Эрих Фромм

Кризис психоанализа

Печатается с разрешения The Estate of Erich Fromm and of Annis Fromm и литературного агентства Liepman AG, Literary Agency.

© Erich Fromm, 1970

© Перевод. А. Александрова, 2017

© Перевод. Е. Руднева, 2017

© Издание на русском языке AST Publishers, 2017

I. Предисловие

Это собрание эссе, написанных в разное время между 1932 и 1969 гг., объединяет общая тема взаимосвязи между психологическими и социальными факторами. Решение опубликовать и ранние статьи, изначально изданные на немецком языке, было принято в связи с тем, что они все еще представляют собой самое полное и адекватное изложение теоретического базиса, на котором основаны мои позднейшие работы по этой тематике. Мне представляется, что они особенно своевременны сегодня, когда данный предмет (особенно связь между теориями Маркса и Фрейда) вызывает горячие дискуссии – дискуссии, которые, боюсь, носят иногда непрофессиональный и путаный характер. Я немногое изменил бы в тех ранних работах, за исключением того, что сегодня я не написал бы их в терминах фрейдовской теории либидо; однако это едва ли имеет большое значение, поскольку общее направление мысли сохраняется. Я преодолел искушение сделать какие-либо изменения в содержании этих статей, но указал на расхождения между тем, что в них говорилось, и моими современными взглядами в примечаниях; единственные изменения, которые я внес, заключаются в сокращении тех их частей, которые представляются излишне длинными или касаются мелких моментов, не представляющих сегодня интереса.

Обширное эссе, которым открывается книга, «Кризис психоанализа», так же как «Значимость теории материнского права сегодня» и «Эпилог», были написаны специально для этого тома. Касаясь в первую очередь психоаналитической теории и терапии, «Кризис психоанализа» содержит попытку проанализировать социальные детерминанты развития психоанализа, как это делается и во второй главе в отношении фрейдовской модели человека.

Главы различаются между собой и потому, что были написаны по разным поводам. По этой причине меняется не только их стиль; в определенной мере они повторяют друг друга. Этого можно было бы избежать, только урезав их, что привело бы к разрушению индивидуального характера каждой статьи. Надеюсь, читатель примирится с этим, в особенности потому, что иногда даже повторяющиеся утверждения не идентичны, а в одном случае выражают идеи более полно, чем в другом, так что они могут даже прояснять друг друга.

«Кризис психоанализа» содержит некоторые идеи, которые я более полно развиваю в обширном и пока еще не опубликованном исследовании, которое предположительно будет называться «Гуманистический психоанализ», отчасти поддержанном исследовательским грантом 5 ROIMH 1314402 Национального института психического здоровья Службы здравоохранения США.

Хочу выразить горячую благодарность мистеру Джозефу Каннину из издательства «Холт, Райнхарт и Уинстон», оказавшему мне огромную помощь и проявившему глубокое понимание при редактировании рукописи, и доктору Джерому Брамсу за его помощь при обсуждении Эго-психологии.

Э. Ф., январь 1970 г.

II. Кризис психоанализа

Современный психоанализ переживает кризис, который при поверхностном взгляде проявляется в определенном уменьшении числа студентов, стремящихся к подготовке в психоаналитических институтах, а также в числе пациентов, обращающихся за помощью к психоаналитикам. В последние годы появились конкурирующие виды терапии, обещающие лучшие результаты лечения и требующие гораздо меньших затрат времени, а отсюда, конечно, и денег. Психоанализу, в котором десять лет назад городской средний класс видел избавление от своих психологических проблем, теперь приходится защищаться от конкурентов-психотерапевтов и от потери своей терапевтической монополии.

Чтобы оценить этот кризис, полезно рассмотреть историю психоаналитической терапии. Более половины столетия назад психоанализ открыл новую область – экономически говоря, новый рынок. До того человек должен был быть безумным или страдать от болезненных и ограничивающих социальные возможности симптомов, чтобы считаться достойным помощи психиатра. Менее выраженные психические проблемы считались относящимися к сфере деятельности священника или семейного врача; в большинстве случаев от человека ожидалось, что он справится с ними сам или будет молча страдать.

Когда Фрейд начал свою терапевтическую работу, он имел дело с пациентами, которые были «больны» в общепринятом смысле слова: они страдали от затрудняющих жизнь симптомов вроде фобий, навязчивой тяги и истерии, даже если они не были психопатами. Когда психоанализ начал медленно распространять свои методы на людей, которые традиционно не считались «больными», пациенты начали обращаться с жалобами на свою неспособность наслаждаться жизнью, на неудачные браки, на общую тревожность, на мучительное чувство одиночества, на трудности в том, чтобы справляться с работой и т. д. В противоположность прежней практике эти жалобы стали классифицироваться как «болезнь» и новый тип «помощника» – психоаналитик – должен был позаботиться о преодолении «трудностей жизни», которые до того не рассматривались как требующие профессиональной помощи.

Это развитие не произошло одномоментно; однако постепенно оно стало очень важным фактором в жизни городского среднего класса, особенно в Соединенных Штатах. До сравнительно недавнего времени было почти «нормальным» для представителя определенной городской субкультуры «иметь своего аналитика» и значительную часть времени проводить «на кушетке», как проводили его в церкви или в храме.

Причины такого бума психоанализа легко понять. Наше столетие, «эпоха тревоги», породило все возрастающие одиночество и изоляцию. Упадок религии, кажущаяся бесплодность политики, появление полностью отчужденного «человека организации» лишили городской средний класс системы ориентации и ощущения надежности в бессмысленном мире. Хотя некоторые люди нашли, казалось бы, новые ориентиры в сюрреализме, радикальной политике или дзен-буддизме, в целом разочарованный либерал искал философию, которую он мог бы принять без каких-либо фундаментальных перемен в своем взгляде на жизнь, т. е. не становясь «другим» по сравнению со своими друзьями и коллегами.

Психоанализ предлагал удовлетворение этой потребности. Даже если симптом не излечивался, было огромным облегчением иметь возможность говорить с кем-то, кто внимательно и более или менее доброжелательно слушал. То, что психоаналитику приходилось платить за выслушивание, оказывалось лишь незначительным недостатком; возможно, это было даже вовсе не недостатком, потому что сам факт платы аналитику доказывал, что терапия серьезна, респектабельна и многообещающа. Кроме того, престиж психоанализа был высок, поскольку экономически он являлся предметом роскоши.

Психоаналитик предлагал замену религии, политики и философии. Фрейд предположительно раскрыл все секреты жизни: бессознательное, эдипов комплекс, повторение детского опыта; как только человек понимал все эти концепции, для него не оставалось ничего таинственного или сомнительного. Индивид становился членом довольно экзотической секты, в которой аналитик был жрецом; проводя время на кушетке, человек чувствовал себя менее озадаченным и менее одиноким.

Это особенно распространялось на тех, кто страдал не от ясно выраженных симптомов, а от общего дискомфорта. Такой индивид, чтобы измениться в нужную сторону, должен был получить представление о том, каков неотчужденный человек, что значит жить жизнью, при которой нужно быть, а не иметь или использовать. Такое видение потребовало бы радикальной критики собственного общества, его открытых и в особенности скрытых норм и принципов; оно потребовало бы мужества отказаться от многих удобных и обеспечивающих защиту связей и оказаться в меньшинстве; оно также потребовало бы большего числа психоаналитиков, которые сами не были бы затянуты в психологическую и духовную путаницу автоматизированной, индустриализированной жизни.

Часто можно было наблюдать «джентльменское соглашение» между пациентом и психоаналитиком; ни один из них на самом деле не хотел потрясения фундаментально новым опытом; их удовлетворяли мелкие «улучшения», они, не осознавая этого, были благодарны друг другу за то, что не выносят на поверхность неосознанный «сговор» (если использовать термин Р. Д. Лэинга). До тех пор пока пациент приходил, разговаривал и платил, а аналитик слушал и «интерпретировал», правила игры соблюдались, и игра устраивала обоих участников. Более того, наличие аналитика часто использовалось для того, чтобы уклониться от пугающего, но неизбежного факта: необходимости принимать решения и подвергаться риску. Когда от трудного – или даже трагичного – решения нельзя было уклониться, аддикт психоанализа трансформировал реальный конфликт в «невротическое» проявление, которое нужно «еще анализировать», часто до тех пор, пока ситуация, требующая решения, не исчезнет. Слишком многие пациенты не бросали вызов аналитику, как и аналитик – им. Те, кто участвовал в «джентльменских соглашениях», подсознательно и не желали бросать вызов, потому что ничто не должно было раскачивать лодку их «мирного» существования. В дополнение к этому, поскольку психоаналитики становились все более уверены в большом поступлении пациентов, многие из них делались ленивыми и начинали верить в рыночное правило, согласно которому их «пользовательская ценность» должна быть высока, потому что высока их «рыночная стоимость». Поддержанные могущественной и престижной Международной психоаналитической ассоциацией, многие стали верить в то, что обладают «истиной» после прохождения ритуала допуска к получению диплома. В мире, где величина и могущество организации является гарантией истины, они только следовали общей практике.

Не предполагает ли это описание, что психоанализ не произвел в людях каких-либо существенных перемен? Что он был целью сам по себе, а не средством достижения чего-то? Ни в коей мере: речь шла о неправильном использовании аналитической терапии некоторыми из аналитиков и пациентов, а вовсе не о серьезной работе, успешно проводившейся другими. Действительно, поверхностное отрицание терапевтического успеха психоанализа больше говорит о затруднениях, испытываемых некоторыми модными авторами в понимании комплексных факторов, с которыми имеет дело психоанализ, чем о психоанализе как таковом. Критика со стороны людей, имеющих малый опыт (или вовсе никакого) в этой области, не может выстоять против свидетельств аналитиков, наблюдавших многих пациентов, получивших облегчение неприятностей, на которые жаловались. Немалое число людей испытали новое чувство живости и способности радоваться; при том что никакой другой метод, кроме психоанализа, не мог привести к таким изменениям. Конечно, были и такие, кому совсем не удалось помочь, как и те, кому удалось достичь только умеренного улучшения, однако здесь не место анализировать терапевтический успех психоанализа статистически.

Неудивительно, что многие люди были привлечены обещаниями более быстрых и дешевых методов «лечения». Психоанализ показал возможность того, что благодаря профессиональной помощи можно облегчить страдания человека. С переходом к большей «эффективности», «быстроте»[1] и «групповым занятиям», а также с распространением потребности в лечении среди людей, доход которых был недостаточен для длительных ежедневных сессий, новые виды терапии неизбежно стали очень привлекательными и отвлекли от психоанализа множество потенциальных пациентов[2].

До сих пор я касался только самых очевидных и поверхностных причин современного кризиса психоанализа: неверного его применения многими психоаналитиками и пациентами. Для преодоления кризиса, по крайней мере на этом уровне, потребовалось бы только проводить более строгий отбор аналитиков и пациентов.

Необходимо, однако, спросить: как могло возникнуть такое неправильное применение? Я попытался дать весьма ограниченный ответ на этот вопрос, но ответить на него полностью возможно, только если мы обратимся от поверхностных проявлений к более глубокому кризису, в котором пребывает психоанализ.

Каковы причины этого более глубокого кризиса?

Я полагаю, что главная причина лежит в переходе психоанализа от радикальной к конформистской теории. Изначально психоанализ был радикальным, проникновенным, освобождающим учением. Однако он постепенно утратил этот характер, наступила стагнация; психоанализ не сумел развить свою теорию в ответ на изменившуюся после Первой мировой войны человеческую ситуацию; вместо этого он отступил в конформизм и поиск респектабельности.

Наиболее креативным и радикальным достижением фрейдовского учения было создание «науки иррационального», т. е. теории бессознательного. Как отмечал сам Фрейд, это было продолжением работы Коперника и Дарвина (я бы добавил еще и Маркса): они разрушили иллюзию человека касательно места нашей планеты в космосе и его собственного места в природе и в обществе. Фрейд штурмовал последнюю крепость, остававшуюся непобежденной, – человеческое сознание как окончательную данность психического опыта. Он показал, что бо́льшая часть того, что мы осознаем, нереальна, а бо́льшую часть того, что реально, мы не осознаем. Это был открытый вызов философскому идеализму и традиционной психологии, дальнейшее проникновение в познание того, что на самом деле реально. (Другой решительный шаг в этом направлении был сделан теоретической физикой, пошатнувшей еще одну истину – касавшуюся природы материи.)

Фрейд не просто констатировал существование бессознательных процессов в общем (это до него делали и другие), но эмпирически показал, как они функционируют, продемонстрировав их действие на конкретных наблюдаемых феноменах: невротических симптомах, сновидениях, мелких событиях повседневной жизни.

Теория бессознательного – один из наиболее решительных шагов в нашем знании о человеке и в нашей способности отличать внешнее от реального в человеческом поведении. Как следствие, это открыло новое измерение честности[3] и тем самым создало новую основу для критического мышления. До Фрейда считалось достаточным знать о сознательных намерениях человека, чтобы судить об его искренности. После Фрейда этого уже стало недостаточно; на самом деле этого было очень мало. Позади сознания таилась скрытая реальность, бессознательное, являющаяся ключом к истинным намерениям человека. Благодаря анализу (или психоаналитическому подходу к оценке поведения человека) привычная буржуазная (или любая другая) респектабельность с ее лицемерием и бесчестностью оказалась в принципе поколебленной до основания. Человеку стало недостаточно оправдывать свои действия благими намерениями[4]. Эти благие намерения, пусть и субъективно совершенно искренние, следовало подвергнуть более пристальному рассмотрению; каждому человеку нужно было задать вопрос: «Что за этим кроется?» или, точнее, «Кто ты на самом деле?» Фрейд сделал возможным рассмотрение вопроса «Кто ты и кто я?» в духе нового реализма.

Теоретической системе Фрейда, впрочем, свойственна глубокая дихотомия[5]. Фрейд, открывший путь к пониманию «ложного сознания» и самообмана человека, был радикальным мыслителем (хотя и не революционером), который в определенной мере вышел за границы своего общества. В некоторой степени он общество критиковал, особенно в «Будущем одной иллюзии». Однако он также был глубоко укоренен в предрассудках и философии своего исторического периода и своего класса. Фрейдовское бессознательное было главным образом обителью подавленной сексуальности; «честность» относилась по преимуществу к превратностям либидо в детстве, и критика Фрейдом общества ограничивалась критикой присущего ему подавления сексуальности. В своих великих открытиях Фрейд был бесстрашным и радикальным мыслителем, однако в их приложении ему препятствовала неколебимая вера в то, что современное ему общество, хоть и ни в коей мере не удовлетворительное, есть конечная фаза человеческого прогресса и не могло бы быть улучшено в каких-то существенных чертах.

В связи с этим внутренним противоречием в личности Фрейда и в его теории вставал вопрос: какой из двух аспектов следовало бы развивать его последователям? Должны ли они были идти следом за тем Фрейдом, который продолжал дело Коперника, Дарвина и Маркса, или им следовало удовлетвориться теми мыслями и чувствами Фрейда, которые были ограничены категориями буржуазной идеологии и опыта? Нужно ли им было развивать специальную фрейдовскую теорию бессознательного, связанную с сексуальностью, в общую теорию, которая имела бы своим объектом полный спектр подавленных психических проявлений? Должны ли были они развить фрейдовское сексуальное освобождение в общее освобождение, расширяющее сознание? Если сформулировать это иначе, в более общей форме, могли ли они развить наиболее действенные и революционные идеи Фрейда или должны были держаться за те теории, которые легче всего были бы приняты обществом потребления?

За Фрейдом можно было идти в обоих направлениях, однако его последователи-ортодоксы двинулись за реформатором, а не за радикалом. Им не удалось развить теорию, освободив ее основные находки от связанной с эпохой ограниченности и придав им более широкое и радикальное звучание. Они все еще извлекали пользу из той ауры радикализма, которую имел психоанализ перед Первой мировой войной, когда разоблачение сексуального ханжества выглядело смелым и революционным.

Влияние последователей-конформистов отчасти было следствием определенных черт личности Фрейда. Он был не только ученым и врачом, но также и «реформатором», верившим в свою миссию основателя движения за рациональное и этичное преобразование человека[6]. Он был ученым, но, несмотря на свое увлечение теорией, никогда не терял из вида «движения» и его политики. Большинство из тех, кого он сделал предводителями движения, были людьми, лишенными какой-либо способности к радикальной критике. Сам Фрейд не мог этого не знать, но выбрал их, потому что они обладали одним выдающимся качеством: безусловной лояльностью ему и движению. По сути, многие из них обладали характеристиками бюрократов в любом политическом движении. Поскольку движение контролировало как теорию, так и терапевтическую практику, такой выбор предводителей должен был иметь значительное влияние на развитие психоанализа.

Другие сторонники отошли от движения: Юнг – потому что, среди других причин, был неисправимым романтиком; Адлер – поскольку был довольно поверхностным, хотя и очень одаренным рационалистом. Ранк развивал оригинальные взгляды, но оказался отстранен, возможно, не столько из-за догматических взглядом Фрейда, сколько из-за зависти своих конкурентов. Ференци, возможно, самый любимый и одаренный воображением из учеников Фрейда, не имевший ни амбиций «лидера», ни смелости порвать с Фрейдом, был тем не менее резко отвергнут, когда в конце жизни разошелся с учителем во мнениях по некоторым важным вопросам. Вильгельм Райх был изгнан из организации, несмотря на то – или, скорее, из-за того, – что развил фрейдовскую теорию секса до крайних пределов; он олицетворяет особенно интересный пример страха перед психоаналитической бюрократией (а в данном случае и перед Фрейдом) и перехода от реформ к радикальной позиции в той самой области, которую Фрейд сделал центром своей системы.

Победители в борьбе за власть при дворе Фрейда осуществляли строгий контроль, хотя между ними имели место соперничество и ревность. Наиболее резкое проявление этой внутренней борьбы в группе описано Эрнестом Джонсом в его «придворной биографии», в которой он заклеймил двоих соперников своего покойного шефа, Ференци и Ранка, как обезумевших ко времени их отступничества.

Наиболее ортодоксальные психоаналитики признали контроль бюрократии, подчинились ее правилам и выказали лояльность, по крайней мере на словах. Тем не менее были некоторые психоаналитики, которые оставались в организации и делали важные и оригинальные вклады в психоаналитическую теорию и практику, такие как С. Радо, Ф. Александер, Фрида Фромм-Рейхман, супруги Балинт, Р. Шпитц, Э. Эриксон и многие-многие другие. Преобладающее большинство аналитиков в организации были склонны видеть только то, что ожидали (и чего ожидали от них) найти. Одним из самых поразительных примеров этого служит то, что почти вся ортодоксальная психоаналитическая литература игнорировала тот очевидный факт, что младенец глубоко привязан к матери задолго до развития эдипова комплекса и что эти первичные узы – общие и для мальчиков, и для девочек. Некоторые из обладавших воображением и смелых психоаналитиков, как, например, Ференци, видели это и упоминали такие узы, но когда они писали о теории, они повторяли формулировки Фрейда и не использовали собственные клинические наблюдения[7]. Другим примером парализующего влияния бюрократического контроля служит единодушие, с которым почти все психоаналитики-ортодоксы приняли теорию, согласно которой женщины – это кастрированные мужчины, несмотря на очевидные клинические данные и на биологические и антропологические свидетельства противного. То же верно и для дискуссии по поводу агрессии. Пока Фрейд обращал мало внимания на человеческую агрессивность, писатели из психоаналитического движения также игнорировали ее, однако после открытия Фрейдом инстинкта смерти разрушительность сделалась центральной темой. Хотя многие отказывали в признании инстинкту смерти (потому что, на мой взгляд, были слишком связаны механистической теорией инстинктов, чтобы оценить глубину новой теории), но даже они пытались приспособиться, противопоставляя «инстинкт разрушительности» половому инстинкту, тем самым отказываясь от старой дихотомии между половым инстинктом и инстинктом самосохранения, в то же время сохраняя прежнюю концепцию инстинкта.

* * *

Наиболее показательный пример того, до какой степени строгое следование правилам организации искажало даже элементарный человеческий отклик, являет следующее письмо М. Балинта редактору Международного журнала психоанализа (International Journal of Psycho-Analysis):

«Сэр, публикация третьего тома биографии великого Фрейда доктора Джонса поставила меня, как литературного душеприказчика Ференци, в неловкое положение.

В этом томе д-р Джонс высказывает довольно резкие взгляды на психическое состояние Ференци, особенно в последние годы его жизни, ставя ему диагноз медленно развивающейся паранойи, сопровождающейся под конец бредом и одержимостью мыслью об убийстве. Используя этот диагноз как основу, он интерпретирует в этом смысле научные публикации Ференци и его участие в психоаналитическом движении.

Несомненно, последний период жизни Ференци, началом которого можно считать публикацию книги «Genitaltheorie» (Таласса) и совместной с Ранком работы «Entwicklungsziele» (Цели развития), был весьма противоречивым. Именно в эти годы Ференци выдвинул ряд новых идей, которые в то время были сочтены фантастическими, революционными, преувеличенными, необоснованными и т. д.

Более того, в нескольких случаях сам Ференци должен был отозвать или изменить только что высказанные идеи; было также широко известно, что Фрейд занял довольно критическую позицию в отношении многих – хотя далеко не всех – идей Ференци.

Все это создало крайне неблагоприятную атмосферу, сделавшую весьма затруднительной какую-либо объективную переоценку того, что в идеях Ференци было полезным и сохраняющим свою ценность.

Если бы теперь взгляды д-ра Джонса не остались бы оспорены мной, предоставившим всю переписку Фрейда и Ференци для биографии, могло бы возникнуть впечатление, будто я, литертурный душеприказчик Ференци, один из его учеников и близкий друг, согласен с ними. Это определенно создало бы у психоаналитической общественности ощущение, будто работы Ференци последних лет – когда, согласно д-ру Джонсу, его психическое здоровье пришло в упадок – не заслуживают внимания. На мой взгляд, имеет место как раз обратное. В поздних работах Ференци не только содержится предвидение развития психоаналитической техники и теории на 15–25 лет вперед, но и представлены идеи, которые могут пролить свет на проблемы настоящего или даже будущего.

Только по этой причине я хотел бы заявить, что я часто виделся с Ференци – один или два раза в неделю – во время его последней болезни, злокачественной анемии, которая привела к быстро прогрессирующей дегенерации связок. У него вскоре возникло расстройство координации движений, последние несколько недель он был прикован к постели, а несколько дней в конце его приходилось кормить; непосредственной причиной смерти стал паралич дыхательного центра. Несмотря на усиливающуюся физическую слабость, его разум оставался ясным; он несколько раз подробно обсуждал со мной свои разногласия с Фрейдом, строил планы того, как переработать и расширить свой доклад для последнего Конгресса, если когда-нибудь еще сможет держать в руке перо. Я виделся с ним в последнее воскресенье его жизни, и даже тогда он, хотя и был очень слаб, сохранял совершенно ясный рассудок.

Несомненно, как и у каждого из нас, у Ференци были некоторые невротические черты, среди них обидчивость и острое желание быть любимым и оцененным, верно описанные д-ром Джонсом. Кроме того, возможно, д-р Джонс при постановке диагноза имел доступ не только к тем источникам, на которые он ссылается. Тем не менее, на мой взгляд, основное разногласие между д-ром Джонсом и мной заключается не столько в фактах, сколько в их интерпретации, что по крайней мере отчасти следует отнести за счет определенных субъективных факторов. Имеют ли наши расхождения другие источники или нет, я хотел бы предложить, чтобы в настоящее время наше несогласие было зафиксировано, оставив следующим поколениям поиск истины.

Ваш М. Балинт».

Ответ д-ра Эрнеста Джонса:

«Я, безусловно, сочувствую довольно неловкому положению д-ра Балинта. Естественно, мне и в голову бы не пришло сомневаться в правдивости его воспоминаний или точности его наблюдений. Впрочем, он не указал, что они вполне сопоставимы с более серьезным диагнозом, поскольку для страдающих паранойей характерно обманывать друзей и родственников, проявляя в большинстве случаев полную ясность мышления.

Не ожидаю я и что д-р Балинт подвергнет сомнению мою собственную добросовестность. То, что я писал о последних днях Ференци, основывалось на достойном доверия свидетельстве очевидца.

Оценка ценности последних работ Ференци, как справедливо отмечает д-р Балинт, противоречива. Я всего лишь привел мнения, твердо высказывавшиеся Фрейдом, Эйтингоном и всеми, кто, как мне было известно в 1933 году, был подвержен влиянию определенных субъективных факторов.

Эрнест Джонс».

Письмо Балинта едва ли нуждается в комментариях. Перед нами очень достойный и интеллигентный человек, ученик и близкий друг Ференци. Он чувствует обязанность представить факты, как он их видел, и опровергнуть утверждение Джонса о предполагаемой психической болезни своего учителя – «параноидной шизофрении». Он указывает на то, что Ференци, страдавший злокачественной анемией, до последнего дня сохранял ясный рассудок. Это однозначное утверждение, предполагающее, что заключение Джонса ложно. Однако как Балинт выражает свои поправки? Он начинает с заявления о том, что работы Ференци последнего периода были «весьма противоречивы», «революционны», «фантастичны», «преувеличены» и «безосновательны». Затем он подчеркивает, что поправляет утверждения Джонса только в качестве литературного душеприказчика, чтобы предотвратить потерю интереса общественности к последним работам Ференци. За констатацией факта здравости рассудка Ференци следует признание у него невротических черт; Балинт оговаривается, что Джонс мог иметь доступ к другим источникам для постановки диагноза, о которых не упомянул. Наконец, противореча собственному главному утверждению, Балинт заканчивает предположением, что задача выяснения правды должна быть доверена следующему поколению. Эта отсылка к другим (неназванным) источникам не соответствует здравому смыслу. Если у Балинта – психиатра – не было сомнений в здравом уме Ференци, то как можно допустить, что «другой источник» мог прийти к противоположному заключению, особенно учитывая, что Джонс не приводит никаких свидетельств этого другого источника, что он мог бы сделать и не называя имени, если бы такой источник существовал, по крайней мере, как серьезный свидетель.

Если бы такое уклончивое и смиренное письмо было написано менее значительной личностью, чем Балинт, или в условиях диктаторской системы, чтобы избежать тяжких последствий или ради спасения свободы и жизни, все было бы понятно. Однако, учитывая, что письмо было написано известным психоаналитиком, живущим в Англии, оно только показывает степень давления, которое препятствовало даже самой мягкой критике одного из лидеров организации.

* * *

Может показаться, что ответственность за бесплодие ортодоксальной психоаналитической мысли следует приписать исключительно Фрейду. Однако это, несомненно, заключение необоснованное. В конце концов, тех аналитиков, которые подобным образом покорялись, никто к этому не принуждал, они были свободны думать так, как хотели. Самым худшим, что могло с ними случиться, было бы изгнание из организации; были ведь и те, кто совершил «отчаянный» шаг без всяких неприятных последствий, если не считать обвинений бюрократии в том, что они не психоаналитики. Так что же препятствовало такой решительности?

Одна причина очевидна. Фрейд создал систему, на которую нападали и которую высмеивали почти все «респектабельные» профессионалы и сторонники академической науки, поскольку в то время Фрейд бросал вызов многим табу и привычным идеям. Отдельный психоаналитик чувствовал себя неуверенно во враждебном окружении, поэтому естественно, что он искал источник силы в принадлежности к организации, благодаря чему чувствовал себя не одиноким, членом сражающейся секты и, безоговорочно подчиняясь организации, получал защиту, если был должным образом «посвящен». Было также естественно, что вместе с верой в организацию возникал и некоторый «культ личности».

Следует принять во внимание и еще один фактор. Психоанализ претендовал на знание ответа на загадку человеческого разума. Он и в самом деле давал некоторые «ответы» – если в этой области таковые существуют – на один из аспектов загадки; впрочем, учитывая необъятность проблемы, оставалось еще гораздо больше того, что еще только предстояло понять. Если отдельный психоаналитик осознавал фрагментарный характер своих знаний, как теоретических, так и терапевтических, он почувствовал бы себя еще более неуверенно в ситуации, когда даже то, что он знал, отвергалось и подвергалось насмешкам. Поэтому разве не было естественным с его стороны поддерживать иллюзию того, что Фрейд по сути открыл истину полностью и что благодаря магическому приобщению он, как член организации, разделял это обладание истиной? Конечно, он мог принимать факт фрагментарности и условного характера своих знаний, но это потребовало бы не только значительной независимости и мужества, но и способности к продуктивному мышлению. Это потребовало бы от каждого психоаналитика отношения скорее любознательного исследователя, чем профессионала, просто использующего свою теорию, чтобы добыть средства к существованию.

Очевидно, тот же процесс бюрократизации и отчуждения мысли, который я описал здесь применительно к психоаналитическому движению, может наблюдаться в истории многих политических, философских и религиозных движений. Он относительно редок в истории науки, иначе наиболее творческие научные идеи были бы подавлены и их развитие остановлено духом бюрократии и догматизма[8]. Я так подробно описал такое развитие психоаналитического движения, потому что это существеннейший, хотя и недостаточно признанный фактор, в котором коренится кризис психоанализа[9].

Описывая негативный эффект бюрократической природы психоаналитического движения, мы имеем дело только с одним фактором, способствующим кризису психоанализа. Более важны социальные изменения, происходившие с нараставшей скоростью после Первой мировой войны. Если буржуазный либерализм в начале столетия все еще сохранял элементы радикальной критики и стремления к реформам, то большинство представителей среднего класса делались все более консервативными по мере того, как стабильности системы начали угрожать новые экономические и политические силы. Автоматизация, появление «человека организации» с сопутствующей утратой индивидуальности, возникновение диктаторских режимов в важных частях мира, угроза ядерной войны – все это были значимые факторы, вызвавшие у среднего класса защитную реакцию. Большинство психоаналитиков, разделявших тревоги среднего класса, разделяли и эту защитную реакцию, и настороженность.

По контрасту с этим большинством имелось и незначительное меньшинство радикальных психоаналитиков – «левых», пытавшихся поддерживать и развивать радикальную систему Фрейда и стремившихся к гармонии между фрейдовскими взглядами на психоанализ и социологическими и психологическими взглядами Маркса. К ним относились С. Бернфельд и Вильгельм Рейх, пытавшийся достичь синтеза фрейдизма и марксизма[10]. Моя собственная работа также касалась этой проблемы, начиная с «Догмата о Христе» (1930)[11]. В более недавнее время Р. Д. Лэинг, один из самых оригинальных и творческих представителей современного психоанализа, привел блестящее изложение проблем психоанализа с радикальных политических и гуманистических позиций.

Не менее важно влияние психоанализа на радикальный артистический и литературный авангард. Интересным феноменом является то, что радикальные особенности теории Фрейда, которыми в основном пренебрегали профессиональные аналитики, привлекли пристальное внимание радикальных движений в совершенно отличающихся областях. Это влияние было особенно заметным среди сюрреалистов, хотя ими и не ограничивалось.

Последние десять лет также показали растущий интерес к проблемам психоанализа со стороны некоторых политически радикальных философов. Жан-Поль Сартр сделал весьма интересный вклад в психоаналитическое мышление в рамках собственной экзистенциалистской философии. Помимо Сартра и О. Брауна, среди представителей этого направления наиболее известен Герберт Маркузе, разделявший интерес к связи между Марксом и Фрейдом с другими членами Франкфуртской группы, такими как Макс Хоркхаймер и Теодор Адорно. Есть также несколько других, особенно среди марксистов и социалистов, кто в последние годы проявлял значительный интерес к этой проблеме и много писал о ней. К несчастью, эта новая литература часто страдает от того факта, что многие из пишущих – «философы психоанализа», не обладающие достаточными познаниями в его клинической основе. Не нужно быть психоаналитиком, чтобы понимать теории Фрейда, но нужно знать их клинический базис, иначе слишком легко неверно интерпретировать фрейдовские концепции или просто выхватывать смутно подходящие цитаты без достаточного знания всей системы.

Маркузе, написавший по поводу психоанализа больше любого другого философа, являет собой хороший пример того специфического искажения, которое «философ психоанализа» может придать психоаналитической теории. Он утверждает, что его работа «движется исключительно в поле теории и держится на расстоянии от той технической дисциплины, в которую превратился психоанализ». Такое утверждение озадачивает; оно предполагает, что психоанализ, начавшийся как теоретическая система, позднее превратился в «техническую дисциплину», в то время как теории Фрейда целиком основывались на клинических наблюдениях.

Что понимает Маркузе под «технической дисциплиной»? Иногда кажется, что он говорит только о проблемах терапии, однако в других случаях термин «техническая» используется применительно к клиническим, эмпирическим данным. Проводить различия между философией и аналитической теорией, с одной стороны, и психоаналитическими клиническими данными – с другой – несостоятельно в науке, концепции и теории которой не могут быть поняты безотносительно к клиническим феноменам, на основании которых они были созданы. Конструирование «философии психоанализа», игнорирующей его эмпирический базис, должно неизбежно привести к серьезным ошибкам в понимании теории. Позвольте мне снова сказать: я не утверждаю, что человек должен быть психоаналитиком или хотя бы подвергнуться психоанализу, чтобы обсуждать проблемы психоанализа. Однако, чтобы разбираться в психоаналитических концепциях, нужно обладать интересом к клиническим данным, индивидуальным или социальным, и обладать способностью иметь с ними дело. Маркузе и другие настаивают на том, чтобы пользоваться такими концепциями, как регрессия, нарциссизм, извращение и т. д., оставаясь в мире чисто абстрактных спекуляций; они чувствуют себя «свободными» создавать фантастические конструкции именно потому, что не обладают эмпирическими знаниями, на основании которых можно было бы эти спекуляции проверять. К несчастью, многие читатели получают информацию о Фрейде из этих искаженных источников, не говоря уже о серьезном вреде, который такое путаное мышление причиняет тем, к кому обращено.

Здесь не место для полного обсуждения работ Маркузе, посвященных психоанализу, – «Эрос и цивилизация», «Одномерный человек», «Эссе об освобождении»[12]. Я ограничусь несколькими замечаниями. Во-первых, Маркузе, являясь человеком весьма начитанным, тем не менее делает элементарные ошибки, представляя концепции Фрейда. Так, например, он неверно понимает «принцип реальности» и «принцип удовольствия» (хотя в одном случае и приводит правильную цитату), предполагая, что существует несколько «принципов реальности», и утверждая, что западная цивилизация управляется одним из них, «принципом исполнения». Не могло ли быть, что Маркузе разделял популярное заблуждение, согласно которому «принцип удовольствия» относится к гедонистической норме, предполагающей, что цель жизни – удовольствие, а «принцип реальности» – к социальной норме, согласно которой устремления человека должны быть направлены на труд и следование долгу? Фрейд, конечно, ничего этого не имел в виду; для него принцип реальности был «модификацией» принципа удовольствия, а не его противоположностью. Фрейдовская концепция принципа реальности заключается в том, что каждому человеческому существу присущи способность наблюдать реальность и тенденция защищать себя от ущерба, который могло бы нанести неограниченное удовлетворения инстинктов. Такой принцип реальности совершенно отличен от норм данной социальной структуры: одно общество может очень жестко ограничивать сексуальные поползновения и фантазии, и, следовательно, принцип реальности будет направлен на защиту индивида от вреда, который тот мог бы причинить себе, заставляя его подавлять подобные фантазии. В другом обществе могут быть совершенно противоположные обычаи, и, следовательно, не будет причины, чтобы принцип реальности мобилизовал сексуальное подавление. «Принцип реальности» в понимании Фрейда – один и тот же в обоих случаях; различается же социальная структура и то, что я назвал бы «социальным характером» в данной культуре или классе. (Например, воинственное общество породит социальный характер, поощряющий агрессивные тенденции, а стремления к сочувствию и любви подавляющий; в мирном, ориентированном на сотрудничество обществе будет иметь место противоположное. В XIX веке в среднем сословии стремление к удовольствиям и тратам подавлялось, в то время как ограничение потребления и накопление поощрялись; ста годами позже социальный характер стал поощрять траты и не одобрять накопления, рассматривая скаредность как противоречащую требованиям общества. В каждом обществе человеческая энергия трансформируется в специфический вид, и такая энергия может использоваться обществом для собственного должного функционирования. Соответственно, то, что подавляется, зависит от системы и социального характера, а не от иного «принципа реальности.) Однако концепции характера в динамическом смысле, как его понимал Фрейд, вовсе нет в работах Маркузе; можно предположить, что так происходит потому, что такая концепция не «философская», а эмпирическая.

Не менее серьезно и искажение теории Фрейда Маркузе при использовании фрейдовской концепции вытеснения. «”Вытеснение”, “репрессивный”, – пишет Маркузе в “Эросе и цивилизации”, – используются для обозначения как осознанного, так и бессознательного, как внешнего, так и внутреннего процессов ограничения, сдерживания и подавления». Однако центральной категорией в системе Фрейда является «вытеснение» в динамическом смысле: то, что вытесняется, не осознается. При использовании понятия вытеснения и для осознанных, и для бессознательных явлений теряется все значение фрейдовской концепции вытеснения и бессознательного. Действительно, слово «вытеснение» имеет два значения: первое – разговорное, а именно в смысле ограничения и принуждения; второе – психологическое, используемое Фрейдом (хотя в этом психологическом смысле оно использовалось и раньше), означает удаление чего-то из сознания. Эти два значения сами по себе не имеют никакого отношения друг к другу. Используя их без разбора, Маркузе запутывает центральное положение психоанализа. Он обыгрывает двойное значение слова «вытеснение», как будто оно едино; тем самым значение вытеснения в психоаналитическом смысле утрачивается, хотя и предлагается прекрасная формула, объединяющая политическую и психологическую категории благодаря двусмысленности термина.

Другим примером того, как Маркузе обходится с теориями Фрейда, является обсуждение теоретического вопроса консервативной природы эроса и инстинкта жизни. Маркузе обыгрывает тот «факт», что Фрейд приписывает одну и ту же консервативную природу (благодаря возвращению на более раннюю стадию) и эросу, и инстинкту смерти. Маркузе явно неизвестно, что после некоторых колебаний Фрейд пришел в «Очерке психоанализа» к противоположному заключению, а именно – что эросу не свойственна консервативная природа; к такому заключению Фрейд пришел, несмотря на огромные теоретические трудности, которые это породило.

Если освободить «Эрос и цивилизацию» от излишнего многословия, то Маркузе представляет как идеал для нового человека в нерепрессивном обществе возрождение его до-генитальной сексуальности, особенно садистской и копрофильной тенденций. На самом деле идеалом «нерепрессивного общества» Маркузе представляется инфантильный рай, где вся работа – игра и где нет серьезных конфликтов или трагедий. (Маркузе так никогда и не касается проблемы конфликта между этим идеалом и автоматизированной промышленностью.) Этот идеал регрессии к инфантильной либидозной организации сочетается с нападками на доминирование генитальной сексуальности над до-генитальными побуждениями. С помощью игры словами подчинение оральных и анальных эротических устремлений верховенству генитальности отождествляется с моногамным браком, с буржуазной семьей и с принципом, согласно которому сексуальное удовольствие позволительно только в том случае, если оно служит продолжению рода. В своих нападках на «доминирование» генитальности Маркузе игнорирует очевидный факт, что генитальная сексуальность ни в коей мере не привязана к размножению, что мужчины и женщины всегда получали сексуальное наслаждение без намерения продолжить род, а способы предотвращения зачатия уходят в глубину веков. Маркузе, по-видимому, хочет сказать, что, поскольку извращения – такие как садизм или копрофилия – не могут привести к зачатию, они более «свободны», чем генитальная сексуальность. Революционная риторика Маркузе затемняет иррациональный и антиреволюционный характер его установки. Как некоторых представителей авангардного искусства от де Сада и Маринетти до современности, его привлекает инфантильная регрессия, извращения и – на мой взгляд – в более скрытной форме разрушительность и ненависть. Выражение распада общества в литературе и искусстве и научный анализ этого достаточно правомерны, но революционер не должен разделять такие взгляды и прославлять болезни общества, которое он хочет изменить.

Тесно связано с этим возвеличивание Маркузе Нарцисса и Орфея, в то время как Прометей (которого Маркс, кстати, называл «благороднейшим святым и мучеником в философском календаре») низведен до «архетипического героя принципа исполнения». Орфико-нарциссические образы «вверены преисподней и смерти». Орфей в соответствии с классической традицией «связан с введением гомосексуальности». Однако, говорит Маркузе, «как Нарцисс он отвергает нормальный эрос, и не ради аскетического идеала, а ради более полного эроса. Как Нарцисс он протестует против репрессивного порядка сексуальности для продолжения рода. Этот орфический и нарциссический эрос есть отрицание такого порядка – Великий Отказ». Великий Отказ определяется также как «отказ принять отделение от либидозного объекта (или субъекта)»; в окончательном анализе это отказ от взросления, от полного отделения от матери и почвы, от полного сексуального удовольствия (генитального, а не анального или садистского). (Как ни странно, в «Одномерном человеке» Великий Отказ полностью меняет свое значение, хотя эта перемена не упомянута; новое значение – это отказ от преодоления разрыва между настоящим и будущим.) Хорошо известно, что такой идеал в точности противоположен фрейдовской концепции развития человека и соответствует его концепции невроза.

Этот идеал освобождения от верховенства генитальной сексуальности, конечно, тоже совершенно противоположен той сексуальной свободе, которую предложил Рейх и которая сегодня полностью реализуется.

Какова бы ни была суть требования возрождения этих давно практикуемых извращений, действительно ли мы нуждаемся в революции для достижения такой цели? Маркузе игнорирует тот факт, что для Фрейда эволюция либидо от первичного нарциссизма к оральному, анальному, а затем генитальному уровню есть в первую очередь не вопрос увеличивающегося вытеснения, а биологический процесс взросления, что и ведет к верховенству генитальной сексуальности. Для Фрейда здоровый человек – это тот, кто достиг генитального уровня и который наслаждается половым актом; вся эволюционная система Фрейда основывается на идее генитальности как высшей ступени развития либидо. Здесь я возражаю не против отхода Маркузе от Фрейда, но против путаницы, созданной не только неверным использованием концепций Фрейда, но также попыткой создать впечатление, будто он представляет позицию Фрейда с лишь незначительными изменениями. На самом деле Маркузе построил теорию, являющуюся противоположностью главному содержанию учения Фрейда; это достигается цитированием фраз, вырванных из контекста, или высказываний Фрейда, от которых тот позднее отказался, или просто незнанием позиции Фрейда и/или ее смысла. Более или менее то же, что он сделал с Фрейдом, Маркузе делает с Марксом. Слегка критикуя Маркса за то, что тот не обнаружил всей правды о новом человеке, Маркузе старается создать впечатление, что он в целом стоит за цели Маркса, за социалистическое общество. Однако он ничего не говорит по поводу того, что его собственный идеал инфантильного нового человека есть прямая противоположность идеалу Маркса: продуктивному, деятельному человеку, способному любить и интересоваться всем вокруг него. Нельзя избавиться от впечатления, что Маркузе использует популярность Маркса и Фрейда у радикальной молодежи, чтобы сделать свою антифрейдовскую и антимарксистскую концепцию нового человека более привлекательной.

Как могло случиться, что у такого эрудированного ученого, как Маркузе, оказалось столь искаженное представление о психоанализе? Мне кажется, что ответ лежит в том особом интересе, который он – как и некоторые другие интеллектуалы – питал к психоанализу. Для него психоанализ – не эмпирический метод выявления бессознательных устремлений человека, замаскированных рационализацией, не теория как таковая, имеющая дело с характером и демонстрирующая различные бессознательные мотивации вроде бы «резонных действий»; психоанализ для Маркузе есть набор метапсихологических спекуляций на тему смерти, инстинкта жизни, инфантильной сексуальности и т. д. Величайшим достижением Фрейда было то, что он взялся за ряд проблем, которые до того рассматривались философией лишь абстрактно, и превратил их в предмет эмпирического изучения. Представляется, что Маркузе обращает вспять это достижение, трансформируя эмпирические концепции Фрейда в предмет философских спекуляций – и притом спекуляций довольно мутных.

Помимо группы левых аналитиков и тех членов фрейдистской организации, которые были упомянуты выше, я хочу особо отметить четверых психоаналитиков, вклад которых более систематичен и оказал большее влияние на психоанализ, чем работы остальных. (Я не упоминаю ранних раскольников, таких как Адлер, Ранк и Юнг.)

Карен Хорни была первой, кто критически отнесся к фрейдистской психологии женщин, а позднее пришла к отказу от теории либидо и приданию особого значения культурным факторам, что привело ко многим плодотворным находкам.

Гарри Стек Салливан разделял с ней признание значимости культурных факторов, а его концепция психоанализа как теории «межличностных отношений» также отвергала теорию либидо. Хотя его теория человека, на мой взгляд, несколько ограничена тем фактом, что его модель человека относится по сути к современному отчужденному человеку, главным достижением Салливана было проникновение в мир фантазий и коммуникационных процессов тяжелобольных, особенно страдающих шизофренией[13].

Эрик Х. Эриксон внес существенный вклад в теорию детства и влияния общества на детское развитие; он также углубил психоаналитические представления благодаря исследованию проблем идентичности и создал психоаналитические биографии Лютера и Ганди. На мой взгляд, он не пошел так далеко, как мог бы, более радикально исследуя следствия некоторых собственных предпосылок.

Большая заслуга Мелани Кляйн и ее школы в том, что они указали на глубокую иррациональность человека, продемонстрировав ее проявления у ребенка. Хотя полученные ею данные и основанные на них конструкции не были убедительны, по мнению большинства психоаналитиков, включая меня, ее теории сыграли по крайней мере роль противоядия от рационалистических тенденций, все более проявляющихся в психоаналитическом движении.

Конформистские тенденции, свойственные большинству психоаналитиков, нашли наибольшее выражение в деятельности школы, которую я буду обсуждать более подробно, потому что она стала самой влиятельной и престижной в психоаналитическом движении: а именно – Эго-психологии. Эта школа была основана и продвигалась группой психоаналитиков[14], которые совместно развивали систему, задачей которой было дополнение классической теории, хотя они и признавали уже достигнутое.

Эго-психологи получили название в силу того факта, что привлекли внимание к теории Эго в отличие от занимавшего центральное место в системе Фрейда Ид – иррациональных страстей, мотивирующих человека, но им не осознаваемых. Интерес к Эго имеет респектабельное происхождение. Особенно с тех пор, как фрейдовское деление на Ид – Эго – Супер-Эго заменило прежнюю дихотомию: бессознательное – сознание, концепция Эго стала центральной в психоаналитической теории. Изменение Фрейдом терминологии и в определенной мере содержания были вызваны, среди других факторов, открытием бессознательных элементов Эго, что делало прежнее деление несколько устаревшим. Книга «Эго и механизмы защиты» (1964) Анны Фрейд стала еще одним основанием для утверждения, что Эго-психология есть продукт естественного развития, корни которого уходят в классическую фрейдовскую теорию.

Эго-психологи подчеркивали, что работа Анны Фрейд ни в коей мере не была первым заявлением об их позиции. Эго-психология была следствием ранних исследований Фрейда бессознательных аспектов функционирования Эго. Впрочем, несмотря на правильность цитат, благодаря которым Фрейд может считаться отцом Эго-психологии, такое утверждение не настолько правомерно, как кажется Хартману и членам его группы. Хотя Фрейд проявлял все больший интерес к Эго, центром его аналитической психологии оставались бессознательные устремления, мотивирующие поведение, и по этой причине он был и всегда оставался «Ид-психологом».

Появление Эго-психологии связано со статьей, написанной Хайнцем Хартманом в 1939 году, через год после смерти Фрейда. В этой статье – «Эго-психология и проблема адаптации»[15] – Хартман заложил основы новой системы, сосредоточившись на процессе адаптации. Он ясно сформулировал цель такого пересмотра. Психоанализ «начался с изучения патологии и феноменов на границе нормальной психологии и психопатологии. В то время в центре внимания находились Ид и инстинктивные побуждения. В настоящее время мы больше не сомневаемся, что психоанализ может претендовать на звание общей психологии в самом широком смысле слова; наша концепция методов работы, которая справедливо может быть названа психоаналитической, стала глубже, шире и более дифференцированной».

Эта новое значение психоанализа как общей психологии заставило Эго-психологию сосредоточиться на феноменах, игнорировавшихся прежними психоаналитиками и которым в последние годы уделялось мало внимания, т. е. «тем процессам и механизмам работы психического аппарата, которые вели к успешной адаптации». Положение, которое стало основой дальнейшего развития Эго-психологии, заключается в том, что не всякая адаптация к окружающей среде, не всякое научение и взросление являются конфликтом; развитие восприятия, намерений, предметное и языковое мышление, феномен вспоминания, продуктивность, фазы моторного развития (хватание, ползание, ходьба), взросление, процессы научения происходят вне конфликта. Хартман предложил условный термин «свободная от конфликтов Эго-сфера» для того набора функций, которые в каждый данный момент проявляются за пределами психических конфликтов. Эго-психология подчеркивала роль воли и «десексуализированной» либидозной и «деагрессивной» разрушительной энергии, дающих Эго энергию для выполнения его функций, включая проявление воли[16]. Эти концепции привели к смещению внимания от фрейдовского акцента на иррациональных силах, определяющих волю и ограничивающих функционирование Эго; такой взгляд на Ид и Эго означал еще более фундаментальное расхождение с позицией Фрейда, который рассматривал Ид как неструктурированный «котел страстей». Б. Джил предположил, с одобрения большинства Эго-психологов, что Ид обладает структурой, и если не логикой, то по крайней мере до-логикой. Эго и Ид больше не рассматривались как противоположности; они являлись континуумом. Отсюда следовало, что принятая Фрейдом дихотомия между принципами удовольствия и реальности, свободной и связанной энергией, первичными и вторичными процессами также представляет собой континуум. Они, как и Эго и Ид, стали рассматриваться как иерархический континуум сил и структур, существующий на всех уровнях иерархии. Такое представление о континууме приводило к исчезновению элемента диалектики из фрейдовской концепции. Основное утверждение Фрейда здесь, как и во всем, заключалось в существовании конфликта между противоположностями и появлении нового феномена, порожденного конфликтом. Такой диалектический подход уступает место представлению о постепенном развитии в пределах структурированной иерархии, заменяющему концепцию конфликта между противоположностями.

Конформистский характер Эго-психологии еще более ясно виден из пересмотра Эго-психологами принципиальных целей Фрейда, чем из этих тонких теоретических рассуждений. Фрейд дает смелую и поэтическую формулировку своего представления о цели терапии и о развитии человека: «Там, где было Ид, должно стать Эго». Таково выражение веры Фрейда в разум; это смысл существования его метода – освободить человека, сделав бессознательное осознанным. Хартман же утверждал, что слова Фрейда были «неверно поняты»: «Это не означает, что когда-либо существовал или будет существовать всецело рациональный человек; предполагается только существование культурно-исторической тенденции и терапевтической цели».

Это позитивистская версия радикальной цели. Утверждение, что никогда не было и никогда не будет всецело рационального человека, есть описание тенденции, которая становится трюизмом в силу трактовки слова «всецело». Для Фрейда значение имело не максимальное развитие Эго, а оптимум, которого может достичь человек. Фрейд установил нормативный принцип, основанный на его теории человека, а именно: человеку должно стремиться заменить Ид на Эго в той мере, в какой это ему доступно, потому что чем большего успеха он добивается, тем больше он избегает невротических – или, что то же самое, экзистинциально ненужных – страданий. Именно в этом заключается различие между Фрейдом, который постулирует норму человеческого развития, и позитивистом, понимающим слова Фрейда как всего лишь указывающие на «культурно-историческую тенденцию» и тем самым отвергающим радикальную нормативную суть девиза Фрейда, выраженную словом «должно».

Та же конформистская тенденция просматривается в высказывании Хартмана насчет концепции психического здоровья. Хартман критикует тех, кто «делает поспешные заявления о качествах “идеального здоровья”» и утверждает, что они «недооценивают как огромное разнообразие личностей, которые должны, с практической точки зрения, считаться здоровыми, так и многие личностные типы, необходимые обществу».

Что понимается под «с практической точки зрения»? Судя по туманности языка, Хартман обходит одну из самых значительных проблем в нашей области – двойственность понятия «психическое здоровье». Одно значение относится к функционированию психики как таковой; я называю это «гуманистической» концепцией, поскольку в центре ее стоит человек. Другое значение в формулировке Фрейда предполагает способность любить и трудиться; оно выглядит несколько общим, но ясно утверждает: человек, полный ненависти и разрушительности, неспособный любить, не может быть назван здоровым. В более специальных терминах Фрейд не стал бы говорить о человеке, более или менее регрессировавшем до анально-садистского уровня, как о «здоровом». Однако разве не мог бы такой индивид успешно функционировать в обществе определенного типа? Разве не действовал садист вполне эффективно в нацистской системе, в то время как любящий человек оказался бы совершенно неприспособленным? Разве отчужденный индивид, лишенный любви и чувства идентичности, не лучше приспособлен к современному технологическому обществу, чем восприимчивый, глубоко чувствующий человек? Говоря о здоровье в больном обществе, приходится использовать концепцию здоровья в социологическом смысле – в смысле адаптации к обществу. Проблема заключается именно в конфликте между «здоровьем» в гуманистических терминах и «здоровьем» в терминах социальных; человек может успешно функционировать в больном обществе как раз потому, что он болен в гуманистическом смысле. Таким образом, слова «с практической точки зрения» предполагают, что если данная личность желательна для общества, человек должен быть признан здоровым в психоаналитическом смысле.

Здесь Хартман устранил самый важный – и самый радикальный – элемент системы Фрейда: критику нравов среднего класса и протест против них ради человека и его развития. С его идентификацией «гуманистического» и «социального» здоровья, с имплицитным отрицанием социальной патологии он оказывается в оппозиции к Фрейду, который говорил о «коллективном неврозе» и о «патологии цивилизованных общин»[17]. Хартман не видит, что в его понимании сексуальное подавление в викторианском среднем классе было «здоровым» и должно было развить социальный характер, запасливый, не приемлющий удовольствий и транжирства, представляющий собой психологический базис той формы накопления капитала, которая требовалась экономике XIX века. Фрейд выступал во имя человека и критиковал общепринятую степень сексуального подавления как приводящую к психическому заболеванию.

В середине XX столетия сексуальное подавление больше не являлось проблемой, поскольку с расцветом потребительского общества секс как таковой стал предметом потребления и тенденция к получению немедленного сексуального удовлетворения стала частью паттерна системы потребления, вписывающейся в экономические потребности автоматизированного общества. В современном обществе подавляются другие импульсы: жить полной жизнью, быть свободным, любить. Действительно, будь люди сегодня здоровыми в гуманистическом смысле, они скорее были бы менее, а не более способными к выполнению своей социальной роли; впрочем, они протестовали бы против больного общества и требовали бы таких социоэкономических изменений, которые уменьшили бы дихотомию между здоровьем в социальном и здоровьем в гуманистическом смысле.

Эго-психология представляет собой решительный пересмотр системы Фрейда, отказ от ее духа, хотя и не от ее концепций, за некоторыми исключениями. Такого рода пересмотр является обычной судьбой радикальных, бросающих вызов общепринятому теорий и прозрений. Ортодоксальный подход сохраняет учение в его оригинальной форме, защищает его от нападок и критики, однако «пересматривает» его, делает новые акценты или добавления, утверждая при этом, что все это может быть найдено в работах учителя. Такой пересмотр меняет дух исходного учения, оставаясь «ортодоксальным». Другой тип ревизии, который я предлагаю называть диалектическим, меняет «классические» формулировки с целью сохранения их духа. Такой пересмотр стремится сохранить суть оригинального учения, освобождая его от обусловленных эпохой ограниченных теоретических заключений; он стремится диалектически разрешить противоречия классической теории и модифицировать ее в процессе приложения к новым проблемам и новым данным.

Возможно, самым важным пересмотром является то, чего Эго-психология не сделала. Ее сторонники не развили Ид-психологию – другими словами, они не попытались сделать вклад в то, что является сердцевиной системы Фрейда, в «науку иррационального»; Эго-психология не расширила наших знаний о бессознательных процессах, конфликтах, сопротивлении, рационализациях, переносе. Однако еще более важно то, что Эго-психология в своей собственной области не попыталась использовать критический, освобождающий анализ. Большая опасность для будущего человека в значительной степени является следствием его неспособности опознать вымышленный характер своего «здравого смысла». Большинство остается привязанным к устаревшим и нереалистичным категориям и содержанию мышления; люди рассматривают свой «здравый смысл» как доводы разума. Радикальная Эго-психология должна была бы проанализировать феномен здравого смысла, причины его прочности и ригидности, методы, которыми можно было бы его изменить. Короче говоря, она должна была бы сделать критическое рассмотрение социального сознания одним из своих главных занятий. Однако Эго-психология не озаботилась такими радикальными исследованиями; она осталась удовлетворена довольно абстрактными и по большей части метафизическими спекуляциями, не обогащающими наши знания ни клинически, ни социопсихологически.

Эго-психология делает акцент на рациональных аспектах адаптации, научения, воли и т. д. (ее традиционное отношение – игнорировать тот факт, что современный человек страдает от неспособности по своей воле определять свое будущее и что «научение» часто делает его скорее еще более слепым). Это, конечно, вполне законное и важное поле исследований, где такие ученые, как Ж. Пиаже, Л. С. Выготский, К. Бюлер и многие другие, достигли выдающихся успехов, с которыми едва ли могут сравниться достижения Эго-психологов. Последние «подняли» психоанализ до уровня академической респектабельности, говоря: «мы тоже» знаем, что либидо – это еще не все, что есть в человеке. Делая так, они исправили некоторые преувеличения в психоаналитической теории, но многие их идеи новы только для тех, кто верил, будто теория либидо может объяснить все что угодно.

Эго-психология не только начала свой пересмотр с изучения психологии адаптации, она сама является психологией адаптации психоанализа к социальной науке XX столетия и к преобладающему духу западного общества. Искать убежище в конформизме – очень понятно в век тревоги и массового конформизма; однако это не только не приводит к прогрессу в психоаналитической теории, но является отступлением. На самом деле Эго-психология лишает психоанализ той энергии, которая когда-то сделала его таким влиятельным фактором в современной культуре.

Возникает вопрос: если мои рассуждения верны, почему лидеры психоаналитического движения не исключили Эго-психологов из своих рядов, как они сделали это с другими «ревизионистами»? Вместо этого, напротив, Эго-психология стала ведущей школой в психоаналитическом движении – этот факт нашел символическое выражение в том, что Гейнц Хартман в 1951 году был избран президентом Международной психоаналитической ассоциации.

Ответ на этот вопрос имеет два аспекта. С одной стороны, Эго-психологи стремились подтвердить свою легитимность, подчеркивая свою принадлежность к «истинным» фрейдистам. С другой стороны, представляется, что они удовлетворяли общее желание бюрократов от психоанализа адаптироваться и стать респектабельными. Знания и блестящие способности Эго-психологов явно стали подарком движению, которое утратило свою «цель», пренебрегло продуктивным развитием Ид-психологии, искало признания в области теории и не желало тревожиться из-за некритического использования устаревших идей и терапевтических приемов. Эго-психология была идеальным ответом на кризис психоанализа – идеальным для тех, кто отказался от надежды на радикальный, продуктивный пересмотр, который вернул бы психоанализу его прежнюю мощь.

Следует, впрочем, заметить, что существуют исключения из этого благосклонного отношения к Эго-анализу со стороны ортодоксального большинства. С. Нахт, один из самых выдающихся ортодоксальных аналитиков, выступил с критикой Эго-психологии, весьма сходной с приведенной мной выше. На симпозиуме «Взаимное влияние Эго и Ид на их развитие» Нахт говорил: «Попытка поднять психоанализ до высот общей психологии, что Хартман, Одье, де Соссюр и другие хотели бы сделать, представляется мне по меньшей мере бесплодным и регрессивным шагом, если это направлено на изменение нашей методологии»[18]. Хотя я во многом расхожусь с Нахтом, я разделяю его убеждение в том, что школа Эго-психологии делает шаг назад от сути психоанализа.

Несмотря на некоторые тревожные симптомы, психоанализ, впрочем, далеко не мертв. Однако его смерть можно предсказать, если он не изменит направления своего движения. Именно это и понимается здесь под «кризисом психоанализа». Как и любой другой кризис, он тоже предлагает альтернативу: медленный распад или креативное обновление. Каков будет исход, предсказать нельзя, но имеются обнадеживающие указания. Делается все более ясно, что настоящий кризис человечества являет собой проблему, требующую для своего понимания и разрешения глубоких знаний человеческих реакций; в этой области психоанализ может внести очень важный вклад. Кроме того, для тех, кто на самом деле интересуется исследованиями, психоанализ – многообещающая, требующая усилий область, не уступающая биологии или физике, особенно для тех, кто соединяет способность к глубокому проникновению и критическому мышлению с умением наблюдать тонкие психические процессы.

В заключение хочу сказать, что творческое обновление психоанализа возможно только в том случае, если он преодолеет позитивистский конформизм и снова станет критической и передовой теорией в духе радикального гуманизма. Такой обновленный психоанализ будет продолжать проникать все глубже в темный мир бессознательного, будет критически относиться ко всем социальным конструкциям, уродующим человека; он будет заниматься процессами, ведущими к приспособлению общества к нуждам человека, а не приспособления человека к обществу. В частности, психоанализ будет исследовать психологические феномены, формирующие патологию современного общества: отчуждение, тревожность, одиночество, боязнь глубоких чувств, пассивность, безрадостность. Эти симптомы стали играть центральную роль, которую играло сексуальное подавление во времена Фрейда; психоаналитическая теория должна быть сформулирована таким образом, чтобы стали понятны бессознательные аспекты этих симптомов и патологическое состояние общества и семьи, лежащее в их основе. Особое внимание психоанализ должен уделить изучению «патологии нормальности» – хронической вялотекущей шизофрении, порождаемой автоматизированным технологическим обществом сегодняшнего и завтрашнего дня.

III. Фрейдовская модель человека и ее социальные детерминанты

Чтобы оценить социальный базис взглядов Фрейда[19], полезно с самого начала понять, что он был либеральным критиком буржуазного общества в той степени, в какой либеральные реформаторы вообще были критичны. Он видел, что общество создает для человека ненужные тяготы, которые приводят к ухудшениям вместо ожидаемых улучшений. Он видел, что эта ненужная жесткость в области сексуальной морали приводила к формированию неврозов, которых во многих случаях можно было бы избежать при более терпимом отношении. (Политические и образовательные реформы – феномены параллельные.) Однако Фрейд никогда не был радикальным критиком капиталистического общества. Он никогда не подвергал сомнению его социоэкономические основы, не критиковал его идеологию – за исключением той, где речь шла о сексуальности.

Что же касается концепции человека, важно в первую очередь отметить, что Фрейд, взгляды которого основывались на гуманизме и просвещении, начинал с допущения существования человека как такового – универсального человека, не только того, кто проявляет себя в различных культурах, но кого-то, о чьей структуре могут быть сделаны закономерные эмпирические заключения. Фрейд, как и Спиноза до него, создал «модель человеческой природы», основываясь на которой можно объяснить и понять не только неврозы, но все фундаментальные аспекты, возможности и потребности человека.

Какова же эта фрейдовская модель?

Фрейд рассматривал человека как закрытую систему, которой движут две силы: инстинкт самосохранения и сексуальные влечения. Последние коренятся в биохимических процессах, имеющих фазовый паттерн. В первой фазе возрастают напряжение и неудовольствие; во второй накопившееся напряжение разряжается и при этом создается то, что субъективно ощущается как «удовольствие». Человек прежде всего изолированное существо, первоочередной интерес которого – оптимальное удовлетворение как Эго, так и либидозного интереса. Фрейдовский человек – «человек-машина», движимый и мотивированный физиологией. Однако имеет место и второй аспект: человек – социальное существо, поскольку нуждается в других людях для удовлетворения как своих либидозных побуждений, так и ради самосохранения. Младенец нуждается в матери (и здесь, по Фрейду, сексуальные желания следуют за физиологическими потребностями); взрослому человеку нужен сексуальный партнер. Такие чувства, как нежность или любовь, рассматриваются в качестве феноменов, сопровождающих либидозные интересы и проистекающих из них. Индивиды нуждаются друг в друге как в средстве удовлетворения физиологически обусловленных устремлений. Человек в первую очередь не связан с другими и только во вторую – принуждается (или уступает соблазну) взаимодействовать с другими людьми.

Фрейдовский homo sexualis есть вариант классического homo economicus. Изолированный самодостаточный человек должен вступать в отношения с другими для взаимного удовлетворения своих потребностей. Homo economicus обладает экономическими потребностями, находящими взаимное удовлетворение в обмене товарами на рынке. Потребности homo sexualis носят физиологический, либидозный характер и обычно взаимно удовлетворяются при контактах между полами. В обоих случаях партнеры по сути остаются друг для друга незнакомцами; их объединяет только общая цель удовлетворения влечения. Такое социальное обоснование теории Фрейда духом рыночной экономики не означает, что теория неверна, за исключением претензии на описание ситуации человека как такового. Межличностные отношения в буржуазном обществе таковы для большинства людей.

К этому общему положению нужно добавить особое замечание по поводу социальных детерминант фрейдовской концепции побуждений. Фрейд был учеником фон Брюкке, физиолога, который был одним из самых уважаемых представителей механистического материализма, особенно в его немецкой форме. Этот тип материализма основывался на принципе, согласно которому все психические феномены уходят корнями в определенные физиологические процессы и могут быть достаточно объяснены и поняты, если эти корни известны[20]. В поисках корней психических нарушений Фрейду пришлось искать физиологический субстрат влечений; найти их в сексуальности было идеальным решением, поскольку оно соответствовало как требованиям механико-материалистического подхода, так и определенным клиническим проявлениям, обнаруживаемым у пациентов его времени и социального класса. Остается, конечно, неясным, могли ли эти данные произвести на Фрейда настолько глубокое впечатление, если бы он не мыслил в рамках своей философии; однако едва ли можно сомневаться в том, что философия была важным детерминантом его теории влечений. Отсюда следует, что последователь другой философии подошел бы к его открытиям с определенным скептицизмом. Такого рода скептицизм относится не столько к ограниченному варианту теории Фрейда, согласно которому в некоторых невротических нарушениях решающую роль играют сексуальные факторы, сколько к утверждению, что все неврозы и все поведение человека определяются конфликтом между сексуальными влечениями и самосохранением.

Фрейдовская теория либидо отражает его социальное положение в другом смысле. Она основана на концепции нехватки, предполагая, что все человеческие устремления и вожделение проистекают из потребности избавиться от неприятного напряжения; вожделение – не феномен изобилия, направленный на усиление и углубление человеческих переживаний. Принцип нехватки характерен для мышления среднего класса, напоминая о Мальтусе, Бенджамине Франклине или среднем дельце XIX века. Существует много ответвлений принципа нехватки и добродетельности накопления[21], но по сути это означает, что количество предметов потребления неизбежно ограничено, а потому равное удовлетворение потребностей для всех невозможно, ибо изобилие невозможно; при таком подходе нехватка становится самым важным стимулом человеческой активности.

Несмотря на свои социальные детерминанты, теория влечений Фрейда остается фундаментальной составляющей модели человека. Даже если теория либидо как таковая неверна, она является, можно сказать, символическим выражением более общего феномена: того, что поведение человека есть продукт сил, обычно неосознаваемых, мотивирующих человека, побуждающих его, приводящих к конфликтам. Относительно статичная природа человеческого поведения обманчива. Она такова только потому, что система порождающих ее сил остается одной и той же; той же она остается до тех пор, пока условия, формирующие эти силы, не меняются. Однако когда эти условия, социальные или индивидуальные, меняются, система сил теряет стабильность, а вместе с ней теряет стабильность и статичный паттерн поведения.

Своей динамической концепцией характера Фрейд поднял психологию поведения с описательного уровня на уровень науки. Фрейд сделал для психологии то, что великие драматурги и писатели совершили в художественной форме. Он показал человека как персонажа драмы, который, даже имея всего лишь средний талант, все равно герой, потому что страстно борется в попытке что-то понять из факта своего рождения. Главная драма Фрейда, эдипов комплекс, может быть безобидной буржуазной версией игры сил, более элементарных, чем треугольник «отец – мать – сын», описанный в ней; однако Фрейд придал этому треугольнику драматическое качество мифа.

Теория влечений доминировала в системе Фрейда до 1920 года, когда началась новая фаза его мышления, приведшая к основополагающему изменению концепции человека. Вместо противостояния Эго и либидозных влечений теперь основной конфликт происходил между «инстинктом жизни» (Эросом) и «инстинктом смерти» (Танатосом). Инстинкт жизни, включавший и Эго, и сексуальные побуждения, был поставлен в оппозицию инстинкту смерти, который считался корнем человеческой разрушительности, направленной или против самого индивида, или против внешнего мира. Эти новые базовые влечения конструируются совершенно иначе, чем прежние. Во-первых, они не привязаны к какой-либо специфической зоне организма, как либидо – к эрогенным зонам. Кроме того, они не следуют паттерну «гидравлического» механизма: рост напряжения – неудовольствие – спад напряжения – удовольствие – новое напряжение и т. д., а являются врожденными для всей живой материи и действуют без какой-либо особой стимуляции. Они также не подчиняются консервативному принципу возврата к исходному состоянию, который Фрейд на одном этапе приписывал всем инстинктам. Эрос обнаруживает тенденцию к объединению; инстинкт смерти – противоположную, к разъединению и разрушению. Оба побуждения действуют в человеке постоянно, борются и смешиваются друг с другом до тех пор, пока инстинкт смерти в конце концов не оказывается сильнее и не добивается окончательной победы – смерти индивида.

Эта новая концепция влечений указывает на кардинальные изменения образа мыслей Фрейда, и мы можем заключить, что эти изменения связаны с фундаментальными социальными переменами.

Новая концепция влечений не следует модели материалистически-механистического мышления; скорее она может рассматриваться как биологическая, виталистически ориентированная концепция. Такое изменение соответствовало общему направлению биологической мысли того времени. Более важной, впрочем, является переоценка Фрейдом роли человеческой разрушительности. Нельзя сказать, что он не включал агрессию в свою первую теоретическую модель. Фрейд считал ее важным фактором, однако подчиненным либидо и самосохранению. В новой теории разрушительность становится соперницей, а со временем и победительницей либидо и Эго-побуждений. Человек не может не стремиться к разрушению, потому что это заложено в его биологической конституции. Хотя он и способен в некоторой степени смягчать такую тенденцию, совсем лишить ее силы он не в состоянии. Перед ним стоит выбор: направить агрессию против самого себя или против внешнего мира, но шанса освободиться от этой трагической дилеммы у него нет.

Есть веские причины для гипотезы о том, что новая оценка Фрейдом разрушительности базировалась на опыте Первой мировой войны. Эта война потрясла основы либерального оптимизма, свойственного первому периоду жизни Фрейда. До 1914 года представители среднего класса верили в то, что мир быстро приближается к состоянию большей безопасности, гармонии и добрососедства. «Тьма» Средних веков, казалось, с каждым поколением все более рассеивается; еще несколько шагов, и мир – или по крайней мере Европа – станет напоминать улицы хорошо освещенной, защищенной столицы. В буржуазной эйфории Бель Эпок было легко забыть, что для большинства рабочих и крестьян Европы и в еще большей степени – для населения Азии и Африки картина вовсе не такова. Война 1914 года (не столько ее начало, сколько ее длительность и жестокость) разрушила эту иллюзию. Фрейд, который во время войны все еще верил в правоту и победу Германии, пережил более болезненный удар, проникший в глубины его психики, чем его менее чувствительные сограждане. Возможно, он чувствовал, что оптимистические надежды на просвещение были иллюзиями, и заключил, что человек от природы обречен на разрушительность. Именно потому, что он был реформатором[22], война нанесла ему особенно тяжелый удар. Не будучи ни радикальным критиком общества, ни революционером, он не мог надеяться на фундаментальные общественные перемены, а потому был вынужден искать причины трагедии в человеческой природе[23].

Фрейд оказался в историческом смысле на границе периода радикальных изменений социального характера. В той мере, в какой он принадлежал XIX веку, он был оптимистом, мыслителем Просвещения; в той мере, в какой он принадлежал XX веку, он был пессимистом, почти отчаявшимся представителем общества, претерпевавшего быстрые и непредсказуемые перемены. Возможно, его пессимизм был усилен его тяжелой, мучительной, угрожающей жизни болезнью, длившейся до самой его смерти, которую он переносил с героизмом гения; возможно также, что сказалось разочарование из-за отдаления его самых талантливых последователей – Адлера, Юнга, Ранка. Как бы то ни было, Фрейд никогда не смог вернуть свой утраченный оптимизм. Однако, с другой стороны, он не мог, а может быть, и не хотел полностью отвергать свои прошлые взгляды. Возможно, в этом кроется причина того, что Фрейд так никогда и не разрешил противоречия между старой и новой концепциями человека; прежнее либидо было отнесено к Эросу, а прежняя агрессия – к инстинкту смерти; остается мучительно ясно, что все это было всего лишь теоретическим лоскутным одеялом[24].

Фрейдовская модель человека подчеркивает диалектичность рациональности и иррациональности в человеке. В этом особенно видны оригинальность и величие мышления Фрейда. Как преемник просветителей, он был рационалистом, верившим в силу разума и человеческой воли; он был убежден в том, что социальные условия, особенно имевшие место в раннем детстве, ответственны за зло в человеке. Однако уже в начале своей работы Фрейд потерял рационалистическую невинность и опознал силу человеческой иррациональности и слабость разума и воли. Он с открытым забралом встретил противоположность, присущую двум принципам, и диалектически пришел к новому синтезу. Этот синтез рационалистического просветительского мышления и скептицизма XX столетия нашел выражение в его концепции бессознательного. Если бы вся реальность осознавалась, человек был бы воистину рациональным существом и его мышление следовало бы законам логики. Однако преобладающая часть внутреннего опыта не осознается и по этой причине не подконтрольна логике, разуму, воле. В бессознательном доминирует человеческая иррациональность; логика правит сознанием. Важным в учении Фрейда было то, что бессознательное направляет сознание и тем самым поведение человека. Концепцией определяющей роли бессознательного Фрейд, не подозревая об этом, повторил уже высказанный Спинозой тезис; но если в системе Спинозы данный тезис был второстепенным, у Фрейда эта мысль заняла центральное место.

Фрейд не мог разрешить конфликт статично, просто позволив одной из двух сторон одержать победу. Если бы он объявил победителем разум, он остался бы философом эпохи Просвещения; если бы он отвел главную роль иррациональности, он стал бы консервативным романтиком, как и многие выдающиеся мыслители XIX века. Хотя верно то, что человеком движут иррациональные силы – либидо, особенно на до-генитальных этапах эволюции, его Эго, разум и воля тоже не бессильны. Сила разума выражается в первую очередь в том, что человек с помощью разума может понять свою иррациональность. Таким образом, Фрейд создал науку о человеческой иррациональности – психоаналитическую теорию. Однако Фрейд на теории не остановился. Поскольку человек в процессе анализа может сделать свое бессознательное осознанным, он также может освободиться от доминирования бессознательных влечений; вместо подавления их он может им противоречить, ослабить их, контролировать собственной волей. Это возможно, считал Фрейд, потому что у взрослого человека есть более сильный союзник – Эго, – чем у ребенка, которым он когда-то был. Психоаналитическая терапия Фрейда основывалась на надежде преодолеть или по крайней мере укротить бессознательные импульсы, которые, действуя во тьме, очевидно оказываются вне контроля человека. С исторической точки зрения теорию Фрейда можно рассматривать как плодотворный синтез рационализма и романтизма; творческий потенциал которого, возможно, и есть одна из причин того, что мышление Фрейда приобрело доминирующее влияние в XX веке. Это влияние обусловлено не новой терапией неврозов, найденной Фрейдом, а возможно, и не в первую очередь ролью Фрейда как защитника подавленной сексуальности. Многое можно сказать в пользу предположения, согласно которому главной причиной общего влияния теории Фрейда на культуру явился именно этот синтез, плодотворность которого отчетливо видна в двух самых важных примерах отступничества – примерах Адлера и Юнга. Оба отбросили фрейдовский синтез и вернулись к двум исходным противоположностям.

Адлер, основываясь на недолговечном оптимизме поднимающихся низов среднего класса, разработал одностороннюю рационалистически-оптимистическую теорию. Он полагал, что врожденная неспособность и есть условие силы и что благодаря интеллектуальному пониманию ситуации человек может освободиться и заставить исчезнуть трагедию жизни.

Юнг, с другой стороны, был романтиком, видевшим источник человеческой силы в бессознательном. Он гораздо полнее, чем Фрейд, взгляды которого были ограничены сексуальной теорией, понимал богатство и глубину символов и мифов. Впрочем, их интересы были противоречивы. Фрейд желал понять бессознательное, чтобы ослабить и контролировать его; Юнг стремился сделать его источником роста жизненной силы. Какое-то время интерес к бессознательному объединял двух ученых, не осознававших, что они движутся в противоположные стороны. Помедлив, чтобы обсудить бессознательное, они подпали под иллюзию, что продвигаются в одном направлении.

Тесно связано с фрейдовским синтезом рациональности и иррациональности его изучение предопределения и свободы воли. Фрейд был сторонником детерминизма; он полагал, что человек не свободен, потому что им движет бессознательное – Ид и Супер-Эго. Однако – и это имело решающее значение для Фрейда – человек все же не полностью детерминирован. С помощью психоанализа он может получить контроль над бессознательным. Благодаря альтернативистскому подходу, по сути напоминающему взгляды Спинозы и Маркса, Фрейду удался еще один плодотворный синтез двух противоположностей[25].

Видел ли Фрейд в моральном факторе фундаментальный элемент своей модели человека? На этот вопрос следует ответить отрицательно. Человек развивается исключительно под действием собственных интересов, что требует оптимального удовлетворения его либидозных импульсов при условии, что они не ставят под угрозу его самосохранение («принцип реальности»). Моральная проблема, под которой традиционно понимается конфликт между альтруизмом и эгоизмом, практически исчезает. Единственной движущей силой является эгоизм, и конфликт имеет место просто между двумя формами эгоизма, либидозного и материального. Едва ли нужно показывать, что Фрейд, следуя ведущим концепциям буржуазного мышления, считал человека по сути эгоистом. Тем не менее было бы неправильно утверждать, что Фрейд в своей модели природы человека попросту отрицал влияние сознания как эффективного фактора. Фрейд признает его силу, но «объясняет», лишая его при этом всей объективной ценности. Согласно его объяснению, сознание – это Супер-Эго, представляющее собой копию всех повелений и запретов отца (или отцовского Супер-Эго), с которым идентифицирует себя маленький мальчик, когда, мотивированный страхом кастрации, преодолевает свои эдиповы устремления. Такое объяснение относится к обоим элементам сознания: формальному – тому, как формируется сознание, и сущностному, касающемуся его содержания. Поскольку основополагающая часть отцовских норм и отцовского Супер-Эго задана социально (или, точнее, является не чем иным, как личным вариантом социальных норм), объяснение Фрейда делает все моральные нормы относительными. Каждая норма обладает собственной значимостью не из-за ценности ее содержания, а из-за того психологического механизма, который ее воспринимает. Добро – это то, чего требует интернализованный авторитет, зло – то, что он запрещает. Фрейд, несомненно, прав в том, что нормы, которые большинство людей считают моральными, в значительной мере то, что устанавливает общество ради своего оптимального функционирования. С этой точки зрения его теория представляет собой убедительную критику существующей общепринятой морали, и теория Супер-Эго обнажает ее истинный характер. Однако Фрейд, возможно, не намеревался придавать такой критический аспект своей теории; он мог даже его не осознавать. Своей теории он не придал критического звучания, да и едва ли мог это сделать, поскольку не особенно интересовался вопросом о том, выходит ли содержание каких-либо норм за пределы, предписанные существующей социальной структурой, и существуют ли такие, которые больше соответствуют потребностям человеческой природы и законам развития человека.

Нельзя говорить о фрейдовской антропологии, не обсудив два особых случая: вопроса о мужчине и женщине и вопроса о ребенке.

Для Фрейда только мужчина есть настоящее человеческое существо; женщина – искалеченный, кастрированный мужчина. Она страдает из-за такой судьбы и может быть счастлива, только если в полной мере преодолеет свой «комплекс кастрации» благодаря принятию ребенка или мужа. Однако в других аспектах она остается неполноценной, например, ей свойствен больший нарциссизм и ею меньше руководит сознание, чем мужчиной. Эта странная теория, согласно которой половина человеческой расы – всего лишь искалеченное издание другой, вытекала из викторианских идей, согласно которым желания женщины почти полностью направлены на вынашивание и воспитание детей и на служение мужчине. Фрейд ясно выразил это, когда писал: «Либидо – мужского рода». Вера в викторианскую идею, согласно которой женщина лишена собственной сексуальности, была выражением крайнего патриархального мнения о естественном превосходстве мужчины над женщиной[26]. Мужчина, согласно патриархальной идеологии, более рационален, реалистичен, ответственен, чем женщина, а потому ему природой предназначено быть вождем и руководителем. Насколько полно Фрейд разделял эту точку зрения, видно из его реакции на требование политического и социального равенства для женщин, высказанное Дж. С. Миллем, мыслителем, которого в других аспектах Фрейд высоко ценил. Здесь же Милль просто «безумен»; для Фрейда немыслимо даже представить, чтобы его любимая супруга могла бы конкурировать с ним на рынке, вместо того чтобы позволить себе быть под его покровительством.

Патриархальные предрассудки Фрейда имели два серьезных последствия для его теории. Одно заключалось в том, что он не видел природы эротической любви, поскольку она основана на полярности мужчины и женщины, которая возможна только в том случае, если мужчина и женщина равны, хотя и отличаются друг от друга. Таким образом, в центре всей системы Фрейда находится сексуальная, но не эротическая любовь. Даже в своей позднейшей теории он рассматривал Эрос (инстинкт жизни) только применительно к поведению живых организмов в целом, но не распространял его на отношения мужчины и женщины. Другим в равной мере серьезным последствием было то, что Фрейд бо́льшую часть жизни полностью игнорировал первичные узы, связывающие ребенка (мальчика или девочку) с матерью, природу материнской любви, страх перед матерью. Привязанность к матери могла пониматься только в терминах эдиповой ситуации, когда для маленького мальчика – маленького мужчины – мать, как и для отца, является сексуальным объектом, а страх ребенок испытывает лишь перед отцом. Только в последние годы жизни Фрейд начал признавать существование первичных уз, хотя ни к коей мере не всю их важность[27]. Представляется, что, помимо подавления собственной сильной фиксации на матери, патриархальные предрассудки Фрейда не позволили ему осознать, какой мощной фигурой является женщина-мать, к которой ребенок привязан[28]. Почти все другие психоаналитики приняли теории Фрейда о сексуальности и второстепенной роли матери, несмотря на всеобъемлющие свидетельства противного.

Здесь, как и везде, указание на связь теории с ее социальными детерминантами не доказывает, конечно, того, что теория неверна; однако тщательное изучение клинических данных теорию Фрейда не подтверждает. Я не могу обсуждать это в данном контексте; несколько психоаналитиков, особенно Карен Хорни в своей пионерской работе, представили клинические свидетельства, противоречащие в этой области гипотезе Фрейда[29]. В целом можно просто сказать, что теория Фрейда, будучи, как всегда, образной и увлекательной благодаря своей логике, содержит, по-видимому, минимум истины, возможно, потому, что Фрейд был так глубоко проникнут патриархальными предрассудками.

Совершенно иным являлось изображение Фрейдом ребенка. Как и женщина, на протяжении всей истории ребенок подвергался угнетению и эксплуатации со стороны отца. Ребенок был, как жена и раб, собственностью мужчины-отца, который «даровал» ему жизнь и который мог делать с ним что пожелает, деспотически и без ограничений. (Обычай приносить детей в жертву, когда-то так распространенный в мире, является одним из многих проявлений этого.)

Дети могли защищаться еще меньше, чем женщины и рабы. Женщины по-своему вели партизанскую войну против патриархата; рабы в той или иной форме многократно восставали. Однако истерики, отказы от еды, запоры, ночное недержание мочи – не то оружие, которым можно победить могущественную систему. Единственным результатом было то, что ребенок вырастал в уродливого, замкнутого, а часто и злобного человека, мстившего своим детям за то, что было сделано с ним самим.

Угнетение детей выражалось если не в жестокой физической форме, то в психической эксплуатации. Взрослый требовал от ребенка удовлетворения своего тщеславия и желания властвовать, приспособления к своему настроению и т. д. Особенно важным было то, что взрослый не воспринимал ребенка всерьез. Считалось, что ребенок не имеет собственной психической жизни; он воспринимался как чистый лист бумаги, на котором взрослый может и обязан писать некий текст (другой вариант «бремени белого человека»). Отсюда следует, что взрослый считал себя вправе лгать ребенку. Если человек лгал взрослым, он должен был каким-то образом принести извинения. Обман ребенка явно не требовал никаких оправданий, потому что, в конце концов, ребенок – это не полностью человек. Тот же принцип действовал в отношении взрослых, если они оказывались незнакомцами, врагами, больными, преступниками или представителями низших и эксплуатируемых рас или классов. В целом только обладающие силой вправе требовать правды – такой порядок был принят в большинстве обществ на протяжении истории, даже если это не была осознанная идеология.

Революция ребенка, как и революция женщины, началась в XIX веке. Люди начали понимать, что ребенок – это не чистый лист бумаги, а очень развитое, любопытное, наделенное воображением, чувствительное существо, нуждающееся в стимуляции. Одним из симптомов этой новой оценки ребенка в сфере образования стал метод Монтессори; другим, и гораздо более влиятельным, – теория Фрейда. Он выразил уверенность и подтвердил ее клинически, что неблагоприятные воздействия в детстве имеют очень тяжелые последствия для последующего развития. Он мог описать специфические сложные умственные и эмоциональные процессы, идущие в ребенке. Он особенно подчеркивал тот факт, ранее отрицавшийся, что ребенок – страстное создание, с чувственными влечениями и фантазиями, придающими его жизни драматическое качество.

Фрейд пошел дальше в своем новаторском взгляде на ребенка, когда еще в начале своей клинической работы предположил, что причина многих неврозов кроется в сексуальном соблазнении детей взрослыми – и особенно их родителями. С этого момента, можно сказать, он стал обвинителем родительской эксплуатации детей, их защитником во имя целостности и свободы. Однако, учитывая глубину его связи с патриархальной авторитарной системой, не приходится удивляться, что позднее он отказался от этой радикальной позиции. Он обнаружил, что во многих случаях имела место проекция инфантильных желаний его пациентов на их родителей, а в действительности никакого соблазнения не было. Обобщив эти случаи, Фрейд пришел к выводу, что, в согласии с его теорией либидо, ребенок – юный криминал и извращенец, который только в ходе эволюции либидо взрослеет и становится «нормальным» человеком. Так Фрейд пришел к представлению о «греховном ребенке», которое, как отмечают некоторые комментаторы, в основных чертах напоминает августинианский взгляд на ребенка[30].

После этой перемены лозунгом стало, так сказать, утверждение «Виноват ребенок»: его влечения приводили к конфликтам, а конфликты, если не были успешно разрешены, – к неврозам. Не могу не заподозрить, что мотивация, приведшая Фрейда к такому мнению, заключалась не столько в его клинических наблюдениях, сколько в его вере в существующий общественный порядок и его авторитеты. Это подозрение подтверждается несколькими обстоятельствами, в первую очередь той категоричностью, с которой Фрейд утверждал, что все воспоминания о родительском соблазнении – фантазии. Разве такое безоговорочное утверждение не противоречит тому факту, что кровосмесительный интерес взрослых к своим детям – совсем не редкость?

Другая причина предположения о горячей поддержке Фрейдом родителей лежит в том, как освещаются фигуры родителей в опубликованных им историях болезни. Удивительно видеть, как Фрейд искажает образы родителей и приписывает им качества, явно контрастирующие с фактами, которые он же и приводит. Как я пытался показать на примере его истории болезни маленького Ганса, Фрейд упоминает об отсутствии угроз со стороны родителей, которые были полностью сосредоточены на благополучии ребенка. Угрозы и соблазнения в этом случае настолько очевидны, что нужно было бы зажмуриться, чтобы их не увидеть. То же наблюдение может быть сделано и в отношении других историй болезни.

Интерпретацию перехода Фрейда от защиты ребенка к защите родителей косвенно подтверждает свидетельство Ш. Ференци, одного из самых опытных и одаренных воображением последователей Фрейда. В последние годы жизни Ференци, никогда не колебавшийся в своей лояльности Фрейду, оказался вовлечен в острый конфликт с учителем[31]. Ференци высказывал идеи, расходившиеся со взглядами Фрейда, в двух важных вопросах; Фрейд реагировал на это так резко, что не пожал Ференци руку при его последнем визите[32]. Одно из отклонений, мало интересующее нас в данном контексте, заключалось в настоянии Ференци на том, что пациенту для излечения требуется не только интерпретация, но и любовь аналитика (любовь, понимаемая здесь в несексуальном, неограниченном смысле). Более важным для нашей цели было утверждение Ференци о том, что Фрейд в конце концов был прав в своем первоначальном мнении: взрослые во многих случаях были совратителями детей, и это не всегда являлось плодом коренящихся в детстве фантазий.

Если отвлечься от значения критических замечаний Ференци, возникает вопрос: почему реакция Фрейда была такой резкой и страстной? Было ли дело в чем-то более важном, чем клиническая проблема? Не кажется притянутым за уши предположение, что главным была не правильность клинической теории, а отношение к авторитету. Если верно, что Фрейд отказался от своей ранней радикальной критики родителей (т. е. власти в обществе) и высказался в пользу авторитетов, тогда действительно можно заподозрить, что его реакция была вызвана двойственностью его отношения к власти и резкость оказалась следствием того, что ему напомнили о позиции, с которой он отступил, по сути «предав» ребенка.

В заключение этого краткого изложения фрейдовского представления о человеке нужно сказать об исторической концепции Фрейда. Он создал ядро философии истории, хотя не имел намерения создавать нечто систематическое. В начале истории мы обнаруживаем человека, не имеющего культуры, полностью занятого удовлетворением своих инстинктивных влечений и счастливого этим. Такая картина, впрочем, являет контраст другой, предполагающей наличие конфликта даже на этой первой фазе удовлетворения инстинктов.

Человек должен покинуть этот рай именно потому, что неограниченное удовлетворение влечений ведет к конфликту между отцом и сыновьями, к убийству отца и со временем к формированию табу на инцест. Восставшие сыновья выигрывают битву, но проигрывают войну против отцов, чьи прерогативы теперь закреплены навсегда «моралью» и общественным порядком (здесь снова вспоминается двойственность отношения Фрейда к власти).

Хотя согласно этому этапу фрейдовского мышления длительное состояние неограниченного удовлетворения инстинктов невозможно, Фрейд развивал и совершенно иное положение. Возможность такого райского существования не отрицалась, но предполагалось, что до тех пор, пока человек остается в раю, развитие какой-либо культуры невозможно. Для Фрейда условием культуры являлось частичное неудовлетворение инстинктивных желаний, которое, в свою очередь, вело к сублимации или формированию реакции. Человек, таким образом, оказывается перед альтернативой: полное удовлетворение инстинктов (варварство) или частичная фрустрация инстинктов вместе с культурным и психическим развитием. Нередко, впрочем, процесс сублимации терпел неудачу, и за свое культурное развитие человеку приходилось расплачиваться неврозами. Необходимо подчеркнуть, что для Фрейда конфликт между побуждениями и цивилизацией и какого-то рода культурой ни в коей мере не был идентичен конфликту между поползновениями и капиталистической или иной формой «репрессивной» общественной структуры[33].

Симпатии Фрейда принадлежали культуре, а не раю примитивизма. Тем не менее его концепция истории содержит трагический элемент. Прогресс человечества неизбежно ведет к подавлению и неврозам. Человек не может одновременно иметь и счастье, и прогресс. Несмотря на этот трагический элемент, Фрейд оставался мыслителем Просвещения, хотя и скептиком, для которого прогресс больше не казался несомненным благословением. На втором этапе его работы, после Первой мировой войны, представление Фрейда об истории стало действительно трагическим. Прогресс после определенного момента не может быть просто куплен дорогой ценой, но становится невозможным в принципе. Человек – это поле боя, на котором инстинкт жизни и инстинкт смерти борются друг с другом. Он никогда не может полностью освободиться от трагической альтернативы: уничтожать других или себя.

Фрейд пытался смягчить жесткость этого тезиса в своем интересном письме к Эйнштейну «Почему война?». Однако что касается его основополагающей позиции, Фрейд, называвший себя в то время пацифистом, не позволил себе соблазниться ни собственными желаниями, ни тревогой в связи с выражением глубокого пессимизма в десятилетие новой надежды (1920–1930); он не стал ни менять, ни приукрашивать то, что считал истиной. Скептичный философ-просветитель, пораженный коллапсом своего мира, стал совершенным скептиком, который видел в судьбе человека в истории неприкрытую трагедию. Фрейд едва ли мог реагировать иначе, поскольку его общество казалось ему лучшим из возможных и неспособным сколько-нибудь значительно улучшиться.

Заключая этот обзор антропологии Фрейда, хотел бы подчеркнуть: лучше всего понять человеческое и научное величие Фрейда можно, только если видеть его в его фундаментальных противоречиях, привязанным – или прикованным – к его социальной ситуации. Многих по разным причинам привлекло бы, если бы я сказал, что все его теории по прошествии почти пятидесяти лет не требуют фундаментального пересмотра, или назвал его революционным мыслителем, а не трагическим реформатором. Что действительно необходимо, так это помочь понять Фрейда.

IV. Вклад Маркса в знания о человеке

Представляется уместным сделать некоторые предварительные замечания[34]. Вклад Маркса в знания о человеке, а в более узком смысле в психологию – тема, привлекавшая относительно мало внимания. В отличие от Аристотеля или Спинозы, труды которых по этике рассматриваются как трактаты по психологии, Маркс, как считается, мало интересовался отдельным человеком, его влечениями, его характером, сосредоточившись на законах общества и их эволюции.

Этот отказ в признании вклада Маркса в психологию вызван рядом причин. Одна из них заключается в том, что Маркс никогда не приводил свои психологические взгляды в систему; они распределены по всем его работам и должны быть сведены вместе, чтобы их систематическая природа стала заметна. Вторая причина – вульгарная интерпретация интересов Маркса как сводившихся только к экономическим феноменам или неправильное понимание термина «исторический материализм», согласно которому Маркс считал, будто человек от природы движим только стремлением к экономической выгоде. Это искажало истинную картину марксова представления о человеке и его вклад в психологию. Третья причина в том, что динамическая психология Маркса возникла слишком рано, чтобы привлечь достаточное внимание. До Фрейда систематическая глубинная психология не была развита, и психоанализ Фрейда стал наиболее важной динамической психологической системой. Его популярность, в определенной степени оказавшаяся следствием механистического материализма, помешала признанию ядра гуманистической глубинной психологии, которое может быть найдено в работах Маркса. С другой стороны, все возрастающая роль позитивистски ориентированной экспериментальной психологии препятствовала пониманию психологических концепций Маркса.

Да и как могло быть иначе? Современная академическая и экспериментальная психология в значительной мере является наукой, имеющей дело с отчужденным человеком, изучаемым отчужденными исследователями, отчужденными и отчуждающими методами. Психология Маркса, основанная на полном осознании факта отчуждения, была способна выйти за пределы такого психологического подхода, потому что не считала отчужденного человека человеком естественным, человеком как таковым. В результате его психология по сути была закрытой книгой для тех, кто видел в рефлексологии и учении об условных рефлексах последнее слово в познании человека. Возможно, сегодня есть шанс лучше понять вклад Маркса в психологию, чем когда-либо раньше, отчасти потому, что важнейшие открытия Фрейда не рассматриваются как неразрывно связанные с механистическими частями его теории (например, теорией либидо), отчасти из-за того, что возрождение гуманистического мышления создает лучший базис для понимания гуманистической психологии Маркса.

В этой статье я могу привести только краткое изложение того, что мне представляется главным во вкладе Маркса в психологию; не могу я и обсуждать связь его психологического мышления с идеями Спинозы, Гёте, Гегеля и Фейербаха.

Говоря о психологии как о «естественной науке о человеке», Маркс начинает с концепции человеческой природы, проходящей по всем его работам до последних страниц «Капитала», где в третьем томе он говорит о рабочих условиях, «наиболее адекватных человеческой природе и наиболее достойных ее». Если в «Экономически-философских рукописях 1844 года» Маркс говорит о «сущности человека» или «жизни вида» человека, то в «Немецкой идеологии» он уточняет использование термина «сущность», замечая, что сущность – это «не абстракция»; в «Капитале» он заменяет концепцию «сущности» на «человеческую природу в общем смысле», которую нужно отличать от «человеческой природы, изменяющейся в каждый исторический период». Это, несомненно, важное уточнение концепции человеческой природы, но ни в коем случае не отказ от нее.

Дает ли Маркс определение «сущности человеческой природы», «человеческой природы в общем смысле»? Несомненно, дает. В «Экономически-философских рукописях 1844 года» Маркс определяет видовой характер человеческих существ как способный на «свободную, осознанную деятельность» в отличие от животных, которые «не отделяют деятельности от себя… они сами и есть деятельность». В более поздних работах, хотя Маркс и отказывается от термина «видовой характер», акцент остается тем же: деятельность – характеристика неискаженной, целостной природы человека. В «Капитале» Маркс определяет человека как «общественное животное», критикуя данное Аристотелем определение человека как «политического животного»: оно «столь же характерно для античного классического общества, как определение человека Франклином как “изготавливающего орудия животного” – для общества янки». Психология Маркса, как и его философия, строится на человеческой деятельности, и я совершенно согласен с тем, что наиболее верное описание Марксова определения человека есть «человек практический»; к этому вопросу я вернусь позднее.

Первый шаг Маркса при использовании концепции человеческой природы в той или иной форме на протяжении всего его творчества имел бы мало смысла без второго и самого важного шага, который характеризует его психологическую теорию. Я имею в виду его концепцию динамического, энергичного характера человеческой природы. Маркс рассматривает человека как существо, которым движут страсти или влечения, хотя человек по большей части не осознает этих движущих сил. Психология Маркса – динамическая психология. Это, с одной стороны, роднит ее с психологией Спинозы и делает ее предшественницей психологии Фрейда, а с другой – противопоставляет любому виду механистической, бихевиористской психологии. Как я постараюсь показать ниже более подробно, динамическая психология Маркса основана на первичности связи человека с миром, с человечеством, с природой, в противоположность фрейдовской, которая основана на модели изолированного человека-машины.

Наиболее общая и при этом очень плодотворная концепция Маркса заключается в дифференциации «постоянных», или «фиксированных», влечений и влечений «относительных». Постоянные влечения «существуют при всех обстоятельствах и могут быть изменены общественными условиями только в том, что касается их формы и направления»; относительные влечения «обязаны своим происхождением только определенному виду организации общества». Маркс относил секс и голод к категории «фиксированных побуждений», в то время как алчность, например, была бы примером побуждения относительного. Такая дифференциация тесно связана с различием между человеческой природой в общем смысле и ее специфическими проявлениями. Здесь я хочу только кратко отметить, как чрезвычайно продуктивно это деление на фиксированные и относительные побуждения; одна эта концепция является важнейшим вкладом в современную дискуссию по поводу влечений и инстинктов. Маркс еще более проясняет это различие, говоря, что «относительные аппетиты» (другой термин для влечений) «не являются неотъемлемой частью человеческой природы», но «обязаны своим происхождением определенным общественным структурам и определенным условиям производства и коммуникации». Здесь Маркс уже связывает относительные аппетиты с социальной структурой и с условиями производства и коммуникации, тем самым закладывая основы динамической психологии, которая рассматривает большинство человеческих влечений – а значит, и большую часть человеческой мотивации – как определяемые процессом производства. Концепция «социального характера» в динамическом смысле, как я ее сформулировал, основывается на этом замечании Маркса.

Не менее важно, чем различение Марксом постоянных и относительных влечений, его обсуждение различий в качестве постоянных влечений у животных и у человека. Именно здесь обнаруживается решительное различие между динамической психологией Маркса и подходом Фрейда. Обсуждая постоянные влечения, которые и психоанализ, и академическая психология считают одинаковыми у человека и животных, Маркс пишет, что «еда, питье, размножение есть, конечно, подлинно человеческие функции. Однако, если рассматривать их абстрактно, вне окружения других человеческих действий, как окончательные и единственные цели, они оказываются функциями животного». Для фрейдовского психоанализа, основанного на модели изолированного человека-машины, побуждения которого питаются внутренними химическими процессами и направлены на снижение напряжения до оптимального уровня, удовлетворение голода, жажды, сексуального желания действительно цели сами по себе.

Теперь мы готовы воспринять одно из самых фундаментальных утверждений Маркса, касающихся природы влечений: «Страсть есть способность человека, направленная на достижение цели». Страсть в этом высказывании рассматривается как концепция отношений, принадлежности. Она не является, как во фрейдовской концепции инстинкта или влечения, внутренним, химически вызванным стремлением, для которого объект – средство удовлетворения; способности человека, его Wesenskraft, наделены динамическим свойством стремиться к объекту, с которым они могут быть связаны и могут соединиться. Динамизм человеческой природы изначально коренится в этой потребности человека проявлять свои способности в отношении мира, а не в стремлении использовать мир как средство удовлетворения своих физиологических потребностей. Маркс говорит вот что: потому что у меня есть глаза, я испытываю потребность видеть; потому что я имею уши, я испытываю потребность слышать; потому что я имею мозг, я испытываю потребность думать; потому что я имею сердце, я испытываю потребность чувствовать. Короче говоря, потому что я человек, я испытываю потребность в человеке и в мире. Между прочим, полезно заметить, учитывая современную популярность так называемой психоаналитической Эго-психологии, что когда Маркс говорит здесь о способностях и их выражении, он точно говорит не об Эго, а о страсти, о естественных силах и способностях, которые существуют в человеке как тенденции, как влечения, о необходимости для энергии, вложенной в каждую потребность, найти выражение.

Существуют многочисленные высказывания Маркса, представляющие собой вариации на тему страстей как категории связи человека с собой, с другими, с природой и на тему реализации его главных сил. Место позволяет мне процитировать только немногие. Маркс очень ясно объясняет, что он понимает под «человеческими способностями», страстями, связанными с миром: «Связи человека с миром – зрение, слух, обоняние, вкус, осязание, мышление, внимание, ощущения, желания, действия, любовь – короче, все органы, присущие его личности, есть активное выражение (Betätigung) человеческой сущности». Именно потому, что объект есть выражение человеческой сущности, он сам становится человеческим, или, как говорит Маркс, «на практике я могу человеческим образом связать себя с предметом лишь тогда, когда предмет человеческим образом связан с человеком». (Я хотел бы мимоходом привлечь внимание к основополагающему сходству этой концепции с положениями, имеющимися у Гёте, в дзен-буддизме, в христианском мистицизме.)

Марксовы «влечения», таким образом, есть выражение фундаментальных и специфически человеческих потребностей, связывающих индивида с человечеством и природой, и самоутверждения в этой принадлежности. Цель заключается в том, чтобы «добиться единения человека с природой, реализовать природность человека и очеловеченность природы». Потребность в самореализации человека есть корень его специфически человеческого динамизма. Богатый человек – это в то же время человек, нуждающийся во всей полноте человеческих проявлений жизни, человек, в котором его собственное осуществление выступает как внутренняя необходимость, как нужда».

Маркс также ясно видел связь между принадлежностью человека себе и другим. Его позиция в этом вопросе по сути та же, что и позиция Гёте, который говорил: «Человек знает себя только в той мере, в какой он знает мир. Он знает мир только в себе и осознает себя только внутри мира. Каждый новый объект, истинно познанный, открывает новый орган в нас самих». Из этой концепции динамической принадлежности вытекает, что для Маркса «богатый человек – это в то же время человек, нуждающийся во всей полноте человеческих проявлений жизни, человек, в котором его собственное осуществление выступает как внутренняя необходимость, как нужда». Отсюда следует, что «бедность есть пассивная связь, заставляющая человека испытывать потребность в величайшем богатстве – другом человеке».

Является ли такой связанный с миром человек, энергично стремящийся к выражению своих способностей, рабочим или буржуа XIX столетия? Если ответ «нет» – а он и есть «нет», – то какова ценность Марксовой модели человеческой природы для понимания человека? Не человек ли это золотого века, оставшегося в прошлом, или мессия, ожидаемый в будущем? Ответ на этот вопрос сложен и ведет нас прямо к одному из глубочайших и самых передовых аспектов психологической системы Маркса. В отличие от концепции психической болезни, которая может быть определена в относительных терминах как болезнь, отличающаяся от болезни среднего человека и более тяжелая, чем она, или, с другой точки зрения, как болезнь, не препятствующая человеку трудиться и производить потомство, Маркс видел в ней патологию нормальности, ущербность нормального (статистически) человека, потерю им себя, потерю его человеческой сущности. Таким образом, Маркс говорит о возможности «потеряться» в объекте, если объект не стал человеческим объектом – другими словами, если его отношения с объектом не являются активной связью, которую Маркс часто именует «присвоением». Маркс говорит о том, что человек становится «психически и физически дегуманизированным», «ущербным» рабочим, «всего лишь фрагментом человека» в противоположность «полностью развившемуся индивиду». Если человек, по мысли Маркса, не связывается активно с другими людьми и с природой, он теряет себя, его влечения теряют человеческие качества и обретают качества животные; как можно продолжить, раз он – не животное, он – больное, фрагментированное, ущербное человеческое существо. Именно в этом заключается революционный терапевтический элемент динамической психологии Маркса. Человек потенциально не только способен, но и нуждается в том, чтобы быть связанным с миром; чтобы быть человеком и излечиться, он нуждается в восстановлении потенциала здорового, а не патологического человеческого функционирования.

Марксова концепция ущербного в противоположность полностью развитому человеку предоставляет основу новому и оригинальному пониманию невроза. Важное положение в «Немецкой идеологии» гласит: «Неправильно полагать, что человек может удовлетворить одну страсть, отделенную от всех других, не удовлетворив себя, целостного живого индивида. Если эта страсть приобретает абстрактный отдельный характер, если она противостоит человеку как чуждая сила… это будет одностороннее удовлетворение единственной страсти, не имеющее отношения к сознанию или доброй воле… а относящееся к бытию; не к мысли, а к жизни. Причиной этого служит эмпирическое развитие и проявление жизни индивида… если обстоятельства, в которых индивид живет, позволяют ему только одностороннее развитие одного качества за счет других… результатом будет то, что индивид достигнет только одностороннего, ущербного развития».

Маркс говорит здесь об отчужденных страстях, страстях, удовлетворенных в качестве цели самой по себе, без удовлетворения всего человека – т. е. тех, которые отделены от всех остальных страстей и тем самым противостоят индивиду как чуждые силы. В инстинктивистской психологии вроде фрейдовской, где нормальность и здоровье есть результаты удовлетворения именно одного инстинкта – сексуального, подобное заключение не имело бы места. В гуманистической концепции страстей, где энергия генерируется благодаря активному стремлению всех способностей к достижению их целей, положение Маркса указывает на природу невроза или психической болезни. Она может быть определена как доминирование, а следовательно, отчуждение одной страсти.

Ключевой концепцией для понимания неотчужденного влечения служит концепция деятельности, или, как звучит оригинальное выражение Маркса, «собственной деятельности». Очевидно, он не имел в виду «деятельность» в том смысле, в каком этот термин употребляется в современном языке – как делание чего-то, занятость и т. д. Она также отличается от деятельности животных, которые создают что-то «только в соответствии со стандартами и нуждами вида, к которому они принадлежат, в то время как человек знает, как производить продукцию в соответствии с соответствующим его цели стандартом. Таким образом, человек творит также в соответствии с законами красоты». Концепции деятельности у Маркса и Спинозы близки друг другу – это креативный спонтанный акт, возможный только при условии свободы. Маркс говорит, например, о «спонтанной деятельности человеческой фантазии, ума и сердца человека». Такая концепция деятельности видна особенно ясно, когда Маркс в очень конкретных терминах говорит о человеческих страстях, особенно о любви. «Предположи теперь человека как человека, – пишет Маркс, – и его отношение к миру как человеческое отношение: в таком случае ты сможешь любовь обменивать только на любовь, доверие только на доверие и т. д. Если ты хочешь наслаждаться искусством, то ты должен быть художественно образованным человеком. Если ты хочешь оказывать влияние на других людей, то ты должен быть человеком, действительно стимулирующим и двигающим вперед других людей. Каждое из твоих отношений к человеку и к природе должно быть определенным, соответствующим объекту твоей воли проявлением твоей действительной индивидуальной жизни. Если ты любишь, не вызывая взаимности, т. е. если твоя любовь как любовь не порождает ответной любви, если ты своим жизненным проявлением в качестве любящего человека не делаешь себя человеком любимым, то твоя любовь бессильна и она – несчастье».

Особенно ярко изображает Маркс это активное качество любви в «Die Heilige Familie» («Святом семействе»): «Г-н Эдгар превращает любовь в богиню, и жестокую богиню, благодаря превращению любящего человека или любовь человека в человека любви, тем самым делая “любовь” чем-то отдельным от человека. Этой простой уловкой, превращением подлежащего в определение», человек делается не-человеком. Действительно, любовь – деятельность человека, а не пассивность, и, – говорит Маркс, – именно любовь учит человека искренне верить в предметный мир вне его самого».

Марксова концепция истинно человеческой потребности – потребности в другом, потребности выразить, обратить свои способности на адекватные им объекты, – может быть в полной мере понята, если обратить внимание на концепции синтетических, нечеловеческих, порабощающих потребностей. Современная психология мало интересуется критическим анализом потребностей; она принимает законы промышленного производства (максимальная производительность, максимальное потребление, минимальные трения между людьми) в предположении, что сам факт того, что человек чего-то желает, есть доказательство его законной потребности в желаемом. Ортодоксальный психоанализ, сосредоточенный по преимуществу на сексуальных, а позднее на разрушительных потребностях в добавление к самосохранению, не видел оснований заниматься более широким спектром потребностей. Маркс, с другой стороны, в силу диалектической природы своей психологии очень ясно показывал двойственный характер потребностей и фактически использовал это положение для самой жесткой атаки на научную психологию. «Что думать о науке, – писал он в «Экономико-философских рукописях», – которая не ощущает собственной неадекватности, для которой ничего не значит великое богатство человеческой деятельности, за исключением, возможно, того, что может быть выражено в единственном обороте – “потребность”, “обычная потребность”?» «Потребности», не являющиеся человеческими, очень кратко охарактеризованы Марксом: «Каждый человек спекулирует созданием новой потребности у другого, чтобы заставить того пойти на новую жертву, погрузить его в новую зависимость, соблазнить новым видом удовольствий… Каждый старается поставить над другими чуждую силу, чтобы найти в этом удовлетворение собственной эгоистической потребности. С ростом множества объектов, таким образом, растет сфера чуждых интересов, на которые человек обречен. Каждый новый продукт есть новая возможность взаимного обмана и грабежа. Человек становится все более “бедным” как человек… Это субъективно показывает, что факт увеличения производства и потребностей отчасти становится хитроумным и расчетливым угодничеством перед нечеловеческими, скверными, неестественными, воображаемыми желаниями… В результате производство слишком большого количества полезных вещей производит слишком много бесполезного населения. Обе стороны забывают, что расточительность и бережливость, роскошь и лишения, богатство и бедность равны друг другу».

Этим различением истинных и воображаемых человеческих потребностей психология Маркса говорит об одном из самых важных положений, касающихся теории потребностей и влечений. Вопрос о том, как отличить человеческие и нечеловеческие, истинные и воображаемые, полезные и ядовитые потребности, является, несомненно, фундаментальной психологической проблемой, которую ни психология, ни фрейдовский психоанализ даже не начинали исследовать, поскольку не делали такого различия. Да и как они могли бы его сделать, когда их моделью является отчужденный человек, когда тот факт, что современная индустрия создает и удовлетворяет все больше и больше потребностей, что воспринимается как признак прогресса, когда концепция свободы наших дней по большей части отражает свободу потребителя выбирать между разными и практически одинаковыми марками одного и того же товара, доступными ему по цене, – свободы потребителя, совершенно отличной от свободы предпринимателя XIX столетия? Только диалектическая и революционная психология, которая видит человека и его потенциал за внешностью ущербного индивида, способна провести различие между двумя видами потребностей, изучение которых может быть начато теми психологами, кто не путает внешность с сущностью. Следует заметить, что Маркс, сделав такое различение, был вынужден заключить, что бедность и богатство, аскетизм и роскошь – не противоположности, а эквиваленты, базирующиеся на фрустрации человеческих потребностей.

До сих пор мы имели дело с Марксовой концепцией влечений и потребностей в общей форме. Можно ли в психологии Маркса найти что-то более специфическое? Разумеется, можно, хотя ни в коей мере не столь систематизированное и полное, как можно было бы рассчитывать найти в работах, посвященных исключительно психологии.

Как уже говорилось, для Маркса концепция любви – центральная при описании отношений человека с внешним миром. Центральная она и для процесса мышления; основной пункт критики «герра Эдгара» в «Святом семействе» – как раз то, что он пытается избавиться от страстной любви ради того, чтобы найти спокойствие познания. В этом контексте Маркс приравнивает любовь всему, «что есть жизнь, всему, что есть непосредственный чувственный опыт, тот реальный опыт, о котором заранее не известно, когда и откуда он придет». В том, что касается человеческих отношений, Маркс полагает, что «непосредственное, естественное и необходимое отношение одного человеческого существа к другому есть отношение мужчины к женщине… Отношение мужчины к женщине есть самое естественное отношение одного человека к другому».

Очень интересно сопоставить эту Марксову концепцию с концепцией сексуальности по Фрейду. Для Фрейда сексуальность (а в более поздних работах разрушительность) есть центральная страсть мужчины. Как я уже указывал, эта страсть понимается как использование мужчиной женщины для удовлетворения химически порождаемого сексуального голода. Знай Маркс теорию Фрейда, он раскритиковал бы ее как типично буржуазную теорию использования и эксплуатации. В центре Марксовой концепции человеческих отношений мы находим не сексуальность, а Эрос, лишь одним из выражений которого является сексуальность. Здесь под Эросом понимается специфическое влечение мужчины и женщины друг к другу, что является фундаментальным влечением всей живой материи.

Другой базовой категорией психологии Маркса является противопоставление жизни и смерти, не в биолого-физиологическом смысле, а в психологическом. (Во многих отношениях эта концепция затрагивает фрейдовские инстинкты жизни и смерти, но без предположения о биологическом субстрате; скорее она приближается к тому, что я называю биофилией и некрофилией – любовью к жизни и любовью к смерти.) Может быть, самый главный вопрос в психологии Маркса заключается в том, мотивированы ли человек, класс, общество духовным родством с жизнью или со смертью. Именно в этой дихотомии коренятся в эмоциональном плане вражда Маркса к капитализму и любовь к социализму. Это различие Маркс упоминает во многих местах; я процитирую только самое известное его высказывание, содержащееся в «Коммунистическом манифесте»: «В буржуазном обществе живой труд есть лишь средство увеличивать накопленный труд. В коммунистическом обществе накопленный труд – это лишь средство расширять, обогащать, облегчать жизненный процесс рабочих. Таким образом, в буржуазном обществе прошлое господствует над настоящим; в коммунистическом обществе – настоящее над прошлым». Или, как говорит Маркс в другом месте, власть капитала есть «владычество над живым человеком мертвой материи». Эрос и любовь к жизни – два центральных влечения неотчужденного человека. Они заданы человеческой природой и проявляются в тех общественных условиях, которые позволяют человеку быть тем, чем он мог бы быть. В число страстей, которые создаются капиталистическим обществом и правят в нем человеком, Маркс включает все виды алчности как заменителя любви и жизненной силы, а именно стяжательство, жадность, потакание своим слабостям. Его анализ аскетичного, накопительского характера буржуа XIX столетия и сибаритства тех, кто мог позволить себе роскошь, являет собой знаменательную веху в развитии динамической характерологии применительно к разным классам общества. Поскольку все психологическое мышление Маркса динамично, а не бихевиористски-описательно, эти характерологические черты и марксова концепция характера должны пониматься в динамическом смысле. Они представляют собой относительно постоянные страсти и желания, определяемые экономическими и общественными условиями. Маркс обращается здесь к великой социопсихологической работе Бальзака, который рассматривал изучение характера как изучение тех «сил, которые мотивируют человека». Труды Бальзака во многом раскрывают психологические принципы Маркса. Между прочим, следует добавить, что если читать письма Маркса к Энгельсу, особенно их полные немецкие оригиналы, можно найти глубокую психологическую оценку индивидов, которая, хоть и не имеет художественных качеств описаний Бальзака, принадлежит к числу лучших психоаналитических изображений характера в терминах диалектического гуманистического психоанализа.

Этот краткий обзор Марксовой психологии влечений можно заключить его отзывом о ярости; особенно интересна его идея о том, что ярость может быть обращена на самого человека, – идея, которая позднее сыграла важную роль во фрейдовском психоанализе. Маркс писал: «Стыд есть разновидность ярости, обращенной против самого себя, и если бы вся нация действительно устыдилась, это выглядело бы, как если бы лев припал к земле, прежде чем кинуться».

Вклад Маркса в гуманистическую глубинную психологию не мог бы быть полностью понят без знания его отношения к сознанию и его концепции функционирования осознания. Его классическое выражение содержится в книге «Немецкая идеология»: «Не сознание определяет жизнь, а жизнь определяет сознание». Позднее, в предисловии к работе «К критике политической экономике», Маркс писал: «Не сознание людей определяет их бытие, но, напротив, их социальное бытие определяет их сознание». То, что в первом высказывании он называет «жизнью», во втором он говорит о «социальном бытии». Продолжая традицию, одним из выдающихся ранних представителей которой был Спиноза и которая более чем через пятьдесят лет нашла кульминацию в трудах Фрейда, Маркс опровергает преобладающее мнение о том, что сознание есть окончательный показатель и качество всей психической жизни. Маркс понимал – и в этом отношении более глубоко, чем Фрейд, – что сознание есть продукт конкретной жизненной практики, которая характеризует данное общество или класс. Оно «с самого начала социальный продукт», как и язык; оно возникает «из потребности, из необходимости общения с другими людьми. Хотя человек думает, что им руководят и мотивируют его собственные идеи, на самом деле он мотивирован силами у него за спиной, которые он не осознает». В то время как Маркс уже использовал термин «подавление» (Verdrängung) в отношении «обычных естественных желаний» в «Немецкой идеологии», Роза Люксембург совершенно ясно, следуя мысли Маркса, говорит о дихотомии между «сознательным» и «бессознательным». Поясняя высказывание Маркса о том, что сознание определяется социальным бытием, она пишет: «Бессознательное приходит раньше сознательного. Логика исторического процесса приходит раньше субъективной логики человеческих существ, участвующих в историческом процессе». В классовом обществе сознание человека неизбежно оказывается ложным сознанием, идеология, придающая видимость рациональности его действиям, на самом деле является следствием противоречий в любом классовом обществе, а истинная мотивация не рациональна.

Марксова концепция сознания и идеологии привела к одной из самых важных частей его теории революции. В написанном в сентябре 1843 года письме он говорит о сознании как о «вещи, которую мир должен оценить, хотя и не хочет делать этого… Наш лозунг должен быть таким: перестроить сознание не догмами, а анализом мифического сознания, неясного самому себе, будь оно религиозным или политическим». Разрушение иллюзий и анализ сознания – другими словами, осознание реальности, не осознаваемой человеком, – есть условие социальных перемен. Маркс дал много превосходных формулировок этого: нужно заставить «замороженные обстоятельства плясать, напевая им их собственную мелодию»; «требование отказаться от иллюзий в отношении собственных обстоятельств есть требование отказаться от условий, в которых нуждаются иллюзии». Человеку нужно стать «разочарованным человеком, который должен прийти в себя, чтобы вращаться вокруг себя, тем самым вращаясь вокруг своего настоящего солнца». Осознание реальности в качестве ключа к переменам есть для Маркса одно из условий социального прогресса и революции, так же как для Фрейда – условие излечения психической болезни. Маркс, не интересуясь проблемами индивидуальной терапии, не говорил об осознании как об условии индивидуального изменения, однако, имея в виду всю его психологическую систему, как я старался здесь показать, совершенно нетрудно провести такую связь[35].

Я верю, что когда главная забота Маркса – забота о человеке – будет полностью оценена, его вклад в психологию найдет признание, в котором ему до сих пор отказывают.

V. Гуманистическое планирование

Изучая сближение планирования в бизнесе и правительственного планирования, скоро понимаешь, что это предполагает также сближение психологии и социальной психологии, с одной стороны, и управления и планирования – с другой[36]. Последняя область сближения включает два важных раздела: один, довольно очевидный, включает работу промышленных психологов. Возможно, один из самых значимых шагов, с которого началась вся последующая работа, был сделан Элтоном Мэйо в его знаменитом эксперименте на заводе «Дженерал Электрик» в Хоторне, где он изучал влияние на производительность труда различных способов манипулирования участвующим в производственном процессе человеческим материалом. Мэйо набрал неквалифицированных работниц, ввел перерывы и другие побуждающие стимулы, и производительность возросла. Потом он отменил все эти стимулы, но производительность продолжала расти. Наконец у него возникла идея – прозрение выдающегося ученого, – что причина этого была не в перерывах и чаепитиях, не только увеличивавших производительность труда, но и снижавших прогулы и создававших более дружеские отношения между работницами, а в совершенно другом факторе – появлении интереса к тому, что работницы делали. Они активно и с интересом участвовали в работе просто потому, что им сказали об эксперименте, в котором они участвовали, и о его значении, и таким образом впервые чисто механическая, монотонная, утомительная работа преобразовалась в нечто их интересующее. Именно это и был фактор, вызвавший рост производительности труда. Благодаря эксперименту Мэйо впервые был установлен принцип: интерес к работе – мощный побудительный мотив помимо монетарного интереса.

Промышленные психологи, последователи Мэйо – Ликерт, Макгрегор, Уайт и другие – добавили к открытиям Мэйо новый материал. Может быть, Макгрегор пришел к наиболее радикальным выводам, подчеркивая значение не только удовлетворения Эго – т. е. гордости и самоуважения, но также, возможно, того, что в современной психологии именуется «самоактуализацией» или «самореализацией», – для увеличения производительности труда.

Впрочем, имеется один момент, который не следует забывать, а именно: все эти исследования искали ответ на вопрос о том, как можно мотивировать людей на лучшую производительность или как следует использовать средство – человеческий материал – для достижения цели – более эффективного использования машин? Другими словами, профессор Мэйо назвал свою книгу «Человеческая проблема промышленности», хотя мог бы назвать «Промышленная проблема человека», но он не стал этого делать. Так или иначе, главный вопрос остается: «Кто есть цель и кто есть средство?» или, может быть, «Кто есть цель и каковы средства?». Как представляется, в области промышленной психологии целью является производительность труда, а развитие человека, того, что есть в нем хорошего, – это средство для достижения такой цели. Действительно, многие промышленные психологи предполагают существование заранее заданной гармонии между интересами человека и индустрии, гармонии, предполагающей, что то, что лучше всего для человека, лучше всего и для промышленности. Полагаю, что́ до некоторой степени это верно, но следует спросить себя: что́, если это не так? Как нам относиться к библейскому высказыванию «Ибо какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?» И далее: «Или какой выкуп даст человек за душу свою?» Ответ, конечно, таков: душа не имеет меновой стоимости.

Несмотря на всю ценную работу, проделанную промышленной психологией, я полагаю, что в данном вопросе она ошибается. Допустив эту заранее заданную гармонию между интересами производства и благом человека, она маскирует фундаментальный вопрос: какова на самом деле наша главная забота? Заинтересованы ли мы в первую очередь в росте человека или в производительности труда, машинах, организации?

Мы вынуждены прямо посмотреть на тревожное противоречие. Наша культура основана на иудео-христианской традиции, и мы воспитаны в вере в десять заповедей и в золотое правило; тем не менее на практике почти каждый, кто действует в соответствии с десятью заповедями и золотым правилом, оказывается неудачником. Конечно, с определенными исключениями и особенно в некоторых областях трудно сочетать максимальный успех с соблюдением нашего традиционного нравственного закона. Мы верим в один набор ценностей, но действуем в противоположном направлении. Я не проповедник, но нетрудно увидеть, что такой раскол в нас самих имеет довольно вредные последствия. Человек, живущий на этом «расколотом уровне» – с одним набором ценностей, который он уважает, и с другим, в соответствии с которым он действует, страдает от чувства вины, высасывающего из него энергию, делающего его агрессивным, очень часто заставляющего проецировать собственное чувство вины на других и т. д.; чрезвычайно важно, таким образом, осознать тот конфликт, в котором мы живем. Следуем ли мы словам Матфея или принципу, согласно которому цель всех наших усилий – рост и эффективность нашей экономической машины?

Следует сделать еще одно предостережение по поводу работы, проделанной в промышленной психологии. Как и бо́льшая часть академической психологии, промышленная психология ориентирована бихевиористски, в отличие от динамически ориентированной глубинной психологии, являющейся сферой моей собственной работы. Позже я постараюсь объяснить, почему это различие чрезвычайно важно в отношении приложения психологических методов в менеджменте и планировании.

Второй, и более фундаментальный, момент сближения между психологией и наукой управления, впрочем, заключается в конвергенции аналитической социальной психологии и идей философии управления, в частности содержащихся в работах Озбекхана и Черчмена. Они очень ясно сформулировали вопрос: «Ради чего мы планируем? Какова цена нашего планирования?» Они напоминают нам, что мы должны осознавать нормы и ценности, лежащие в основе всего нашего планирования, прежде чем говорить о стратегическом или даже тактическом планировании.

Тесно связан с этими вопросами и другой, еще более фундаментальный. Что мы имеем в виду под планированием? Имеем ли мы в виду упорядоченное выполнение заранее намеченного плана или, как выразил это Озбекхан, «желаемое будущее»? Давайте рассмотрим для примера использование компьютера для сравнения предположительно подходящих брачных партнеров. Должна ли предполагаемая новобрачная, участвующая в таком сравнении, сказать: «Мы планируем пожениться в следующем месяце» или «Наше бракосочетание запланировано на следующий месяц»? Я думаю, что такой вопрос важен не только для этой счастливой или несчастной пары; он касается всей концепции планирования в нашем обществе. Действительно ли мы планируем или нам запланировано планировать в соответствии с определенными принципами, которые мы не подвергаем сомнению и за которые не несем ответственности?

Что это за принципы, в соответствии с которыми планируется наше планирование? Как представляется, единственная норма планирования, развившаяся в нашем технологическом обществе, такова: человек должен делать все, что технически возможно сделать[37].

Такой принцип технологической ценности означает, что если бы мы имели возможность отправиться на Луну, нам следовало бы сделать это безотлагательно. Аналогично, если бы мы узнали, как создать еще более разрушительное оружие, то нужно не откладывая это сделать. В такой перспективе техническая осуществимость делается источником формирования ценностей. Если действительно нормой становится то, что возможно технически, то от религиозных и этических норм приходится отказаться. Все наши традиционные духовные нормы основывались на идее, что каждый должен делать то, что хорошо для человека, что истинно, что красиво, что способствует росту и жизненной силе человека. Если мы примем систему норм, которые гласят, что мы должны делать все, что способны совершить технически, тогда хоть мы на словах и будем придерживаться традиционной системы ценностей, мы на деле от нее откажемся. Конечно, такое технологическое допущение, что «человек должен делать то, что может сделать», не является явной нормой, которую мы осознаем как принцип ценности. Тем не менее она определяет наши действия, хотя сознательно мы придерживаемся норм иудео-христианской традиции.

Оказываемся ли мы в таком случае перед лицом неизбежной коллизии норм гуманизма и команд технического прогресса? К счастью, есть третья возможность для системы ценностей, основанная не на откровении, а на знании человеческой природы. В основе этой системы ценностей лежит идея о том, что возможно определить, что́ хорошо и что́ плохо для человека, если мы сможем понять его природу. «Хорошее» и «плохое» здесь не означает того, чего человек хочет или не хочет, или просто того, что хорошо или плохо для его материального благосостояния; имеется в виду то, что способствует полному росту целостного человека, всех его способностей и возможностей, то, что хорошо для достижения им оптимальной человеческой зрелости. Таким образом могут быть установлены объективно обоснованные нормы, без ссылки на откровение; эти нормы по сути идентичны тем, которые присущи всем великим мировым религиям – даосизму, буддизму, иудаизму, христианству, исламу[38]. Хотя я не могу показать осуществимость таких норм в этой главе, есть смысл добавить некоторые пояснения, которые помогут установить связь между концепциями, используемыми в системном анализе и в психоанализе.

Человек – это система, сходная с экологической или политической, телесная, клеточная или общественная или организационная система. Анализируя систему «человек», мы понимаем, что имеем дело с системой сил, а не с механической структурой единиц поведения. Как и любая система, система «человек» обладает величайшей внутренней связанностью и проявляет величайшее сопротивление изменениям; более того, изменение одного элемента, который предполагаемо является «причиной» другого, нежелательного элемента, не произведет к переменам в системе как в целом.

Трудности в понимании системы «человек» лежат в двух направлениях. Во-первых, мы встречаемся с той же трудностью, что и с пониманием концепции системы на уровне здравого смысла. Оно требует мышления в терминах процессов и отказа от старинной модели причин и следствий. Во-вторых, для большинства людей трудно принять идею сил, стоящих за явным поведением. Позвольте мне привести очень простой пример. Если вы увидите кричащего человека с покрасневшим лицом, вы скажете: «Он сердится», и это будет верное высказывание. Но если вы вникнете в систему более глубоко, вы можете сказать: «Этот человек испуган», а если еще глубже, то можете решить: «Этот человек чувствует себя беспомощным». Все три заключения правильны; однако мы сталкиваемся с различной степенью релевантности, поскольку только одно утверждение – «Этот человек чувствует себя беспомощным» – близко к тому основополагающему факту, который я рассматриваю: пока я вижу человека как рассерженного, я вижу только поверхностный феномен.

Мотивирующие силы часто оказываются бессознательными. Например, вы видите служащего за окошком почтового отделения. Как раз пробило шесть; еще три человека ждут своей очереди, но служащий закрывает окошко. Если вы хороший наблюдатель, вы заметите на его лице мгновенный проблеск удовлетворения тем фактом, что этим троим придется уйти, не купив марки. Служащий этого не осознает, но происшествие может намекнуть вам на то, что в совершенно иной ситуации – например, при режиме террора – этот человек мог бы оказаться палачом-садистом. Садистская тенденция может явно обнаружиться в обстоятельствах, позволяющих проявлять ее совершенно открыто и даже, возможно, найти поощрение. Здесь мы снова видим, что определенная сила, как, например, садистское желание, остается едва ли проявляющейся в действиях или осознаваемой, но в определенных обстоятельствах может стать могущественной в системе конкретного человека.

Еще одним элементом этого анализа системы «человек» является то, что она относительно предсказуема. Возможно, лучше было бы сказать «характер», а не «человек-система», поскольку все мы знакомы с тем, что понимается под «характером». Кроме того, даже люди, не являющиеся профессиональными психологами, научены опытом считать, что характер человека не идентичен демонстрируемому им поведению и тем более тому, что он сам о себе думает. На самом деле, когда мы судим о людях, мы исходим не из того, что они делают в этот момент, а из интуитивно понимаемых сил, которые, как мы считаем, могут позднее выйти на поверхность при определенных обстоятельствах. Конечно, даже при величайшем знании о человеке, которое может у вас быть, невозможно с уверенностью предсказать его будущее поведение – только с некоторой вероятностью. Однако хотя мы не можем предсказать будущее поведение отдельного индивида, мы можем предвидеть будущие действия масс, если знаем структуру характера, общую для целой группы.

В качестве примечания полезно вспомнить о том большом интересе, который мы в 1932 году испытывали в отношении реакции рабочих и служащих на Гитлера, если и когда он придет к власти. Насколько были известны их мнения, они были почти на сто процентов против нацизма, однако мы были убеждены, что все зависит от относительной силы авторитарных и антиавторитарных сил в структуре их характера: будут ли они бороться с Гитлером, станут ли сами нацистами, как только Гитлер победит, или постараются выжить, не будучи ни активными противниками, ни ярыми приверженцами Гитлера. Мы смогли приблизительно предсказать процент индивидов, которые выбрали бы один из трех вариантов, анализируя структуру характера этих групп.

Мой главный тезис сводится просто к тому, что анализ системы «человек» должен стать составной частью анализа системы «предприятие» или системы «общество». Другими словами, наука о человеке должна сделаться одной из управленческих наук. Даже если мы не придем к согласию о возможности выработки объективно обоснованных ценностей на основании знаний о человеке, остается несомненный факт: мы просто не будем знать, что мы делаем при планировании, если не поймем систему «человек» и не включим ее в социальную и организационную системы. Иначе говоря, мы занимаемся анализом социальной системы без учета одной из самых важных подсистем. Кроме того, как только мы поймем систему «человек», трудная проблема определения универсальных объективно обоснованных ценностей может несколько утратить свою важность. Даже если мы не согласимся относительно правомерности системы рациональной этики, мы можем прийти к общему ответу на вопрос о том, что делает для человека определенная система управления. Как только мы осознаем последствия нашего планирования для человека, мы сможем решить на основании этих последствий, предпочитаем ли данную цель планирования и метод управления другим. Последствия – и это очень важный момент – могут быть поняты только при изучении системы «человек» в рамках социальной системы, на которую ориентировано планирование. Без знаний о человеке мы можем счесть результаты оправдывающими наш излюбленный метод планирования, но это будет фикцией. Впрочем, важно не ограничиваться вопросом: «Каковы последствия для поведения человека во время семи-восьми часов работы определенного способа планирования или управления?», но также задаться вопросом: «Каковы эти последствия для поведения человека вне рабочей ситуации?»

Подумаем о характерном примере: «синий воротничок» на монотонной работе. Ему скучно, неприятно, он сердится. Работа не доставляет ему удовольствия, но он компенсирует свое неудовольствие от работы потреблением, которому он может отдаться после работы, когда он уже устал, или в выходные. Впрочем, его потребление ограничено, и это его раздражает. Он живет в мире, где рекламируется гораздо больше того, что он в состоянии потребить. Несмотря на прекрасный по сравнению с рабочими в остальном мире уровень жизни, субъективно он довольно стеснен в потреблении. Мы слышим, как он жалуется на налоги, на поселившихся по соседству негров или на боязнь потерять работу. Как отражаются его скрытое возмущение и гнев на его отношениях с женой и с детьми? Как отражаются они на выполнении им функций гражданина? Не попадет ли он со временем в ситуацию, когда легко станет жертвой демагога, который воспользуется его возмущением в целях, не имеющих ничего общего с интересами этого синего воротничка? Я хочу сказать, что если вы добились определенного эффекта в системе труда, вам может казаться, что вы вполне успешно управляете ею, но вы при этом можете создать дефекты в системе «человек», как индивидуальные, так и социальные, которые перевесят достигнутые положительные следствия для управления и производства. Только вдумчивое и аналитическое изучение структуры человека может показать действительный общий эффект определенного вида планирования и управления.

Со временем, конечно, вы можете прийти к концепции норм, объективно обоснованной с точки зрения, вполне знакомой тем, кто занимается системами. Если вы спросите, каково оптимальное функционирование системы «человек», вы могли бы ответить: это означает оптимальное развитие всех его способностей, минимальные конфликты и бесполезные затраты энергии в самом человеке, между людьми и между человеком и окружающей средой.

Один или два примера могут более конкретно показать, что подразумевается под этим общим принципом. Человек испытывает потребность в близости с другими людьми. Близость может принимать несколько форм – например, близость подчиненного с тем человеком, от которого он зависит. В этом случае ценой близости оказывается отсутствие независимости, отсутствие собственного суждения или бунтарские тенденции, хотя часто и неосознаваемые, против того, от кого человек зависит. Близость, основанная на подчинении, тормозит полное развитие индивида и создает в нем глубокий конфликт, особенно в силу конфликта между подчинением и бунтом.

Существует только одна форма близости, которая не тормозит развитие и не вызывает конфликта или бесполезной траты энергии, – это зрелая любовь; под таковой я понимаю полную интимность между двумя индивидами, при том что каждый из них сохраняет полную независимость и в определенной мере отстраненность. Любовь по своей сути не конфликтна и не энергозатратна, поскольку соединяет две глубочайшие человеческие потребности: близость и независимость.

Другими примерами был бы правильный баланс между интеллектуальными и эмоциональными силами, между принципами безусловного всепрощающего милосердия и ответственности и структуры. Можно было бы привести еще множество примеров, которые подтверждали бы тот факт, что сама природа системы «человек» такова, что одни решения способствуют оптимальному функционированию, а другие ведут к затратному рассогласованию. Последнюю ситуацию, конечно, можно ясно видеть в патологии – в неврозах и в психозах; впрочем, не следует забывать «патологию нормальности» – культурно заданные дефекты, являющиеся проявлениями систематического дисфункционирования, которые, однако, будучи разделяемыми многими или большинством членов общества, не воспринимаются как патологические.

Вполне возможно при имеющемся знании о системе «человек» построить модель структуры характера, которая способствовала бы оптимальному функционированию и минимальной затрате энергии. Такая модель позволила бы сформулировать объективно обоснованные ценности. Аристотель и Спиноза создали такие модели, хотя и в иных терминах по сравнению с использованными здесь. Фрейд, не рассматривая проблему ценностей эксплицитно, имплицитно выявил определенные ценности, которые в наибольшей мере способствовали бы оптимальному человеческому функционированию.

Таким образом, интегрированное планирование требует интеграции системы «человек» в систему «предприятие – правительство – общество». Вполне возможно обнаружить, что нечто, экономически эффективное, оказывается гуманистически, а следовательно, социально вредным, и мы должны быть готовы делать выбор между нашими настоящими целями – то ли максимальным раскрытием человека, то ли максимальным выпуском продукции и потреблением. Мы можем сделать такой выбор, только если перестанем верить в то, что существует заранее заданная гармония между этими двумя целями или, говоря традиционным религиозным языком, что интересы Бога идентичны интересам кесаря. Существуют многочисленные свидетельства, показывающие, что мы в Соединенных Штатах и во всем западном индустриализированном мире – который включает, как я полагаю, Советский Союз – переживаем тяжелый кризис, являющийся не столько экономическим, сколько гуманитарным. Мы наблюдаем рост насилия, уныния, тревоги и изоляции, и нашего растущего потребления, по-видимому, недостаточно для того, чтобы удовлетворить голод человека, желающего делать больше, чем просто размножаться и получать материальное благополучие.

Есть ли выход из этого гуманитарного кризиса? Может быть, было бы лучше спросить: нужно ли нам создавать дефекты в системе «человек» ради того, чтобы иметь эффективную систему менеджмента и экономической производительности? Или нужно ли нам создавать больных людей ради здоровой экономики? Я не сомневаюсь, что возможно построить индустриальное общество, сосредоточенное на полном развитии человека, а не на максимальной производительности и потреблении. Однако это означало бы радикальное изменение нашей социальной структуры, наших главных целей, приоритета производства и наших методов управления. Совершенно неясно, сможем ли мы произвести такие изменения и тем самым избегнуть опасности распада. Есть, впрочем, несколько факторов, внушающих некоторую надежду. Во-первых, мы обладаем материальными средствами и техникой в добавление к теоретическим знаниям и прозрениям, чтобы гуманизировать технологическое общество. Во-вторых, имеет место увеличивающийся спрос на такую гуманизацию не только среди так называемых хиппи и студентов-радикалов, но и среди тех американцев, которые не забыли гуманистическую традицию, чьи совесть и чувство ответственности не мертвы и которые все более и более осознают, что наш образ жизни порождает мучительную скуку. Я полагаю, что рост осознания последствий для человека социальной организации нашего типа и нашего не имеющего ценности планирования может действительно оказаться решающим фактором выживания нашей цивилизации.

VI. Эдипов комплекс: комментарии к случаю маленького Ганса[39]

К 1905 году Фрейд опубликовал «Три очерка по теории сексуальности». Психоаналитические данные, полученные на взрослых, вызвали у него научную потребность доказать достоверность своих наблюдений, напрямую используя сведения из жизни ребенка. В результате этих исследований четырьмя годами позднее он опубликовал «Анализ фобии пятилетнего мальчика», работу, содержавшую множество плодотворных концепций, который, на взгляд Фрейда, доказывали патогенную роль эдипова комплекса.

Фрейд считал, что Ганс уже «на самом деле был маленьким Эдипом»[40]. Маленький Ганс получал удовольствие от того, что спал в постели матери и ходил с ней в ванную. С другой стороны, в отце он видел соперника. Сначала в Гмундене он хотел, чтобы его отец уехал, а позже, в Вене, «он стал желать, чтобы отец был “мертв”». Фрейд писал: «Страх, возникший из этого желания смерти отцу, который мог бы быть назван имеющим нормальный мотив, оказался главным препятствием для анализа и был устранен только после разговора в моем кабинете».

Для Фрейда фобии Ганса были следствием его либидозного кровосмесительного желания, направленного на мать и обостренного рождением его маленькой сестры; это событие привело к его изгнанию из родительской спальни и уменьшению материнского внимания к нему. К этому следовало добавить ненависть к отцу как к сопернику, страх перед кастрирующими наказаниями последнего и жажду Ганса продолжать заслуживать привязанность матери. Ганс желает смерти отца и испытывает ужас перед тем, что тот его кастрирует; этот ужас символически проявил себя в страхе быть укушенным лошадью. Таким образом, испуг маленького мальчика, увидевшего упавшую лошадь, является выражением его желания смерти отцу. Его желание не видеть лошадь есть проявление фобии, развившейся как бегство от обоих страхов.

Несмотря на логичность и правдоподобие аргументов Фрейда и на обилие у него клинических данных, возникли некоторые вопросы и сомнения. Первый вопрос был таков: действительно ли родители Ганса так положительны, как утверждает Фрейд, в своем поведении в отношении ребенка? «Его родители оба были в числе моих ближайших приверженцев; они согласились с тем, чтобы в воспитании своего первенца использовать не больше принуждения, чем было абсолютно необходимо для обеспечения его хорошего поведения. Поскольку ребенок развивался как жизнерадостный, добродушный и живой мальчик, эксперимент, заключавшийся в том, чтобы позволить ему расти и выражать себя без запугивания, проходил успешно».

Фрейд добавляет: «Судя по воспитанию, данному ему его родителями, которое по сути заключалось в избегании наших обычных воспитательных грехов», они, несомненно, «с самого начала твердо решили, чтобы мальчик не подвергался ни насмешкам, ни запугиванию».

Однако верно ли, что родители маленького Ганса использовали минимум принуждения и избегали «наших обычных воспитательных грехов»? Фрейд, всегда отличавшийся честностью мыслителя, приводит неискаженные данные и предоставляет нам достаточный материал для того, чтобы видеть: его оценка отношения родителей неверна.

1. Воспитательный метод родителей ни в коей мере не избавлен от угроз. Мать весьма ясно пугает сына кастрацией: «Если ты будешь так делать [трогать пенис рукой], я позову доктора А. и он отрежет твой wiwimacher». Она грозит бросить сына: «Мама сказала мне, что не вернется».

2. Ложь также входит в их воспитательные методы. Нужно добавить, что обман ребенка – совсем не такое невинное действие, каким его считает большинство родителей. Во-первых, ложь – тонкая форма высмеивания малыша, особенно если он способен это почувствовать, хоть и не может быть уверен в том, что сказанное взрослым – неправда. Во-вторых, лгать ребенку – это другой способ использовать силу: ребенок не имеет возможности узнать, какова истина, он вынужден доверять искренности родителей и не может защититься от неправды. Фрейд сам говорил: «Для маленького ребенка его родители – первый и единственный авторитет и источник всякой веры»[41].

На наш взгляд, Ганс не так наивен, как полагает его мать. Действительно ли ребенок верит, что детей приносит аист? Фрейд говорит: «Это была пародия, месть Ганса отцу. Он как бы говорит: “Если ты на самом деле ожидаешь, что я поверю, будто аист принес Ханну в октябре, когда даже летом, когда мы ехали в Гмунден, я заметил, какой большой у мамы живот, – тогда я жду, что ты поверишь моим выдумкам”»[42].

Тот же механизм, возможно, действует в отношении другой лжи. Мать Ганса говорит, что у нее тоже есть пенис, а его отец это подтверждает. Есть причины сомневаться в том, что Ганс этому поверил. Мы полагаем, что когда Ганс отвечает, что думал, будто пенис у матери такой же большой, как у лошади, он полуосознанно высмеивает ее.

Не будем приводить других примеров методов родительского воспитания. Предпочтительнее задать вопрос: как мог Фрейд думать, что они избегли обычных ошибок, когда на самом деле родители маленького Ганса прибегали к тем же методам наказания и запугивания, которыми пользовались почти все родители (более мягко и завуалированно в средних и высших классах, более грубо и открыто – в низших)?

Пожалуй, единственное объяснение, которое можно этому найти, – это наличие у Фрейда «слепого пятна». Его отношение к буржуазному обществу было либеральным, а не радикально критическим[43]. Он хотел снизить, смягчить жесткость воспитательных методов, но не заходил так далеко, чтобы критиковать основу буржуазного общества: принцип силы и угрозы. Тот факт, что Фрейд изменил свою исходную теорию о детских травмах, возможно, объясняется тем же отношением. В конце концов Фрейд пришел к заключению, что эти травмы вообще не имеют фактической основы, а являются скорее проявлением кровосмесительных и агрессивных фантазий ребенка. По нашему мнению, акцент, делавшийся на кровосмесительных желаниях ребенка, в определенной мере был защитой родителей, которые таким образом оказывались оправданы от кровосмесительных фантазий и поступков, которые, как нам известно, имели место (в случае Ганса, как мы вскоре увидим, его мать играла роль активной соблазнительницы).

Возвращаясь к клиническому материалу, мы сталкиваемся с тем, что же значат симптомы маленького Ганса? Он, несомненно, боится кастрации. Однако этот страх основан не на «мелких намеках», как утверждает Фрейд. Напротив, это ясные, недвусмысленные угрозы. Но от кого они исходят? Угрожает не отец, а скорее мать. Следовательно, мы должны заключить, что страх кастрации порожден матерью, а не отцом. Мать не только пугает Ганса кастрацией, она также (см. выше) грозит бросить его. Страх Ганса перед матерью проявляется и в другом симптоме. «Я боюсь упасть в большой ванне», – говорит он. «Но тебя купает мама, – возражает отец. – Разве ты боишься, что мама уронит тебя в воду?» Ганс: «Я боюсь, что она выпустит меня и я уйду в воду с головой».

Не может быть сомнений в том, что истинные опасения Ганса связаны с матерью, а не с отцом.

Не обязательно сон маленького мальчика о водопроводчике означает, что боязнь кастрации относится к отцу, да и вообще выражает боязнь кастрации. По крайней мере столь же возможно, что этот сон свидетельствует о желании Ганса иметь пенис столь же большой, как у отца, и заменить свой маленький пенис на большой.

Другими словами, эта фантазия может выражать скорее желание мальчика стать взрослым, чем боязнь кастрации.

У нас нет места в тексте настоящей статьи обсуждать тот факт, что идея Фрейда – что ребенок особенно боится отца – отражает еще одно из «слепых пятен» Фрейда, связанное с его чрезвычайно патриархальной установкой. Фрейд не был в силах представить, что женщина могла бы оказаться главной причиной страха. Однако клинические наблюдения предоставляют многочисленные доказательства того, что наиболее сильные патогенные страхи действительно связаны с матерью; по сравнению с ними боязнь отца относительно незначительна[44].

Вместо страха перед отцом мы обнаруживает противоположное: представляется, что Гансу требуется отец, чтобы защищать его от угрожающей матери и что успех терапии связан не столько с беседами с мальчиком, сколько с защитной ролью отца и «суперотца» – самого профессора Фрейда.

Согласно классическому подходу, базис эдипова комплекса составляет кровосмесительное желание ребенка, направленное на мать. Фрейд считал, что такие желания «эндогенны» и не являются результатом соблазнения матерью. Мы не сомневаемся, что пяти-шестилетний ребенок обладает сексуальными интересами и желаниями и что их объектом очень часто оказывается его мать. Тем не менее мы задаемся вопросами: действительно ли это сексуальное желание столь интенсивно и исключительно, как полагал Фрейд; более того, может ли оно быть таким спонтанным, как считал Фрейд, при отсутствии активного соблазнения со стороны матери?

Клинические данные, представленные Фрейдом, дают нам некоторые важные сведения для ответа на эти вопросы. Что касается материнского соблазнения, то едва ли можно сомневаться в том, что матери маленького Ганса нравилось иметь его в своей постели и брать его с собой в ванную. Однако, несмотря на такое соблазнительное поведение, мать не являлась единственным объектом сексуального влечения Ганса. Ему очень хочется спать с Марикой, и в одном случае он откровенно говорит, что предпочитает ее компанию обществу матери. Ганс действительно чувствует сексуальную привлекательность матери, но не настолько исключительную и интенсивную, чтобы вызвать у него жгучую ненависть к отцу и как следствие – сильный страх перед ним.

Сказанное не означает недооценки важности фиксации сына на матери. Напротив, мы убеждены в том, что эта фиксация много глубже, чем если бы базировалась в основном или исключительно на сексуальном желании. На самом деле обычно один сексуальный интерес не служит основанием для постоянных сексуальных отношений, особенно у мужчин. Мужчина с легкостью меняет объекты своего полового интереса, и то же верно для маленьких мальчиков. Фрейд предполагал, что генитальной фиксации на матери предшествуют до-генитальные узы.

«Материнская грудь – первый объект сексуального влечения… Любовь происходит из привязанности, связанной с удовлетворением потребности в насыщении… Этот первый объект позднее становится матерью в целом; она не только кормит, но и ухаживает за ребенком и таким образом возбуждает и другие физические ощущения, как приятные, так и неприятные. Благодаря уходу за телом малыша она становится его первой соблазнительницей. В этих двух отношениях коренится важность матери, уникальная, не имеющая параллели, неизменно присутствующая на протяжении всей жизни, матери как первого и главнейшего объекта любви и как прототипа для всех позднейших любовных отношений – для обоих полов»[45].

Эмоциональная связь между ребенком и матерью на самом деле глубже, чем это выражает термин «догенитальная фиксация». Это привязанность огромной полноты, связь, предполагающая со стороны матери тепло, помощь, защиту; это сама жизнь как таковая, все, что нужно, чтобы жить и не испытывать страданий. Любовь матери безусловна и порождает глубокое удовлетворение, даже эйфорию. Именно по этой причине мать также объект самого интенсивного ужаса. Она может дать жизнь, но может и уничтожить ее.

Клинические наблюдения многих психоаналитиков показывают, что наиболее положительное влияние, как и самое вредоносное, в детстве исходит от матери, а не от отца. Возможно, неверно говорить, что фиксация на матери является «догенитальной». Фундамент этой фиксации лежит глубже орального уровня. Это может быть выявлено посредством ощущения, вызываемого контактом двух тел через кожу, посредством влечения, действующего с момента рождения ребенка, – тех сил, которые мы назовем «до-до-генитальными». (Очень показательные эксперименты на этот предмет были проведены на животных.)

Если главный страх Ганса связан с матерью, а не с отцом, как можно объяснить фобию мальчика? Мы предполагаем, что элементы этой фобии таковы. Поскольку Ганс привязан к матери, его страх перед ней усиливается после того, как она пригрозила кастрировать и бросить его. Его страх еще усилен его первым столкновением со смертью; перед возникновением фобии маленький Ганс наблюдал похороны в Гмундене. Позднее он видел упавшую лошадь и решил, что она мертва. Первое столкновение со смертью – очень серьезное событие в жизни ребенка, и это может вызвать дополнительное страдание у уже восприимчивого ребенка в силу боязни кастрации.

Поэтому можно заключить, что страх перед лошадью имеет два основания: (1) страх перед матерью в результате ее угрозы кастрацией и (2) страх перед смертью. Чтобы избежать обеих угроз, Ганс ищет убежища в фобии, защищающей его от вида лошади и от обоих типов тревоги.

Нам следовало бы подумать о высокой вероятности того, что страх Ганса перед лошадьми распространяется на движущиеся экипажи и тому подобное, что связано именно с матерью, а не с отцом, согласно интерпретации Фрейда. Не имеет ли место сильная, но подавленная враждебность к матери вследствие ее угроз и ее «предательства» – рождения дочери-соперницы, а также желания маленького мальчика избавиться от фиксации на матери? Такое возможно, но чтобы доказать это, материала недостаточно.

Впрочем, имеется факт, подтверждающий эту гипотезу. Обсуждая фантазию Ганса о том, как он вывел лошадь из стойла, отец спрашивает его: «Ты вывел ее из стойла?»

Ганс: «Я вывел ее, потому что хотел отстегать».

Отец: «Кого на самом деле ты хотел побить – маму, Ханну или меня?»

Ганс: «Маму».

Отец: «Почему?»

Ганс: «Мне хотелось бы побить ее».

Отец: «Когда это ты видел, чтобы кто-нибудь бил свою маму?»

Ганс: «Я никогда этого не видел, никогда в жизни».

Отец: «И все-таки ты хотел бы это сделать?»

Ганс: «Выбивалкой для ковра». (Мать часто грозила побить Ганса выбивалкой.)[46]

Этот диалог наводит на мысль об идентификации лошади с матерью и о враждебности к ней. Фрейд рассматривает возможность неопределенного садистского желания в отношении матери, но полагает, что другой элемент – «чистый импульс мести отцу». Это и становится основанием для доминирующей интерпретации в анализе Ганса. Однако действительно ли враждебность направлена на отца, как считает Фрейд? Установлено ли это на основании слов Ганса?

Рассматривая свидетельства, которые приводит Фрейд в поддержку своего тезиса, следует иметь в виду, что он сам делал предположения, обращаясь к Гансу, еще до того, как получил достаточный материал для их доказательства: «Наконец я [Фрейд] спросил его, не подразумевал ли он под “черным вокруг рта” усы; а потом открыл ему, что он боится своего отца как раз потому, что так привязан к матери».

Учитывая авторитет профессора как «суперотца», такая подсказка должна была оказать огромное влияние на ребенка. Нам следовало бы спросить: в какой степени ассоциации Ганса являются следствием этой подсказки, а в какой они спонтанны?

Враждебность в отношении отца ясно отражается в следующем диалоге:

Отец: «Так почему ты всегда плачешь, когда мама меня целует? Это потому, что ты ревнуешь?»

Ганс: «Ревную, да».

Отец: «Ты хотел бы сам быть папой».

Ганс: «О да».

Отец: «А что бы ты хотел делать, если бы был папой?»

Ганс: «А ты был бы Гансом? Я хотел бы возить тебя в Линц каждое воскресенье… нет, каждый будний день тоже. Если бы я был папой, я был бы таким милым и добрым».

Отец: «Но что ты хотел бы делать с мамой?»

Ганс: «Брал бы ее в Линц тоже».

Отец: «А что еще?»

Ганс: «Ничего».

Отец: «Тогда почему ты ревнуешь?»

Ганс: «Не знаю».

И позднее:

Отец: «Ты часто забирался в постель к маме в Гмундене?»

Ганс: «Да».

Отец: «И ты думал про себя, что ты – папа?»

Ганс: «Да».

Отец: «И тогда ты чувствовал страх перед папой?»

Ганс: «Ты все знаешь. Я не знал ничего».

Отец: «Когда Фрици упал, ты подумал: “Если бы только так же упал папа!” А потом, когда тебя боднул барашек, ты подумал: “Если бы только он боднул папу!” Ты помнишь похороны в Гмундене?»

Ганс: «Да. А что с ними?»

Отец: «Ты тогда подумал, что если бы папа умер, ты стал бы папой».

Ганс: «Да».

Свидетельствует ли этот диалог о том, что Ганс чувствует глубокую враждебность к отцу? Конечно, если интерпретировать его в убеждении, что он выражает эдипов комплекс, такое понимание будет верным; кажется, что сказанное Гансом подтверждает это. Однако тот, кто изучает материал без такого убеждения, может прийти к другим выводам: жажда Ганса занять место отца не обязательно является выражением ненависти или серьезного желания смерти отцу. Не следует забывать, что одно из самых распространенных детских желаний – стать взрослыми, не подчиняться больше превосходящей силе взрослых, не быть объектами насмешек. Поэтому-то маленькие девочки хотят играть в куклы, а маленькие мальчики воображают, что уже стали взрослыми. Другой универсальной тенденцией, которую следует принять во внимание, является стремление испытать в качестве активного субъекта то, что было испытано в роли пассивного объекта. В своей работе «По ту сторону принципа удовольствия» Фрейд говорит об общей тенденции трансформировать пассивный принцип в активный: «Вначале он был в пассивной ситуации, был подавлен опытом; однако благодаря повторению, пусть и неприятному, в качестве игры, он играет активную роль… Как только ребенок переходит от пассивности опыта к активности игры, он перекладывает свой неприятный опыт на одного из своих товарищей по игре и таким образом находит отмщение на заместителе»[47].

Как указывает Фрейд, клинические данные свидетельствуют о том, что тенденция трансформировать пассивную ситуацию в активную является мощной силой, вызывающей многочисленные желания как у ребенка, так и у взрослого. Желание быть отцом, активно делать то, что испытывается пассивно, и умеренная ревность к отцу могли бы удовлетворительно объяснить высказывания Ганса, не подтверждая гипотезы о чрезвычайной враждебности по отношению к отцу как причине тревоги мальчика и, как следствие, фобии.

Следует принять во внимание еще один фактор. Если пятилетний ребенок говорит: «Да, я хочу, чтобы отец умер», это вовсе не обязательно есть выражение ненависти. Такие слова скорее могут быть выражением фантазии, которая в тот момент кажется приятной, без тяжести реалистического представления о смерти. Результаты анализа Ганса указывают на то, что он не особенно боялся и не ненавидел отца. Будь это иначе, он не разговаривал бы с ним так откровенно и не реагировал так позитивно на вопросы отца. Если мы изучим отношения между Гансом и его отцом без предвзятого ожидания обнаружить эдипов комплекс, мы можем ясно увидеть, что их отношения основаны на дружбе и доверии.

Возникает вопрос: как можно объяснить излечение фобии посредством отчасти некорректных интерпретаций? Мы предлагаем следующие соображения.

1. Ошибочная интерпретация касается части центрального конфликта, хотя и маргинально и символически.

2. Несмотря на то что интерпретация неверна, метод поиска того, что существует за открытым поведением, помогает сам по себе.

3. Возможно, что иногда, как и в данном случае, подсказки обладают некоторым влиянием: профессор собирается помочь вам прояснить вашу путаницу. Это еще более выражено, если профессор, с которым вы имеете дело, обладает престижем и авторитетом (как обладал Фрейд). Особенно это сказывается, если психоаналитик проявляет симпатию и уважение, какие проявлял Фрейд на протяжении всего курса.

4. Возможно, самым важным фактором, если мы правы в предположении, что Ганс по преимуществу боялся матери, были интерес и поддержка, полученные им от отца и профессора, которые ободряли ребенка и заставляли его чувствовать себя сильнее и меньше тревожиться.

5. Наконец, фобия была незначительной, такой, какие возникают у многих детей, и, возможно, исчезла бы сама собой без лечения и без поддержки и интереса отца.

Подводя итоги, можно сказать следующее: представляется, что Фрейд под влиянием предвзятости в пользу авторитета отца и мужского превосходства интерпретировал клинический материал однобоко и не учел некоторые факторы, противоречившие его интерпретации.

VII. Значимость теории материнского права сегодня

Тот факт, что теории Бахофена, касавшиеся материнского права и матриархальных обществ, привлекли в XIX и первой половине XX века относительно мало внимания, в достаточной мере объясняется тем обстоятельством, что до окончания Первой мировой войны патриархальная система в Европе и Америке оставалась непоколебленной, так что сама идея о том, что женщина может быть центром общественной и религиозной структуры, представлялась немыслимой и абсурдной. По тем же причинам общественные и психологические перемены, произошедшие за четыре последних десятилетия, должны были дать основания для нового пристального интереса к проблеме матриархата; только теперь, кажется, происходят перемены, требующие переоценки идей, остававшихся невостребованными более сотни лет. Впрочем, прежде чем писать об этих переменах, я хотел бы предоставить читателю, незнакомому с трудами Бахофена и Моргана, краткое введение в их представления и принципах и ценностях матриархального общества[48].

Как писал Бахофен, принцип матриархата – это жизнь, единство и мир. Женщина, заботясь о ребенке, простирает свою любовь за пределы собственной личности на других людей и посвящает все свои дарования и воображение цели сохранения и украшения существования человеческих существ. Принцип матриархата – универсальность, в то время как патриархат – это система ограничений. Идея всеобщего братства людей основана на материнстве, но исчезает с развитием патриархального общества. Матриархат – базис принципа всеобщей свободы и равенства, мира и теплой человечности, заботы о материальном благосостоянии и мировом счастье[49].

Совершенно независимо Л. Г. Морган пришел к заключению о том, что система племенной власти у американских индейцев – сходная с обнаруженной в Азии, Африке и Австралии – основана на матриархальном принципе; он предположил, что более развитые формы цивилизации «будут повторением, но на более высоком уровне принципов свободы, равенства и братства, которые характеризовали древние кланы». Даже краткое изложение принципов матриархата должно ясно показать, почему я придаю такое значение перечисленным ниже социопсихологическим изменениям[50].

1. Неудача патриархально-авторитарной системы в выполнении своих функций; ее неспособность предотвратить большие разрушительные войны и террористические диктатуры; неспособность действовать так, чтобы предотвратить будущие катастрофы, такие как ядерные, биологические, химические войны, голод в значительной части колониального мира; катастрофические последствия нарастающего загрязнения воздуха, воды и почвы.

2. Демократическая революция, которая нанесла поражение традиционным авторитарным структурам и заменила их на демократические. Процесс демократизации происходит одновременно с появлением технологического общества изобилия, которое не требует по преимуществу личной покорности и скорее действует на основе работы команды и манипулируемого согласия.

3. Женская революция, хотя еще и не завершенная, много сделала для осуществления радикальных идей Просвещения в отношении равенства мужчин и женщин. Эта революция нанесла тяжелый удар по патриархальным авторитетам в капиталистических странах и в такой консервативной стране, как Советский Союз.

4. Детская и подростковая революция. В прошлом дети могли бунтовать только неадекватными способами – отказом от еды, плачем, запорами, ночным недержанием мочи и общим упрямством, однако с XIX века они нашли защитников их интересов (Песталоцци, Фрейда и других), подчеркивавших, что дети обладают собственными волей и страстями, а потому их нужно принимать всерьез. Эта тенденция с нарастающей силой и пониманием продолжается в XX веке, и доктор Бенджамин Спок сделался самым влиятельным ее выразителем. Что касается подростков и юношей, они теперь сами говорят за себя – и вовсе не приглушенно. Они требуют права быть услышанными, быть активными субъектами, а не пассивными объектами устройства собственной жизни. Они напрямую нападают на патриархальную власть, яростно – а временами и жестоко.

5. Представление о потребительском рае. Наша культура потребления создает новое видение: если мы продолжим идти по пути технического прогресса, мы со временем достигнем состояния, когда ни одно желание, даже из постоянно возникающих новых, не останется неудовлетворенным; их выполнение станет мгновенным и не требующим никаких усилий. Такое видение предполагает, что техника обретает характеристики Великой Матери – технической вместо естественной, которая нянчит своих детей и успокаивает их никогда не стихающей колыбельной (в форме радио и телевидения). При этом человек эмоционально становится младенцем, чувствуя себя уверенным в надежде на то, что материнская грудь всегда будет щедро снабжать молоком; индивиду больше нет нужды самому принимать решения. Вместо человека решения принимаются самим технологическим аппаратом; они интерпретируются и осуществляются технократами – новыми жрецами возникающей матриархальной религии[51] с техникой в качестве богини.

6. Отдельные матриархальные тенденции могут быть обнаружены и в некоторых группах более или менее радикальной молодежи, не только потому, что они строго антиавторитарны, но также потому, что они разделяют указанные выше ценности и установки матриархального мира, описанные Бахофеном и Морганом. Идея группового секса (в среднем классе, пригородах или сообществах радикалов с совместным сексом) имеет тесную связь с описанной Бахофеном ранней стадией матриархата. Можно также задаться вопросом: не связана ли тенденция сглаживания половых различий во внешности, одежде и т. д. с тенденцией отказа от традиционного статуса мужчины, меньшей поляризации двух полов, ведущей к регрессии (эмоциональной) к догенитальной стадии младенца.

Существуют и другие свойства, подтверждающие предположение о том, что имеет место усиливающаяся матриархальная тенденция в этой части молодого поколения. «Группа» как таковая, кажется, приобретает функции матери; потребность в немедленном удовлетворении желаний, пассивно-рецептивная установка, особенно ясно проявляющаяся в наркотической зависимости, потребность собираться вместе и физически касаться друг друга – все это указывает на регрессию к привязанности младенца к матери. Во всех этих отношениях молодое поколение не представляется настолько отличающимся от старших, как оно считает, хотя его потребительские паттерны имеют другое содержание, а недовольство выражается открыто и агрессивно. Тревожным элементом в этой неоматриархальности является то, что она есть просто отрицание патриархальности и прямая регрессия к младенческим паттернам, а не диалектическое продвижение к высшим формам матриархата. Притягательность Г. Маркузе для молодежи основывается по большей части на том факте, что он призывает к инфантильному регрессу к матриархальности и делает этот принцип более привлекательным благодаря использованию революционной риторики.

7. Возможно, связан с этими социальными переменами и начавшийся в психоанализе пересмотр старой идеи Фрейда о центральной роли сексуальных уз между сыном и матерью и вытекающей из этого враждебности к отцу и появление нового представления о существовании ранних доэдиповых тесных связей между младенцем и матерью независимо от пола ребенка. В главе II (Кризис психоанализа) я указывал на то, как такой пересмотр начался в поздних трудах Фрейда и был поддержан другими, хотя и очень осторожно. Работа Бахофена при тщательном изучении ее психоаналитиками докажет свою огромную ценность для понимания этой несексуальной фиксации на матери.

Хочу завершить это вступительные замечания теоретическим соображением. Как читатель увидит из следующих глав, матриархальный принцип – это принцип безусловной любви, естественного равенства, акцента на кровной связи и связи с почвой, сочувствия и милосердия; патриархальный принцип – это принцип условной любви, иерархической структуры, абстрактного мышления, созданных человеком законов, государства и правосудия. В приводимом ниже анализе милосердие и правосудие представляют соответственно эти два принципа.

Как представляется, на протяжении истории эти принципы иногда яростно сталкивались, а иногда образовывали сплав (например, в католической церкви или в Марксовой концепции социализма). Если они противостоят друг другу, то матриархальный принцип проявляется в материнском чрезмерном потакании и инфантилизации ребенка, препятствующих его полному взрослению; авторитет отца делается жестким доминированием и контролем, основанных на детском страхе и чувстве вины. Таковы отношения ребенка с отцом или с материю в духе патриархального или матриархального обществ, которые определяют структуру семьи. Чисто матриархальное общество закрывает дорогу к полному развитию индивида, тем самым препятствуя техническому, интеллектуальному, художественному прогрессу. Чисто патриархальному обществу нет дела до любви и равенства, оно интересуется только созданными людьми законами, государством, абстрактными принципами, послушанием. Это прекрасно показано в «Антигоне» Софокла на примере Креона (прототипа фашистского вождя)[52] и его системы.

Когда патриархальный и матриархальный принципы образуют сплав, каждый из них окрашивается другим: материнская любовь правосудием и рациональностью, отцовская любовь – милосердием и равенством.

Сегодня борьба против патриархального авторитаризма представляется разрушительной для патриархального принципа и предполагает регрессивное и недиалектическое возвращение к принципу матриархальному. Жизнеспособное и прогрессивное решение лежит только в новом синтезе противоположностей, в котором противостояние милосердия и правосудия было бы заменено их союзом на более высоком уровне.

VIII. Теория материнского права и ее важность для социальной психологии[53]

Книга «Материнское право» Бахофена, впервые напечатанная в 1861 году, разделила примечательную участь двух других научных публикаций, появившихся примерно в то же время: «Происхождения видов» Дарвина и «Критики политической экономии» Маркса (обе вышли из печати в 1859 году). Все три работы касались специальных научных дисциплин, но вызвали интерес ученых и широкой публики далеко за пределами узкой научной тематики.

Что касается Маркса и Дарвина, этот факт очевиден и не требует комментариев. Случай Бахофена более сложен по нескольким причинам. Во-первых, проблема матриархата имела гораздо меньшее отношение к вопросам, жизненно важным для буржуазного общества. Во-вторых, горячее одобрение теории матриархата возникло в двух лагерях, диаметрально противоположных друг другу как идеологически, так и политически. Первыми Бахофена открыли и приветствовали представители социалистического лагеря – Маркс, Энгельс, Бебель и другие. Затем, после нескольких десятилетий относительной безвестности, он был заново открыт и одобрен такими антисоциалистическими философами, как Клагес и Боймлер.

Против этих двух крайних точек зрения выступал официальный научный мир того времени, образуя практически сплошной фронт отвержения или откровенного незнания; к нему примыкали даже такие сторонники социализма, как Генрих Кунов. В последние годы, впрочем, проблема матриархата играет в ученых дискуссиях все возрастающую роль. Некоторые их участники соглашаются с матриархальными взглядами, другие отвергают их; почти все обнаруживают эмоциональную вовлеченность в предмет.

Важно понять, почему проблема матриархата вызывает такую сильную эмоциональную реакцию и как это связано с жизненно важными общественными интересами. Также хотелось бы выявить скрытые причины того, почему теория матриархата вызвала симпатию у представителей как революционного, так и антиреволюционного лагеря. Так мы сможем увидеть важность данной проблемы для изучения современных социальных структур и их трансформации.

Общим элементом у противоположных подходов к матриархату является их общая удаленность от буржуазно-демократического общества. Такая отстраненность, очевидно, необходима для того, чтобы исследовать и понять социальную структуру матриархата благодаря свидетельствам мифов, символов, легальных установлений и т. д., поскольку это общество радикально отличается от общества буржуазного не только своими специфическими свойствами, но и основополагающими психосоциальными чертами. Сам Бахофен отчетливо это видел. Вот что он писал в предисловии: «Понимание феномена матриархата может быть достигнуто только при одном условии. Исследователь должен быть в силах полностью отказаться от идей своего времени, от верований, присущих его духу, и переместиться в совершенно иной мир мыслей… Тот ученый, который использует установки более поздних поколений как отправной пункт, несомненно, отвернется от понимания самых ранних времен»[54].

Предпосылки позиции Бахофена очевидны во взглядах тех, кто отвергал современный им век – смотрели ли они на прошлое как на потерянный рай или с надеждой ожидали лучшего будущего. Критика настоящего была единственным, что разделяли противостоящие друг другу сторонники теории матриархата. Острый антагонизм между двумя группами по любому другому поводу предполагает наличие нескольких разнородных элементов, которые должны были существовать как в теории матриархата как таковой, так и в ее предмете. Одна из групп могла сосредоточивать внимание на одном элементе теории как на решающем, другая – на другом; таким образом обе группы могли находить причины защищать теорию матриархата.

Консервативные авторы, подобные Боймлеру, оглядывались в поиске своих социальных идеалов на прошлое. Каковы же были причины их особенной симпатии к теории матриархата?

На одну из причин этого указывает Энгельс, критикуя благосклонное отношение Бахофена к религии, ясно им высказываемое: «Существует всего один мощный рычаг для всех цивилизаций, и это религия. Каждый подъем и каждый упадок человеческого существования порождается движением, происходящим в этой главнейшей сфере».

Безусловно, такое отношение типично не только для одного Бахофена. Однако для его теории, рисующей тесную связь между женщинами и религиозными чувствами, оно имеет фундаментальную важность: «Если именно матриархат должен нести на себе этот иератический отпечаток, то это по причине сущности женской природы; глубокое чувство божественного присутствия, смешивающееся с чувством любви, обеспечивает женщине, и в особенности матери, религиозное рвение, особенно сильное в наиболее варварские времена».

Таким образом, Бахофен рассматривает склонность к религиозности как отчетливую «предрасположенность» женщины, а религию – как специфическую черту матриархата. Бахофен не видит в религии просто форму отправления культа или особенность сознания. Одна из его самых блестящих догадок – это его представление о том, что данная структура человеческой психики связана со специфической религией, хотя он переворачивает эту связь с ног на голову и выводит психическую структуру из религии. Романтический аспект теории Бахофена особенно ясно проявляется в его отношении к прошлому: свою любовь и внимание он в значительной мере обращает на идеализируемое им самое далекое прошлое человечества. Еще более значимо то, что он видит в почитании умерших одну из базовых – и достойных восхищения – черт матриархальной культуры. Рассматривая матриархальность ликийцев, он отмечает: «Весь стиль жизни нации можно увидеть в ее отношении к миру мертвых. Почитание умерших неотделимо от почитания собственных предков, а последнее неотделимо от любви к традициям и обращенного в прошлое взгляда».

Бахофен находит глубоко укорененным в материнско-теллурических мистических культах «выразительный акцент на темную, мертвенную сторону жизни природы», характерный для матриархального мировосприятия. Боймлер ясно указывает на различие между романтическим и революционным взглядами на этот предмет. «Чтобы понимать мифы, нужно иметь глубокое чувство силы прошлого. Точно так же для понимания революций и революционеров нужно полно осознавать будущее и его потенциал. Чтобы понять истинную природу такого мировоззрения, нужно ясно видеть, что это не единственная возможная концепция истории. Благодаря искренней любви к будущему можно выстроить другой подход к истории – предполагающий активные мужские усилия, осознанную деятельность, революционные идеалы. В такой системе человек свободен, не зашорен в настоящем и создает будущее из ничего. В системе прошлого человек скован “циклом рождений”, передачей кровных связей и освященных временем обычаев; он – часть “целого”, теряющегося в таинственных глубинах прошлого… Умершие всегда присутствуют, раз так считают живые. Они не мертвы и не ушли из мира навсегда. Все предки человека продолжают существовать, продолжают давать советы и действовать в сообществе своих потомков»[55].

В бахофеновской концепции матриархальной структуры психики и связанных с ней хтонических религий главенствующей чертой является отношение матриархального общества к природе, ориентации на материальную реальность в противоположность интеллектуальной и духовной.

«Матриархат привязан к материи и к тому этапу развития религии, который признает только телесную жизнь. Триумф отцовства приносит с собой освобождение духа от природных явлений, возвышение человеческого существования над законами материального бытия. В то время как принцип материнства пронизывает все сферы земной жизни, мужчина благодаря превосходству своего положения, обеспечиваемому способностью к зачатию, освобождается от этой связи и осознает свое более высокое предназначение. Духовная жизнь поднимается над телесным существованием, и отношения с более низкими областями бытия делаются ограниченными физическим аспектом. Материнство имеет отношение к физической стороне жизни мужчины, единственной, которую он разделяет с животными; отечески-духовный принцип принадлежит ему одному. Здесь он разрывает оковы земного и поднимает глаза к высшим сферам космоса»[56].

Таким образом, отношение матриархального общества к природе характеризуют две черты: пассивное ей подчинение и осознание природных и биологических ценностей как противостоящих интеллектуальным. Как и мать, природа есть центр матриархальной культуры; человечество навсегда остается беспомощным ребенком перед лицом природы.

«В первой [матриархальной культуре] мы имеем ограниченность материей, во второй [патриархальной] – интеллектуальное и духовное развитие. В первой имеем бессознательное законопослушание, во второй – индивидуализм. В первой мы находим ограничение природой, во второй – превосходство над ней, преодоление старых барьеров и мучительное стремление к жизни Прометея взамен постоянной неподвижности, мирным удовольствиям и вечному инфантилизму в стареющем теле. Дар матери – взволнованная надежда постичь тайну Деметры, которая видится в прорастании зерна. Эллин, напротив, желает получить все, самому достичь головокружительных высот. В этой борьбе он осознает свою отцовскую натуру, поднимается над отеческим попечением, в которое был полностью погружен, стремится к собственному обожествлению. Он больше не видит источник бессмертия в беременной женщине; теперь он ищет его в мужском креативном принципе, на который он возлагает божественность, ранее приписывавшуюся только материнству»[57].

Система ценностей матриархальной культуры соответствует этому пассивному подчинению матери, природе и земле и их центральной роли. Значение имеют только природное и биологическое; духовное, культурное и рациональное ценности не имеют. Это направление мысли получило ясное и полное развитие в концепции справедливости Бахофена. В противоположность буржуазному естественному закону, где «природа» есть патриархальное общество, превращенное в абсолют, матриархальный естественный закон характеризуется доминированием инстинктивных, природных, основанных на кровной связи ценностей. В матриархальном законе отсутствует логическое, разумное равновесие между виной и искуплением; в нем главенствует «природный» принцип возмездия – расплата той же монетой.

Это чрезвычайное уважение к узам крови в матриархальном «естественном законе» очень выразительно показано Бахофеном в его интерпретации «Орестеи» Эсхила. Ради своего любовника Эгисфа Клитемнестра убила мужа, Агамемнона, по его возвращении с Троянской войны. Орест, сын Агамемнона и Клитемнестры, отомстил за это супружеское убийство, убив свою мать. Эринии (или фурии), древние материнские богини, которые теперь оскорблены, преследуют Ореста за его деяние; с другой стороны, его защищают новые божества торжествующего патриархата, Аполлон и Афина, родившаяся из головы Зевса, а не из чрева матери. Каков здесь основной конфликт? По матриархальному закону есть только одно тяжкое преступление: нарушение кровных связей. Эринии не преследуют изменницу жену, потому что «она не связана кровью с мужчиной, которого она убила». Неверность, хоть и порочная, не касается эриний. Однако когда человек нарушает узы крови, никакое разумное равновесие справедливой или извинительной мотивации не может избавить виновного от безжалостной жестокости естественного закона возмездия.

Гинекократия – «царство любви и кровных уз в противоположность мужскому аполлоническому царству сознательных намеренных действий»[58]. Ее категориями являются «традиции, поколения, живая взаимосвязь через кровь и деторождение». В работе Бахофена эти категории используются в конкретном смысле. Они удалены из области философских спекуляций и возвышены до сферы научных исследований, превращаясь в эмпирические, этнологические понятия, что придает им новый вес. Расплывчатые концепции природы и «естественного» образа жизни заменяются конкретными образами матери и эмпирически демонстрируемой легальной системы, в центре которой находится мать.

Бахофен не просто разделял обращенный в прошлое и ориентированный на природу взгляд романтиков; он сделал одну из самых плодотворных идей романтизма центром своей работы и развил ее значительно дальше того, что подразумевалось романтической философией. Этой идеей было разделение мужского и женского, которые рассматривались как два качества, радикально отличные друг от друга и в органической природе, и в психической, духовной, интеллектуальной сферах. Такое понимание резко противопоставляло взгляды романтиков (и некоторых представителей немецкого идеализма) популярным идеям, распространенным в XVII и XVIII веках, особенно во Франции.

Центральная позиция более ранних теорий сводилась к фразе: «Душа не имеет пола». Во множестве книг исследовались женско-мужские отношения, и вывод всегда оказывался одним и тем же: у мужчин и женщин нет качеств, явственно различающих их интеллект и психику. Какие бы психологические различия ни обнаруживались между мужчинами и женщинами, их следовало объяснять просто и только в терминах несходства обучения и воспитания. Именно этот фактор делал мужчин и женщин разными, так же как он отличал одну группу от другой в социальной жизни.

Это раннее положение о фундаментальной одинаковости полов было тесно связано с политическими требованиями, которые, делавшиеся с разной степенью интенсивности, играли важную роль в эпоху буржуазной революции. Были востребованы эмансипация женщин, ее интеллектуальное, социальное, политическое равенство. Достаточно легко увидеть, как смыкались теория и политические интересы. Теория, согласно которой мужчина и женщина идентичны, служила основой для требований политического равенства. Было ли это ясно выраженной позицией или только предположением, равенство женщины означало, что в буржуазном обществе она по сути то же, что и мужчина. Эмансипация, таким образом, не означала, что женщина свободна развивать свои специфические, до того времени неизвестные, черты и способности; напротив, она освобождалась ради того, чтобы сделаться буржуазным человеком. «Гуманистическая» эмансипация женщины на самом деле означала ее свободу стать буржуазным мужчиной.

Попутно с реакционным политическим развитием происходили изменения в теории отношений между полами и во взглядах на «природу» мужчины и женщины. В 1793 году в Париже были закрыты женские клубы. Теория основополагающей психической идентичности была заменена положением о том, что существует фундаментальное и неизменное «природное» различие между полами.

С наступлением позднего романтизма концепция фундаментальных различий между маскулинностью и феминностью получила дальнейшую разработку со ссылками на исторические, лингвистические, мифологические и физиологические проблемы. В противоположность немецкому идеализму и раннему романтизму значение слова «женщина» приобрело, кажется, иной смысл. Если раньше название «женщина» обозначало ее качество возлюбленной, союз с ней воспринимался как истинная «гуманность», теперь все больше оно означало «мать», а связь с нею – возврат к «естественности» и гармоничную жизнь в лоне природы.

Просвещение отрицало гендерные различия в психике, провозглашая равенство полов и приравнивая человеческое существо к буржуазному мужчине. Эта теория была выражением попыток гарантировать женщинам социальную свободу и равенство. Как только буржуазное общество укрепило свое положение и отступило с прогрессивных политических позиций, оно больше не нуждалось в понятии равенства полов. Теперь ему требовалось учение, пропагандировавшее естественные различия между мужчинами и женщинами для теоретического обоснования их социального неравенства. Хотя новая теория глубже проникала в психологию, ее красивые слова о женском достоинстве и тому подобном просто служили сохранению зависимого положения женщины как служанки мужчины.

Позднее я постараюсь показать, как и почему классовое общество так тесно связано с владычеством мужчины в семье. Однако должно быть уже ясно, что любая теория, провозглашающая универсальную значимость половых различий, будет очень импонировать защитникам мужского, иерархического классового правления. Здесь кроется одна из важных причин того, почему Бахофен завоевал симпатию консервативного лагеря. Однако следует указать, что сам Бахофен в значительной мере опроверг потенциальную реакционную интерпретацию своей теории, радикально исследовав принцип половых различий и открыв ранние социальные и культурные структуры, в которых очевидно проявлялись женское превосходство и авторитет.

Одной из главных особенностей романтической концепции является то, что различия между полами не рассматривалось как нечто социально обусловленное или постепенно развившееся в истории; считалось, что это – биологический факт, который никогда не изменится. Относительно немного усилий было предпринято для того, чтобы установить настоящую природу маскулинных и феминных качеств. Одни рассматривали характер буржуазной женщины как ее «сущность». Другие использовали поверхностный подход к различиям между женщиной и мужчиной. Фихте, например, полагал, что вся разница основана на «естественных» различиях их поведения во время полового акта.

Поздние романтики ставили знак равенства между «женщиной» и «матерью», но они также отказались от туманных предположений и начали проводить эмпирическое изучение принципа материнства в исторической и биологической реальности. Делая это, они добавили чрезвычайную глубину концепции матери. Бахофен, хотя до определенной степени продолжал держаться за понятие «естественности» различий между полами, пришел к нескольким важным новым заключениям. Одно из них сводилось к тому, что природа женщины развивалась из ее жизненной «практики» – ранней заботы о беспомощном младенце, что делалось необходимым в силу биологической ситуации.

Этот факт наряду с некоторыми уже упоминавшимися должен был бы навести на мысль, что Бахофен едва ли был ярко выраженным романтиком, каким хотели бы выставить его Клагес и Боймлер. Как мы увидим, бахофеновское «благословенное» матриархальное общество обладает многими чертами, показывающими его близкое родство с социализмом. Например, забота о материальном благополучии человека и земном счастье представляются одной из центральных идей матриархального общества. В других аспектах также реальность матриархата, как его описывал Бахофен, обнаруживала близкое родство с идеалами социализма и была прямо противоположна романтическим и реакционным целям. Согласно Бахофену, матриархальное общество было первобытной демократией, в которой сексуальность была свободна от запретов христианства и где материнская любовь и сочувствие являлись главенствующими моральными принципами, где тягчайшим грехом было причинение увечья другому человеку и где еще не существовало частной собственности. Как указывает Келлес-Краус[59], Бахофен характеризовал матриархальное общество, ссылаясь на древнюю легенду о вечно плодоносящем фруктовом дереве и волшебном источнике: они высохли, когда человек обратил их в частную собственность.

Часто, хотя далеко не всегда, Бахофен проявляет диалектическое мышление. Обратите внимание на такое замечание: «Ради того, чтобы быть понятной, деметрианская гинекократия требует допущения более раннего, грубого состояния дел, которое было бы прямо противоположно основным принципам деметрианского образа жизни, который возник в борьбе с этой более ранней ситуацией. Таким образом, историческая реальность матриархата является свидетельством исторической реальности гетеризма[60]». Философия Бахофена во многом сходна с философией Гегеля: «Переход от материнской концепции существования человечества к отцовской был самым важным поворотным пунктом в истории отношений между полами… В подчеркнутом отцовстве мы находим освобождение человеческого духа от феноменов природы; в успешном введении отцовства мы находим возвышение человеческого существования над законами телесной жизни»[61].

Для Бахофена высшая цель судьбы человека есть «подъем земного существования к чистоте божественного принципа отца». Он видит победу отцовско-духовного принципа над принципом матерински-материальным, исторически реализовавшуюся в победе Рима над Востоком, а именно – над Карфагеном и Иерусалимом: «Именно римская мысль побудила европейцев поставить свою печать на всем мире. Эта мысль была такова: только свободное правление духа, а не какой-либо физический закон определяет судьбы народов» (Там же).

Существует очевидное противоречие между Бахофеном, восхищающимся гинекократической демократией, и Бахофеном – аристократом из Базеля, выступавшим противником политической эмансипации женщин и говорившим: «В силу обстоятельств демократия всегда прокладывает путь тирании; моим идеалом является республика, управляемая не большинством, а лучшими гражданами»[62]. Это противоречие проявляется в нескольких различных планах. В философском плане верующий протестант и идеалист выступает против романтика, а философ-диалектик – против натуралиста и метафизика; в социальном и политическом плане антидемократ – против поклонника коммунистически-демократической общественной структуры; в моральном плане защитник протестантско-буржуазной морали – против адвоката общества, в котором правит сексуальная свобода вместо моногамного брака.

В отличие от Клагеса и Боймлера, Бахофен не делал попыток примирить эти противоречия. То обстоятельство, что он позволял им сохраниться, являлось одной из причин того, что он получил столь широкое одобрение социалистов, стремившихся не к реформам, а к полному изменению социальной и психологической структуры общества.

Тот факт, что Бахофен воплощал в себе такие противоречия и едва ли пытался их скрыть, в значительной мере является следствием психологических и экономических условий его личного существования. Размах его человеческих и интеллектуальных интересов был весьма значителен, однако его пристрастие к матриархату явно проистекало из выраженной фиксации на его собственной матери: он не женился до сорока лет, пока мать была жива. Более того, полученные по наследству десять миллионов долларов позволяли ему пренебрегать некоторыми буржуазными идеалами; такое пренебрежение было необходимым для любого поклонника матриархата. С другой стороны, этот базельский патриций был так полностью укоренен в прочных патриархальных традициях, что не мог не оставаться лояльным традиционным протестантским буржуазным идеалам. Такие неоромантики, как Шулер, Клагес и Боймлер, видели в Бахофене только человека, проповедовавшего иррационализм, послушание природе, исключительное главенство естественно-научных ценностей, основанных на кровных узах и почвенных связях. Они разрешали проблему противоречий у Бахофена благодаря односторонней его интерпретации[63].

Социалисты тоже уловили «мистическую» сторону теории Бахофена, но они адресовали внимание и симпатию Бахофену – этнологу и психологу, т. е. той части его работы, которая свидетельствует о ее важности для истории науки.

Больше, чем кто-либо иной, привлек внимание к работе Бахофена в XIX веке Фридрих Энгельс. В своем «Происхождении семьи, частной собственности и государства» Энгельс утверждает, что история семьи начинается с «Материнского права» Бахофена. Естественно, он критикует идеалистическую позицию Бахофена, выводящую общественные отношения из религии, но говорит: «Все это не умаляет его заслуги как исследователя, проложившего новый путь; он первый вместо фраз о неведомом первобытном состоянии с неупорядоченными половыми отношениями представил доказательство наличия в классической литературе древности множества подтверждений того, что у греков и азиатских народов действительно существовало до единобрачия такое состояние, когда, нисколько не нарушая обычая, не только мужчина вступал в половые отношения с несколькими женщинами, но и женщина – с несколькими мужчинами; он показал, что при исчезновении обычай этот оставил след в виде необходимости для женщины выкупать право на единобрачие ценой ограниченной определенными рамками обязанности отдаваться посторонним мужчинам; что поэтому происхождение могло первоначально считаться только по женской линии – от матери к матери; что это исключительное значение женской линии долго сохранялось еще и в период единобрачия, когда отцовство сделалось достоверным или, во всяком случае, стало признаваться; что, наконец, это первоначальное положение матерей как единственных достоверных родителей своих детей обеспечивало им, а вместе с тем и женщинам вообще, такое высокое общественное положение, какого они с тех пор уже никогда не занимали. Бахофен, правда, не сформулировал этих положений с достаточной ясностью – этому помешало его мистическое мировоззрение. Но он их доказал, и это в 1861 году означало целую революцию»[64].

Шестнадцатью годами позднее американский этнолог Л. Г. Морган показал существование матриархальной общественной структуры в совершенно другой области, используя методы, весьма отличные от методов Бахофена. Его книга «Древнее общество» была тщательно изучена Марксом и Энгельсом и послужила основой для работы Энгельса о семье. Комментируя понятие матриархального gens (рода), открытого Морганом, Энгельс писал, что оно «имеет для первобытной истории такое же значение, как теория развития Дарвина для биологии и как теория прибавочной стоимости Маркса для политической экономии». Более высокой похвалы от Энгельса не могло быть; он продолжал: «Род, основанный на материнском праве, стал тем стержнем, вокруг которого вращается вся эта наука; со времени его открытия стало понятно, в каком направлении, и что следует изучать, и как нужно группировать полученные результаты».

Не только Энгельс был впечатлен открытием матриархата. Маркс оставил множество критических замечаний, которые Энгельс использовал в своей работе. Бебель основывал свой социалистический бестселлер «Die Frau und der Sozialismus» («Женщина и социализм») на теории матриархата. Сходным образом зять Маркса Поль Лафарг писал о «внушающей благоговение роли жрицы и хранительницы мистерий, которую женщина имела в первобытном обществе»[65], и о том, что она снова будет играть эту роль в будущем обществе. Келлес-Краус утверждал, что Бахофен сделал подкоп под буржуазный ренессанс и откопал драгоценные семена нового революционного ренессанса: ренессанса коммунистического духа.

Чем объясняется положительное отношение социалистов к теории матриархата? Первым основанием этого, как мы отмечали ранее в связи с романтиками, было их эмоциональное и идеологическое отвержение буржуазного общества. Бахофен указал на относительность существующих общественных взаимоотношений. Он подчеркивал тот факт, что моногамный брак был вовсе не вечной «естественной» институцией. Такой взгляд могли приветствовать только сторонники теории и политической активности, проповедовавших фундаментальные изменения существующего общественного устройства. Для собственной политической позиции Бахофена этот аспект его теории был проблематичен.

Исключительность материнских уз представляется настолько неизбежной, так внутренне связанной с благородством человеческой натуры и ее высоким призванием, что большинство людей рассматривают ее как исходное состояние вещей. Утверждение, что существуют более глубокие, ничем не ограниченные отношения между полами, рассматривается как огорчительно ошибочная или бесполезная спекуляция касательно начал человеческого существования, так что от него отмахиваются, как от неприятного сновидения. Кто не захочет присоединиться к общему мнению, чтобы избавить наш вид от болезненных воспоминаний о постыдных ранних временах? Однако свидетельства истории не позволяют нам поддаться призывам гордости и эгоизма, не позволяют усомниться в мучительно медленном продвижении в сторону более высокой брачной морали[66].

Помимо того факта, что теория матриархата подчеркивала относительность буржуазной социальной структуры, ее специфическое содержание не могло не вызвать симпатии марксистов. Во-первых, она привела к открытию периода, когда женщина была авторитетом и центром общества, а не рабыней мужчины и предметом торговли; такой взгляд оказывал существенную поддержку в борьбе за политическую и социальную эмансипацию женщин. Великую битву XVIII столетия следовало начать заново тем, кто боролся за бесклассовое общество.

Что касается психосоциальных оснований, то патриархальная социальная структура тесно связана с классовым характером современного общества. Это общество в значительной мере базируется на специфических психологических установках, отчасти коренящихся в бессознательных влечениях; эти психологические установки успешно дополняют внешнюю насильственность государственного аппарата. Патриархальная семья – один из важнейших источников создания психологических установок, обеспечивающих стабильность классового общества[67].

Позвольте мне сосредоточиться на самом важном аспекте. Здесь мы имеем дело с эмоциональным комплексом, который может быть назван «патрицентрическим». В него входят следующие элементы: эмоциональная зависимость от отцовского авторитета, включающая смесь тревоги, любви и ненависти; идентификация с отцовским авторитетом слабых индивидов; сильное и суровое Супер-Эго, принцип которого состоит в том, что долг важнее счастья; чувство вины, снова и снова воспроизводимое в силу расхождения между требованиями Супер-Эго и реальности, следствием чего становится послушание власти. Именно это психосоциальное состояние объясняет, почему семья почти универсально рассматривается как фундамент (или по крайней мере как одна из основных опор) общества; это также объясняет, почему любые нападки на семью, такие как теория Бахофена, неизменно находят поддержку писателей-социалистов.

Особую важность для рассматриваемой нами проблемы представляет картина социальных, психологических, моральных и политических отношений, характеризующих матриархат, которую рисуют Бахофен и Морган. Однако, если Бахофен ностальгически оглядывается на ранний общественный этап и считает его навеки утраченным, Морган говорит о более высоком уровне цивилизации, который еще наступит: «Это будет возвращение, но на более высоком уровне, свободы, равенства и братства, характерных для древних родов».

Сам Бахофен красочно рисует эти качества свободы, равенства и братства, которые можно было найти в матриархальном обществе, главенствующими принципами которого были не тревога и подчинение, а любовь и сострадание[68].

Благосклонному восприятию теории Бахофена социалистами также помогло внимание, которое уделялось заботе о материальном благополучии человека на земле, свойственное матриархальному обществу. Хотя даже на теоретическом уровне этот натуралистический материализм, коренящийся в энергии матери, направленной на улучшение материальной жизни человека, сущностно отличается от диалектического материализма, он содержит приемлемый социальный гедонизм, объясняющий, почему он был так положительно воспринят пропагандистами социализма.

Представляется полезным сделать несколько общих замечаний, касающихся принципа полного отсутствия половых ограничений, которое Бахофен приписывает раннему гинекократическому обществу. Несомненно, было бы ошибкой утверждать, что ограничения в сексуальной сфере следует объяснять исключительно в терминах существования и природы классового общества и что общество бесклассовое непременно восстановило бы неограниченные сексуальные контакты, описанные Бахофеном. С другой стороны, нужно сказать, что мораль, отвергающая и обесценивающая половые удовольствия, действительно играет важную роль в поддержании классового общества, и любая критика такой морали, как, например, теория Бахофена, была бы дополнительной причиной одобрительного отношения со стороны социалистов.

Сексуальность предлагает одну из самых элементарных и много дающих возможностей получить удовлетворение и счастье. Если бы она была разрешена в полной мере для продуктивного развития человеческой личности, а не ограничена необходимостью сохранять контроль над массами, осуществление этой важной возможности для счастья неизбежно привело бы к возрастающим требованиям на удовлетворение и счастье и в других сферах жизни. Поскольку удовлетворение этих прочих требований нуждалось бы в материальных средствах, оно само по себе повело бы к крушению существующего общественного порядка. Тесно связана с этим и еще одна социальная функция ограничения сексуального удовлетворения. В силу того что сексуальные удовольствия как таковые объявляются греховными, в то время как сексуальные желания постоянно имеют место в любом человеке, моральные запреты всегда становятся источником чувства вины, часто неосознанного или переводимого на другие предметы.

Это чувство вины имеет огромную общественную значимость. Им объясняется тот факт, что страдание воспринимается как справедливое наказание за собственную вину, а не как следствие недостатков социальной организации. Со временем чувство вины приводит к эмоциональной робости, ограничивая интеллектуальные – и в особенности критические – способности человека и развивая эмоциональную привязанность к хранителям общественной морали.

Позвольте мне добавить последнее важное замечание. Клинические исследования в области психоаналитической индивидуальной психологии смогли дать нам некоторые важные указания на то, что подавление или принятие сексуального удовольствия имеют существенные последствия для влечений и структуры характера человека[69]. Условием развития «генитального характера» является отсутствие сексуальных запретов, препятствующих оптимальному развитию личности. К качествам, несомненно свойственным генитальному характеру, относятся психологическая и интеллектуальная независимость, подчеркивать общественную значимость которых нет необходимости. С другой стороны, подавление генитальной сексуальности ведет к развитию или усилению таких инстинктивных тенденций, как анальные, садистские и латентные гомосексуальные влечения, имеющие решающее значение для инстинктивной основы современного общества.

Каково бы ни было современное состояние исследований матриархата, представляется несомненным, что существуют социальные структуры, которые могут быть названы матрицентрическими. И если мы хотим понять общественные структуры современности и их трансформацию, следует обратить внимание на уже полученные и будущие находки в этой области.

Либидозные побуждения человека относятся к «продуктивным силам» общества. В силу своей гибкости и изменчивости они могут в значительной мере приспосабливаться к существующей экономической и социальной ситуации в группе, хотя для такой способности к адаптации существуют пределы. Психическая структура, разделяемая членами социальной группы, является незаменимой поддержкой общественной стабильности. Это, конечно, остается так только до тех пор, пока противоречия между психической структурой и экономическими условиями не переходят определенный порог; психологические силы имеют тенденцию изменять или разрушать существующий порядок; впрочем, важно помнить, что психические структуры различных классов могут радикально отличаться друг от друга и даже противоречить друг другу в зависимости от их функции в общественном процессе.

Хотя человек психически отличен от членов своей группы в силу своей индивидуальной конституции и личного жизненного опыта – особенно переживаний раннего детства, – в значительной мере направленность его психической структуры есть продукт адаптации к положению его класса и всего общества, в котором он живет. Наши знания о факторах, определяющих психическую структуру данного класса или общества, а значит, и о психических «продуктивных силах», действующих в данном обществе, гораздо менее продвинуты, чем знания об экономических и социальных структурах. Одна из причин этого заключается в том, что исследователь этих проблем сам находится под воздействием психической структуры, типичной для его общества, а следовательно, понимает только то, что ему знакомо. Он легко совершает ошибку, воспринимая собственную психическую структуру или психическую структуру своего общества как «человеческую природу». Он легко может упустить из внимания тот факт, что в разных социальных условиях совершенно различные структуры побуждений действуют и могут действовать как продуктивные силы.

Изучение «матрицентрических» культур важно для наших общественных наук, поскольку показывает психические структуры, совершенно отличные от тех, которые наблюдаются в нашем обществе; в то же время оно бросает новый свет на «патрицентрический» принцип.

Патрицентрический комплекс – психическая структура, в которой центральное положение занимает отношение к отцу (или его психологическим эквивалентам). В своей концепции (позитивного) эдипова комплекса Фрейд выявил одну из основополагающих черт этой структуры, хотя и переоценил ее универсальность, поскольку был лишен необходимой дистанции от общества своего времени. Сексуальные импульсы маленького мальчика, направленные на мать как на первый и самый важный «объект любви», заставляют его видеть в отце соперника. Такая комбинация приобретает специфическое значение из того дополнительного факта, что в патриархальной семье отец одновременно является авторитетом, управляющим жизнью ребенка. Независимо от физиологической невозможности исполнения желаний ребенка двойная роль отца имеет и еще один эффект, на который указал Фрейд: желание ребенка занять место отца ведет к тому, что ребенок в определенной мере идентифицирует себя с ним. Ребенок отождествляет себя с отцом в той мере, в какой отец является представителем морального диктата, и такая интроекция оказывается мощным источником формирования сознания. Однако, поскольку этот процесс бывает лишь отчасти успешен, соперничество ребенка с отцом ведет к развитию амбивалентной эмоциональной установки. С одной стороны, ребенок хочет быть любимым отцом; с другой – он более или менее открыто восстает против него.

Впрочем, патрицентрический комплекс формируется также психическими процессами, протекающими в самом отце. Во-первых, он испытывает ревность к сыну. Отчасти это является следствием того, что его жизнь идет под уклон по сравнению с жизнью сына. Однако еще более важная причина ревности кроется в общественных условиях: она проистекает из того факта, что жизненная ситуация ребенка относительно свободна от социальных обязательств. Ясно, что такая ревность оказывается сильнее там, где груз отцовских обязанностей тяжелее.

Еще более важны в определении отношения отца к сыну социальные и экономические факторы. В зависимости от экономических обстоятельств сын или наследует отцовское состояние, или в будущем содержит старого и больного отца. Сын представляет собой что-то вроде вложения капитала. С экономической точки зрения суммы, затраченные на образование и профессиональную подготовку сына, весьма сходны со взносами в страховые компании и пенсионные фонды.

Кроме того, сын играет важную роль в том, что касается престижа отца. Его роль в обществе и соответственно общественное признание могут увеличить престиж отца, а неудача может уменьшить или даже уничтожить отцовский престиж. (Экономически или социально успешный брак играет равноценную роль.)

В силу общественной и экономической функции сына целью его образования обычно является не его личное счастье, т. е. максимальное развитие его личности; скорее речь идет о его максимальной полезности в отношении экономических и социальных потребностей отца. Таким образом, часто обнаруживается объективный конфликт между счастьем и полезностью сына, однако этот конфликт обычно отцом не осознается, поскольку идеология общества заставляет его видеть обе цели как идентичные. Ситуация еще больше запутывается тем, что отец часто идентифицирует себя с сыном; он ожидает, что сын будет не только социально полезным, но и осуществит его несбывшиеся желания и фантазии.

Эти социальные функции сына имеют решающее значение для качества отцовской любви: отец любит сына при условии, что сын соответствует возлагаемым на него ожиданиям. Если это не так, любовь отца может закончиться или даже превратиться в презрение или ненависть[70].

Как правило, условная природа отцовской любви приводит к двум результатам: (1) потере психологической уверенности, вытекающей из знания о том, что вас любят безусловно; (2) усилению роли совести, т. е. развитию взгляда на жизнь, согласно которому исполнение долга – основная забота, потому что только оно дает минимальную гарантию того, что вас будут любить. Однако даже максимальное выполнение требований совести не предотвращает возникновения чувства вины, потому что действия человека всегда не дотягивают до поставленных перед ним идеалов.

По контрасту типичная[71] материнская любовь к ребенку имеет совершенно иной характер. Это является следствием в первую, и главную, очередь того факта, что в первые годы жизни ребенка материнская любовь совершенно безусловна. Забота матери о беспомощном младенце не зависит ни от каких моральных или социальных обязательств, которые возлагались бы на ребенка; он даже не обязан любить ее в ответ. Безусловная природа материнской любви – биологическая необходимость, которая может также способствовать предрасположенности к безусловной любви в эмоциональном характере женщины. Уверенность в том, что любовь матери (или ее психологического эквивалента) не зависит ни от каких условий, означает, что выполнение каких-либо моральных требований играет гораздо меньшую роль, поскольку не является условием того, чтобы быть любимым.

Только что описанная черта резко отличается от образа матери, одобряемого в современном патрицентрическом обществе. Это общество признает мужество и героизм, проявляемые только мужчиной (в котором эти качества на самом деле окрашены изрядной долей нарциссизма). Образ матери, с другой стороны, искажен сентиментальностью и слабостью. Вместо безусловной материнской любви, охватывающей не только собственных детей женщины, но всех детей и всех людей, мы находим специфически буржуазное собственническое чувство, привнесенное в образ матери.

Это изменение образа матери представляет собой социально обусловленное искажение материнско-детских отношений. Дальнейшее последствие этого искажения – а также выражение эдипова комплекса – установка, при которой желание быть любимым матерью заменяется желанием защищать ее и возвести на пьедестал. Мать больше не обладает функцией защитницы; теперь она должна быть защищена и обладать «чистотой». Такое формирование реакции (искажение исходного отношения к матери) также распространяется на другие материнские символы, такие как страна, нация, земля; это играет важную роль в чрезвычайно патриценрических идеологиях современности. В этих идеологиях мать и ее психологические эквиваленты не исчезают, но их функция меняется с фигуры защитницы на фигуру, нуждающуюся в защите.

Суммируя сказанное, можно отметить, что патрицентрический индивид – и общество – характеризуется комплексом черт, в котором доминируют следующие: строгое Супер-Эго, чувство вины, покорность и любовь к авторитетному отцу, стремление доминировать над слабыми и удовольствие от этого, принятие страданий как наказания за собственную вину, ущербная способность быть счастливым. По контрасту с этим матрицентрический комплекс характеризуется чувством оптимистической веры в безусловную любовь матери, гораздо реже испытываемым чувством вины, гораздо более слабым Супер-Эго и большей способностью испытывать удовольствие и счастье. Вместе с этими чертами также развивается идеал материнского сочувствия и любви к слабым и к тем, кто нуждается в помощи[72].

Хотя оба типа легко найти в каждом данном обществе, в первую очередь в зависимости от состава семьи ребенка, все-таки представляется, что каждый из них в среднем характерен именно для конкретного общества. Патрицентрический тип, вероятно, преобладает в буржуазно-протестантском, а матрицентрический – в средневековом обществе и в современном южноевропейском. Это приводит нас к рассмотрению предложенной Вебером связи между буржуазным капитализмом и протестантской трудовой этикой в противоположность связи между католицизмом и трудовой этикой в католических странах.

Какие бы возражения ни были выдвинуты против специфических утверждений Вебера, факт таких связей теперь является достоверной частью научных знаний. Сам Вебер рассматривал проблему в терминах сознания и идеологии. Однако полное понимание взаимосвязей может быть достигнуто только в результате анализа побуждений, служащих основой буржуазно-капиталистического и протестантского характера.

Хотя католицизм также демонстрирует многие патрицентрические черты – Бога-отца, иерархию мужчин-священников и т. д., важную роль матрицентрического комплекса в нем нельзя отрицать. Дева Мария и сама церковь психологически представляют Великую Мать, на груди которой находят убежище все ее дети. Некоторые материнские черты приписываются и самому Богу, хотя и не осознанно. Индивид, являющийся «сыном церкви», может быть уверен в любви матери-церкви. Это детское отношение имеет сакраментальный характер. Несомненно, главную роль играют моральные требования, однако сложный механизм действует так, что хотя эти требования сохраняют свой необходимый общественный вес, в то же время отдельный верующий может быть уверен в том, что любим, безотносительно к моральной сфере. Католицизм порождает выраженное чувство вины, но одновременно, впрочем, предоставляет средство освободиться от этого чувства. Цена, которую нужно за это заплатить, – эмоциональная привязанность к церкви и ее служителям.

Протестантизм, с другой стороны, проделал тщательную работу по избавлению от матрицентрических черт христианства. Заместительницы матери, такие как Дева Мария или церковь, исчезли, как и материнские качества Бога. В центре лютеранской[73] теологии обнаруживается сомнение или неуверенность в том, что грешный человек может быть хоть как-то уверен в том, что он любим. Существует лишь одно лекарство: вера[74]. В кальвинизме и во многих других протестантских сектах этого лекарства оказывается недостаточно. К нему решительно добавляется выполнение долга («светский аскетизм») и необходимость «успеха» в мирской жизни как единственного доказательства милости Бога и божественной благодати[75].

Условием подъема протестантизма явились те же социальные и экономические факторы, которые сделали возможным расцвет «духа» капитализма. И как и любая религия, протестантизм имеет функцию постоянного воспроизведения и усиления структуры побуждений, необходимой для конкретного общества. Патрицентрический комплекс, в котором исполнение долга и успех являются главными движущими силами жизни, в то время как удовольствие и счастье играют вторичную роль, представляет собой одну из самых мощных продуктивных сил, способствующих огромным экономическим и культурным усилиям капитализма. До наступления эры капитализма люди (т. е. рабы) должны были принуждаться физической силой отдавать каждую унцию энергии экономически полезной работе. Благодаря влиянию патрицентрического комплекса люди стали демонстрировать такую же полную преданность по собственной «свободной воле», потому что внешнее принуждение было теперь интернализовано. Интернализация была наиболее полной в правящих классах буржуазного общества, представители которых являлись аутентичными носителями специфически буржуазной трудовой этики. В противоположность внешней силе, впрочем, процесс интернализации вел к другому результату: выполнение требований совести предлагало удовлетворение, сильно способствовавшее укреплению патрицентрической структуры[76].

Такое удовлетворение, впрочем, было весьма ограниченным, потому что выполнение долга и экономический успех оказывались плохой заменой ныне утраченных качеств: способности наслаждаться жизнью и внутренней уверенности безусловно любимого человека. Более того, установка «человек человеку – волк» вела к изоляции и неспособности любить – тяжелой нагрузке на психику, что имело тенденцию подрывать патрицентрическую структуру, хотя решающие факторы имели корни в экономических изменениях.

В то время как патрицентрическая структура была психологической движущей силой экономических достижений буржуазно-протестантского общества, одновременно она создавала условия, которые привели бы к ее разрушению и возрождению структуры матрицентрической. Рост производительных сил человека впервые в истории сделал возможным представить себе реализацию общественного порядка, который раньше находил отражение только в мифах и сказках, порядка, при котором люди имели бы все материальные средства, необходимые для их реального счастья, при относительно малых затратах индивидуальных трудовых усилий, порядка, при котором энергия человека в первую очередь затрачивалась бы на развитие человеческого потенциала, а не на производство предметов потребления, абсолютно необходимых для существования цивилизации.

Самые прогрессивные философы французского Просвещения преодолели эмоциональный и идеологический комплекс патрицентрической структуры. Однако истинным, зрелым представителем новых матрицентрических тенденций оказался класс, чья мотивация к полной отдаче работе вызывалась главным образом экономическими обстоятельствами, а не интернализованным принуждением: рабочий класс. Та же самая эмоциональная структура обеспечила одно из условий эффективного влияния на него марксистского социализма, поскольку такое влияние зависело от специфической природы структуры его побуждений.

Психологической основой[77] марксистской социальной программы был по преимуществу матрицентрический комплекс. Марксизм представляет собой идею, согласно которой если бы продуктивные возможности экономики были организованы рационально, каждый человек получил бы достаточный запас необходимых предметов потребления независимо от того, какую роль он играл бы в производственном процессе; более того, все это могло бы быть достигнуто с гораздо меньшими трудовыми затратами каждого индивида, чем это было необходимо до сих пор; наконец, каждый человек имеет безусловное право на счастье в жизни, и это счастье заключается в «гармоническом развертывании личности человека». Все эти идеи были рациональным научным выражением того, что при более ранних экономических условиях существовало лишь в фантазиях: Мать Земля дает всем своим детям то, что им нужно, без учета их заслуг.

Именно эта связь между матрицентрическими тенденциями и социалистическими идеями объясняет, почему «материалистически-демократический» характер матриархального общества вызвал такую теплую симпатию авторов-социалистов к теории матриархата.

XI. Метод и функция аналитической социальной психологии[78]

Заметки о психоанализе и историческом материализме

Психоанализ – материалистическая психология, которую следует относить к естественным наукам. С его помощью вскрываются инстинктивные влечения (instinctual drives) и потребности, лежащие в основе поведения человека. Эти влечения физиологически обусловлены, но не наблюдаются непосредственно. Психоанализ показал, что сознательная психическая деятельность человека – это сравнительно небольшой сектор психической жизни, что многие решающие импульсы, лежащие в основе поведения, являются бессознательными. В частности, он разоблачил идеологию как выражение специфических индивидуальных или коллективных желаний и потребностей, якобы коренящихся в инстинктах, и показал, что мотивы идеализации нашей «нравственности» представляют собой замаскированное и рационализированное проявление инстинктивных влечений.

Фрейд, признавая традиционное деление инстинктов, обосновал, что две группы из них – инстинкт самосохранения и сексуальные инстинкты[79], являются реальной движущей силой и основой психической жизни человека. Он назвал энергию, присущую сексуальным инстинктам, – либидо, а психические процессы, проистекающие из этой энергии, – либидозными (libidinous)[80]. Фрейд расширил обычное употребление понятия «сексуальный инстинкт» и включил сюда все физически обусловленные побуждения, которые как генитальные импульсы привязаны к определенным эрогенным зонам тела и требуют разрядки напряжения.

Фрейд считал главным в психической активности «принцип удовольствия», т. е. стремление избавиться от напряжения, связанного с инстинктами, таким образом, чтобы это доставляло максимальное удовольствие. Принцип удовольствия корректируется «принципом реальности»: принятие во внимание реальности может привести к отказу от удовольствия или откладыванию его, чтобы избежать большего дискомфорта или получить впоследствии еще большее удовольствие. Фрейд установил, что структура инстинктов индивида обусловлена двумя факторами: унаследованной физической конституцией и жизненным опытом – в частности переживаниями раннего детства. Он высказал предположение, что унаследованная конституция человека и жизненный опыт образуют «комплементарный ряд» (соединяются по принципу дополнительности) и что специфическая задача психоанализа заключается в выявлении и раскрытии влияния жизненного опыта на унаследованную структуру инстинктов. Таким образом, в историческом аспекте психоанализ содержит попытку понять характер влечений через понимание истории жизни человека. Этот метод находит применение при анализе психической жизни, как здоровых людей, так и больных – невротиков. «Нормальный» человек отличается от невротика тем, что он успешно адаптировал инстинкты к реальным потребностям жизни, а проявления инстинктов невротика столкнулись с определенными препятствиями, которые мешают ему удовлетворительно адаптироваться к реальности.

Каждая из двух групп инстинктов имеет определенные характеристики, которые позволяют четко отличать инстинкты самосохранения от сексуальных инстинктов. Например, в отличие от инстинктов самосохранения сексуальные инстинкты могут быть отложены. Так, если инстинкт самосохранения остается неудовлетворенным в течение слишком длительного времени – наступает смерть. Короче говоря, инстинкт самосохранения императивен, длительное откладывание его удовлетворения психологически невыносимо. Это свидетельствует о главенствующем положении инстинкта самосохранения в структуре личности. Кроме того, сексуальные влечения могут быть подавлены, в то время как потребности, исходящие из инстинкта самосохранения, нельзя просто удалить из сознания и вытеснить в бессознательное.

Другое важное различие между этими двумя группами инстинктов состоит в том, что сексуальные инстинкты можно сублимировать: вместо прямого удовлетворения сексуальное желание можно направить на весьма отдаленные от первоначальных целей и заменить другими эго-достижениями. Инстинкт самосохранения не подвергается такой сублимации. Более того, стремление к самосохранению должно удовлетворяться реальными, конкретными способами, в то время как сексуальные влечения часто ограничиваются чистыми фантазиями. Голод можно удовлетворить только едой; желание быть любимым человек может удовлетворить фантазиями о добром и любящем Боге, а садистические склонности – зрелищами.

Важное различие заключается и в том, что сексуальные влечения, в отличие от стремления к самосохранению, могут находить выход через замену их другими, удовлетворение которых возможно по внутренним или по внешним причинам. Взаимозаменяемость сексуальных влечений позволяет психоаналитику понять психические процессы и у невротика, и у здорового человека. Это краеугольный камень психоаналитической теории, но это также и социальный факт, имеющий важнейшее значение. Он позволяет предлагать массам именно те способы удовлетворения, которые социально доступны и желательны, с точки зрения правящих классов[81].

Подводя итоги, можно сказать, что сексуальные инстинкты, которые можно отложить, подавить, сублимировать и заменить, гораздо более пластичны и гибки, чем инстинкты самосохранения. Первые дополняют последние и следуют за ними[82]. Большая гибкость и заменяемость сексуальных инстинктов не означает, однако, что их можно постоянно оставлять неудовлетворенными; есть не только физический, но и психический уровень существования, и сексуальные инстинкты хотя бы в минимальной степени требуют удовлетворения. Различия между этими двумя группами влечений, как здесь отмечено, предполагают скорее, что сексуальные инстинкты могут в значительной мере адаптироваться к реально существующим возможностям их удовлетворения, т. е. к конкретным условиям жизни. Через эту адаптацию обеспечивается их многообразие, и только у невротических индивидов обнаруживаются нарушения способности к адаптации. Именно психоанализ выявил способность сексуальных влечений к модификации. Он научил нас понимать характер инстинктов индивида в пределах его жизненного опыта. Активная и пассивная адаптация биологической структуры, инстинктов к социальной действительности является ключевой концепцией психоанализа, и изучение психологии личности исходит из этой концепции.

Фрейд занимался психологией личности. Но когда было открыто, что инстинкты являются движущей силой, основой поведения человека и когда бессознательное стало рассматриваться как источник идеологических установок и поведенческих паттернов человека, теоретики психоанализа не могли не сделать попытку перейти с изучения личности к изучению общества, от психологии индивида к психологии социума. Они применили психоаналитические методы для обнаружения скрытых источников явно иррациональных поведенческих моделей в жизни общества – в религии, культуре, политике и образовании. И здесь они неизбежно должны были встретиться с трудностями, которых до сих пор удавалось избегать, пока сфера их деятельности ограничивалась индивидуальной психологией.

Но эти трудности не меняют того факта, что способ исследования социального поведения был подсказан психоанализом, был его закономерным научным следствием. Если проявления инстинктов и бессознательное были ключом к пониманию психической жизни человека, то психоанализ также мог распространить свои методы на установление мотивов, лежащих в основе социального поведения. Ибо общество состоит из индивидов, которые подчиняются тем же самым психологическим законам, которые психоанализ открыл в индивиде.

Таким образом, представляется ошибочным, когда кто-либо (Вильгельм Райх, например) ограничивает психоанализ областью индивидуальной психологии и выдвигает доводы против его применимости к социальным явлениям (политике, классовому сознанию и т. п.)[83]. Тот факт, что какое-то явление изучается социологией, разумеется, не означает, что оно не может быть предметом психоанализа (так же как изучение физических характеристик предмета не исключает изучения его химических свойств). Тезис, будто психология имеет дело только с индивидом, в то время как социология – только с обществом, ложен. Как психология имеет дело с социализированным индивидом, так и социология имеет дело с группой индивидов, психическая структура и реакции которых должны учитываться. Далее мы обсудим роль, которую психические факторы играют в общественных явлениях, и укажем на функцию аналитической социальной психологии.

Из-за теоретической важности этой методологической проблемы я подчеркиваю свое несогласие с представленной здесь точкой зрения Райха; в более поздних работах Райх изменил взгляды весьма плодотворным образом. Далее я буду ссылаться на точки соприкосновения с его выдающимися эмпирическими исследованиями по социальной психологии.

Теория общества, с которой психоанализ имеет как сходство, так и расхождение, – исторический материализм.

Поскольку обе теории являются материалистическими, берут начало не в «идеях», а в земной жизни и потребностях, они особенно близки в оценке функций сознания. Оно рассматривается не столько как организующая сила в основе поведения человека, сколько как отражение других скрытых сил. Но когда речь заходит о природе сознания и факторах, обусловливающих его функционирование, между этими двумя теориями возникают непреодолимые расхождения. Исторический материализм рассматривает природу сознания как форму общественного бытия; психоанализ считает природу сознания отражением инстинктивных влечений. Насколько же велико расхождение между этими точками зрения? Может ли использование психоаналитического метода пополнить теорию исторического материализма? Если да, то как?

Прежде чем обсуждать эти вопросы, представляется необходимым рассмотреть положения, которые психоанализ вносит в изучение проблем общества[84]. Фрейд никогда не считал, что предметом психологии является изолированный человек, а не индивид во всей полноте его социальных связей.

«Индивидуальная психология, несомненно, занимается индивидуальным человеком и рассматривает способы, какими он пытается удовлетворить свои инстинктивные влечения. Но только редко и при особых исключительных обстоятельствах она в состоянии абстрагироваться от отношений этого человека с другими индивидами. В психической жизни индивида другие люди, как правило, должны рассматриваться или как объекты, помощники, или как оппоненты. Таким образом, с самого начала индивидуальная психология является одновременно социальной психологией – в данном расширенном, но легитимном смысле»[85].

С другой стороны, Фрейд считал иллюзией социальную психологию, где предметом исследования выступает некая группа людей, «общество» или социальный комплекс с «массовой» или «общественной душой». Он исходил из того, что любая группа состоит только из индивидов и что только индивид как таковой является субъектом психических свойств. Фрейд также отказывался принять определение «общественный инстинкт». По его мнению, «общественный инстинкт» не может быть «примитивным, стихийным инстинктом». Истоки его образования и развития коренятся в семейном окружении. Социальные атрибуты обязаны своим происхождением, интенсификацией (или ослаблением) влиянию специфических жизненных условий и культивированию определенных инстинктов окружением.

Поскольку для Фрейда именно социализированный человек является предметом психологии, он считает, что окружение и условия жизни играют решающую роль в психическом развитии человека и в теоретическом понимании этого развития. Фрейд признавал биологическое и физиологическое происхождение инстинктов; но он особо подчеркивал, что эти инстинкты модифицируются до определенной степени окружением, социальной действительностью, выступающими в качестве подобного модифицирующего фактора.

Таким образом, как представляется, психоанализ включает в себя положения, делающие психоаналитический метод полезным для исследований в области социальной психологии и исключающие конфликт с социологией. При помощи этого метода определяются психические черты, свойственные поведению членов какой-либо группы людей и вырабатываемые одинаковыми условиями и опытом жизни. Этот жизненный опыт не является ни персональным, ни случайным, он идентичен общественно-экономическому положению данной конкретной группы. Таким образом, аналитическая социальная психология стремится понять механизм проявления инстинктов группы, ее либидозное и главным образом бессознательное поведение в пределах ее социоэкономической структуры.

Здесь представляется уместным одно возражение. Психоанализ объясняет развитие инстинктов, начиная с жизненного опыта, закладываемого в раннем детстве, т. е. в период, когда человек едва ли соприкасается с «обществом», но живет почти исключительно в кругу своей семьи. Тогда каким образом, согласно психоаналитической теории, социально-экономические связи могут приобрести такое значение?

На самом деле здесь вовсе нет проблемы. Разумеется, первые важные влияния на растущего ребенка оказывает семья. Но сама семья, все ее типичные внутренние эмоциональные отношения и воплощенные в ней воспитательные идеалы, в свою очередь, обусловлены общественным и классовым положением; короче говоря, они обусловлены социальными нормами, принятыми данной семьей. (Например, эмоциональные отношения между отцом и сыном в семье, являющейся частью буржуазного патриархального общества, отличны от них в семье, которая является частью матриархального общества.) Семья – это среда, посредством которой общество или общественный класс закладывает специфические черты в поведение ребенка. Семья – это психологический агент общества.

До сих пор значительное большинство психоаналитических работ, которые пытались применить методы психоанализа к социальным проблемам, не отвечали требованиям аналитической социальной психологии[86]. Причина их неудачи кроется в оценке функции семьи. Они достаточно твердо усвоили, что индивида можно понять только как социализированное существо. Они также понимали, что именно отношения ребенка с окружением, с членами семьи имеют решающее влияние на развитие его инстинктов. Но они совершенно не заметили тот факт, что сама семья со всеми ее психологическими и социальными установками, воспитательными целями и эмоциональными отношениями является продуктом специфической социальной и (в узком смысле) классовой структуры; что она фактически является психологическим агентом общества и класса. Они нашли правильную исходную точку для объяснения психологического влияния общества на ребенка, но не обратили внимания на семью.

Как это оказалось возможным? Психоаналитики были сбиты с толку предубеждением, которое они разделяли с буржуазными исследователями – даже те, кто придерживался прогрессивных взглядов. Они сделали из буржуазного капиталистического общества абсолют, более или менее осознано считая, что это «нормальное» общество, что его условия и психические факторы были типичны для всех его членов.

Но была и другая причина заблуждений психоаналитиков. Объектами их исследований были главным образом члены современного общества, в основном люди средних слоев – иначе говоря, они были членами буржуазного класса[87] с той же самой социальной историей. Следовательно, их индивидуальная жизнь имела в основе личный и, с точки зрения общества, случайный опыт, венчающий этот общий для всех фундамент, являющийся продуктом авторитарного общества с его классовой структурой и поисками максимальной выгоды. Психологически они отличались только тем, что у одного был весьма строгий отец, который терроризировал его в детстве, у другого была старшая сестра, на которую он направил всю свою любовь, а у третьего была мать с такими сверхсобственническими наклонностями, что он так и не смог порвать либидозную зависимость от нее.

Разумеется, этот личный опыт был чрезвычайно важен для формирования психики индивидов. Снимая психические проблемы, которые возникли из этого опыта, психоанализ полностью выполнил свой долг в качестве терапевтической практики: он превратил пациента в человека, который был адаптирован к существующему общественному порядку. Цель терапии не выходила за эти рамки и не должна была. К сожалению, и теоретическое осмысление ситуации в целом также не вышло за эти рамки. Пренебрежение социальными требованиями, воздействующими на семью, возможно, оказалось источником ошибки; но это было несущественно в реальной практике для индивидуальной психологии. Однако когда дело дошло до исследований в области социальной психологии, то несущественная ранее ошибка стала источником катастрофической ошибки, влияющей на результаты исследования[88].

Психоанализ сосредоточился на исследовании буржуазного общества и патриархальной семьи как нормальной ситуации. В индивидуальной психологии он научился распознавать следы, оставленные в психике случайными травмами, которые выпадали на долю отдельных людей. Вначале и в области социальной психологии психоаналитики при объяснении тех или иных явлений исходили из случайных общественных событий. Поскольку они не занимались исследованиями разнообразного жизненного опыта, социоэкономической структурой разных типов общества и, следовательно, не пытались объяснить психические черты, обусловленные их социальной структурой, они неизбежно обратились к аналогиям вместо анализа. Они транспонировали специфические механизмы, обнаруженные в поведении современных индивидов, на общества без различия их типов и «объяснили» психические функции по аналогии с определенными явлениями (обычно невротического свойства), типичными для людей в современном им обществе.

За всем этим они не приняли в расчет фундаментальное даже для психоаналитической индивидуальной психологии положение. Они забыли, что невроз – будь то невротический симптом или невротическая черта характера – является результатом искаженной адаптации «нездорового» индивида к окружающей действительности; большинство же людей в обществе, т. е. здоровых индивидов, обладают способностью верно адаптироваться к реальности. Таким образом, явления, изучаемые в социальной (или массовой) психологии, не могут быть объяснены по аналогии с невротическими явлениями. Их следует понимать как результат адаптации аппарата инстинктов к социальной реальности.

Наиболее разительным примером является абсолютизация эдипова комплекса, из которого сделали универсальное человеческое состояние, хотя социологические и этнологические исследования показывали, что это конкретное эмоциональное отношение было типичным, видимо, только для семьи в патриархальном обществе. Абсолютизация эдипова комплекса привела Фрейда к тому, что в основу развития человечества он положил механизм ненависти к отцу и проистекающие из нее реакции, без учета материальных условий жизни изучаемой группы.

Однако, даже исходя из ложной социологической точки зрения, такой гений, как Фрейд, сделал ценные и значительные открытия[89].

Но в работах других психоаналитических авторов эта ошибочная отправная точка привела к результатам, которые скомпрометировали психоанализ в глазах социологов и марксистских социальных теоретиков, в частности. Но не следует винить психоанализ как таковой. Действительно, достаточно только применить классический психоаналитический метод индивидуальной психологии к социальной психологии, чтобы логически прийти к результатам, которые не встретят возражений. Ошибка заключалась в том, что психоаналитические авторы не использовали этот метод надлежащим образом, перенося его с индивида на социальные группы и социальные явления.

Здесь необходимо дальнейшее разъяснение. Мы отметили способность аппарата инстинктов к изменению под влиянием внешних (в конечном счете, социальных) факторов. Но не следует недооценивать тот факт, что аппарат инстинктов, как количественно, так и качественно, имеет определенные физиологически и биологически обусловленные границы изменчивости и что только в этих границах он подвержен влиянию социальных факторов. Более того, энергия инстинктов сама является чрезвычайно активной силой, способной изменять условия жизни так, чтобы они не мешали проявлениям инстинктов.

Во взаимодействии психических побуждений и экономических условий последние имеют приоритет. Не в том смысле, что они воздействуют сильнее – ведь мы имеем дело не с количественно сравнимыми мотивами одного плана. Они имеют приоритет в том смысле, что удовлетворение инстинкта самосохранения увязано с материальными условиями существования, а экономическая действительность менее изменчива, чем аппарат инстинктов человека, в частности сексуальный инстинкт.

Применяя психоаналитический метод индивидуальной психологии к социальным явлениям, мы обнаруживаем, что явления социальной психологии следует понимать как процессы, вовлекающие активную и пассивную адаптацию аппарата инстинктов к социоэкономической ситуации. Биологически свойственные человеку инстинкты имеют высокую способность изменяться, адаптироваться к экономическим условиям существования. Семья – это важная среда, через посредство которой экономическое положение оказывает формирующее влияние на психику индивида. Задача социальной психологии – выявить общие, социально значимые психические установки, в частности их бессознательные мотивы, в том числе влияние на устремление половой энергии.

Итак, до сих пор психоаналитический метод социальной психологии рассматривался как способ, применение которого не противоречит фрейдовской индивидуальной психологии и положениям исторического материализма. Новые трудности возникают, когда этот метод смешивается с ошибочной, но широко распространенной интерпретацией марксистской теории – представлением, что исторический материализм – это психологическая теория или более конкретно – экономическая психология.

Если было бы справедливым утверждение Бертрана Рассела[90], что Маркс рассматривал «делание денег», а Фрейд рассматривал «любовь» в качестве решающего мотива человеческого поведения, то эти две концепции были бы действительно несовместимы. Гипотетический пример с мухой-однодневкой, если бы насекомое могло думать теоретически, свидетельствует о том, что Рассел совершенно неправильно понял как психоанализ, так и марксизм. Психоанализ на самом деле исследует адаптацию биологических факторов (инстинктов) к социальной действительности, и марксизм – это вовсе не психологическая теория.

Не только Рассел неверно истолковал эти две теории. К нему присоединились многие другие теоретики, а его ложная точка зрения сходна со многими подобными. Например, Хендрик де Ман (Hendrik de Man) особенно упорно настаивает, что исторический материализм – это экономическая психология.

«Как мы знаем, Маркс никогда не формулировал свою теорию человеческой мотивации. Фактически он никогда не объяснял, что означает понятие «класс». Его кончина прервала его последнюю работу, в которой он обратился к этой теме. Но основные концепции, из которых он исходит, не вызывают сомнения. Даже оставшееся невыраженным предположение, лежащее в основе его работы, появляется как в его научной, так и политической деятельности. Каждый экономический тезис и каждое политическое суждение Маркса опирается на положение, что волевые мотивы человека, которые ведут к социальному прогрессу, продиктованы прежде всего экономическими интересами. Сегодняшняя социальная психология могла бы выразить те же мысли как стремление к приобретению, внимание на социальное поведение человека. Если сам Маркс считал подобные формулировки излишними, так это потому, что ему представлялось само собой разумеющимся и что это нашло отражение в современной политической экономии»[91].

Теперь это «невыраженное предположение» может оказаться само собой разумеющимся для современных (т. е. буржуазных) экономистов; но оно не отражало точку зрения самого Маркса, который не разделял взгляды современных теоретиков по многим вопросам.

Хотя и в менее выраженной форме, Бернштейн недалек от психологической интерпретации исторического материализма, пытаясь защитить его честь: «Экономическая интерпретация истории не обязательно означает, что следует признавать только экономические силы и мотивы, но лишь что экономика является краеугольным камнем великих движений истории»[92].

За этой неясной формулировкой стоит представление, что марксизм – это экономическая психология, очищенная и улучшенная Бернштейном в идеалистическом смысле.

Идея, что «стремление к приобретению» является базовым или единственным мотивом человеческого поведения, – порождение буржуазного либерализма, психологический аргумент против возможности реализации социализма[93]. Вопреки мелкобуржуазным интерпретаторам Маркса исторический материализм не является экономической психологией, ссылок на психологию в нем немного и могут быть перечислены кратко: люди творят историю; потребности (голод и любовь) мотивируют поступки и чувства людей[94], эти потребности усиливаются в ходе исторического развития, тем самым стимулируя увеличение экономической активности[95].

В историческом материализме с психологией экономический фактор связан только в той степени, в какой человеческие потребности – прежде всего потребность самосохранения – удовлетворяются главным образом посредством производства товаров; короче говоря, потребности являются рычагом, стимулирующим производство. Маркс и Энгельс считали, что стремление к самосохранению приобрело несомненное главенство над всеми другими потребностями, но они не вникали в детали относительно качества этих стремлений и потребностей[96]. Однако они никогда не утверждали, что «стремление к приобретению», страсть приобретать как цель сама по себе были единственной и существенной потребностью. Провозгласить ее универсальным человеческим стремлением значило бы наивно абсолютизировать психическое качество, которое приобрело необычайную силу в капиталистическом обществе.

Ни Маркс, ни Энгельс не считали буржуазные капиталистические черты универсальными для человечества. Они хорошо понимали место психологии в рамках социологии, но они не были и не хотели быть психологами. Более того, в их распоряжении не было никакой научной материалистической психологии, кроме упоминаний во французской литературе Просвещения (особенно у Гельвеция). Психоанализ первым обратил психологию в науку и показал, что «стремление к приобретению», хотя и важное, не играет доминирующую роль в психическом арсенале человека по сравнению с другими (генитальными, садистическими, нарциссическими) потребностями. Действительно, психоанализ показал, что «стремление к приобретению» не является глубочайшей необходимостью приобретать или владеть вещами; скорее это выражение нарциссической потребности, самоутверждение, желания завоевать признание и у других. В обществе, которое наиболее высоко ставит богатого человека и восхищается им, нарциссические потребности неизбежно приводят к чрезмерной интенсификации желания обладать. В то же время исполнение обязательств перед обществом, а не собственность составляют базу общественного уважения; в этом случае нарциссические импульсы найдут выражение в «стремлении» внести свой вклад в общественные потребности. Поскольку нарциссические потребности принадлежат к самым основным и могущественным психическим устремлениям, весьма важно признать, что их цели (следовательно, конкретное содержание) зависят от специфической структуры общества. Определяющая роль «стремления к приобретению», таким образом, является следствием особенно высокой оценки собственности в буржуазном обществе.

Когда материалистический взгляд на историю учитывает экономические причины ее развития – помимо значения, которое мы только что объяснили, – экономика предстает не субъективным психологическим мотивом, но объективным способом влияния на активность человека в жизни[97]. Вся деятельность человека, удовлетворение всех его потребностей зависят от естественных природных и экономических условий; и именно эти условия определяют, как человек проживет свою жизнь. Для Маркса сознание человека определяется его положением в обществе, его реальным, земным существованием, зависящим от производственных возможностей общества.

Производство идей, концепций и сознания прямо переплетается с материальной деятельностью человека; это выражение его реальной жизни. Его мысли и интеллектуальные идеи представляются прямым результатом его материальной деятельности. То же самое можно сказать о продуктах интеллектуального производства, которые находят выражение в политике, праве, морали, религии, метафизике и т. п. Люди являются производителями концепций и идей, но мы говорим о реальных, конкретных людях, на которых оказывает воздействие специфический образ развития производственных возможностей и соответствующий им способ взаимного общения. Сознание никогда не может быть ничем другим, как сознательным бытием, а бытие человека – это его конкретная жизнь[98].

Исторический материализм рассматривает историю как процесс активной и пассивной адаптации человека к окружающим его природным условиям. «Труд есть прежде всего процесс между человеком и природой, процесс, в котором человек опосредует, регулирует и контролирует свое взаимодействие с природой посредством своих действий. Человек и природа являются здесь двумя полюсами, взаимодействующими друг с другом, обусловливающими друг друга и изменяющими друг друга. Исторический процесс есть взаимосвязь собственной природы человека и природных условий вне человека. Хотя Маркс подчеркивал, что человек сильно изменил и себя и природу в ходе исторического процесса, он всегда делал упор на то, что все подобные изменения были возможны лишь в пределах существующих природных условий. Именно это отличает его точку зрения от некоторых идеалистических позиций, которые предоставляют человеческой воле неограниченную власть[99]. В «Немецкой идеологии» авторы пишут: «Предпосылки, с которых мы начинаем, не являются произвольными догмами. Это реальные положения, от которых можно абстрагироваться только в воображении. Они касаются реальных, живых индивидов, их действий и материальных условий жизни, которые они находят или создают. Таким образом, эти положения верифицируются чисто эмпирическим путем.

Первая предпосылка человеческой истории – это, разумеется, существование живых человеческих индивидов. Поэтому первый факт, который следует верифицировать, – это физическая организация этих индивидов и возникающая в результате связь между ними и природой. Здесь мы не можем углубляться в физическую природу человека или в различные (геологические, климатические и т. д.) природные условия, которые он находит вокруг себя. Каждое описание истории должно начинать с этих природных основ и их изменения в ходе истории посредством деятельности человека»[100].

После указанных здесь наиболее явных недоразумений что же общего остается между психоанализом и историческим материализмом?

Психоанализ может обогатить общую концепцию исторического материализма в одном специфическом вопросе. Он может обеспечить более глубокое знание одного из факторов, участвующих в социальном процессе: природы самого человека. Он локализует аппарат человеческих инстинктов среди природных факторов, модифицирующих социальный процесс, хотя и в существующих пределах этой модифицируемости. Аппарат инстинктов человека – это формирующая часть подструктуры (Unterbau) социального процесса. Но мы не говорим об аппарате инстинктов вообще, как о некоей изначальной биологической форме, поскольку его проявления имеют специфическую форму, модифицированную в ходе социального процесса. Человеческая психика (или энергия либидо в ее основе) не составляет подструктуру социального процесса в целом, как это утверждает психологическая интерпретация. Она только часть, модифицированная над социальным процессом. Исторический материализм испытывает потребность в науке о психической структуре человека; а психоанализ предоставляет историческому материализму возможность реально использовать знания о психологии человека.

Вклад психоанализа особенно важен для прослеживания зависимости идеологии от экономических условий. Маркс и Энгельс рассматривали интеллектуальные и психические воплощения как «материальную основу, отраженную в голове человека». Разумеется, можно привести много примеров, когда исторический материализм смог прийти к правильным выводам без какой-либо опоры на психологию. Но только в тех случаях, когда идеология была непосредственным выражением экономических интересов; или в случае, когда делались попытки установить соотношение между экономическим базисом и идеологической надстройкой. Не имея в своем распоряжении удовлетворительных положений психологии, ни Маркс, ни Энгельс не могли объяснить, как материальный базис отражается в голове и сердце человека.

Психоанализ может показать, что хотя побуждения человека действительно развиваются на основе биологически детерминированных инстинктов, на их силу и содержание влияет общественно-экономическое положение или классовая принадлежность индивида. Маркс говорит, что люди – производители своих идеологий; аналитическая социальная психология может эмпирически описать процесс производства идеологий, взаимодействия «природных» (биологически заданных) и социальных факторов. Следовательно, психоанализ может показать, как экономическое положение трансформируется в идеологию через посредство побуждений человека.

Важно отметить тот факт, что взаимодействие между инстинктами, социальной и естественной средой приводит к изменениям в самом человеке, так же как его труд изменяет естественную природу. Здесь мы можем только предположить общее направление этих изменений. Они включают, как неоднократно подчеркивал Фрейд, рост эго-организации человека и соответствующее усиление его способности к сублимации[101]. Таким образом, психоанализ позволяет рассматривать формирование идеологий как тип «производственного процесса», как еще одну форму обмена между человеком и природой. Здесь четко прослеживается мысль, что «природа» находится также внутри человека, а не только вне его.

Психоанализ может также открыть нам способ, каким идеологии или идеи распространяются в обществе. Он может показать, что влияние идеи зависит существенным образом от ее содержания, которое связано с определенными бессознательными побуждениями; что именно интенсивность либидозной энергии общества определяет социальное воздействие идеологии.

Если очевидно, что психоаналитической социальной психологии принадлежит значительное место в рамках исторического материализма, то можно указать и на способ разрешения некоторых трудностей учения.

Прежде всего исторический материализм может теперь полнее ответить некоторым оппонентам, указывающим на роль, которую идеалы (например, патриотизм, желание свободы) играют в истории. Исторический материализм, разумеется, мог презрительно отвернуться от психологических проблем и ограничиться анализом объективных экономических условий, которые влияют на исторические события. Но он был не в состоянии четко объяснить природу и источник этих реальных и потенциальных человеческих идеалов, не мог он также объяснить их роль в социальном процессе. Психоанализ может показать, что эти якобы идеальные представления в действительности являются рационализированным выражением инстинктивных, либидозных потребностей и что содержание и широта преобладающих в данный момент идеалов объясняются влиянием общественно-экономического положения на характер инстинктов группы, которая вырабатывает данную идеологию. Следовательно, психоанализ может свести самые благородные идеалистические мотивы к земному либидозному ядру, без необходимости рассматривать экономические потребности как единственно важные[102].

В работе «Теория исторического материализма» Бухарин посвящает целую главу проблеме психологии. Он справедливо указывает, что психология класса не тождественна его «интересам», под которыми он имеет в виду его реальные, экономические интересы, но что психология класса зависит от его общественно-экономической роли. В качестве примера он приводит ситуацию, когда настроение отчаяния охватывает массы или какую-то группу после поражения в классовой борьбе. «Тогда мы можем проследить связь с классовыми интересами, но эта связь отличного свойства: битва осуществлялась посредством скрытых мотивов участвующих сторон, а теперь их армия разбита; из этой ситуации возникает замешательство и отчаяние, и люди начинают ждать чудес с небес» (курсив мой. – Э. Фромм).

Затем Бухарин продолжает: «То есть при рассмотрении классовой психологии становится очевидно, что мы имеем дело с очень сложным явлением, которое нельзя объяснить на основе одного только голого интереса. Оно должно быть объяснено в терминах конкретной среды данного класса». Бухарин также отмечает, что идеологические процессы представляют собой особый тип социального труда. Но поскольку он не располагает соответствующими данными психологии, он не в состоянии объяснить природу этого социального труда.

Подведем итоги. 1. Область человеческих побуждений – это природная сила, которая наряду с другими природными силами (плодородие почвы, естественное орошение земель и т. п.) является непосредственной частью подструктуры социального процесса. Поэтому знание и учет этой силы необходимы для полного понимания развития социального процесса. 2. Возникновение и функционирование идеологий можно правильно понять, только если мы знаем, как система побуждений осуществляет свое воздействие. 3. Столкновение экономически обусловленных факторов с побуждениями людей влияет на темпы развития социального процесса, идет более быстрым или более медленным темпом, чем можно было бы ожидать, если психические факторы теоретически не рассматриваются.

Таким образом, применение психоанализа в качестве метода исторического материализма создаст более широкое представление о силах, задействованных в социальном процессе, уверенность в понимании хода истории и предсказании будущих исторических событий. В частности, психоанализ даст полное понимание того, как производятся идеологии.

Плодотворность психоаналитической социальной психологии, разумеется, будет зависеть от того, какое значение имеют либидозные силы в социальном процессе. В данной статье мы даже не могли начать подробное обсуждение этого вопроса, поэтому я ограничусь несколькими базовыми положениями и замечаниями.

Предположим, нас интересуют состояние стабильности данного общества, его экономическое процветание и факторы, поддерживающие эту стабильность. В качестве наиболее важного элемента в социальной структуре служат либидозные тенденции, реально действующие в людях и удерживающие их в определенных общественных отношениях. Что заставляет испытывать чувство солидарности, адаптироваться к роли правящих или управляемых? Несомненно, внешний аппарат власти (полиция, суды, армия и т. д.). Несомненно также, что рациональные и эгоистические интересы вносят вклад в стабильность структуры. Но ни внешний аппарат власти, ни рациональные интересы не обладают достаточной силой, чтобы гарантировать стабильное функционирование общества. Если бы либидозные устремления людей не были сцементированы, общество не держалось бы вместе.

Приложим этот принцип к особенно важной социальной констелляции: классовым отношениям. В истории, как мы знаем, меньшинство правит большинством. Это разделение не было результатом хитросплетений и обмана, но было необходимым результатом экономической организации общества, роста его производительных сил. По выражению Некера (Necker), «через законы собственности пролетариат был приговорен получать скуднейший минимум за свой труд». Или, как сказал Лингет (Linguet), был устроен «в определенном смысле заговор против большинства человеческой расы, которое не могло найти на них управу?»[103]

В эпоху Просвещения это отношение зависимости было подробно описано и подвергнуто критике, хотя без осознания его экономической обусловленности. Действительно, правление меньшинства – это исторический факт; но какие факторы позволили этому отношению зависимости обрести стабильность?

Во-первых, безусловно, доступность физической силы и средств для определенных групп. Но действовал еще один важный фактор: либидозные связи – тревожность, надежда, доверие, – которые заполнили души большинства в их отношениях с правящим классом. И подобная психическая установка не являлась причудой индивида. Это выражение либидозной адаптации людей к условиям жизни, навязанным экономической необходимостью. Пока эти условия делают необходимым правление меньшинства над большинством, либидо адаптируется к этой экономической структуре и служит одним из факторов, придающим стабильность отношению классов.

Помимо экономической необходимости, к которой вынуждены адаптироваться люди, социальная психология должна исследовать психологическую структуру либидо и механизм ее действия. Исследуя корни либидозных связей большинства с правящим меньшинством, социальная психология могла бы раскрыть, что эта связь является повторением или продолжением психической установки ребенка в отношениях с родителями, особенно с отцом, в буржуазной семье[104]. Смесь восхищения, страха, уверенности в силе и мудрости отца – аффективно обусловленное отражение его интеллектуальных и моральных качеств – мы обнаруживаем у взрослых людей в патриархальном классовом обществе по отношению к членам правящего класса. На страже таких отношений стоят моральные принципы, которые побуждают бедных страдать, не выступать против порядка вещей, подчиняться и выполнять свой долг. Эти этические правила, которые так важны для социальной стабильности, в свою очередь являются продуктом определенных аффективных и эмоциональных отношений, культивируемых создателями подобных норм.

Несомненно, создание этих норм не оставлено на произвол судьбы. Существенная часть культурного аппарата систематически и методически служит формированию социально требуемых установок. В анализе функций всей системы воспитания и образования, других систем (например, системы наказания) в этом процессе также состоит важная задача социальной психологии[105].

Мы сосредоточились на либидозных отношениях между правящим меньшинством и управляемым большинством, потому что этот фактор является социальной и психической основой всякого классового общества. Но другие социальные отношения также имеют четкий либидозный отпечаток. Скажем, отношения между членами одного класса психически по-разному складываются у членов нижнего слоя среднего класса и у пролетариата. Отношение к политическому лидеру, который идентифицируется со своим классом и служит его интересам, отличается от отношения к лидеру, который противостоит массе в качестве сильного человека, как великий отец, всемогущий и авторитетный правитель[106].

Разнообразие возможных либидозных отношений внутри общества не уступает широкому спектру возможных эмоциональных отношений. Даже краткий обзор здесь невозможен – это задача для аналитической социальной психологии. Я позволю себе только указать, что каждое общество имеет свою четкую либидозную структуру[107], так же как оно имеет собственную экономическую, социальную, политическую и культурную структуру. Эта либидозная структура образуется под влиянием социоэкономических условий, это важный фактор, обусловливающий эмоциональные движения на разных уровнях общества и содержание «идеологической надстройки». Либидозная структура общества – это опосредованное влияние экономики на интеллектуальные и ментальные проявления человеческой сущности.

Разумеется, либидозная структура общества не остается постоянной, как и экономическая и социальная структура. Ее постоянство зависит от равновесия социальной структуры, т. е. от периода относительной консолидации в развитии общества. С ростом объективных противоречий и конфликтов внутри общества и ускорением процесса дезинтеграции наблюдаются изменения в либидозной структуре, исчезновение традиционных связей, которые поддерживали стабильность общества. Либидозные энергии освобождаются для новых форм использования и тем самым изменяют свою социальную функцию. Они больше не служат сохранению общества, но вносят вклад в развитие новых общественных формаций. Они перестают быть «цементом» и превращаются в динамит.

Вернемся к вопросу, который мы обсуждали вначале: к связи побуждений с объективными условиями жизни. Аналитическая индивидуальная психология рассматривает инстинкты в процессе их активной и пассивной адаптации к реальным условиям жизни. В принципе та же связь существует между либидозной структурой общества и его экономическими условиями: это процесс активной и пассивной адаптации либидозной структуры к существующим экономическим условиям. Человеческие существа, движимые либидозными импульсами, вносят изменения в экономические условия; измененные экономические условия вызывают к жизни новые либидозные цели и способы их удовлетворения. Повторим: экономические условия – основная движущая сила, заставляющая адаптироваться все побуждения и потребности в соответствии с изменениями экономических условий.

Исторический материализм нуждается в аналитической психологии, поскольку область человеческих побуждений, их активные и пассивные проявления играют роль в социальном процессе. Тем самым аналитическая социальная психология, исследуя связь между экономической основой и формированием идеологий, может расширить арсенал идеологической надстройки за счет природных устремлений человека.

Суммируя результаты нашего исследования метода и функций психоаналитической социальной психологии, можно сказать, что ее метод – классический фрейдовский психоанализ, примененный к социальным явлениям. Она объясняет общие, социально значимые психические установки в процессе активной и пассивной адаптации аппарата побуждений к социоэкономическим условиям жизни общества. Ее задачей является прежде всего анализ социально значимых либидозных устремлений, т. е. описание либидозной структуры данного общества и объяснение происхождения этой структуры и ее функций в социальном процессе. Важным элементом этой работы, таким образом, будет теория, объясняющая, как идеологии возникают из взаимодействия психического аппарата и общественно-экономических условий.

Х. Психоаналитическая характерология и ее значение для социальной психологии[108]

Психоанализ начинался с терапии. Психические нарушения объяснялись патологической трансформацией накопленной сексуальной энергии или защитной реакцией организма против неосознанных импульсов либидо. Последовательность «либидо – защита через подавление – симптом» была нитью Ариадны ранних аналитических исследований. Объектами аналитического исследования были почти исключительно больные люди – у большинства из них наблюдались физические симптомы.

По мере развития психоанализа исследования были расширены до определения физических характеристик и их происхождения у разного типа людей – как больных, так и здоровых. Эти исследования, как и первоначальные, пытались раскрыть инстинктивные, либидозные корни психических установок. Но теперь последовательность анализа выстраивалась не от подавления к симптому, а от сублимации (или формирования реакции) к черте характера. Такие исследования не могли не оказаться плодотворными для понимания характера как больных, так и здоровых людей; таким образом они приобрели особую важность для проблем, изучаемых социальной психологией.

Общая основа психоаналитической характерологии – определение типа характера как сублимации определенных инстинктивных влечений, имеющих сексуальную природу – «сексуальное» бытие в расширенном смысле, который придал ему Фрейд. Установление генетического происхождения психических явлений из либидозных источников и переживаний раннего детства является специфически аналитическим принципом, общим для психоаналитической характерологии и теории невроза. Однако невротический симптом (и невротический характер) – это результат неудовлетворительной адаптации инстинктов к социальной реальности, в то время как неневротический тип характера есть трансформация либидозных импульсов в относительно стабильные и социально адаптированные черты. В любом случае различие между нормальным и невротическим характером весьма расплывчато; оно зависит в основном от степени реализации социальной адаптации.

Важно напомнить, что Фрейд связывал проблему сублимации главным образом с прегенитальными сексуальными влечениями, т. е. оральной и анальной сексуальностью и садизмом[109]. Разница между формированием реакции и сублимацией заключается в основном в том, что реакция противостоит или поддерживает на низком уровне подавленный импульс, из которого она черпает энергию, в то время как сублимация представляет собой прямую трансформацию, «канализацию» инстинктивных импульсов.

Теория прегенитальной сексуальности впервые широко обсуждалась Фрейдом в работе «Три очерка по теории сексуальности». В ней отмечается, что еще до того, как гениталии начинают играть решающую роль в сексуальной жизни человека, оральные и анальные зоны (как эрогенные зоны) у ребенка являются точкой фиксации приятных ощущений, аналогичных генитальным. По мере развития ребенка эрогенные зоны уступают часть сексуальной энергии гениталиям, при этом сохраняя меньшую долю или в ее первоначальном виде, или в виде сублимаций и формирования реакций внутри «эго».

Исходя из наблюдений над прегенитальной сексуальностью, Фрейд опубликовал небольшую статью «Характер и анальный эротизм» (1908)[110], которая заложила основу психоаналитической характерологии. Фрейд начинает с наблюдения, часто встречающегося при анализе типа человека, который «отличается сочетанием специфических черт характера и у которого поведение специфической телесной функции и связанных с ней органов привлекало внимание к себе еще в детстве».

Индивидов, в детстве которых удовольствие от опорожнения кишечника и его продукты играло особенно большую роль, Фрейд наделял такими чертами характера, как аккуратность, бережливость и упрямство. Он особо подчеркивал уравнивание значения испражнений и денег (подарков), обнаруживаемых и в невротизме, и во многих мифах, суевериях, сновидениях и сказках. Фундаментальные исследования Фрейда дали возможность ряду других психоаналитических авторов продолжить развитие психоаналитической характерологии[111]. Однако имеется один момент, который недостаточно четко освещен в этих работах и который во многих отношениях позволит нам лучше понять эти проблемы. Я имею в виду различие между сексуальной целью и сексуальным объектом или между удовольствием, получаемым от телесных функций органов, и объект-отношениями.

Фрейд установил тесную связь между сексуальными влечениями и эрогенными зонами[112], предполагая, что сексуальные влечения вызываются стимуляцией этих зон. На первой стадии жизни оральная зона и связанные с ней функции – сосание и кусание – являются центром сексуальности. На последующей стадии она сдвигается к анальной зоне и ее функциям – эвакуации или удерживанию испражнений; у ребенка от трех до пяти лет генитальная зона приобретает первостепенное значение. Фрейд обозначил эти первые ростки генитальной сексуальности как «фаллическую фазу», потому что он предполагал, что для обоих полов только фаллос (или фаллически воспринимаемый клитор) играет роль. После «латентного» периода, длящегося приблизительно до половой зрелости, генитальная сексуальность развивается одновременно с физическим созреванием. Прегенитальные сексуальные устремления теперь подчиняются генитальной сексуальности и интегрируются в нее.

Как и эрогенным удовольствиям, объект-отношениям также свойствен типичный ход развития личности. Последние представляют собой установки (на любовь или ненависть) человека по отношению к самому себе или другим людям, с которыми он сталкивается; одним словом, это его эмоции, чувства по отношению к окружающему миру в целом. Согласно Фрейду, сосущий младенец главным образом нарциссичен, озабочен исключительно удовлетворением собственных потребностей и желаний. Приблизительно в конце периода младенчества наступает вторая стадия, здесь происходит усиление садистических, враждебных установок по отношению к объектам; эти установки также играют важную роль в фаллический период. Только с растущим преобладанием генитальной сексуальности в пубертатный период начинают явно преобладать отношения любви и дружбы к объектам.

Эти объектные отношения, по представлениям психоаналитиков, весьма тесно взаимосвязаны с эрогенными зонами. Но эта связь обоснована для специфических объект-отношений, складывающихся в ранние периоды жизни. Здесь не место поднимать вопрос, действительно ли эта связь такая тесная, как это утверждается в большинстве психоаналитических работ; не хочу я также рассматривать вопрос, могут ли и в какой степени объект-отношения, типичные для какой-либо эрогенной зоны, также развиваться независимо от конкретных функций этой зоны. Остается подчеркнуть важность и необходимость различения удовольствия от телесных функций и объект-отношений[113].

На первой стадии жизни центральным сексуальным влечением является оральный эротизм. У ребенка есть сильное желание получать удовольствие, первоначально связанное с сосанием; позже оно связано с кусанием, жеванием, удержанием предметов во рту и желанием их проглотить. При внимательном наблюдении оказывается, что это определенно не является выражением голода, что именно сосание, кусание и проглатывание являются действиями, приятными сами по себе. Хотя прямые орально-эротические потребности исчезают после периода младенчества, их рудименты сохраняются в последующей детской и взрослой жизни. Некоторые из привычек детства имеют тенденцию к пролонгации – например, сосание пальца, кусание ногтей, привычка целоваться и курить, имеющие либидозные, орально-эротические корни.

Поскольку оральный эротизм не сохраняется в первоначальной форме или на поздних стадиях заменяется другими сексуальными импульсами, он проявляется в формировании реакций или сублимациях. Упомянем наиболее значительный пример такой сублимации: перенос удовольствия младенца с сосания на интеллектуальную сферу. Тяга к знаниям заменяет желание материнского молока; мы нередко употребляем выражение типа «припасть к источнику мудрости». Это символическое приравнивание процесса питья к интеллектуальной восприимчивости обнаруживается в языке и сказаниях разных народов, а также в сновидениях и ассоциациях пациентов психоаналитика. Что касается формирования реакции, то они могут оставаться несублимированными, выражаясь в торможениях, касающихся принятия пищи, или сублимироваться в торможения, касающиеся учебы, работы, любознательности.

Объект-отношения, возникающие на первой стадии жизни младенца, чрезвычайно сложны[114]. Сначала младенец ориентирован нарциссически – особенно в первые три месяца жизни; его «я» не отделено от окружающего мира. Постепенно параллельно с этой нарциссической установкой развиваются отношения любви и дружбы к объектам[115]. Отношение младенца к матери (или тем, кто заменяет ее) наполняется любовью: младенец ожидает получить любовь и защиту. Мать – это гарантия его жизни, ее любовь обеспечивает чувство защищенности и безопасности. Мать является средством удовлетворения потребностей ребенка; а любовь ребенка в значительной степени состоит из желания и получения, чем из отдачи и заботы. Тем не менее для ребенка любовь к другим объектам и заинтересованность в них важны на этой первой стадии[116].

Объект-отношения ребенка изменяются с увеличением его тела. Из-за повышения его требований к окружению и из-за других факторов он все чаще сталкивается с фрустрациями. На фрустрации ребенок реагирует гневом и яростью, а его физический рост создает условия, облегчающие подобные проявления. Вместо дружественной ориентации по отношению к другим объектам возрастают его враждебные чувства. Чувствуя себя сильнее и приходя в негодование от различных разочарований, ребенок пытается взять силой то, что ему не дают. Рот и зубы становятся его оружием. У него развивается агрессивная установка по отношению к объектам; он хочет нападать на них, захватывать, разрушать их. Конфликты и агрессивно-садистические импульсы заступают на место относительной гармонии, первоначально отличающей его отношения с окружением.

Объединение названных элементов развития формирует черты «орального» характера взрослых: с одной стороны, отношения доверия и дружественности к другим людям, желание быть любимым, баловнем семьи; а с другой – усугубление агрессивных, полных ненависти, хищнических тенденций.

Абрахам проводит различие между характерологическими последствиями двух разных ситуаций, присущих периоду детства. Когда оральное удовлетворение ребенка не нарушается – он счастлив. Вторая ситуация – когда господствует неудовлетворенность: например, отлучение от груди, недостаток молока или отсутствие любви со стороны ухаживающего лица. Люди, вырастающие из первой ситуации детства и ее счастливых коннотаций, «часто вырабатывают глубокое убеждение, что все для них должно складываться наилучшим образом. Они смотрят на жизнь с непоколебимым оптимизмом, который часто действительно помогает им достичь практических целей. Однако и в этом случае не все благоприятно для развития характера. Эта оптимистическая вера в свою судьбу обрекает их на бездеятельность; они надеются, что рядом всегда будет хороший, заботящийся человек (замена матери), от которого они будут неизменно получать все необходимое для жизни. Среди таких людей мы видим тех, кого баловали в детстве. Все их поведение в жизни показывает, что они рассчитывают всегда оказываться у материнской груди. Такие люди не прилагают личных усилий. Во многих случаях они свысока относятся ко всякой идее о личных достижениях»[117]. У этих людей мы часто отмечаем выраженную либеральность, некоторое благородство манер. Их идеалом является мать, и они пытаются жить в соответствии с этим идеалом.

Люди, выросшие в ситуации неудовлетворенности в период детства, страдают от глубоких оральных фрустраций. В последующей жизни у них часто развиваются черты потребительского отношения к окружающим. Они обладают как бы длинным хоботом, втягивая в себя все, что попадается на глаза. Когда к этому примешиваются сильные садистические наклонности, они напоминают хищников, высматривающих добычу.

«Их общественное поведение проявляется в требовании снисходительности к себе. В их запросах присутствует некое подобие цепкого сосания. Ни факты, ни резонные возражения не могут заставить их отступиться. Они продолжают давить и настаивать. Они, как пиявки, присасываются к другим людям, не перенося одиночества даже в течение короткого времени. В этих людях особенно проявляется нетерпение. У некоторых людей этого типа указанное поведение принимает более жестокие формы, сходные с вампиризмом»[118].

Первому типу людей из описанных выше свойственно благородство и великодушие; они безмятежно веселы и общительны. Второй тип отличается враждебно-саркастическим характером, это человек, с яростью реагирующий на отказ его требованиям и глубоко завидующий тем, у кого все идет лучше, чем у него. Еще один факт, отмеченный Абрахамом, особенно важен для социологов: люди с оральной формацией открыты всему новому, «в то время как люди с анальной формацией характера имеют консервативную установку, враждебны всяким инновациям…»

Анальный эротизм, наступающий после периода орального эротизма, ассоциируется у ребенка с приятной стимуляцией слизистых оболочек ануса от несдерживаемого выделения продуктов обмена. Выделяемые продукты – их появление, запах, контакт с поверхностью тела и руками – также являются источником интенсивных приятных ощущений. Младенец гордится своими фекалиями; это его первая «собственность», первое воплощение его продуктивности.

По мере адаптации ребенка к новым для него правилам туалета, приучения его удерживать продукты выделения и освобождаться от них в определенное время физиологические процессы становятся новым источником удовольствия. Его первоначальная любовь к фекалиям замещается чувством отвращения, но одновременно и частично усиливается гордостью окружающих за их пунктуальную эвакуацию.

Как и в случае с первоначальными оральными импульсами, часть анальных импульсов до некоторой степени остается и в жизни взрослого человека, что можно понять из относительно сильных аффективных реакций на анальное оскорбление или анальную шутку. Следы раннего анального эротизма можно также ясно увидеть в интересе людей к своим фекалиям, конечно, в рационализированной форме. Обычно значительная часть анально-эротических стремлений выражается в сублимациях и формировании реакций.

Дальнейшее развитие первоначального анального эротизма ребенка происходит по двум направлениям: 1) в характерологическом продолжении первоначальных функций, результатом чего является стремление к порядку, чистоте и скупости; 2) первоначальная любовь к фекалиям находит выражение главным образом в стремлении к обладанию. Особое значение придается чувству долга, развивающемуся во время этой стадии. Анальное отлучение от материнской груди тесно увязано с чувством, представленным различными оттенками долженствования; клинический опыт показывает, что исключительно сильное чувство долга часто берет начало на этой ранней стадии.

Объект-отношения, ассоциируемые с анальной стадией, отмечены растущим конфликтом с окружающим миром: ребенка приучают к выполнению требований с помощью вознаграждения или наказания. Мать воспринимается уже не как хороший объект, обеспечивающий удовольствие; теперь она – та, от кого исходит фрустрация и наказание. Ребенок реагирует соответствующим образом. Возрастают его упрямство, усиливается садистическое, враждебное отношение к другим и его яростная защита от вторжений в его частную жизнь.

Сублимации и формирования реакций анального эротизма и продолжение объект-отношений, которые обычно ассоциируются с этой стадией, объединяются и вырабатывают черты анального характера, описанного в психоаналитической литературе как в нормальных, так и в патологических проявлениях. (Укажу на несколько черт, особенно важных для социальной психологии.)

Я уже упоминал о первых характерологических открытиях Фрейда: любовь к порядку, часто доходящая до педантичности, бережливость, граничащая со скаредностью и жадностью, и упрямство на грани дерзкого неповиновения. Ряд психоаналитических авторов, в частности Джонс и Абрахам, добавили и другие детали к этим общим чертам. Абрахам, например, указывает на определенную сверхкомпенсацию первоначального упрямства, «под которым скрыто упрямое удержание права на самоопределение, которое время от времени прорывается наружу. Я здесь имею в виду некоторых детей и взрослых, которые проявляют особенную правильность, вежливость и послушание и объясняют свое глубоко скрытое бунтарство тем, что оно было подавлено в ранней жизни»[119].

Тесно связано с гордостью их чувство уникальности, которое впервые было отмечено Сэджером (Sadger): «Все, что не Я, – гадко». Такие люди наслаждаются собственностью, если никто другой не обладает подобным. Они не терпят постороннего вмешательства и защищают все, что считают «личным». Эта установка не распространяется на деньги и владения; она относится к людям, чувствам, воспоминаниям и опыту. Силу лежащих за этим либидозных тенденций можно легко измерить их яростью по поводу всякого вторжения в их частную жизнь, посягательства на их «свободу». Чувствительность анального характера к всякому вторжению извне отмечена Абрахамом: никому не позволено «лезть в их дела».

С этим также связана еще одна черта, отмеченная Джонсом, – упрямое поддержание придуманного режима или тенденция навязывать свой режим другим[120]. Такие люди с удовольствием составляют расписания, графики, планы. Особенно важен тот факт (как подчеркивает Абрахам), что человек с анальным характером проявляет бессознательную тенденцию рассматривать анальную функцию как наиболее продуктивную деятельность, как что-то более значимое, чем генитальная функция. Зарабатывание денег, накопление собственности, собирание сведений из разных областей знаний без трансформации их во что-то продуктивное – все это проявления такой установки[121].

Наряду с высокой оценкой анальной аккумулирующей продуктивности им свойственно высокое уважение к собственности и накопленным вещам. «В выраженных случаях анальной формации характера, – пишет Абрахам, – почти все отношения рассматриваются в понятиях собственности, т. е. обладания (сохранения) и отдачи. Девиз таких людей: „Человек, который дает что-то мне, – мой друг; человек, который требует что-то от меня, – мой враг“»[122].

Для людей анального характера любовные отношения также пропитаны духом собственности. Генитальные потребности и генитальное удовлетворение их в большей или меньшей степени ограниченны и часто сопровождаются морализаторством. Женщину не любят, ею «владеют». Эмоциональное чувство к объекту «любви» – то же самое, что и к другим объектам владения, т. е. налицо тенденция владеть в максимально возможной и исключительной степени.

Личность этого типа вполне способна любить, но ее любовь в своей основе просто еще одна форма страсти к собирательству. Показательный пример первой установки дал один мой клиент, у которого был альбом с наклеенными вырезками-воспоминаниями о своих встречах с женщинами – а их было много: театральные программки, использованные билеты, записки и т. п. Вторая установка (исключительное владение) обнаруживается у ревнивцев, которые чрезвычайно обеспокоены «неверностью».

Тесно связана с этой установкой сильная зависть, которая обнаруживается у многих людей с анальным характером. Их силы направлены не на продуктивную деятельность, но на зависть к достижениям и (прежде всего) собственности других. Это тоже одна из анальных характеристик, наиболее важная с клинической и социологической точек зрения: особое отношение таких людей к деньгам, их бережливость и скупость. Эта черта особенно широко подтверждается психоаналитическим опытом и имеет многочисленные описания в литературе[123].

Здесь следует обратить внимание на несколько замечаний Абрахама: встречаются случаи, когда связь между намеренным удержанием фекалий и систематической экономией совершенно очевидна. Я знаю, пишет он, богатого банкира, который требует, чтобы его дети как можно дольше терпели и не ходили в туалет, извлекая как можно больше пользы из еды, которую они съели. Также следует отметить тот факт, что многие невротики ограничивают расходы только на «временные» вещи. Концерт или путешествие стоят денег, и затраченные деньги не дают постоянного владения. Я знаю человека, который не ходил в оперу по этой причине, но с готовностью тратил деньги на пластинки с оперными ариями, ведь пластинками он мог владеть постоянно. Многие невротики неохотно тратят деньги на еду, потому что она не остается в постоянном владении. Другой тип невротиков, напротив, охотно тратит деньги на питание. Они проявляют необычайный интерес к уходу за своим телом, весом и т. п. Они озабочены, сколько из поглощаемого ими остается в длительном пользовании. Очевидно, что эти люди приравнивают ценность тела к деньгам. В других случаях мы находим установку на бережливость в отношении всех аспектов жизни. Иногда это доходит до крайностей: я знаю человека, который расхаживал по дому в незастегнутых брюках, чтобы не рвались петли. Можно легко догадаться, что здесь присутствуют также и другие побуждения, но характерно то, что они могут прятаться за анальной тенденцией к скупости.

У многих пациентов мы находим особую форму этой скупости: они очень экономно расходуют туалетную бумагу. Здесь одним из определяющих факторов является боязнь испачкать чистые вещи (см.: Abraham К. Op. cit. S. 22–23).

Бережливость и скупость относятся не только к деньгам и материальным ценностям. Подобные качества наблюдаются в отношении к времени и к энергии, такие люди не допускают мысли о бесцельном расходовании того и другого. Следует отметить, что эти анальные тенденции всегда рационально объясняются. Экономические аспекты, разумеется, выдвигаются на первый план. Однако наряду с сильной озабоченностью чистотой, бережливостью, порядком, пунктуальностью часто можно видеть прорыв совершенно противоположных черт, которые подавлялись сформированными реакциями. Для социальной психологии значимо упоминание Абрахамом характерной потребности личности анального типа к симметрии и «надлежащему равновесию».

«Многие невротики ужасно обеспокоены бесцельной тратой времени. Только время, потраченное на работу, представляется им используемым продуктивно. Их сильно раздражает всякое прерывание работы. Они ненавидят бездеятельность и досуг. Это их Ференци называет «воскресными невротиками». Они не выносят никакого перерыва в работе. Как в случае многих таких невротически мотивированных тенденций, они часто не достигают цели. Они экономят на мелочах и упускают важное» (см.: Abraham К. Op. cit. S. 23).

Принципиально иное значение, чем оральная и анальная сексуальность, для формирования характера имеет генитальная сексуальность. Во взрослой жизни оральные и анальные качества личности редко проявляются в прямом виде. Генитальная сексуальность выражается не только в сублимациях и реакциях, но и в прямой физиологической форме. Хотя весьма просто описать цель генитальной сексуальности, трудно сказать что-либо о специфических чертах генитального характера. Разумеется, верно, что объект-отношение, связанное с генитальной сексуальностью, – это дружелюбие и относительная свобода от двойственности удовольствия и неудовольствия[124].

Но не следует забывать, что физиологически нормальный половой акт необязательно подразумевает соответствующее психическое отношение любви. С психологической точки зрения он может переживаться как преимущественно нарциссический или садистический.

Если мы обратимся к характерологически важным проявлениям генитальной сексуальности в сублимациях, то развитие волевых качеств, как представляется, – первая важная реакция. Необходимо также различать, я полагаю, мужскую и женскую сексуальность, хотя маскулинные и фемининные сексуальные импульсы существуют в каждом индивиде.

Но, поскольку мы слишком мало знаем об этих сублимациях, мы могли бы предположить, что сублимация маскулинной сексуальности имеет доминирующую тенденцию к интеллектуальному усилию, созиданию и синтезу, а сублимация фемининной сексуальности имеет тенденцию к защите, рождению и безусловной материнской любви[125].

Кратко изложенная здесь психоаналитическая теория, касающаяся развития сексуальности и объект-отношений, продолжает оставаться грубой, во многих отношениях гипотетической схемой. В дальнейшем аналитическим исследованиям предстоит изменить многие важные пункты и ввести новые. Но это отправная точка, позволяющая нам понять инстинктную основу черт характера и объяснить развитие характера.

Это развитие обусловлено, во-первых, физическим взрослением индивида.

В процессе взросления происходит рост генитальной сексуальности и физиологическое снижение роли оральной и анальной зон; взрослению личности сопутствует уменьшение беспомощности, позволяющее личности выработать отношение дружбы и любви к другим людям.

Второй фактор, который вносит вклад в процесс развития, действует на индивида извне. Он состоит в том, что общественные правила наиболее интенсивно включаются в воспитательный процесс, требующий подавления прегенитальных сексуальных стремлений и в значительной степени облегчающий переход к генитальной стадии.

Однако нередко прегенитальные наклонности (в прямой или в сублимированной форме) остаются преобладающими чертами. Есть две основные причины, почему прегенитальные устремления могут сохраняться: 1) фиксация на особенно запомнившихся случаях удовлетворения или отвержения, пережитых в детстве, – прегенитальные желания сопротивляются процессу взросления и сохраняют свою силу; 2) регрессия нормального процесса развития из-за особенно сильной внутренней или внешней фрустрации к более ранним прегенитальным стадиям организации либидо. Фиксация и регрессия обычно присутствуют одновременно: фиксация при определенных обстоятельствах может быстро вызвать регрессию к прегенитальной инстинктной стадии.

Отмечаемая либидозная основа черт характера, выявляемых с помощью психоанализа, служит отправной точкой для социальной психологии, исследующей динамичные факторы развития общества, обусловленные особой природой его членов. В то же время общество воздействует на формирование характера прежде всего через семью; это главная среда, через которую психическое формирование ребенка ориентируется на окружающие условия. Каким образом и в какой степени прегенитальные устремления ребенка подавляются или усиливаются и каким образом стимулируются сублимации или формирования реакций, зависит в основном от воспитательного процесса – последний является выражением психической структуры общества в целом.

Разумеется, влияние общества на формирование характера выходит за пределы стадии детства. Черты характера, наиболее полезные для данного общества, обеспечивают продвижения индивида в рамках данной экономической, социальной или классовой структуры. Эти черты «социально вознаграждаются», обеспечивая адаптацию характера индивида к тому, что считается «нормальным» и «здоровым» для данной социальной структуры[126]. Следовательно, развитие характера подразумевает адаптацию структуры либидо к социальной среде сначала через семью, затем через прямой контакт с общественной жизнью.

Здесь особую роль играет сексуальная мораль общества. Как мы указывали, значительная часть прегенитальных устремлений индивида растворяется в генитальной сексуальности. В той мере, в какой сексуальная мораль данного общества накладывает запрет на разные формы генитального удовлетворения, должно происходить усиление прегенитальных импульсов или сопутствующих им черт характера, т. е. усиление оральных и анальных черт характера в жизни данного общества.

Поскольку характер определяется либидозной структурой, его черты остаются относительно стабильными. Адаптируясь к существующей экономической и социальной структуре, они не меняются с такой быстротой, с какой изменяются общественные связи. Либидозная структура, из которой развиваются эти черты, обладает определенной инерцией; требуется длительный период адаптации к возникающим экономическим условиям, прежде чем мы получим соответствующее изменение в либидозной структуре и результирующие черты характера. Это причина замедленного изменения идеологической надстройки по сравнению с экономическим базисом.

Попытаюсь применить открытия психоаналитической характерологии к конкретной социологической проблеме. Проблема «духа», т. е. психической основы капитализма, представляется особенно подходящим примером по двум причинам. Во-первых, потому что часть психоаналитической характерологии, относящейся к определению анального типа личности, оказалась наиболее разработанной, дающей представление о «духе» буржуазного общества. Во-вторых, потому что многочисленные социологические работы по этой проблеме вполне уместно дополнить новой точкой зрения.

Что я имею в виду под «духом» капитализма (или буржуазного общества)? Я имею в виду общую сумму характеров, типичных для людей в этом обществе, и их динамическую функцию. Я употребляю здесь «характер» в очень широком смысле и мог бы использовать определение Зомбарта (Sombart), данное для «духа» экономической системы. Он определяет его как «общую сумму психических характеристик, вовлеченных в экономическую деятельность, включающих все выражения интеллектуальной жизни и все черты характера, присутствующие в экономических усилиях, а также все цели, ценности и принципы, влияющие и регулирующие поведение людей, занятых этой деятельностью»[127].

Однако поскольку меня интересуют психические черты индивидов, составляющих данный класс или общество, мое определение относится не только к экономической деятельности. Более того, в отличие от Зомбарта меня интересуют главным образом не «принципы» и «ценности», а черты характера, идет ли речь об экономической деятельности или нет.

Не будем касаться и связи, существующей между буржуазным духом и протестантизмом и протестантскими сектами. Это настолько сложная область, что даже беглые наблюдения увели бы нас слишком далеко в сторону. По этой же причине не будем исследовать экономические корни капиталистического общества. Методологически допустимо описание специфического характера общества и его специфической либидозной структуры, которая является производительной силой, участвующей в формировании этого общества. Полное социопсихологическое исследование должно было бы начинаться с описания экономических условий и примеров того, как либидозная структура адаптируется к ним.

Наконец мы оставим в стороне другой сложный и много дискутируемый вопрос, имеющий отношение к истории: в какой период истории действительно можно начать говорить о наступившем капитализме и сложившемся буржуазно-капиталистическом духе? Вместо этого мы начнем с предположения, что такой дух есть и что ему присущи определенные общие проявления – встречаем ли мы его впервые во Флоренции XV века (как утверждает Зомбарт), или Англии XVII века, как у Дефо, или у Бенджамина Франклина, или Эндрю Карнеги и типичного торговца XIX века[128].

Специфическую природу буржуазно-капиталистического духа лучше всего описывать в негативных терминах, отмечая качества докапиталистического духа (например, периода Средневековья), которые он утратил. Получение удовольствия и наслаждения от жизни больше не является целью, как и удовлетворение экономической деятельностью. И это верно, говорим ли мы о мирских удовольствиях, которыми наслаждался феодальный класс Средневековья, или о «блаженстве», которое Церковь обещала массам, или о наслаждении, которое человек получал от пышных торжеств, праздников, произведений живописи и архитектуры. Считалось, что человек обладает данным от рождения правом на счастье, блаженство или удовольствие; это было подлинной целью всей человеческой деятельности, экономической или иной.

Буржуазный дух внес решительную перемену в это отношение к жизни. Счастье или блаженство перестали быть само собой разумеющейся целью. Нечто другое вышло на первое место в шкале ценностей – долг. Краус считает, что это одно из наиболее значимых различий между схоластической и кальвинистской установками: «Что резко отличает рабочий этос Кальвина от схоластического периода – это отказ первого от целенаправленности и упор на формальное подчинение требованиям жизни. Призвание к определенному виду работы больше не имело значения. Требовалась железная дисциплина для выработки глубокого чувства подчинения и долга»[129]. Несмотря на расхождение с Максом Вебером, Краус в согласии с ним писал: «Вебер был, несомненно, прав, когда отметил, что „примитивная церковь, мир Средних веков никогда не считали, что выполнение долга в рамках мирского призвания человека является высшей формой этической саморегуляции“»[130]. Признание долга (вместо счастья или блаженства) в качестве высшей ценности из кальвинизма проходит через весь диапазон буржуазной мысли, в теологических или других рационализациях.

Еще одно изменение произошло, когда понятие долга стало центральным. Люди больше не занимались экономической деятельностью ради поддержания надлежащего традиционного жизненного уклада; приобретение собственности и накоплений как таковых стало этической нормой независимо от того, нравилось ли человеку приобретать или нет. В литературе так много ссылаются на этот факт, что нам остается только предложить несколько впечатляющих примеров.

Зомбарт упоминает о «семейных книгах» рода Альберти как об особенно разительном примере новой ценности, придаваемой накоплениям и экономии. Вот несколько цитат.

«Бойся лишних расходов, как чумы».

«Всякая трата, которая не является абсолютно необходимой, – это безумие».

«Бережливость хороша и достойна похвалы, а напрасные расходы вызывают отвращение».

«Бережливость никому не вредит, но помогает семье».

«Бережливость благословенна».

«Знаете, какой тип людей мне больше всего нравится? Те, кто тратит деньги только на абсолютно необходимое и бережет излишек: таких я называю рачительными хозяевами»[131].

Альберти также проповедует экономию в расходовании энергии и времени.

«Чтобы не тратить зря этот ценный товар – время, – я следую следующему правилу: никогда не поддаваться лености. Я буду избегать сна до тех пор, пока не почувствую, что валюсь от усталости… тем самым я избегаю лени и сна, ставя для себя какую-нибудь задачу. Чтобы сделать то, что должно быть сделано, я составляю расписание, когда встаю утром и намечаю планы на день. Я оставляю время для всего, что предстоит сделать, планируя утро, день и вечер. Тем самым я содержу все свои дела в порядке без всяких затруднений… Вечером, прежде чем ложиться спать, я обозреваю все, что сделал в этот день… Лучше потерять сон, чем время»[132].

Тот же дух пронизывает пуританскую этику[133], максимы Бенджамина Франклина и поведение бюргера XIX века.

Тесно связана с отношением к собственности другая характерная черта буржуазного духа – важность, придаваемая частной сфере.

Частная сфера – это нечто святое; всякое вторжение в нее является тяжким преступлением. (Сильные аффективные реакции против социализма, обнаруживаемые даже среди многих из тех, кто не имеет собственности, можно объяснить в значительной мере обобществлением, представляющим собой угрозу частной сфере.)

Какой еще вид отношений характерен для «духа» буржуазного капитализма? Наиболее разительным представляется ограничение сексуального удовольствия, которое было наложено буржуазной моралью. Католическая мораль также не поощряет этот вид удовольствия, но нет сомнения, что на практике поведение буржуазно-протестантского мира в этом отношении полностью отличалось от поведения добуржуазного мира.

Чувства человека вроде Бенджамина Франклина отражают не только этическую норму, но также буржуазную практику. Его трактовка добродетелей включает следующие слова о воздержании («Автобиография», пункт 12): «Не ищите удовольствия в радостях плоти, кроме как ради здоровья или продолжения рода. Никогда не используйте их до истощения или ослабления или во вред чьего-либо спокойствия и умиротворения».

Это обесценение сексуального удовольствия соответствует овеществлению всех человеческих отношений, в том числе безразличие к судьбе себе подобных. Любовные отношения, в частности, были в значительной мере подчинены экономическим соображениям. Это не означает, что в докапиталистическом периоде не было жестокости или ее было меньше. Дело в том, что буржуазное безразличие имело отличительные нюансы и оттенки; не было и намека на индивидуальную ответственность за судьбу других[134], на любовь к людям, без каких-либо оговорок.

Дефо дает классический пример буржуазного равнодушия к страданиям бедняков. Он описывает их «как сборище хныкающих неудачников, которые представляют собой тягостное бремя на шее нации, требующее для себя особых законов»[135]. Как мы знаем, это мировоззрение действительно было свойственно капитализму, особенно в XVIII и XIX столетиях. Даже позднее, в 1911 г., Американский табачный трест обвинялся в таком же отношении: «В царстве конкуренции люди были безжалостно отодвинуты в сторону»[136]. Жизнь многих американских промышленных магнатов XIX века предоставляет множество тому примеров.

Буржуазным сознанием полное отсутствие сострадания вовсе не воспринималось неэтичным. Напротив, оно было заложено в определенных религиозных или этических концепциях. Вместо блаженства, гарантированного верующей пастве, счастье в буржуазном понимании было вознаграждением за выполнение долга. И это положение подкреплялось установкой на преуспеяние, на успех, которых мог достичь любой человек.

Отсутствие сострадания в буржуазном характере представляло собой мировоззренческую адаптацию к экономической структуре капиталистической системы. Принцип свободного соревнования и сопутствующая ему концепция выживания сильнейших требовали появления индивидов, которым сострадание не было бы помехой в деловых предприятиях. Те, кто меньше всех испытывал сострадание, имел больше всех шансов на успех.

Наконец, мы должны упомянуть еще одну черту, важность которой была отмечена широким кругом авторов: рациональность, осознание цели. Мне представляется, что эта буржуазная рациональность, которая не имеет ничего общего с более высокими формами разума, в большой степени соответствует психологическому понятию «любви к порядку», который мы описали. «Автобиография» Франклина дает типичный пример этой чисто буржуазной «любви к порядку» и «рациональности»[137].

Франклин также составил свой список тринадцати добродетелей и помечал случаи, когда их нарушал. Это воплощение той же самой «любви к порядку», описанное Абрахамом.

Подведем итоги: в качестве основных черт буржуазно-капиталистического «духа» мы признали: 1) ограничение роли удовольствия (особенно сексуального удовольствия); 2) стремление к владению, к накоплению капитала; 3) исполнение долга в качестве высшей ценности; 4) любовь к порядку и исключение сочувствия к другим.

Если сравнить эти черты с описанными выше типичными чертами анального характера, то легко увидеть, что они во многом совпадают и соответствуют друг другу. Если это соответствие – факт, то мы могли бы с полным основанием заявить, что типичная либидозная структура буржуазного человека характеризуется интенсификацией анального либидо. Полное психоаналитическое исследование черт буржуазно-капиталистического характера показало бы также, как и в какой степени эти черты стали результатом адаптации к требованиям капиталистической экономической системы и в то же время в какой степени анальный эротизм сам послужил производительной силой в развитии капиталистической экономики[138].

Ясно, что типичные черты характера буржуа XIX века постепенно менялись, и вместе с исчезновением классического типа «сделавшего себя» независимого предпринимателя, который одновременно владел и управлял своим бизнесом, стали служить помехой для нового типа капиталиста. Описание и анализ психики предпринимателя сегодняшнего дня – еще одна задача, за которую следует взяться психоаналитической социальной психологии.

Однако среди низших слоев среднего класса ранние черты характера продолжали сохраняться. В таких капиталистически развитых странах, как Германия, этот класс не имеет экономической и политической власти; тем не менее он продолжает выполнять экономическую роль в устаревших формах более ранней (XVIII–XIX века) капиталистической эпохи. У сегодняшней мелкой буржуазии мы находим те же самые черты анального характера, которые были присущи «духу» прежней капиталистической эпохи[139].

У представителей рабочего класса в гораздо меньшей степени проявляются черты анального характера, чем в среде мелкой буржуазии[140]. Это отличие нетрудно объяснить, учитывая место рабочего в процессе производства[141].

Более трудным является следующий вопрос: почему столь многим членам и пролетарского, и низших слоев среднего класса, не имеющим ни капитала, ни сколь-нибудь существенных сбережений, все же присущи буржуазно-анальные черты и соответствующая идеология? Мне представляется, что главная причина в том, что либидозная основа этих черт коренится в традициях семьи и других культурных факторах. Таким образом, она изменяется медленнее, чем экономические условия, к которым была адаптирована.

Каково значение психоаналитической социальной психологии для социологии? Ее главная ценность в том, что она позволяет нам понять социальные процессы и производительные силы общества через выраженные в характере либидозные силы, их роль как движущих (или тормозящих) факторов. Тем самым становится возможным придать конкретный, научно-корректный смысл понятию «духа» эпохи. Если понятие «дух» общества интерпретировать в этих терминах, то уйдут в прошлое многие противоречия, обнаруживаемые в социологической литературе. Ибо многие из этих противоречий являются результатом отнесения понятия «дух» к идеологии, а не к чертам характера, которые могут находить выражение в большом числе разных и даже противоположных идеологий. Применение психоанализа не только предоставит социологам полезные точки отсчета в исследовании этих вопросов; оно также предотвратит некритическое использование ложных психологических категорий[142].

Ту же поверхностность можно обнаружить в его анализе психики капиталистического предпринимателя, которую он приравнивает к детской: «Конечные ценности таких людей представляют собой редукцию всех психических процессов к самым простым элементам… регрессию к простому состоянию детской психики. Попробую это доказать. Четыре элементарных комплекса ценностей доминируют в жизни ребенка: 1) физические данные; 2) неисчерпаемая энергия; 3) новизна открытий; 4) чувство своей власти. Те же самые ценности, и только они, как мне представляется, обнаруживаются в ценностных системах современного человека» (Sombart. Op. cit. S. 221 и далее).

Эпилог

Эта книга посвящена кризису психоанализа. Однако, чтобы не терять перспективу, следует сказать, что нельзя изучать этот кризис, не осознавая, что он – часть более широкого явления. Возможно, это кризис современного общества. Возможно, это кризис человека.

Да, эти явления существуют, но реальный кризис наших дней уникален в истории человечества – это кризис самой жизни. Нет нужды повторять то, что люди знающие и обеспокоенные пытаются выразить как можно более ясно. Мы оказались перед вероятностью, что лет через пятьдесят – а возможно, и гораздо раньше – жизнь на земле перестанет существовать. Не только вследствие ядерной, химической или биологической войны (а каждый год технический прогресс производит все более разрушительное оружие), но также потому, что технический «прогресс» делает почву, воду и воздух непригодными для поддержания жизни.

Уместен ли психоанализ, если сама жизнь находится в опасности?

Может быть, нет. Может, жребий уже был брошен, когда и лидеры, и пассивная масса, движимые амбициями, жадностью, слепотой и душевной инертностью решительно ступили на путь катастрофы, когда меньшинство, видящее надвигающуюся опасность, уподобилось хору в греческой драме: они могут комментировать ход трагедии, но не властны его изменить.

Однако кто оставит надежду, пока есть жизнь? Кто будет предупреждать миллиарды людей, живущих, дышащих, смеющихся, плачущих и надеющихся? Биологи, химики, физиологи, генетики, экономисты, врачи, теологи, философы, социологи, психологи говорили и продолжают говорить об угрозе жизни – не все из них, но некоторые; каждый сообразно со своими знаниями и занимаемой позицией. Психоаналитик, зная, как и другие, что времени мало, должен сосредоточиться на главных вопросах.

Я сделал попытку указать на главные, с моей точки зрения, вопросы в этой работе, но, перечитав ее, я считаю уместным подвести итоги. Прежде всего психоанализ должен помочь критически осознать, раскрыть опасные иллюзии, вера в разумность которых парализует способность действовать. Помимо этого, как я полагаю, психоанализ может внести свой вклад в постижение ценности жизни и вызвать соответствующее отношение к ней. Однако здесь психоанализ должен расстаться с Фрейдом, который к концу своей жизни полагал, что стремление к смерти и разрушению – такая же фундаментальная и неискоренимая часть человеческой природы, как стремление к жизни. Другие (например, Конрад Лоренц) утверждали, хотя и с другой теоретической позиции, что агрессивность человека является врожденной и мало поддается контролю.

Этот энтузиазм в признании врожденного характера деструктивности (что, между прочим, было очень удобно для объяснения равнодушия к военной угрозе) практически отказался от попыток разграничения разных видов агрессивности. Однако реактивная агрессивность – вид реакции, направленной на защиту от реальных (или предполагаемых) угроз жизненным интересам, отличается от агрессивности садизма, отражающей склонность к подчинению людей и контролю над ними; деструктивная агрессивность – род ненависти, направленной против самой жизни, желание ее разрушить. Поскольку никто не провел разграничения между названными типами агрессии, нельзя было приступать к изучению условий, ответственных за наличие и интенсивность каждого типа, а также способам уменьшить интенсивность агрессии.

Отсюда, как я полагаю, проистекает фундаментальная проблема противостояния любви к жизни (биофилия) и любви к смерти (некрофилия) – не как двух параллельных биологических тенденций, но как альтернатива биологически нормальной любви к жизни и ее патологической перверсии – любви к смерти[143]. Биофилия и некрофилия часто обнаруживаются у одного и того же человека; имеет значение лишь соответствующая интенсивность этих двух фундаментальных страстей независимо от их смешанного или раздельного присутствия. Большинству людей не присуща любовь к смерти[144]. Но на них могут влиять, особенно во времена кризисов, отчаявшиеся некрофилы (а те, кто любит смерть, всегда отчаявшиеся). Попадая под влияние их призывов и идеологий, люди не видят за разумностью этих идей скрытую реальную цель – разрушение. Тем более что любители смерти говорят о чести, порядке, ценности уроков прошлого, а иногда и о грядущих свободе и справедливости. Психоанализ учит скептически относиться к тому, что говорит человек, поскольку его слова в лучшем случае раскрывают только его сознание; реальная же цель обнаруживается в выражении лица, жестах, каждом телесном признаке.

Психоанализ может помочь обнаружить любителей смерти за маской благородных идеологий и оценить их суть, а не слова; с другой стороны – видеть тех, кто любит жизнь, опять-таки не на словах, а по сути. Прежде всего он может помочь обнаружить элементы некрофилии и биофилии, их борьбу в самом себе; указать путь победы любви к жизни над ее врагом. Во имя человека, мира или Бога – эти слова останутся двусмысленными, пока к ним не присоединятся слова, с которых все должно начинаться и которыми все должно оканчиваться: «Во имя ЖИЗНИ!»

Примечания

1

Для сравнения: статья Анисето Арамони «Новый анализ?», представленная на Третьем форуме психоанализа, Мехико, 1969.

2

Изобретение групповой терапии, каковы бы ни были ее терапевтические достоинства (которые я не могу оценить, не имея личного опыта), не удовлетворило потребности в более дешевом лечении и создало вторую основу для психоанализа. Сензитивные группы стали теперь популярным выходом для потребности в том, чтобы какой-то вид терапии стал частью массовой культуры.

3

Обычно считается, что сексуальная революция явилась результатом теории Фрейда. Мне это представляется сомнительным, особенно потому, что новая сексуальная свобода следует паттерну потребления в современном индустриальном обществе, как убедительно показал Олдос Хаксли в своей книге «О дивный новый мир». Как бы то ни было, существует еще один аспект влияния Фрейда, которым часто пренебрегают. Один из самых значимых элементов протеста радикальной молодежи направлен как раз против притворства и мошенничества буржуазного общества, выражающихся в идеях, а также во многих действиях и языке. Поскольку Фрейд открыл новое измерение честности, его влияние может считаться одним из самых значимых для протеста молодежи против лицемерия.

4

Марксова концепция «идеологии» имела то же значение, что и фрейдовская «рационализация», хотя Маркс и не пытался исследовать психологический механизм подавления (см. работу Э. Фромма «По ту сторону порабощающих нас иллюзий»).

5

См. подробный анализ этого положения в главе III «Фрейдовская модель человека и ее социальные детерминанты».

6

В 1910-е годы Фрейд играл с идеей привлечения своих учеников в международное Братство за этику и культуру, которое должно было быть преобразовано в организацию воинствующих психоаналитиков. Вскоре Фрейд бросил эту затею ради идеи основания Международной психоаналитической ассоциации (см. Фромм Э. Миссия Зигмунда Фрейда).

7

Джон Боулби в своей острой статье «Природа привязанности ребенка к матери» приводит подробную историю психоаналитической теории применительно к этому моменту, а также привлекает внимание к противоречиям между клиническими описаниями и теорией у авторов-психоаналитиков (The International Journal of Psycho-Analysis, 34 [1958], 355–372).

8

Искажение теоретических открытий Маркса сталинизмом и временное подавление генетики школой Лысенко при Сталине – хороший пример бюрократического разрушения науки.

9

Следует отметить, что в последние годы психоаналитическая бюрократия сделалась гораздо либеральнее, чем раньше. Главная причина этого, возможно, заключается в том, что наиболее оригинальные мыслители в организации в значительной мере отошли от норм «правильного мышления», которые навязывались некоторое время назад. Не произойди такая либерализация, движение лишилось бы столь многих продуктивных членов, что едва ли могло бы продолжать существовать. Либерализации способствовала угроза со стороны конкурирующих независимых индивидуальных аналитиков, психоаналитических обществ и образовательных институтов. Симптоматическим выражением либерализации стало существование двух или более независимых обществ в различных странах, различающихся по степени приверженности к фрейдистским догмам, но сохраняющих членство в организации. Тем не менее бюрократический контроль вовсе не исчез, и по этой причине многие психоаналитики покинули Международную психоаналитическую ассоциацию, были изгнаны из нее или не приняты в члены. В последние годы была сформирована Международная федерация психоаналитических обществ, не придерживающаяся какого-либо определенного направления психоаналитической теории и имеющая единственной целью научный обмен между своими членами.

10

В последние годы, во время пребывания в Соединенных Штатах, Рейх полностью отвернулся от марксистской теории и утратил симпатию к социализму, который считал уступающим либеральной политике Рузвельта и Эйзенхауэра (см. Reich-Ollendorf I. Wilhelm Reich. N.Y.: St. Martin’s Press, Inc., 1969).

11

Английский перевод «Догмы о Христе» вышел в Нью-Йорке в 1963 году. Те же идеи были продолжены в двух статьях 1932 года, представленных в настоящем томе (главы IX и X).

12

В «Эссе об освобождении» Маркузе изменил некоторые из своих прежних взглядов и согласился с теми, которые ранее резко критиковал, хотя и не высказал этого прямо.

13

Хотя Хорни, Салливана и меня обычно совместно относят к школе «культурализма» или «неофрейдизма», такая классификация представляется едва ли оправданной. Несмотря на тот факт, что мы друзья, работали вместе и разделяли некоторые взгляды, в особенности критическое отношение к теории либидо, различий между нами больше, чем сходства, особенно в «культурном» подходе. Хорни и Саллван рассматривали культурные паттерны в традиционном антропологическом смысле, в то время как мой подход направлен на динамический анализ экономических, политических и психологических факторов, лежащих в основе общества.

14

Основателями этой школы были Х. Хартман, Р. М. Лёвенштайн, Э. Крис. Среди других представителей этого направления – Д. Рапапорт, Г. Кляйн, Б. Джил, Р. Р. Холт и Р. У. Уайт.

15

Впервые публикация состоялась на немецком языке в журнале Internationale Zeitschrift fur Psychoanalyse und Imago в 1939 году; английский перевод Д. Рапапорта появился в 1958 году. Поскольку изложение положений Эго-психологии здесь в силу необходимости должно быть кратким, я буду в основном ссылаться на эту статью, в которой уже нашли отражение большинство основных идей; это не означает, однако, что Хартман и другие представители этой школы впоследствии не вносили важных дополнений и уточнений.

16

Р. У. Уайт указывал, что идеи «нейтрализации» и «денейтрализации» либидо или агрессивной энергии неприменимы в свете того, что теперь известно о функционировании нервной системы. Вместо этого он предложил концепцию независимой энергии Эго, существующей с рождения и использующейся для развития и функционирования Эго.

17

См. Зигмунд Фрейд. Недовольство культурой.

18

Нахт С. Дискуссия о взаимном влиянии Эго и Ид на их развитие. Симпозиум на XVII конгрессе Международной психоаналитической ассоциации. Амстердам, Голландия, 8 августа 1951 г.

19

Статья «Фрейдовская модель человека и ее социальные детерминанты» была зачитана на Третьем Международном форуме психоанализа, Мехико, август 1969 г.

20

Зависимость формирования теории Фрейда от взглядов его учителей описана П. Аммахером (Psychological Issues. Seattle: Univ. of Washington Press, 1962), а Р. Р. Холт одобрительно суммирует главное положение этой работы: многие из самых загадочных и кажущихся произвольными поворотов психоаналитической теории, включая предположения, настолько ложные, что доступны для проверки опытом, являются или скрытыми физиологическими заключениями, или результатами, прямо вытекающими из них, о которых Фрейд узнал от своих учителей в медицинской школе. Они стали основной частью его интеллектуального инструментария, столь же несомненными, как принцип всеобщего детерминизма; они, возможно, не всегда опознавались Фрейдом как биологические, и таким образом оставались необходимыми ингредиентами, когда он пытался уйти от нейрологизирования и построить абстрактную психологическую модель (Holt R. R. A review of some of Freud’s biological assumptions and their influence on his theories // Psychoanalysis and current biological thought. Madison: Univ. of Wisconsin Press, 1965).

21

Это положение подробнее обсуждается в главе X.

22

См. Фромм Э. Миссия Зигмунда Фрейда.

23

Фрейд кратко выразил свои пессимистическое взгляды в «Недовольстве культурой», где описал человека как ленивое существо, нуждающееся в сильном вожде.

24

В «Сердце человека» я попытался связать фрейдовский инстинкт смерти с теорией анального либидо. В «Анатомии человеческой деструктивности» я анализирую связь между сексуальностью и Эросом системы Фрейда.

25

См. обсуждение альтернативизма в работе Э. Фромма «Сердце человека».

26

Для полного понимания этой патриархальной идеологии потребовалось бы более подробное обсуждение. Здесь достаточно сказать, что женщины были классом, над которым властвовали и который эксплуатировали мужчины, во всех патриархальных обществах; как и все эксплуататоры, доминирующие мужчины должны были создать идеологию, которая бы утверждала их доминирование как нечто естественное, а потому необходимое и оправданное. Женщины, как и большинство подавляемых классов, принимали идеологию мужчин, хотя в частном порядке часто исповедовали собственные, противоположные идеи. Представляется, что освобождение женщин началось в XX веке и сопутствует ослаблению патриархальной системы в индустриальном обществе, хотя полного равенства женщин de facto даже сегодня не существует ни в одной стране. Основы анализа патриархально/матриархальных обществ были заложены И. Я. Бахофеном в его основном сочинении «Материнское право», и полное понимание проблемы едва ли возможно без знакомства с работой Бахофена. См. главы VII и VIII настоящей книги.

27

См. превосходную статью Дж. Боулби «Природа привязанности ребенка к матери» (The International Journal of Psycho-Analysis. 1958. 34. 355–372).

28

По этой же причине Фрейд всегда игнорировал богатые данные И. Я. Бахофена о материнском праве, хотя несколько раз его и цитировал.

29

См. также работы Эшли Монтегю по этой проблеме.

30

Детальное описание этого конфликта см. в работе Э. Фромма «Миссия Зигмунда Фрейда».

31

Детальное описание этого конфликта см. в работе Э. Фромма «Миссия Зигмунда Фрейда».

32

Личное сообщение миссис Изетты де Форест, ученицы и друга Ференци.

33

Герберт Маркузе, представляющий Фрейда как революционного мыслителя, а не либерального реформатора, пытался нарисовать картину полного удовлетворения побуждений в свободном (в противоположность репрессивному) обществе. Независимо от правомерности его конструкции он не указал, что в этом вопросе он отрицает главную часть системы Фрейда. Обсуждение такого противоречия показало бы, почему подобное изображение «революционного Фрейда» сомнительно.

34

Работа «Вклад Маркса в знания о человеке» была представлена на симпозиуме, посвященном влиянию Карла Маркса на современную научную мысль, Париж, 8-10 мая 1968 г., организованном под патронажем ЮНЕСКО Международным советом по социальным наукам и Международным советом по философии и гуманистическим исследованиям.

35

См. мое детальное рассмотрение психологических концепций Маркса в моих работах «Марксова концепция человека» и «По ту сторону порабощающих нас иллюзий».

36

Гуманистическое планирование» было представлено в виде выступления на собрании TIMS в Лос-Анджелесе в 1968 году. Разрешение на публикацию получил Институт управленческих наук.

37

Ранее эту концепцию, к которой Озбекхан и я пришли независимо друг от друга, сформулировал Льюис Мамфорд.

38

Я попытался обрисовать такую систему гуманистической этики в «Человеке для самого себя».

39

Эта статья основана на дискуссии, проводившейся в Мексиканском институте психоанализа группой ученых, в которую входили, помимо автора, д-р Фернандо Нарваэс Манзано, д-р Виктор Ф. Сааведра Манцера, д-р Леонардо Сантарелли Камело, д-р Йорг Силва Гарсия и д-р Эдуардо Зайир Дип.

40

Фрейд З. Анализ фобии пятилетнего мальчика.

41

Freud S. Family romances [статья, опубликованная в 1909 году в книге О. Ранка «Миф о рождении героя»].

42

Фрейд З. Анализ фобии пятилетнего мальчика.

43

Отношение Фрейда к буржуазному обществу отчетливо видно из его взглядов, которые он высказывал во время Первой мировой войны. См. Фромм Э. Миссия Зигмунда Фрейда.

44

См. Дж. Силва Гарсия. Страх мужчины перед женщиной // Revista de Psicoanalisis, Psiquiatria y Psicologia, Fondo de Cultura Economica, 1,2.

45

Фрейд З. Введение в психоанализ: Лекции.

46

Фрейд З. Анализ фобии пятилетнего мальчика.

47

Фрейд З. По ту сторону принципа удовольствия.

48

В главе VIII содержится более детальное обсуждение теории матриархата и ее психологического значения. Другим аспектам проблемы посвящена глава «Миф об Эдипе и эдипов комплекс» книги Э. Фромма «Забытый язык».

49

См. Бахофен И. Я. Материнское право.

50

Эти замечания являются введением к последующим главам, которые представляют собой перевод ранее опубликованных статей. Поэтому я буду краток и лишь упомяну изменения как таковые, оставив более детальный анализ для другого случая.

51

Важно заметить, что эти антипатриархальные и матриархальные тенденции особенно заметны в той части населения, которая принадлежит к обеспеченным слоям и работает в кибернетическом секторе. Прежние нижние и средние классы – крестьяне, мелкие торговцы, – не получающие благ от потребительского изобилия и чувствующие, что их ценности и идентичность под угрозой, отчаянно цепляются за патриархальные авторитарные порядки и становятся яростными противниками новых веяний, особенно враждебными в отношении тех групп населения, которые выражают новые ценности и стиль наиболее явственно и радикально. (Параллельный феномен наблюдался у тех же классов в донацистской Германии и послужил той почвой, на которой вырос нацизм.) В главе IX, написанной в Германии в 1932 году, я кратко указал на сходство перехода общества от патриархальной к матриархальной структуре.

52

См. обсуждение этого вопросов в «Забытом языке» Э. Фромма.

53

Статья «Теория материнского права и ее важность для социальной психологии» впервые была опубликована в 1934 году в Zeitschrift für Sozialforschung, Hirschfeld-Leipzig.

54

Бахофен И. Я. Материнское право.

55

Цитируется по «Материнскому праву» И. Я. Бахофена.

56

Бахофен И. Я. Материнское право.

57

Бахофен Я. А. Материнское право.

58

Цит. по Бахофен И. Я. Материнское право.

59

Kelles-Krauz, Neue Zeit, 1901–1902, I 522.

60

Гетеризм – термин, введенный И. Я. Бахофеном для обозначения гипотетической начальной формы отношений между полами с неупорядоченностью полового общения (в современной науке обозначается термином «промискуитет»). – Прим. перев.

61

Бахофен И. Я. Материнское право.

62

Цит. по Kelles-Krauz, Neue Zeit, 1901–1902.

63

Клагес, который рассматривает рациональную мысль (Geist) как разрушитель «души», разрешает проблему, усматривая в натуралистической метафизике Бахофена главное зерно его мысли и воспринимая его протестантский идеализм как вторичный и несущественный. Боймлер, отвергающий интерпретацию Клагеса, еще более жестоко урезает мысль Бахофена. Если Клагес по крайней мере видит Бахофена как антипротестанта и антиидеалиста, Боймлер исходит из своих в основном патрицентристских взглядов и рассматривает как случайность самую важную часть работы Бахофена: его исторические и психологические утверждения по поводу матриархального общества. Он видит ценность только в натуралистической метафизике Бахофена и отвергает изображение женщины как центра и связующего звена наиболее древней гражданской организации, считая это ложным заключением. Боймлер также весьма сомневается в том, что моногамию нельзя обнаружить с самого начала человеческой истории. Для него матриархат как общественная реальность совершенно случаен: хтоническая религия по-прежнему имеет решающее значение для понимания примитива и доисторических времен, даже если окажется, что индо-европейского матриархата никогда не существовало. Объяснение Бахофена в своих базовых аспектах совершенно не зависит от этнологических и лингвистических данных, потому что не основывается на гипотезах социологической или исторической природы… Базис философии истории Бахофена лежит в его метафизике. Главным является полнота этой метафизики. Ошибки Бахофена в области философии культуры [т. е. его социологические и исторические ошибки] легко исправить. Научное изучение начал человеческой расы, полностью лишенное ошибок, не оставило бы ничего, что следовало бы исправлять, но и ничего достойного внимания тоже.

Бахофен «зашел слишком далеко» в своей теории, когда приписал женщине первое появление человеческой расы. Это, замечает Боймлер, есть «ложная гипотеза». Важность имеет не мать как реальный социально и психологически значимый феномен, а религиозная категория «мать», которой Бахофен обогатил сознание человечества и философию истории в частности. Не приходится удивляться, когда Боймлет придает проклятию как типично «ориентальное» утверждение и одобрение сексуальности, которую Бахофен рассматривает как основополагающую черту матриархата, и когда он объясняет открытость Бахофена сексуальной тематике в терминах его собственной личной «чистоты».

64

Энгельс Ф. Происхождение семьи, частной собственности и государства. М., 1980.

65

Цит. по работе Келлес-Крауса.

66

Бахофен И. Я. Материнское право.

67

См. главу IX.

68

Отношения, которые имели место при возникновении всякой культуры, всякой добродетели, любого благородного аспекта существования, есть отношения матери и ребенка; они действуют в мире насилия как божественные принципы любви, единения, мира. Воспитывая своих малышей, женщина раньше, чем мужчина, учится распространять любовную заботу за пределы своего Эго на другого человека и направлять любой свой творческий дар на сохранение и улучшение существования этого другого. На этой стадии женщина – вместилище всей культуры, всякого благорасположения, всякой преданности, всякой заботы о живых и печали по умершим. Однако любовь, порождаемая материнством, не только более сильна, но и более универсальна… Если отцовский принцип является внутренне ограничивающим, то материнский принцип универсален; отцовский принцип предполагает ограничение для определенных групп, но материнский принцип, как и жизнь природы, не знает барьеров. Идея материнства порождает чувство всеобщего братства всех людей, которое умирает с развитием патриархата. Семья, основанная на отцовском праве, представляет собой закрытый индивидуальный организм, в то время как матриархальная семья носит типично универсальный характер, стоящий у начала любого развития и отличающий материальную жизнь от более высокой духовной жизни. Чрево каждой женщины, смертного образа матери земной жизни Деметры, будет производить братьев и сестер детям любой другой женщины; отечество будет знать только братьев и сестер до того дня, когда развитие патриархальной системы разрушит недифференцированное единство масс и введет принцип разборчивости.

Матриархальные культуры дают многие выражения и даже юридические формулировки этого аспекта принципа материнства. В этом основа универсальной свободы и равенства, так часто встречающихся у матриархальных народов, их гостеприимства, их отвращения к ограничениям любого рода… Именно в нем коренится замечательное чувство родства и симпатии (братского чувства), не знающее барьеров и разделяющих линий и охватывающее в равной мере всех членов нации. Матриархальные государства особенно знамениты своей свободой от междоусобиц и конфликтов… Матриархальные народы – и это не менее примечательно – видели особую вину в причинении физического ущерба другим людям и даже животным… Атмосфера теплой гуманности, различимой даже в выражениях лиц египетских статуй, пронизывает культуру матриархального мира (Бахофен И. Я. Материнское право).

69

См. главу IX.

70

Этим также определяется тот факт, что «любимый сын» – это тот, кто лучше соответствует отцовским ожиданиям; таков характерный феномен патрицентрической культуры.

71

Понятно, что я говорю здесь об отцовской и материнской любви в идеальном смысле. Любовь конкретной матери или конкретного отца далеко не дотягивает до этого идеального представления по многим причинам.

72

В психоаналитической терминологии патрицентрический тип относится к «анальному» и к «компульсивному характеру», в то время как матрицентрический – к «оральному характеру». Впрочем, последний совершенно отличается от характера «орально-садистского» типа. Обладающий таким характером индивид, имея паразитические свойства, желает только брать и не отдавать. Он с яростью реагирует на отказ в удовлетворении его желаний, а не с печалью, как индивид матрицентрического типа.

Впрочем, между типологией, основанной на догенитальной структуре характера, и матрицентрически-патрицентрической типологией существует фундаментальное различие. Первая означает фиксацию на оральном или анальном уровне и противоположна зрелому «генитальному характеру». Последняя, понимаемая в терминах доминирующих объектных отношений, не противостоит генитальному характеру. Матрицентрический тип может иметь оральный характер; в этом случае человек бывает более или менее пассивным, зависимым и нуждаться в помощи других. Однако матрицентрический тип может также иметь «генитальный» характер, т. е. быть психологически зрелым, активным, не невротиком или заторможенным.

Предлагаемая здесь типология не касается вопроса степени зрелости и сосредоточена на одном аспекте содержания структуры характера. Полное рассмотрение, конечно, должно быть посвящено различиям между генитальным и до-генитальным характером у представителей матрицентрического и патрицентрического типов соответственно. Здесь нет возможности привести полное обсуждение различных психоаналитических категорий (см. W. Reich. Charakteranalyse, Vienna, 1933). Я полагаю, впрочем, что типология, основанная на объектных отношениях, а не на «эрогенных зонах» или клинической симптоматике, предоставляет плодотворные возможности для социальных исследований. Мы также не можем обсудить здесь интересную проблему отношений между предложенными нами типами и типами шизотимическим и циклотимическим Кречмера, интегрированным и дисинтегрированным Йенча и интровертным и экстравертным Юнга.

73

С психологической точки зрения Лютер был представителем чрезвычайно выраженного патрицентрического типа. Всю его жизнь пронизывает амбивалентное отношение к отцу. Это проявляется в том факте, что он всегда сосредоточивал внимание на двух отцовских фигурах одновременно: одну он любил, другую презирал и ненавидел. Лютер совершенно не понимал того, как можно наслаждаться жизнью, или культуры, в которой удовольствие играло бы центральную роль; таким образом, сам он был одним из величайших ненавистников. Он относится к компульсивно-невротическому, гомосексуальному типу, но это не означает, что сам он был компульсивным невротиком или гомосексуалистом в клиническом смысле.

74

Полная значимость тезиса «оправдания только через веру» может быть объяснена в терминах компульсивно-невротических механизмов мысли и сопутствующих им сомнений. Мы не может здесь углубиться в бо́льшие подробности.

75

В терминах рассматриваемых нами проблем иудаистская религия носит совершенно запутанный характер. Она явно несет отпечаток противостояния матрицентрическим религиям Ближнего Востока. Иудаистская концепция Бога, как и в протестантизме, содержит только отцовски-мужские черты. С другой стороны, образ Великой Матери не был уничтожен; он сохраняется в понятии земли обетованной, текущей «молоком и медом». Здесь главная мысль иудейской религии такова: мы грешили, и Бог изгнал нас из нашей земли в наказание, но он вернет нас, когда мы пострадаем достаточно. Эта земля изображается в пророческой литературе как имеющая все качества плодородной, никогда не разочаровывающей почвы в роли Великой Матери матрицентрических религий. В мессианской концепции и в вере в возвращение в землю обетованную (характеризующуюся безболезненным деторождением и устранением необходимости трудиться) сохраняется идея безусловно любящей матери.

76

Когда я здесь говорю о работе и трудовой этике, я обращаюсь к специфическому конкретному историческому феномену: буржуазному понятию работы. Труд, несомненно, обладает многими другими психологическими функциями, не рассматриваемыми здесь. Он является выражением социальной ответственности и возможностью проявить творческую активность. Существует трудовая этика, в которой эти аспекты доминируют.

77

Должно было бы быть очевидным, что эти психологические соображения касаются только продуктивных психических сил; они не объясняют социализм как психологический феномен и не стремятся заменить рациональное обсуждение его теории психологической интерпретацией.

78

Впервые опубликовано в «Zeitschrift fur Sozialforschung» (Hirschfeld – Leipzig, 1932).

79

Под впечатлением либидозных примесей в инстинктах самосохранения и деструктивности Фрейд изменил свою первоначальную точку зрения. Теперь поддерживающим жизнь (эротическим) инстинктам он противопоставляет инстинкт смерти. Хотя аргументация Фрейда важна для изменения его первоначальной точки зрения, она гораздо более умозрительна и менее эмпирична, чем его первоначальная позиция. Мне представляется, что она основывается на смешении биологических данных и психологических тенденций, смешении, которого Фрейду в других отношениях удалось избежать. Она также находится в противоречии с первоначальной точкой зрения Фрейда, когда он рассматривал инстинкты главным образом как желание, хотение и служение устремлениям человека к жизни. Представляется, что одним из последствий позиции Фрейда в целом является то, что психическая деятельность человека развивается как адаптация к жизненным процессам и настоятельным потребностям и что инстинкты противоположны биологической смерти. Гипотеза об инстинктах смерти все еще обсуждается в психоанализе. В данном нашем изложении мы исходим из первоначальной позиции Фрейда.

80

Во время написания этой работы я был сторонником фрейдовской теории либидо и поэтому говорю о «либидозных силах» (энергиях) или о «либидозной структуре» (или структуре влечений), хотя сейчас я ссылался бы не на «либидо», а на силу разного рода страстей. Однако для основных идей данной работы это различие не слишком существенно (1970).

81

Стимуляция и удовлетворение садистических импульсов играют особую роль. Эти импульсы возрастают, когда удовлетворение других инстинктов, более позитивной природы, исключается по социоэкономическим основаниям. Садизм – это большое хранилище инстинктов, к которому прибегают, когда массам не могут предложить другие – обычно более дорогостоящие – способы удовлетворения; в то же время он направляется на уничтожение «врага».

82

См.: Freud S. Three Essays on the Theory of Sexuality. Leipzig, 1923.

83

«Реальным предметом психоанализа является психическая жизнь социализированного человека. Массы принимаются во внимание только в той мере, в какой порождают индивидуально базирующиеся явления (напр., проблема лидера), и только в той мере, в какой черты «массовой психики» – тревожность, паника, подчинение и т. п. – можно прояснить, исходя из наших знаний индивидов. Представляется, что явление классового сознания вряд ли доступно психоанализу и что социологические проблемы (массовые движения, политика и т. п.) не могут быть предметом психоаналитического метода» (Reich W. Dialektischer Materialismus und Psychoanalyse. / Unter dem Banner des Marasmus. III. 5. P. 737).

84

См. изложение методологического аспекта в: Фромм Э. Догмат о Христе, а также Bernfeld S. Sozialismus und Psychoanalyse mit Diskussionsbemerkungen von E. Simmel und B. Lantos. // Der Sozialistische Arzt, II, 2–3, 1929; Райх В. Указ. соч.

85

Freud S. Group Psychology and the Analysis of the Ego.

86

Оставляя в стороне не стоящие внимания исследования, например поверхностные исследования А. Колнаи и такие работы, как «Psychoanalyse der europaischen Politik» Рейка (Reik) и Рохайма (Roheim), также занимающихся социальной психологией. Однако есть и исключения. С. Бернфельд удачно сосредоточил внимание на социальной обусловленности педагогических усилий в «Sysiphos oder fiber die Grenzen der Erziehung». Другое исключение составляет Вильгельм Райх, чьи оценки роли семьи согласуются с точкой зрения, развитой в данной работе. В частности, Райх провел значительные исследования социальной обусловленности и социальной функции сексуальной морали.

87

С точки зрения психологии мы должны отличать в индивиде черты, типичные для общества в целом, от черт, типичных для его класса. Но, поскольку психическая структура всего общества отпечатана на отдельных классах в определенных базовых чертах, специфические классовые черты, несмотря на всю их важность, имеют вторичное значение по сравнению с чертами всего общества. Действительно, одной из характерных черт классового общества, скрываемой идеологами, является противопоставление относительной однородности психической структуры разных классов и их конфликтующих экономических интересов. Чем больше экономический раскол общества, чем более слабеет доминирующая и связующая сила правящего класса, тем сильнее становятся различия в психической структуре различных классов.

88

Я больше не считаю «несущественной ошибкой» пренебрежение социально обусловленными чертами конкретного пациента. Напротив, без такого понимания не учитываются существенные факторы в структуре характера пациента (1970).

89

В «Будущем одной иллюзии» (1927) Фрейд смягчил свою позицию, которая пренебрегала социальной действительностью и ее изменениями. Признавая значение экономических условий, он переходит от точки зрения индивидуальной психологии к социально-психологическому рассмотрению вопроса, почему религия социально возможна и необходима. По его словам, религия была необходима, пока человечество нуждалось в религиозных иллюзиях для компенсации беспомощности (т. е. низкой степени производства) перед лицом природы. С ростом технологии и сопутствующей зрелостью человечества религия стала лишней и вредной иллюзией. В книге Фрейда не рассматриваются все социально значимые функции религии. В частности, такой важный вопрос, как связь между специфическими формами религии и специфическими социальными констелляциями. Но методологически и содержательно эта работа Фрейда близка материалистической социальной психологии. Что касается содержания, достаточно процитировать следующую фразу из нее: «Вряд ли следует указывать, что культура, которая оставляет неудовлетворенными и недовольными столь многих членов, имеет мало шансов на длительное существование и мало делает для достижения этой цели». Это замечание Фрейда согласуется с точкой зрения молодого Маркса, который утверждал: «Уничтожение религии – иллюзорного счастья пролетариата – это требование способствовать его подлинному счастью. Требование отказаться от иллюзий – это призыв отказаться от условий существования, которые нуждаются в иллюзиях. По своей сути критика религии – это критика юдоли слез, освященной религией» (Zur Kritik der Hegelschen Rechtsphilosophie, Lit. Nachlas, I (1923), 385). В более поздней работе, посвященной проблемам социальной психологии «Недовольство цивилизацией», Фрейд не развивает эту линию ни методологически, ни содержательно. Ее скорее следует рассматривать как антитезис к «Будущему одной иллюзии».

90

В работе «Why Is Psychoanalysis Popular?» («Forward», 1927) Рассел пишет: «Разумеется, психоанализ несовместим с марксизмом. Ибо Маркс делает упор на экономический мотив, который в лучшем случае увязан с самосохранением, в то время как психоанализ подчеркивает биологический мотив, который увязан с самосохранением через репродукцию. Ясно, что эти две точки зрения односторонни, поскольку оба мотива значимы». Рассел затем говорит о гипотетической мухе-однодневке, которая на стадии личинки имела бы только органы принятия пищи и только органы полового размножения на стадии взрослой особи. Рассел продолжает: «На стадии личинки она была бы марксистом, на стадии взрослой особи – фрейдистом». Затем он добавляет, что Маркс, этот «книжный червь Британского музея», является представителем философии личинки, тогда как сам Рассел ощущает свою близость к Фрейду, поскольку последний «не равнодушен к радостям любви и не пытается объяснять вещи в терминах “добывания денег”, т. е. в терминах ортодоксальной экономики, созданной высохшим стариком».

91

De Man H. Zur Psychologic des Sozialismus. 1927, S. 281.

92

Bernstein. Die Voraussetzungen des Sozialismus und die Aufgaben der Sozialdemokratie. Stuttgart, 1899. S.13.

93

В самом начале своей книги «Der historische Materialismus» Каутский твердо отвергает психологическую интерпретацию. Но затем он приходит к дополнению исторического материализма чисто идеалистической психологией, предполагая, что существует чисто «социальное стремление».

94

Из всего контекста ясно, что под «любовью» я имею в виду раннюю формулировку Фрейда, в которой «любовь» употребляется в популярном смысле как идентичная сексуальности, включая прегенитальную; это значение было бы очевиднее, если бы я написал «самосохранение» и «сексуальность» (1970).

95

«Как дикое животное должно бороться с природой для удовлетворения своих потребностей, поддержания жизни и воспроизводства, так и цивилизованный человек должен делать то же самое во всех формах общества и при всех возможных средствах производства. По мере развития круг его естественных потребностей расширяется, потому что производственные возможности, которые удовлетворяют эти потребности, также расширяются» (Маркс К. Капитал, III, 2. С. 355).

96

В работе «Вклад Маркса в познание человека» я скорректировал эту точку зрения и показал, что психология у Маркса гораздо более разработана, чем указано в тексте (1970).

97

В своей работе «Economic and Philosophical Manuscripts» Маркс четко объясняет эту позицию. Он пишет: «…единственные колеса, которые политическая экономия приводит в движение, – это жадность…» Даже ученый с лучшими намерениями быть объективным, R. Tucker попал под влияние широко распространенного мнения, что Маркс считал жадность первичным мотивом, поэтому он неправильно перевел (трудный) немецкий отрывок, который стал означать, что «единственными колесами, которые приводят политическую экономию в движение, – это жадность» (Tucker R, Philosophy and Myth in Karl Marx. Cambridge: University Press, 1961).

98

См.: Маркс К., Энгельс Ф. Немецкая идеология. Часть I.

99

По этому вопросу см. работу Бухарина, в которой указывается также природный фактор, – «Теория исторического материализма» (1922). Особое внимание уделяется этому вопросу в разъясняющей работе К. А. Виттфогеля «Геополитика, географический материализм и марксизм» (Wittfogel К. А. Geopolitik, geographischer Materialismus und Marksismus. / Unter dem Banner des Marksismus, III, 1,4,5.

100

Маркс К., Энгельс Ф. Указ, соч., с. 237 и далее.

101

Здесь мне видится внутреннее противоречие в предположении Фрейда, что рост супер-эго и усиление способности к сублимации означают, что человек приобретает контроль над инстинктами другими способами, нежели посредством подавления.

102

Отсутствие какой-либо адекватной психологии заставило многих сторонников исторического материализма обратиться к чисто идеалистической психологии. Типичный пример – Каутский, который хотя и не так открыто идеалистичен, как Бернштейн и другие, все же полагает, что человек имеет врожденный «социальный инстинкт», и описывает связь между этим социальным инстинктом и социальными отношениями таким образом: «В зависимости от силы или слабости своего социального инстинкта человек будет иметь склонность к добру или злу. Но это не в меньшей степени зависит от условий его жизни в обществе». Ясно, что врожденный социальный инстинкт у Каутского не что иное, как врожденный моральный принцип; его позиция отличается от идеалистической этики только способом выражения.

103

Цит. по: Грюнберг (Grunberg). Verhandlungen des Vereins fur Sozialpolitik. Stuttgart, 1924. S. 31.

104

Это специфическое отношение отца и ребенка само по себе социально обусловлено.

105

См.: Fromm E. Zur Psychologic des Verbrechers und der strafenden Gesellschaft. / XVII Imago, 12. Культурный аппарат не только служит регулированию либидозных сил (особенно прегенитальных и частичных побуждений). Социально желательные направления либидо и его ослабление до той точки, когда оно больше не представляет угрозу социальной стабильности, т. е. возвращение его обратно в прегенитальную область является одним из мотивов сексуальной морали в данном обществе.

106

В работе «Массовая психология и анализ эго» Фрейд сосредоточивается на факторах либидо в отношении к лидеру. Но он рассматривает и «лидера», и «массы» в абстрактном смысле, не учитывая конкретную ситуацию. Тем самым он придает универсальность психическим процессам, которая не соответствует действительности. Другими словами, он превращает один частный тип отношения к лидеру в универсальный тип. Другая критическая проблема социальной психологии, классовые отношения, заменяется вторичной проблемой: отношением правитель – массы. Однако в этой работе Фрейд не следует отмеченной им общей тенденции буржуазной социальной психологии относиться пренебрежительно к массам.

107

То, что в данной работе я назвал «либидозной структурой» общества, используя фрейдовскую терминологию, в моей более поздней работе называется «социальным характером»; несмотря на изменение в теории либидо, это одно и то же понятие (1970).

108

Впервые опубликовано в «Zeitschrift fur Sozialforschung» (Hirschfeld – Leipzig, 1932).

109

Таким образом, сильно искажается точка зрения Фрейда, когда ставится знак равенства между проблемой сублимации и проблемой генитально-сексуальной абстиненции. Это делает, например, Шелер (Scheler) в «Wesen und Formen der Sympatie» (Bonn, 1923. S. 238 и далее).

110

Freud S. Character and Anal Eroticism. Standard Edition, IX, 169 ff.

111

См. поучительные замечания и обширную библиографию Отто Фенихеля (Fenichel О. Perversionen, Psychosen, Charakterstorungen: Psychoanalytische spezielle Neurosenlehre. Vienna, 1931).

112

Фрейд отводил центральную роль эрогенным зонам не только по результатам эмпирических наблюдений, но и теоретическим предпосылкам, которые представляли собой механистическую, физиологическую точку зрения. Они оказали решающее влияние на формирование психоаналитической теории. Всякое плодотворное обсуждение различных психоаналитических тезисов должно было начинаться с критики центральной роли эрогенных зон. Мы не будем предпринимать такую критику в данной работе, поскольку наша цель – показать достижения психоанализа. Но это важный вопрос.

113

Эта работа, как две другие 1932 и 1934 годов, опубликованные в этой книге, написана с позиции принятия фрейдовской теории либидо и в настоящее время не соответствует моей точке зрения. Тем не менее в последующих параграфах поднимаются критические вопросы, составляющие основу моей более поздней ревизии классической теории психоанализа (1970).

114

См.: Bernfeld. Psychologic des Sauglings. Vienna, 1925.

115

В психоаналитической литературе подчеркивается нарциссическая установка маленького ребенка, в то время как его установка на дружбу с другими недооценивается. Я не буду углубляться в эту важную проблему, укажу лишь на существование таких дружеских черт наряду с враждебными, садистическими.

116

Разумеется, в течение всего процесса развития человека мы можем говорить только об усилении или ослаблении различных тенденций, а не о четко выраженном изменении резко отличающихся структурных типов.

117

Abraham К. Psychoanalytische Studien zur Charakterbildung. Vienna, 1925. S. 42.

118

Ibid. S. 44.

119

См.: Abraham К. Op. cit. S. 9.

120

Одна мать составляет письменную программу, в которой до мельчайших деталей расписывает день своей дочери. Утро разделяется на следующие этапы: 1) встать с постели, 2) сходить в туалет, 3) умыться и т. д. Время от времени она стучит в дверь комнаты дочери и спрашивает: «На каком ты этапе?» Девочка должна отвечать: «Я на 9-м (или 15-м, или где-то еще). Тем самым мать жестко контролирует выполнение дневной программы.

121

«Таким людям нравится давать деньги и делать подарки. Многие из них изображают благодетеля или филантропа. Но их либидо остается более или менее отдаленным от объектов, поэтому их рабочие усилия в своей основе непродуктивны. Они, несомненно, не лишены упорства – распространенная черта анального характера, – но они используют его в значительной степени непродуктивно. Если обстоятельства развиваются неблагоприятно, их интерес к содержанию уступает место интересу к чисто формальной процедуре» (Abraham К. Psychoanalytische Studien zur Charakterbildung. S.18).

122

См.: Abraham К. Op. cit. S. 20.

123

Это поднимает главную проблему психологии любви, за которую психоанализ еще как следует не брался.

124

См. наблюдения Фрейда в его работе «Три эссе по теории сексуальности».

125

Затронутая здесь проблема привела к вопросам, которые мало обсуждаются в рамках психоанализа (см.: Райх В. Генитальный и невротический характер. 1929).

126

Различие между «нормальными» и «невротическими» чертами характера в значительной мере обусловлено социальными факторами. О нем можно говорить лишь в связи с конкретным обществом: характер, не адаптированный к обществу, оказывается «болезненным». Характер торговца, живущего в капиталистическом обществе XIX века, показался бы совершенно «болезненным» для феодального общества, и наоборот.

127

Sombart W. Der Bourgeois. Munich – Leipzig, 1913. S. 2.

128

См., в частности: Sombart. Der Bourgeois. Munich, 1913; Weber M. Ges. Aufsatze zur Religionssoziologie Vol. I, Tubingen, 1920; Tawney. Religion and the Rise of Capitalism. London, 1927; Brentano. Die Anfange des modernen Kapitalismus. Munich, 1916; Troeltsch. Die Soziallehren der christlichen Kirche, Ges. Schr. Vol. I, Tubingen, 1919; Kraus. Scholastik, Puritanismus und Kapitalismus. Munich – Leipzig, 1930. Все работы предлагают читателю обширную библиографию.

129

Kraus. Op. cit. S. 245.

130

Ibid.

131

Цит. по: Sombart. Der Bourgeois (L. В. Alberti. I libri della famiglia. Florence. G. Mangini, 1908).

132

Цит. по: Sombart. Op. cit. S. 142–143.

133

См.: Kraus. Op. cit. S. 259.

134

Франклин перечисляет наиболее важные добродетели: умеренность, сдержанность, любовь к порядку, твердость, бережливость, прилежание, искренность, беспристрастие, умеренность в еде, чистота, невозмутимость, воздержание и (добавлено позднее!) смирение. Характерно, что мы не находим упоминания о сострадании, любви и доброте.

135

Defoe D. Giving Alms No Charity. London, 1704. P. 426.

136

Sombart W. Op. cit. S. 234.

137

Расписание дня, которое Франклин приводит в «Автобиографии». «Порядок требовал, чтобы каждая часть моей деятельности имела надлежащее время и место. Поэтому я составил следующее расписание на весь день.

138

Описание анального характера, сделанное Фрейдом и другими, подтверждено, по моему мнению, клиническими наблюдениями. Пересмотр терминологии в «Man for Himself», где вместо «анального характера» я использую термин «накопительский», относился только к объяснению синдрома, которое я усматриваю в специфическом отношении к другим людям и вещам, а не к его анально-эрогенному происхождению. (Верно, что фекалии и их эквиваленты играют особую роль в накопительском характере, но скорее как символическое выражение, а не как «причины».) Термин «накопительский характер» применительно к духу капитализма можно было бы использовать в данной работе без изменения (1970).

139

Анализ низших слоев среднего класса также представляет собой важную задачу социальной психологии. Особенно заслуживает изучения свойственная этой категории установка на революционность – смесь бунтарства и уважения к власти отца и дисциплине, что характерно для анальной установки. Бунтарство не направлено против власти отца как таковой, она остается нетронутой, несмотря ни на что. Эта амбивалентность удовлетворяется за счет расщепления объектов. Стремление к власти канализируется в направлении сильного лидера, в то время как другие специфические фигуры, наделенные отцовскими функциями, становятся объектами бунта. Разницу между буржуазией высшего и низшего класса можно проиллюстрировать «анальными» шутками, которые можно слышать в пивной, посещаемой людьми из низших слоев, и «генитальными» шутками из «высококлассного» винного погреба.

140

Другой важный вопрос – в какой степени мы можем говорить об усилении черт генитального характера среди представителей высшего среднего класса? На этот вопрос трудно ответить именно потому, что «генитальный характер» еще недостаточно хорошо изучен в клинической и персональной психологии.

141

Анализ черт характера очень важен для понимания успеха и неудачи социализма среди представителей пролетариата. Здесь мы только отметим противоречие между Марксовой позицией, ставящей достоинство и свободу человека над экономической деятельностью и вне ее, объявляет его безусловное право на счастье и критикует овеществленный характер человеческих отношений при капитализме, и анальными буржуазными чертами. С этим тесно связан другой вопрос, о котором мы здесь лишь упомянем. Он касается эмансипации женщины и отхода от отцовской власти на психическом уровне. Упор на маскулинную власть и подчиненное положение женщины характерны для фашизма, зародившегося в низших слоях среднего класса. Связь национализма с патриархальной структурой и фашизма также является частью этой проблемной области.

142

Типичное использование ложных и поверхностных психологических категорий находим у Зомбарта. Он говорит о докапиталистическом человеке: «Это естественный человек, такой, каким его создал Бог… Его экономическая установка ясна, она берет начало в самой человеческой природе» (Sombart. Op. cit. S. И).

143

Что отличает злокачественную форму анального характера (по Фрейду).

144

Предварительные исследования Майкла Маккоби (Michael Maccoby) показали, что крайние формы некрофилии можно обнаружить предположительно у 10 процентов разных слоев населения в Соединенных Штатах и Мексике.

Content

Эрих Фромм
Кризис психоанализа

I. Предисловие

II. Кризис психоанализа

III. Фрейдовская модель человека и ее социальные детерминанты

IV. Вклад Маркса в знания о человеке

V. Гуманистическое планирование

VI. Эдипов комплекс: комментарии к случаю маленького Ганса

VII. Значимость теории материнского права сегодня

VIII. Теория материнского права и ее важность для социальной психологии

XI. Метод и функция аналитической социальной психологии Заметки о психоанализе и историческом материализме

Х. Психоаналитическая характерология и ее значение для социальной психологии

Эпилог

Примечания