душа с поклоном растаяла в воздухе, она крепче обвила Матвея руками, прижимаясь щекой к широкой спине, пока не почувствовала, что успокаивается. Будить его прямо сейчас не хотелось, а уйти не попрощавшись, сперва не рассказав правду, было невозможно. Она ни за что не поступит так с ним. Фаина лишь надеялась, что у них в запасе было хотя бы несколько дней.

Близость Матвея придавала ей сил, пока она размышляла об услышанном от Игоря. В его отсутствие она иногда возвращалась в Ирий, наблюдая за вновь прибывшими душами и выбирая среди них будущих гостей для Бала. Поставить оба мира под угрозу не входило в ее планы. Единственный известный ей ритуал, позволявший служителю смерти жить в мире под белой луной, а не под черной, она провела сама и не могла – да и не стала бы – предлагать его Матвею. У нее не было власти порабощать души, и она никогда об этом не сожалела.

Ей вспомнились его слова, сказанные когда-то: «Тебя бы не оставили хозяйкой Бала, если бы не хотели дать нам шанс». Он был прав. Все ее существование было сосредоточено вокруг торжества в честь любви, такой же сильной, как и ее собственная. Оно стало очередным этапом сотворения мира, соединяя жизнь и смерть. А мир начался с…

«Если уж я забираю себе частицы жизни, – лежа в темноте, думала Фаина, – для сохранения равновесия живому нужно принять столь же великий дар от смерти. Такой, что показал бы силу наших чувств».

Она вспомнила стоявшую на каминной полке шкатулку, перстни с солнцем и луной. Затем подумала о тяжелой, усыпанной белыми камнями диадеме, которая прежде венчала голову Марены и которую она позже превратила в украшение для себя, более легкое и менее устрашающее. Самоцветы в кованых цветах были не чем иным, как кристаллами алатыря – первого в мире камня, который являлся основой всего, что позднее было создано руками людей. В современном мире в первозданном виде их было не найти. Она была единственной их обладательницей.

«Такой дар нельзя преподносить просто так. А если повод есть, и очень важный? – Она почувствовала, как при озарившей ее мысли внутри растет торжество. – Если только Матвей согласится… останется лишь все подготовить. Алатырь потребует лучшей оправы, а я смогу найти для него самых талантливых мастеров. Придется заняться этим самой».

Торжество поутихло. Разлука с Матвеем была неизбежна. Грудь при этой мысли болезненно кольнуло, но Фаина верила, что ожидание будет стоить того.

* * *

Матвей перевернулся на другой бок, чувствуя, как сон потихоньку ускользает от него, но не нашел в себе силы открыть глаза и крепче обнял Фаину. От нее пахло чем-то сладким, и он с удовольствием зарылся лицом в ее сорочку, собирая в кулак ткань на спине. На ощупь это был не шелк, но он не придал этому значения.

Почувствовав слабый стук, Матвей улыбнулся и прижал губы к ее груди.

Раз.

Тонкие пальцы зарылись в его волосы.

– Пора вставать, мой свет, – тихо сказала Фаина.

Он покачал головой, насколько сумел, продолжая целовать ее сквозь ткань. Два. Скорее бы она заставила одежду исчезнуть. Когда Фаина тихо ахнула, он решил, что она предоставила сделать это ему, но, едва его пальцы скользнули под подол, она остановила его.

– Матвей… Как бы я хотела… Проснись, пожалуйста.

Он приоткрыл один глаз и лукаво посмотрел на нее.

– Зачем? У меня выходной.

Взгляд Фаины был мягким, но обеспокоенным, и это вмиг привело его в чувство. В памяти сразу всплыл вчерашний непростой разговор. Следующим, что он заметил, была его собственная футболка, в которой девушка почти что тонула, но любила иногда надевать вместо шелковых сорочек. Среди ее лучших нарядов этот прочно занимал у них второе место, но то, что Фаина заставила его остановиться, сразу дало понять, что этот день они начнут иначе.

– А вообще-то ты права, – заметил он, приподнимаясь на локте. Ее ладонь все еще лежала у него над сердцем. – Есть еще кое-что, что мы не обсуждали.

– Что же?

– Что теперь будет с Балом?

Фаина на мгновение опустила глаза.

– Он будет проходить каждый год, как всегда.

– Замечательно. Но, откровенно говоря, мне очень не нравится мысль, что там рядом с тобой будут другие мужчины. И тем более что ты будешь танцевать с ними.

– Но такова традиция, – возразила она. – И вспомни, как в древнегреческих мифах один бог ждал свою жену по полгода. Это было основано на рассказе о девушке, болевшей…

– Я, может, и потомок бога, но терпение у меня не божественное. Плевать, что потом они все забудут.

– Люди всегда будут бояться меня.

– Тем более, – проворчал Матвей. – Я уже не говорю о том, что порой ты вынуждена получать пули, Фая. Да, вреда они тебе не приносят, но почему ты вообще должна проходить через подобное? И поэтому…

– Ты серьезно? – тихо перебила Фаина, переводя взгляд с его рта на глаза.

– Конечно. Что за вопросы?

Он поцеловал ее, чувствуя, что ее сопротивление слабеет, но затем Фаина все же отстранилась.

– Есть кое-что, что тебе следует знать. Дай мне телефон.

Он повиновался, сев в постели и с удивлением наблюдая, как она заходит в интернет и пишет что-то в строке поиска. Когда телефон снова оказался у него в руках, он не сдержал ругательства:

– Что за черт?!

– Я увидела это в новостях, пока готовила завтрак, – сказала Фаина. – А ранее этой ночью получила своего рода предупреждение.

Матвей потряс головой, снова и снова перечитывая заголовок на экране.

«Ночь живых мертвецов» стала реальностью в России

В Сети обнаружили десятки сообщений от людей, чьи друзья и близкие находятся в реанимационных отделениях. Те утверждают, что регулярно видят во сне своих покойных родственников и говорят с ними. Некоторые отметили, что видели их и наяву в своих палатах, хотя готовы признать, что виной этому могут быть и последствия анестезии. Ни персонал, ни другие посетители не подтверждают присутствие посторонних в медицинских учреждениях, а психологическое состояние пациентов не вызывает нареканий.

Так, жительница Троицка рассказала, что пропавшие несколько лет назад часы ее покойного отца обнаружились в том самом месте, о котором он сообщил восстанавливающейся после операции жене. Пожилой мужчина из Сергиева Посада, по словам сына, намерен по возвращении из больницы дописать роман покойного брата, который рассказал ему, как все должно закончиться. Больше всего мужчину поразило упоминание закрытого, поистине «райского» Бала, где ежегодно можно встретить знаменитостей со всего мира.

А вот как описал свою встречу с отцом друг пользователя под ником @alexxxx07 из НИИ скорой помощи имени Дьяконова в Москве…»

Матвея прошиб холодный пот. Читать дальше он не стал и спрятал телефон под одеяло, словно это помогло бы стереть статью и все сообщения, о которых в ней говорилось. Фаина сидела рядом с ним неподвижно, и ему стоило невероятных усилий поднять голову и посмотреть на нее.

– Что это значит? – спросил он, отказываясь признавать ответ, лежавший на поверхности.

– Это все моя вина, – глухо признала она. – Я не принадлежу этому миру, но забираю для себя жизнь. Души получают больше свободы, осмеливаются открывать секреты, которые всегда были под запретом. Скоро это будет происходить все дальше и дальше от Москвы. Я знаю, что за человек говорил о Бале, и уже получила его искренние извинения. Но ничего не изменить. Бал любви под угрозой, и мой долг – защищать его тайну.

– И выход только один…

Он не мог заставить себя закончить предложение. Собственный голос казался чужим. Фаина порывисто обняла его за плечи, уткнувшись лицом в шею, но его тело словно онемело, и он едва почувствовал ее прикосновения.

– Я бы отдала все на свете. Все знания и секреты, которые узнала в Ирии, мой свет, – шептала она, целуя его кожу. – Что угодно ради тебя.

Матвей накрыл ее руки своей. Затем, когда прошел шок, повернулся и обнял Фаину за талию, прижимая ближе к себе. Сейчас она казалась ему хрупкой как никогда.

– Я могу что-то сделать? Хоть что-нибудь? Ты осталась здесь со мной, и, если нужно, я готов поклясться в своих чувствах перед кем угодно, хоть перед всем Балом любви, хоть… – Он невольно бросил взгляд на небо через окно. При следующих словах его охватила мрачная решимость. – Или, если я не хочу расставаться с тобой, я должен умереть?

Фаина затрясла головой и взяла его лицо в ладони.

– Нет, нет, ни за что. Я не приму такую жертву. Твоя жизнь не кончается. Ты можешь сделать еще так много.

– Не кончается, – горько повторил он. – Мне казалось, с тобой я только начал жить.

– Этой ночью я много думала, – продолжила Фаина. – И, как мне кажется, нашла решение. Но сперва… что ты хотел мне сказать, когда говорил о Бале и его хозяевах?

– Что? – Матвей нахмурился, пытаясь упорядочить мысли, и, добравшись до нужной, опустил взгляд на ее футболку, под которой прятались шрамы. – Я говорил, что не хочу отпускать тебя. И желал узнать, можно ли мне снова сопровождать тебя на Бал и что я должен сделать ради этого.

– Ни один человек не становился хозяином Бала дважды.

– Ни один не любил его хозяйку в этой жизни и в прошлой, – резко возразил он, поднимая взгляд на Фаину. – Разве это ничего не значит?

Она вдруг улыбнулась ему.

– Матвей, это как раз самое важное. Хозяева Бала сменяли друг друга, потому что Смерть всегда была одинока…

– Стань моей женой.

Слова вырвались изо рта прежде, чем Матвей смог удержать их. Эта мысль посетила его еще вчера вечером, когда он назвал Фаину своей семьей. Он верил, что перед заключением брака люди должны прожить вместе хотя бы год, и все же это казалось самым естественным поступком – они любили друг друга и больше не хотели расставаться. Обычно этого было более чем достаточно. Правда, ему так и не удалось придумать, как сделать ей предложение и что собой будет представлять свадьба. Статус супруга Смерти казался куда серьезнее, чем все, что они делали до сих пор.

Глаза Фаины заблестели, удивление на лице сменилось абсолютным счастьем. Она взяла его руки в свои и крепко сжала, и вспыхнувшая было внутри тревога перед неизвестностью растаяла без следа.

– Я желаю этого больше всего на свете.

– Чудесно. – Его сердце было готово выскочить из груди. Он не сомневался, что и ее сейчас тоже стукнуло. Три. – Это позволит тебе остаться со мной, верно? Какая, ты говорила, была древняя клятва: ubi tu Gaius, ibi ego Gaia?[19] Мне нужно произнести ее наоборот?

– Подожди клясться, сперва послушай. – Она приложила ладонь к его губам. – Наш брак будет нерушим. Будучи моим супругом, при жизни и после смерти ты будешь обязан хранить мне верность телом и в мыслях и присутствовать со мной на каждом Балу. Я поклянусь тебе в том же самом, и мы оба станем хранителями его тайны. Поскольку ты добровольно становишься супругом Смерти, соглашение об исполнении желания после Бала потеряет силу. И, как бы я ни хотела, чтобы твоя жизнь была как можно более долгой, ты умрешь в свой срок.

– Но до тех пор мы будем вместе? – едва дослушав ее до конца, спросил Матвей. Все условия его полностью устраивали, даже касательно неопределенной продолжительности жизни, если ее он проведет с ней. А что до желания, даже в первый раз он позаботился, чтобы оно было обоюдным, а с тех пор, как Фаина поселилась здесь, его не посещала мысль принуждать ее к чему бы то ни было.

– Да. Но я по-прежнему буду и посланницей смерти. И теперь я должна преподнести тебе дар, достойный Бала любви, его хозяина и моего супруга.

– Я готов. Или ты сделаешь это весной?

Фаина покачала головой:

– Сперва его нужно изготовить. И позаботиться о том, чтобы ни одна душа больше не раскрыла секрет Бала. Поэтому сегодня я вынуждена оставить тебя.

– Надолго? – Он не скрывал разочарования в голосе. Прежде они говорили лишь о ее отлучке в феврале для подготовки к Балу. Ее улыбка дрогнула.

– Очень надеюсь, что нет. Я разошлю по Ирию посланников и сама отправлюсь на поиски мастера ювелирных дел. Мой дар должен быть великолепным. А ты, мой свет, делай то, что, как ты когда-то сказал, у тебя получается лучше всего.

Она погладила его по шее, затем положив руку на сердце.

– Я буду думать о тебе каждое мгновение.

– Я буду ждать тебя сколько потребуется, – твердо пообещал Матвей.

Никакой дизайнерский наряд не мог сделать ее более красивой, чем она была сейчас – одетая в его футболку, с рассыпавшимися по плечам длинными каштановыми волосами и пронзительными зелеными глазами. Он посмотрел на часы на прикроватной тумбочке и снова поймал ее взгляд. В нем были тоска и желание, подстегнувшее его собственное.

– Останься ненадолго, Фая. Прошу тебя. Всего несколько минут.

Он поцеловал ее, не дожидаясь ответа, и почувствовал, как ее руки обвиваются вокруг его шеи.

– Несколько минут, – повторила она, забираясь к нему на колени. – И потом я уйду. И заберу с собой цветок шиповника.

Больше они ничего не говорили. Матвей лишь считал про себя, лаская ее старые шрамы.

Четыре… Пять… Шесть… Семь…

* * *

По вторникам плановые операции сопровождались рок-музыкой. Матвей выступал категорически против любимого Глебом тяжелого металла, бившего по ушам и отвлекающего от работы, но соглашался на рок-баллады, если у медсестры не было желания вернуться к саундтрекам из фильмов. Обычно музыка превращалась в его голове в приятный шум, но в этот раз, заканчивая операцию по удалению грыжи, он обнаружил, что начал уставать от размышлений солиста «Металлики» о том, что, по мнению влюбленного героя, имело значение. Лучше бы снова играл Говард Шор или Джон Уильямс.

– Ну что ты вздыхаешь? – спросила Ева у Глеба, следя за показаниями на мониторе. – Расскажи-ка лучше, как прошло свидание с… Миланой? Или это уже Рита? Я запуталась в твоих девушках.

– Рита. Никак. Мы только и делаем, что спорим. На этот раз о компьютерных играх. Она считает, что они разрушают мозг, и не понимает, почему я с этим не согласен.

– Есть же обучающие игры.

– А я о чем! Можно подумать, именно это источник всех проблем в нашей стране… помимо парней, которые не знают, с какого свидания платить за девушку. Матвей, вот ты за свою всегда платишь?

– Да, – бесстрастно отозвался он, не поднимая головы. Потребовалось меньше трех дней, чтобы в отделении узнали, что «волк-одиночка» среди хирургов больше не был одинок.

– Так-так. Неужели неприятности в раю?

Ты и понятия не имеешь.

Разговор продолжился уже в лифте на пути в реанимацию.

– А я только начал привыкать к мысли, что даже ты нашел себе вол… девушку, – поправился Глеб, поймав предупреждающий взгляд Матвея. Медсестра прыснула. – После всех этих разговоров про «неинтересно». Кстати, где вы познакомились? Неужели все-таки на быстрых свиданиях, про которые я рассказывал?

– Нет. Разговорились о медицине.

– Она же историк?

– История медицины ее тоже интересует.

– Неудивительно, что вы поладили. Так что у вас случилось?

– Она уехала по работе, – мрачно буркнул Матвей.

– И ты так сильно скучаешь? Очень мило! Кстати, как она отнеслась к этой новости про гостей-покойников и бал? По мне, так все это бред. Подсознание – это же неизведанные дебри, что угодно привидится.

Он незаметно сжал кулаки.

– Да, дебри.

– Даже не стоят изучения, да? – подколол его коллега. – Хотя Бал со знаменитостями звучит неплохо. Мэрилин, Фредди, вдруг даже Джобс…

Он повернулся к медсестре, включая ее в разговор.

– Мы обсуждали этот Бал, и даже Рита признала, что…

Матвей перестал слушать, не желая продолжать эту тему. Глеб был отличным коллегой и хорошим человеком, но в каждой из новых девушек неизменно находил изъян, делающий совместную жизнь невозможной, и использовал его, чтобы прекратить отношения, даже не пытаясь прийти к компромиссу. Матвей знал, что скоро услышит от него новое женское имя. Этот стиль жизни был для него далек, а в свете случившегося с Фаиной подобные разговоры отнимали слишком много сил.

Он хотел остаться один, не участвуя в обсуждениях чужих отношений, и в то же время откладывал возвращение домой, где от ее присутствия не осталось ни следа, если не считать пышущих здоровьем комнатных цветов. Однажды их стало так много, что Матвею пришлось разобраться на балконе и прибить полки, освобождая для них место. В итоге получился уютный уголок с гирляндами на стенах и двумя мягкими креслами, где они с Фаиной часто проводили время вместе и куда он теперь заходил, только чтобы полить цветы.

Прошло две недели с того момента, как Фаина растаяла в воздухе, до последнего момента держа его за руку и глядя в глаза. Ни на футболке, в которой она была в то утро, ни на подушке или пледе не осталось ее нежного запаха. Царившая в квартире тишина оглушала. Матвей выполнял привычные дела механически, заполняя ее воспоминаниями о голосе и смехе Фаины и гадая, о чем бы они разговаривали, если бы это был самый обычный день. О смерти Гоголя (в который раз)? Об императорской кухне восемнадцатого века? Об эволюции моды на клетчатую ткань? Разговоры об одежде всегда сопровождались у них иллюстрациями, когда Фаина переодевалась в считаные секунды и кружилась перед ним, чтобы он мог рассмотреть каждую деталь. Он улыбнулся, вспоминая последний поразивший его наряд: платье, сшитое из нескольких слоев разноцветной клетчатой ткани, название узора которой он уже забыл, гольфы с принтом «аргайл» (это запомнил), золотые туфли на каблуке и шляпа, похожая на помятую блестящую обертку от конфеты. Фаина всегда смеялась, слушая его комментарии по поводу фасонов, а затем приводила аргументы, почему это была высокая мода.

Первые несколько часов воспоминания о ней утешали его. Но затем, когда Матвей отправился спать перед началом новой смены, то обнаружил, что был перед ними беззащитен. Он совершенно отвык спать один, не чувствуя рядом тепла ее тела, а когда наконец смог заснуть, то увидел ее необыкновенно четко и ясно. Фаина зашла в спальню в изумрудном шелковом халате, неся в руках две чашки, и улыбнулась ему, как всегда.

– Пойдем посидим на балконе? Небо сегодня ясное.

Поставив чашки на тумбочку, она села на постель и скрутила волосы в пучок.

– Что такое, мой свет? Не хочешь вставать?

Матвей покачал головой, и она придвинулась ближе, положив голову ему на грудь и прижимаясь к его боку.

– Ну хорошо. – Он почувствовал ее улыбку, когда коснулся волос и распустил их. – Я тоже не против остаться. В Ирии было так без тебя одиноко.

Когда зазвонил будильник, его ладонь лежала на груди, а к животу он другой рукой прижимал ее подушку. Фаина не возвращалась. Он заставил себя встать с кровати, не обращая внимания на повисшую на сердце тяжесть и желание остаться дома на случай, если это случится в ближайшие часы. У него не было такой роскошной возможности. Его ждали на работе. Кто знает, кого привезли «Скорые» за ночь.

Дни стали походить один на другой, совсем как раньше, когда он еще не знал ее и не побывал на Балу любви. Он начал чаще ходить через парк, где они когда-то встретились, и внимательно оглядывался по сторонам. Раньше он и не замечал, сколько в Москве было шатенок, но среди них не было той, которая была ему нужна. Зато Фаина приходила к нему во сне каждую ночь. Они ходили по улицам незнакомых городов, взявшись за руки, как он мечтал, и его рука лежала у Фаины на плече, а ее обнимала его за талию. Они занимались любовью и вместе завтракали на балконе тем, что она приготовила, используя свою великолепную память. Они говорили о медицине, прошлых столетиях и жизни Фаины в далекой безымянной деревне, на месте которой давно вырос густой лес. Он просыпался посреди ночи с быстро бьющимся сердцем, иногда в поту, в очередной раз понимая, что прикосновения и взгляды, которые казались ему реальными, на самом деле были порождением его памяти. От этих снов помогали лишь интенсивные тренировки в спортзале, после которых у него едва оставались силы на то, чтобы поесть и принять душ.

– Возьми себя в руки, – повторял он себе перед зеркалом в ванной, глядя на проявившиеся синяки под глазами. – Фая не умерла. Она ушла, чтобы позже мы могли быть вместе. Она скоро вернется. Она обещала.

Новых сообщений о гостях с того света не поступало, равно как и подробностей о бале, но и того, что люди успели узнать, хватило на несколько недель. Матвей никогда не заходил в социальные сети так часто, как сейчас, просматривая заголовки статей и посты обычных пользователей, боясь увидеть там подробности о хозяйке «райского» торжества. Ее упомянули всего пара человек, и, к счастью, их описание было банальным: похожая на вампиршу своей бледностью, с ледяными мертвыми глазами, в черном как ночь одеянии. Любители Терри Пратчетта в шутку интересовались, является ли она поклонницей карри. («Не карри, а чая с пирожными», – ответил вслух Матвей.) Чуть больше людей продолжали обсуждать, кого бы из знаменитостей и героев хотели встретить на балу. Другие делились открытиями, которые совершили благодаря откровениям покойных родственников, и самые яркие и громкие представляли наибольший интерес для журналистов. Телеканалы и блогеры выпускали ток-шоу, и некоторые Матвей с трудом заставил себя досмотреть до конца. За людей вроде археологов и историков искусства можно было только порадоваться, но наравне с их интервью огласке предавали не самые приятные истории об изменах и борьбе за наследство, тщательно скрываемых преступлениях и семейных тайнах, половина из которых в итоге оказалась ложью. Как всегда, нашлось достаточно желающих приобщиться к популярной теме. Не обходилось без драк и нецензурных выражений рассорившихся гостей, которых вяло старались примирить ведущие, чтобы не портить шоу.

Находились и те, кто считал происходящее всемирным заговором, призванным отвлечь внимание от текущих проблем. Других занимал вопрос, как живые смогли услышать мертвых. Кто-то даже предлагал организовать расследование. Должна же тут быть какая-то связь!

Никто не смог приблизиться к разгадке. Но все было просто. Давным-давно встретились двое и полюбили друг друга. Их любовь ожила спустя тысячу лет, и они провели вместе чудесные месяцы. А затем им вновь пришлось разлучиться. Астрологи и парапсихологи предложили куда более убедительную и понятную версию, в которой фигурировали положения планет, коридоры затмений и послания от ангелов, желавших поддержать людей в непростое для них время. Последнее предположение, впрочем, не было лишено истины.

Спустя время Матвей с облегчением отметил, что насущные проблемы оказались для людей важнее разговоров о реальности или нереальности жизни после смерти. Появились новые факты в расследовании катастрофы с обрушившейся крышей музея, и даже его коллеги, вспоминая страдания Бабушки, переключились на споры о виновниках трагедии. Что бы Фаина ни делала в Ирии, это действовало и давало надежду, что их разлуке скоро придет конец. Он с головой погрузился в работу, но каждый день, открывая дверь в квартиру, ждал, что она встретит его на своем обычном месте на диване. Просыпаясь утром, поворачивался к ее половине кровати, которая оставалась пустой. Некоторые из саженцев роз, которые они посадили, не прижились, и Матвей бдительно следил за оставшимися, чтобы дождались ее возвращения.

Если бы в его жизни нашлось место еще одному чуду, Фаина вернулась бы в те близкие к романтичным моменты, когда он смотрел на цветы или когда стоял в чайном магазине, пополняя свои запасы к ее приходу. Или же в вечер очередного полнолуния, когда поступившая с переломом лодыжки после хеллоуинской вечеринки таролог нагадала и ему, и Глебу великую любовь.

– И как только они это делают? – хихикнул коллега. – Матвей, а ведь она права, и знаешь почему?

– Почему?

– У тебя появилась поклонница истории, а я, мне кажется, влюбился по-настоящему. В своего нового психотерапевта – самое смешное, что мне о ее клинике рассказывала Рита. И прежде чем ты скажешь, что это неэтично, я уже перевелся к другому. Попробую последовать твоему примеру и относиться к любви серьезнее. Ты же просто сам не свой, пока твоей девушки нет. Мрачнее тучи, как говорила моя мама.

– И именно это тебя вдохновило на серьезные отношения?

– Язва! Ты не такой скрытный, как думаешь. Все видели, как ты был счастлив до ее отъезда. Мне кажется, я всегда боялся таких сильных чувств, а потом понял: я же думал, что просто их не заслуживаю. И как думаешь, почему? Из-за слов моей первой девушки в старшей школе, когда мы оба были дураками!

Глеб выглядел таким счастливым, что Матвей не удержался от улыбки.

– Поздравляю. Общение с психотерапевтом идет тебе на пользу, – искренне сказал он. – Удачи с великой любовью.

– Будешь брать отпуск после возвращения твоей? – подмигнул реаниматолог. – Я бы взял.

– Пока.

Матвей закатил глаза, направляясь к лифтам под его смех, затем украдкой оглядел приемный покой. Чуда не случилось. Знакомого лица там не было.

Он не успел заметить, как прошла осень и наступил декабрь. Москву украсили гирляндами, на улицах зажглись огромные сверкающие арки и елочные шары, внутри которых любили фотографироваться коллеги Матвея. Котята из видео для просмотров между операциями переоделись в красно-белые шапки и охотились на елочные украшения. Другие ролики были посвящены тому, как следует правильно загадывать желания в новогоднюю ночь. Матвей и прежде относился к этой теме скептически, а сейчас всячески старался избегать, лишний раз вспоминая о своем бессилии. Единственным, что указывало на приближение праздников в его квартире, была пуансеттия с ярко-красными острыми листьями, стоявшая у окна на кухне. Он не удержался и купил ее в том же цветочном магазине, куда они с Фаиной часто ходили вместе.

Однажды вечером, за несколько дней до наступления Нового года, его сны изменились. Вместо того чтобы проводить время с Фаиной, как обычно, он гонялся за летающими по воздуху горшками с розами, а вернув их на полки, начал расставлять впереди стопки медицинских книг, надеясь отпугнуть сам не зная кого. Кто-то позади настойчиво звал его, но Матвей был слишком поглощен своим занятием и не обращал ни на что внимания.

Сюда атлас Синельникова и справочник профессиональных болезней. Теперь «Очерки о гнойной хирургии»…

– Матвей, милый.

Нос наполнил знакомый цветочный запах, по плечам пробежали тонкие пальцы, и он улыбнулся, сразу узнав их. Сейчас его сон снова станет прежним, он увидит Фаину. Матвей отвернулся от книг, и его щека уперлась во что-то твердое. Он открыл глаза.

Похоже, он заснул за столом, пока заканчивал последний портрет Фаины. Такого с ним не случалось уже давно. Он потряс головой и зевнул, убирая с лица растрепанные волосы. Шея почти не болела – хорошо, что он быстро проснулся, а не провел так всю ночь.

Каким же он был идиотом, что никогда не фотографировал ее. Едва Матвей осознал это, он уже не мог остановиться. Теперь на столе перед ним были разбросаны десятки листов с набросками ее милого лица. Фаина то улыбалась, то принимала задумчивый вид, то смотрела на цветы с тем счастливым выражением, которое он очень старался передать. Но даже спустя множество попыток ему не удавалось ухватить тот самый блеск в ее глазах, который всегда восхищал его. Может быть, получится завтра.

Матвей медленно повернулся, собираясь встать и налить себе воды, и замер. Перед ним, одетая в простое белое платье, стояла Фаина. Слабый свет лампочек над кухонной столешницей отражался в изумрудах на ее запястье. Во взгляде, направленном на него, было столько любви, сколько он не видел никогда. А может, прошло слишком много времени с тех пор, как он смотрел ей в глаза.

– Прости, что заставила ждать, мой свет.

Мягкий звук ее голоса сбросил с него оцепенение. Он встал, едва не уронив стул. Его молитвы были услышаны?

– Скажи, что это не сон.

– Это не сон. Я принесла тебе дар, созданный мастерами Ирия…

Матвей не дал ей договорить, бросаясь вперед и прижимая к себе. Руки обвились вокруг ее талии, а губы нашли место на изгибе шеи над воротом платья. Ее кожа была такой же мягкой, как он помнил, и теплой. Ладони Фаины скользнули по его спине и сжали плечи. Она обнимала его так же крепко. Ее сердце стукнуло рядом с его, и он не удержался от улыбки. По этому ощущению после ее ухода он тосковал больше всего.

– Мне так не хватало тебя, душа моя. Я боялся, что пройдут годы, прежде чем ты вернешься.

– К счастью, не каждое чудо требует столько времени. Но в разлуке оно идет так медленно. Я начала чувствовать это с тех пор, как позволила сердцу биться, – сказала Фаина, качнув головой. – Правду говорят, счастливые часов не…

– Боже! – Матвей оторвался от нее, пораженный неожиданной мыслью. – Фая, я прервал церемонию?

Она растерянно моргнула и рассмеялась. Он взял ее лицо в ладони, гладя щеки и уголки улыбающихся губ и чувствуя, как с каждой секундой снова возвращается к жизни.

– Нет, все хорошо. Мне просто не терпелось показать тебе, что получилось.

Получилось. Точно. Дар мастеров Ирия ее супругу.

Фаина раскрыла ладонь, и Матвей увидел большую круглую брошь. Тончайшие золотые завитки сплетались в прекрасные кованые узоры и обрамляли большие и маленькие белые камни, похожие не то на кварц, не то на лунные. Это была поистине великолепная работа.

– Как красиво.

– Это частицы алатыря, – пояснила Фаина. – Первого в мире камня, основы всего сущего. Он символизирует вечность, воплощенную в круговороте жизни и смерти. Ни один живой человек за все время существования Бала любви не касался их. Ты готов принять мой дар?

– Да, – выдохнул он, понимая, что полное осознание величия этого дара наступит чуть позже. – Но где ты нашла эти камни?

– В самом древнем месте Ирия – тереме Марены, месте ее рождения. С тех пор как она исчезла, я никогда не бывала там – слишком много воспоминаний о боли и страхе скрывается в его стенах. И души обходят то место стороной, но чтут память духа смерти, стоявшего у истоков сотворения мира. Я расскажу тебе, какие украшения предлагали сотворить лучшие мастера, но позже. Теперь, если ты не возражаешь, пришла пора церемонии.

В глазах Фаины появилась древность Смерти, но улыбка была той же, любящей и ласковой, какую он видел каждый день. Матвей скептически посмотрел на свою домашнюю одежду, но по едва заметному движению ее головы догадался, что это не имело значения.

– Где бы ты хотел это сделать?

Он мог думать лишь об одном месте, которое они оба уже успели полюбить. Матвей взял ее за руку и провел через спальню на балкон.

– Наши цветы! – радостно воскликнула Фаина, когда он зажег гирлянды на стенах. – Как хорошо ты заботился о них.

Свет был достаточно ярким, чтобы не видеть улицу сквозь ночной мрак. Пластиковые окна заглушали шум вечерней Москвы, и, когда они встали напротив друг друга, Матвею показалось, что внешний мир попросту растворился.

Фаина взяла его правую руку и вложила в нее брошь, накрыв своей ладонью. Матвей поразился, ощутив внутри камней мягкое тепло. От пальцев по всему телу прокатилась странная дрожь, которая сосредоточилась у него в груди и наполнила сердце. Он не сдержал удивленного вздоха, чувствуя прилив сил, которого ему не дала даже мертвая вода.

Он поднял взгляд на Фаину, прекрасную в своем спокойствии. Она попросила повторять за ней, и его охватило чувство, что кроме нее его слушал кто-то еще, невидимый, но могущественный. Это было похоже на новое начало, которого он не страшился, но ждал.

– Я разделяю с тобой жизнь и последую за тобой в вечность. Я буду принадлежать тебе, пока в мире существует любовь, а после ты и я заново познаем ее вместе. Наши души – одно целое, и нет и не будет такой силы, что разделит их.

Возможно, такая церемония заслуживала лучшего места, чем квартира врача, но ни Матвею, ни Фаине не было дела до роскошных особняков или элегантных садов. Они ничего не значили, в то время как именно здесь сердце любившей и страдавшей Фаины ожило, Матвей обрел свою душу, а их любовь возродилась.

Они обменялись клятвами, и, когда Фаина отняла руку, он увидел, что брошь исчезла, оставив после себя теплое покалывание в груди.

– Она будет ждать тебя в день Бала, – пояснила она. Улыбка отражалась в ее зеленых глазах.

Матвей выглянул в приоткрытую балконную дверь. Все вещи были на своих местах. По лучам лунного света с неба в спальню не спустились ангелы. Не заиграла музыка, на кухонном столе не появилось угощений, а на их пальцах – колец.

Будто прочитав его мысли, Фаина сунула руку в складки платья.

– Ритуал завершен. Но жители Ирия были так добры, что подготовили для нас еще один подарок.

– Еще один? Кто же помог тебе найти мастеров?

– Твой первый отец, Игорь Рокотов. И женщина, которая растила меня, когда я была человеком. Марфа. Помнишь, я тебе рассказывала о ней? Ее предсказание сбылось, но совсем не так, как она ожидала. Жители деревни вспомнили меня в то же время, что и я тебя, и по Ирию быстро разлетелась новость, что отныне на Балу посланница смерти будет присутствовать с супругом. Ты не представляешь, как много людей изъявили желание помочь подготовить достойный дар для него.

Фаина достала два гладких кольца серебристого цвета, судя по размерам, одно для него, другое для себя. На первый взгляд они были совсем простыми, но Матвей заметил внутри каждого тонкую линию из алатыря.

Он не видел причин ждать и с готовностью протянул руку. Она надела ему кольцо на безымянный палец. То было немного теплым и подошло идеально.

Надев кольцо ей, Матвей сжал маленькую ладонь. Это был один из самых счастливых моментов в его жизни, и, как и предыдущие, он был связан с ней. Положив другую руку ей на грудь, где стучало сердце, он сказал:

– Теперь, надеюсь, я могу поцеловать жену.

Фаина не стала тратить время на ответ.

Их мягкий поцелуй быстро перерос в нечто большее. Несколько недель неожиданной разлуки стали испытанием для обоих, и прикосновения губ к губам было недостаточно. Прижимая ее к себе одной рукой, другой Матвей касался ее лица, волос и целовал нежную шею, заново переживая ощущения, которые все это время лишь вспоминал. Его глаза открывались и снова закрывались, потому что ему нужно было видеть Фаину и в то же время хотелось забыть, что кроме нее в мире было что-то еще. То, как она повторяла его имя, было лучше любой музыки, которую ему посчастливилось услышать на Балу.

Его руки опустились к поясу ее платья, и он был очень рад, что Фаина не выбрала нечто из восемнадцатого века, с обилием всегда сводящих его с ума застежек и лент. Он справился с ремешком, едва они переступили порог балкона, и мягкий шелк бесшумно соскользнул на пол, растаяв в воздухе.

– Как же ты прекрасна.

Он сел на кровать, с благоговением разглядывая обнаружившееся под платьем тонкое жемчужно-белое кружево, едва прикрывавшее шрамы и облегавшее ее талию и бедра как вторая кожа. Глаза Фаины блеснули, и она лукаво улыбнулась, встав между его коленей и пропуская пальцы сквозь его волосы.

– Я надеялась на брачную ночь.

Его руки легли ей на пояс, притягивая ближе. Матвей сказал бы, что оказался в раю, если бы уже не знал, что все его красоты меркнут по сравнению с тем, что он видел и чувствовал сейчас.

Что будет чувствовать рядом с ней вечность.

Глава 8

Раньше будущее представлялось Матвею вполне простым и ясным. У него была работа, которой он посвящал все силы, квартира в хорошем районе, откуда не планировал уезжать, и ничто не наводило на мысль, что в его личной жизни наступят перемены. А затем он повстречал посланницу смерти и понял, что такого будущего уже никогда не будет достаточно.

Он узнал секреты прошлого и настоящего, которые были скрыты от всех остальных. Но, что самое важное, он узнал, как сильно способен любить. Теперь к нему вернулась та, кому эта любовь предназначалась. И мир на какое-то время сосредоточился в зеленых глазах, чей взгляд проникал в самую душу, и прикосновениях кожи к коже. Страсть между ними двумя всегда сочеталась с нежностью, и, когда его собственное сердце наконец забилось ровно, Матвей прижал ухо к груди Фаины, ловя каждый тихий стук. Обручальное кольцо было непривычной, но приятной тяжестью на безымянном пальце. Он уже знал, какой фурор оно произведет в отделении, но это было абсолютно неважно.

Знакомый запах и тепло ее тела совсем рядом подарили ему долгожданный покой, клоня в сон. Лишь после того как Фаина поклялась, что больше никуда не исчезнет, Матвей прекратил бороться и закрыл глаза, прижимая ее к себе. Впервые за многие недели он спал так спокойно и крепко, а когда проснулся, снова сделал ей предложение. Фаина заметила, что ей достаточно одного обручального кольца, которое было сделано в Ирии. Но Матвей, не желая лишать ее новых приятных впечатлений, преподнес ей еще одно, попросив стать Фаиной Рокотовой.

Он купил кольцо через несколько дней после ее ухода, в той же мастерской, где нашел браслет. Оно было тонким и изящным, с изумрудом под цвет тех, что украшали цепочку на ее запястье, и бриллиантами поменьше. Оно показалось бы маленькой искрой на фоне перстня хозяйки Бала любви, которую во время праздника будут видеть лишь они двое. Фаине эта идея очень понравилась, и она сказала ему «да» по меньшей мере десять раз, осыпая лицо поцелуями, прежде чем он смог надеть кольцо ей на палец.

Фаина также согласилась, что ей нужны документы. На этот раз Ирий не смог бы помочь, и Матвей позвонил юристу, который оставил ему свою визитку после сложной операции и пообещал любую помощь. Он был рад проконсультировать спасшего ему жизнь доктора и его очаровательную невесту, которая приехала в город совсем недавно и, к несчастью, стала жертвой грабителей прямо перед праздниками. Фаина рассказала, что выросла в маленькой, уже несуществующей деревне в глубине страны, и захотела получить фамилию Рокотова, чтобы, когда они с Матвеем поженятся, ей не пришлось бы заново оформлять документы.

– Фаина Рокотова, – произнесла она, когда они направились домой, будто пробуя слова на языке. – Я Фаина Рокотова, твоя жена. Мы наконец-то вместе, мой свет.

– И никогда не расстанемся.

– Рядом с тобой я наконец-то чувствую, что обрела дом, – добавила она, обнимая его за талию и склоняя голову на плечо. – Я буду часто повторять эти слова. Придется тебе прожить вечность с очень сентиментальным существом.

Ухмыльнувшись, Матвей поднес ее руку к губам.

– Очень этому рад, душа моя.

Сентиментальное существо. Фаина Рокотова, его Фая. Ее сердце билось десять раз в день, глаза не отрывались от его лица, пока они занимались любовью, а губы шептали в кожу ласковые слова на разных языках, которые он быстро научился понимать. Она по-прежнему могла описать ему состояние пациентов, пока сидела на кухне, и в ее глазах появлялась древность, особенно после его сложных операций. Но в чем-то после их свадьбы продолжала меняться.

Матвей видел, как она смотрела в окно на детей, которые лепили снеговиков во дворе перед его домом, а однажды она призналась ему, что, пока он был на работе, несколько раз ходила гулять одна, привыкая к городу и людям, которых теперь видела более ясно. В ее голосе проскальзывало удивление собственным интересом, но Фаина выглядела довольной и даже гордой, когда рассказывала о своих впечатлениях.

Большой сюрприз случился в один из выходных, когда Фаина почувствовала себя достаточно уверенно, чтобы дать отпор незнакомцу в парке Горького. Хеллоуин давно прошел, но парень выглядел так, будто собирался на маскарад: весь в черном, в длинном пальто, украшенном вышитыми серебряными черепами и алыми языками пламени. Матвей отошел, чтобы купить им обоим пряный чай, и, заметив одинокую красивую девушку на скамейке, незнакомец подсел к ней. Он вернулся достаточно быстро, чтобы услышать, как его жена интересуется мнением собеседника о символогии и религиозной философии, цитируя Гегеля на превосходном немецком. Глубоко потрясенный, незнакомец позорно спасся бегством, а Матвей долго не мог перестать смеяться. Однако произошедшее вдохновило Фаину на новое увлечение.

Обладая всеми знаниями на свете, в прошлые эпохи она могла быть практически кем угодно. Сейчас же круг ее возможных занятий, в отсутствие большей части документов, был сильно ограничен. Пока Матвей был на работе, она брала его ноутбук и писала исторические рассказы. Она начала со сказок и поверий о смерти и духах природы языческих времен, о которых почти не осталось сведений, а затем, набираясь все больше уверенности в последующие месяцы, о кулинарии, моде, культуре и даже монарших особах с Бала любви, с присущим ей тактом и уважением к памяти покойных. Однако она никогда не писала о войнах и болезнях, обсуждая их с Матвеем лишь во время анатомических практик. Фаина также не участвовала в спорах в комментариях, считая их самой бесполезной тратой своего времени («Я ведь знаю, что права, mein Schatz! [20]»), зато любила пересказывать Матвею самые интересные. Тому было неважно, что суть конфликта вокруг личности незнакомки с картины Крамского так и могла остаться неясной; глаза Фаины сияли, она была полна истинно человеческого энтузиазма и даже осмеливалась строить планы на будущие публикации, пока существующие набирали популярность, общаясь с людьми так, как ей было удобно. Она все лучше осваивалась в этой жизни, и он не мог подобрать слов, чтобы описать, как был счастлив за нее.

Поскольку он впервые за много лет не брал дежурство в новогодние праздники, они провели тридцать первое декабря, гуляя по многочисленным ярмаркам в центре города. Фаина приняла участие в викторине, посвященной истории зимних праздников, и выиграла огромную коробку имбирного печенья, которым они поделились с другими участниками, заранее обреченными на проигрыш. Домой они купили несколько елочных украшений и гирлянд, чтобы добавить к тем, которые накануне развешивали вместе.

Фаина, конечно же, знала, какое значение они имели для Матвея и его родителей, – ведь Новый год был единственным праздником, когда они не ссорились. Матвей догадывался, что жена знала и их семейные рецепты, но она деликатно хранила молчание, следуя его указаниям и делясь историями о знаменитых покойных поварах.

Когда пришло время садиться за стол, вместо длинного свитера с оленями, который Фаина носила с самого утра, появилось красное бархатное платье. Матвей заявил, что просто обязан пригласить жену на танец. Забыв о еде, они кружились по комнате под мелодии из старых рождественских фильмов, игравшие на его ноутбуке, сперва быстро, так что Фаина смеялась от восторга, а потом медленнее, пока она слушала его сердце, а он чувствовал ритм ее. Матвей не в первый раз подумал, что хотел бы уметь останавливать время. Но у того всегда была своя воля, и скоро песня закончилась, а на последней ноте у него жалобно заурчал живот. Фаина захихикала и нежно поцеловала его в губы, прерывая ворчание.

– Прости, мой свет, но даже новый статус не избавит тебя от голода.

В одиннадцать часов вечера в день первого весеннего полнолуния Фаина стояла посреди квартиры в небесно-голубом шелковом бальном платье, где вместо пояса была россыпь бриллиантов. Матвею не терпелось увидеть, как их кольца будут сочетаться с перстнями хозяина и хозяйки Бала.

– Больше никакой мертвой воды? – с усмешкой спросил он. Она покачала головой, взяла его за руку, и они переместились в ее дом у реки Смородины.

Матвей мог поклясться, в темноте перед его глазами промелькнули необычные образы: девочка с добрыми черными глазами и в белом платье, а за ее спиной – гора с острой вершиной, к которой, подобно сверкающей ленте северного сияния, протянулась извилистая дорога.

Они исчезли из его памяти навсегда, как только его ноги коснулись пола, и Матвей начал готовиться к Балу в первое из многих полнолуний, в которые, по необычному совпадению, у него никогда не было дежурств, а в городе не случались чрезвычайные ситуации.

Еще одна загадка Вселенной.

Много лет спустя

Волосы Матвея Рокотова поседели, но остались почти такими же густыми. Лицо и руки избороздили морщины, и хотя он оперировал не так часто, как раньше, по-прежнему сохранял звание одного из величайших врачей современности, выпуская статьи и выступая с лекциями, о чем свидетельствовали благодарственные письма, покрывавшие стены его кабинета. Его посетители также могли увидеть сувениры из разных стран мира, где он побывал, рисунки цветов и достопримечательностей и даже один набросок элегантного женского профиля. Была ли это его таинственная жена, которая часто готовила любимые всем отделением пряники и печенье, Матвей никогда никому не говорил. Фаина сочла рисунок из их путешествия в Барселону неправдоподобно красивым, так что он унес его на работу и не расставался с ним все последующие пятьдесят лет.

Он только что отправил финальную версию статьи о специфике трансплантации сердца с учетом неврологических заболеваний редактору крупного медицинского журнала и с удовлетворением закрыл крышку ноутбука. Глаза щипало, несмотря на специальные очки, а боль в спине не проходила, хотя он регулярно занимался спортом. Снова вернулись проблемы с дыханием, хотя со времени операции на его щитовидной железе прошло двадцать лет.

Матвей расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и, достав из ящика стола полную коробочку, положил в рот таблетку. Он знал, что думают его коллеги, но никто не решался намекнуть старому заведующему, что пора на покой. Матвей же чувствовал, что это время не за горами.

Взглянув на профиль Фаины в последний раз, Матвей запер кабинет и, попрощавшись с медсестрой на посту, вышел из института. Его уже ожидала машина.

Было холодно, но на Фаине, сидевшей на крыльце их маленького коттеджа на юге Москвы, было лишь легкое платье-кимоно: очевидно, она вспоминала их путешествие на Восток тридцать лет назад. Она до сих пор не чувствовала голода и никогда не плакала, но решила, что будет стареть вместе с ним, и сейчас темный цвет шелка эффектно подчеркивал серебро, обрамлявшее ее лицо. Возраст был ей к лицу, она уверяла, что и он по-прежнему выглядит очень привлекательно, но Матвей все же очень любил возвращаться к молодому обличью – обличью своей души – в дни Бала благодаря своему статусу.

Он прошел мимо розовых кустов и медленно поднялся по ступенькам мимо клумб с пионами и дельфиниумом. Фаина встала ему навстречу, и на ее запястье блеснул цветочный браслет – единственное украшение, не считая обручальных колец, которое она носила, хотя за годы путешествий по миру он не раз предлагал ей что-то новое.

– Привет, Фая.

– Привет, аната [21].

Она коснулась его шеи поверх пальто и сдвинула брови.

«Иногда все происходит медленно, – сказала она ему когда-то. – Иногда быстрее».

Матвей наклонился и поцеловал жену.

– Пойдем в дом. Холодно.

Они любили проводить время на кухне, из окна которой лучше всего был виден сад, над которым они работали вместе после переезда. Они никогда не срывали цветы, чтобы поставить в вазу, вместо этого предпочитая любоваться пышными благоухающими кустами. Фаина когда-то говорила, что не могла ничего создать, но это оказалось неправдой. Благодаря ей у него были любящая семья и настоящий дом.

– Ты помнишь, что после моей операции я просил тебя не делать, Фая? – спросил Матвей, когда они уже убрали со стола. Это была простая условность – Фаина ничего не забывала, особенно если речь шла о его здоровье.

Ее взгляд скользнул по его груди, прежде чем остановиться на лице, и она кивнула.

– Хорошо, – и, поскольку она все-таки не смогла удержаться, добавил: – Ни разу за всю жизнь я не пожалел, что стал твоим супругом. Ты это знаешь?

– Да, мой свет. – Она улыбнулась, нежно и слегка печально, и взяла его руки в свои.

Когда они легли в постель, Матвей прижал жену к себе и признался, что подумывает о том, чтобы скоро оставить пост, изредка выступая в качестве консультанта. В отделении было много хороших врачей, некоторые из них были его учениками, а он за десятилетия работы собрал большую библиотеку исследований и видео показательных операций из разных стран, на которых могли бы учиться другие.

– В каком-то смысле я блогер, – смеялся Матвей.

Фаина спустя пару лет после свадьбы решила всерьез заняться писательством. Пользуясь искренней поддержкой всех классиков мировой литературы, вместе взятых, она выпустила несколько книг, вдохновленных историями некоторых из гостей Бала, чьих имен не было в учебниках истории, но от этого сила их любви не становилась менее впечатляющей. Они дали свое согласие и были очень благодарны за внимание. Ее сентиментальные романы били рекорды по продажам и были переведены на несколько языков. Лишь собственную историю она оставила тайной для всех.

– Матвей, – прошептала Фаина; плечом он чувствовал, как ровно билось ее сердце, – я так горжусь тобой.

– Как мужем? Хозяином Бала? Или врачом? – с улыбкой спросил он.

Его глаза смотрели на нее с той же любовью, как в молодости. Фаина поцеловала его, ласково коснувшись носом носа.

– Во всех случаях.

– Я думаю, мы должны отметить мою отставку, душа моя. Как насчет путешествия в какие-нибудь неизведанные земли? В город или к морю? В Европу, Америку? Новую Зеландию? Сил у меня еще хватит. Или, – он хрипло засмеялся, – мы могли бы снова наведаться в тот ресторан в Мадре… Дерими… ты поняла – вдруг они все же смогут правильно приготовить нам крем-брюле?

Он продолжал вслух вспоминать их давние поездки, все, что они видели, пробовали и слышали, пока не начал заплетаться язык. Чем старше он становился, тем быстрее уставал даже от простых разговоров. Фаина сказала, успокаивающе погладив его по груди:

– Спи, мой милый. Вернемся к этому утром.

Несколько лет спустя

Для Фаины Рокотовой время по-прежнему шло иначе, чем для людей. Поэтому ночь, когда руки Матвея похолодели во второй раз, по людским меркам могла наступить раньше, а могла и в свой срок. Его сердце остановилось, тело застыло, и на мгновение мир вокруг нее замер, темный и холодный, но без намека на страх. Он по-прежнему был полон любви. А затем снова пришел в движение.

Они оказались на террасе их другого дома – той, что принадлежала жилым покоям, в стороне от лодочного причала. Эта терраса была куда меньше, но на ней тоже рос шиповник. На воде реки играло солнце, рассыпая серебро, а каштановые волосы Фаины ерошил теплый ветер. До встречи с Матвеем она не могла представить, что окажется в этом доме не одна. Он был прекрасным, созданным в вечности из ее мечтаний.

Фаина знала, что у них за спиной были распахнуты стеклянные двери в спальню, где на столе лежали карандаши и бумага, на кресле синий плед, а почетное место на стене занимало их свадебное фото с украшенного розами балкона: Матвей был в костюме и галстуке, она – в кружевном комбинезоне с расшитой жемчугом тонкой юбкой, сотворенным совместно с дизайнером из Ирия. Это было едва ли не первое в его жизни селфи – удивительно, учитывая, как он любил общаться с создателем фотокамеры на Балу. Окружали фото рисунки из разных стран и мест, где они побывали вместе и красоту которых она наконец смогла оценить. Там был и тот портрет, насчет красоты которого им случалось спорить. Ее браслета коснулись пальцы Матвея – снова тридцатилетнего, но полного любви длиной в целую жизнь, которую они прожили вместе. Впереди была другая, спокойная и тихая, когда он будет рисовать горы и цветы, а она – сидеть рядом, наслаждаясь видом. Или рассказывать ему истории на пути к новому пункту путешествия по Ирию, где ему было кого повидать из обеих своих жизней. Матвей всегда любил слушать ее рассказы.

Старые воспоминания навсегда исчезли, уступив место новым, где было все, о чем они мечтали. Среди них попадались грозы и молнии, но Фаина уже никогда не чувствовала страха.

Она подняла голову и улыбнулась мужу.

* * *

По ступенькам террасы, где проходил Бал, медленно поднимались гости. Перья, шелк и блестки сияли в лунном свете, а шелест нарядов тонул в тихом гуле голосов.

Новый гость шел в толпе, сжимая руку своей жены – чудесной девушки, которая всю жизнь оставалась рядом с ним, поддерживая в борьбе с болезнью и помогая справиться с галлюцинациями, когда те становились особенно реальны. Он не мог понять, почему она не бросит его, а она лишь повторяла, что любит и в этом заключается главная причина. Он любил ее в ответ настолько, насколько позволял ему его разум.

Он уже мог разглядеть алые цветы на ограде по обе стороны от лестницы, а затем – тех двоих, кто послал им приглашение. Смерть и ее супруг, хозяйка и хозяин Бала.

Новый гость увидел девушку – на вид чуть старше двадцати, в черной мантии, под которой виднелась пышная золотая юбка. Камни в ее диадеме сияли, точно звезды. А за руку ее держал мужчина – в белой мантии и темном фраке, высокий и широкоплечий. Его бледное лицо обрамляли густые волосы, а брошь на плече сияла подобно еще одной звезде. Оба улыбались гостям, а губы девушки все время беззвучно шевелились.

Новый гость и его супруга услышали свои имена и встали перед хозяевами. Его жена сделала реверанс. Он поклонился, повторяя за ней «Ваше Величество», и, подняв голову, поймал любопытный взгляд карих глаз. Что-то в лице хозяина Бала показалось ему знакомым, но он не мог понять что.

– Добро пожаловать, – с улыбкой сказал хозяин, и в голове гостя вспыхнуло странное, смутное воспоминание, связанное с медициной. Но сзади уже подступали другие гости, и он позволил увести себя в зал, где все танцевали и пили шампанское.

Скоро он увидел хозяев Бала снова. Держа супруга под руку, Смерть шагала сквозь толпу гостей, кивая и посылая улыбки. Он что-то сказал ей на ухо, и Смерть хихикнула, на мгновение прижавшись головой к его плечу. Они остановились перед другой парой – мужчиной с короткими седыми волосами и женщиной с косой, – и хозяин Бала обнял их, пока Смерть, спрятав руки в складках мантии, смотрела на них с мягкой, понимающей улыбкой.

Вокруг летали обрывки разговоров: юная поэтесса смеялась над своими снами о смерти, которую тоже раньше представляла мужчиной в шикарной карете; известный композитор сочувственно кивал, слушая рассказ бывшего реаниматолога о сложностях работы с подростковыми травмами; аристократ выяснил, как заваривают кофе по-восточному, чтобы позже заявить супруге, как он любит чай. Презрительными возгласами несколько пар встретили упоминание некоего Льва.

А затем оркестр заиграл новую мелодию. Гость пошел танцевать и увидел, что за ним последовали хозяева Бала. Кто-то отметил, что нынешний хозяин нравится ему куда больше, чем все остальные, и что миледи – Смерть – улыбалась ярче.

– До чего красивая пара, – пробормотал другой голос. – Помните того коротышку триста лет назад?

Гость нахмурился: сложно было представить ее с кем-то другим, кроме супруга.

Хозяева станцевали один танец, а затем еще один и еще. Другие пары освободили им место в центре террасы, и казалось, что они излучали свет. Плащ хозяина переливался в лунных лучах, сверкали искрами золотые узоры на юбке Смерти. Символы их власти, печатки, брошь и корона, сияли белым, а тем, кто стоял в первых рядах, были видны маленькие зеленые искры на правой руке хозяйки – браслет и кольцо.

Они не отрывали друг от друга глаз и улыбались, точно общались без слов. В толпе ахнули, когда, обхватив Смерть за талию, супруг поднял ее в воздух и, развернувшись, поставил на землю, ведя дальше в такт музыке. Она засмеялась, и звук оказался теплым, как солнечный свет.

– Каждый год они делают одно и то же, но я готов смотреть целую вечность, – улыбнулся античный легионер другу. Тот фыркнул, оценив шутку.

Музыка начала медленно стихать, когда Смерть откинулась назад, а супруг наклонился к ней и, с улыбкой произнеся какое-то слово, поцеловал ее в губы, коротко, но этого было достаточно, чтобы вокруг раздались аплодисменты.

Оркестр затих, раздался скрежет, и появилась чаша, а затем в руках всех гостей оказались кубки. После тоста Смерти за общее благополучие губ гостя коснулся сладкий медовый напиток. Он почувствовал, что Бал был окончен и им с женой пора возвращаться домой на другую сторону реки.

Хозяйка Бала и ее супруг тоже вернутся в свой дом. Над ним скоро опустится луна и взойдет солнце, которое осветит реку Смородину. Потом все повторится вновь – и так целую вечность, пока в мире живет любовь.

Благодарности

Всем, кого я люблю, – самым талантливым, креативным и добрым людям в моей жизни. Мне не хватит слов, чтобы описать, как много значит ваша вера в меня.

Мои родные и друзья, мое чудо – вы поддерживали меня с того момента, как узнали, что я пишу, и никогда не сомневались, что все получится.

Мои прекрасные коллеги – ваши теплые слова дарили мне силы и вдохновение на всем протяжении работы над рукописью.

Даша – терпеливый, чуткий, прекрасный редактор. Ты поверила в историю любви врача и Смерти и навсегда изменила мою жизнь.

Читатели других моих историй онлайн – спасибо вам за поддержку и прекрасные отзывы, которые всегда заставляют меня улыбаться.

Фран – твои посты подарили мне надежду и позволили узнать так много прекрасных и талантливых авторов со всего мира. Однажды ты опубликовала две заявки на фанфики, не связанные между собой. Одна была про вечеринку, после которой выжили лишь двое. Вторая – про Смерть, желавшую обрести супруга. Каким-то образом для меня они соединились в одно. Мы живем за тысячи километров друг от друга, но надеюсь, что однажды ты сможешь прочесть эту версию истории. Спасибо тебе.

Маша – твой талант является для меня неиссякаемым источником магии и вдохновения. Однажды твоя работа на средневековую тематику вдохновила меня на крохотную историю. Теперь та выросла в пролог «Царицы ночи».

И кстати о прологе – для меня было неожиданностью узнать, что в Древней Руси слово «любовь» появилось довольно поздно и сперва было сходно по значению с «дружбой». Я решила оставить этот факт, но найти слова достаточно сильные, чтобы в чувствах Матвея и Фаины не возникло сомнений.

При описании Бала любви я использовала как реальные имена, так и вымышленные. В медицинских эпизодах все совпадения с реальными событиями случайны.

Примечания

1

Сереборинник – так в Древней Руси называли шиповник.

2

Мары – низшие божества славянской мифологии, призраки, духи.

3

Лунница – металлическое украшение в виде полумесяца.

4

Клеть – в древности – отдельная пристройка к избе, где обычно селились новые члены семьи.

5

Карачун – по мнению некоторых исследователей, в славянской мифологии так назывался зимний солнцеворот и связанный с ним праздник.

6

Сурья – славянский сакральный напиток, готовился на основе меда и молока.

7

Языческие погребальные обряды у восточных славян.

8

Народные детские игрушки.

9

Петр Иванович Дьяконов (1855–1908) – русский врач, хирург, был одним из инициаторов съездов российских хирургов, работал с А. П. Чеховым и Н. В. Склифосовским.

10

Редкое заболевание почек.

11

Британский авторитетный медицинский журнал.

12

Сito (лат. «срочно») – универсальная пометка в медицине, означающая, что анализ нужно провести в сокращенные сроки.

13

Нефрэктомия – хирургическое вмешательство, направленное на полное удаление почки. Одно из противопоказаний – отсутствие одной из пар органа.

14

Моя звезда (фр.).

15

Моя кровь и плоть (ирл.).

16

Дорогой, милый (шв.).

17

Мой милый (исп.).

18

Мое небо (исп.).

19

«Где ты, Гай, буду я, Гайя» – традиционная клятва при вступлении в брак в Древнем Риме (лат.).

20

Мое сокровище (нем.).

21

Аната – мой дорогой (устар. яп.).

Content

Нелли Хейл
Царица ночи

Пролог

Давным-давно

Настоящее время

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Много лет спустя

Несколько лет спустя

Благодарности

Примечания