Геннадий Марченко

Мой адрес — Советский Союз! Книга четвёртая

Глава 1

Полина при моём появлении слабо улыбнулась и даже сделала попытку привстать, но я, сделав несколько быстрых шагов, оказался возле её кровати и мягко приобнял жену за плечи.

— Лежи, любимая, врачи говорят, тебе нужен покой.

Я сел на краешек постели, взял её пальцы в свои, они были холодными. Выглядела она не лучшим образом, лицо было бледным, под глазами залегли тёмные круги.

— Как ты?

Она ничего не ответила, опустила веки, из-под левого появилась слезинка, замерла на обострившейся скуле прозрачной капелькой, и сползла вниз, оставив за собой влажную дорожку.

— Ну всё, всё, не плачь, солнце… Всё будет хорошо. Будут ещё у нас дети, и не один.

Я нежно вытер слезинку подушечкой большого пальца. А у самого защипало в носу. Перед тем, как увидеть жену, я имел разговор с завотделением гинекологии Романом Борисовичем. Причём в кабинете главврача, который лично захотел пожать руку олимпийскому чемпиону и известному композитору. Сказал, что хотели Полину в отдельную палату положить, но она предлочла общую. Тут же был организован чай с печеньками и конфетами на троих, хотя мне в глотку ничего не лезло. Сам же Роман Борисович, как показалось, такого пиетета ко мне не испытывал. Он просто заверил, что жизни и здоровью Полины ничего не угрожает, однако… Тут эскулап сделал паузу, снял очки и протёр носовым платком линзы. Водрузил их снова на нос, почему-то строго, будто учитель на расшалившегося школьника, посмотрел на меня.

— Видите ли, молодой человек, у вашей жены был выкидыш, вы об этом, в общем-то, уже знаете. И нам пришлось всё как следует там… хм… почистить. Пока рано говорить что-то определённое, но есть риск, что ваша жена может остаться бесплодной. Впрочем, организм молодой, должен быстро восстановиться, так что будем надеяться на лучшее. А вы о наших подозрениях лучше молчите, ни к чему ей мучить себя мыслями о бесплодии.

— Понятно, — вздохнул я. — А что с… С плодом? Куда его дели?

— Так ведь туда же, куда и все биологические отходы — в печку, — пожал плечами он.

В следующий миг, увидев в моих глазах что-то для себя нехорошее, главврач поспешно добавил:

— Поймите, это общепринятая практика для мертворождённых детей на таком сроке. Если бы он родился доношенным или хотя бы 7-месячным, то мы бы спросили у матери, желает ли она взять на себя похороны или отдаёт тело ребёночка больнице. Таков порядок.

Соглашаясь с шефом, Роман Борисович снова пожал плечами и развёл руки в стороны. Не в силах проглотить застрявший в горле ком, я перевёл взгляд на окно, за которым моросил противный мелкий дождик. Потом, собравшись с силами, сказал, что готов увидеть жену.

— Вы даже можете навещать её, когда вам удобно, а не только в часы посещения, — прежде чем попрощаться, сказал главврач. — Ну разве что до отбоя, ночью больные должны спать.

Он улыбнулся, я тоже, уже через силу.

И вот я сидел у постели Полины, держал её за руку, и не мог ничего сказать из-за вставшего в горле кома. Так, давай-как прекращай тут, сказал я себе. У жены и так настроение ниже плинтуса, ещё ты тут будешь нюни распускать. Тем более на глазах соседок по палате. Она была рассчитана на четверых, но одна постель пустовала, хотя и имела явно обжитой вид, видно, женщина куда-то вышла. А две тётушки бальзаковского возраста вон как уши навострили. Как же, их соседка не кто иная, как сама Полина Круглова, а муж ейный — известный композитор и новоиспечённый олимпийский чемпион Евгений Покровский. Хотя. Думаю, мои спортивные успехи тёток мало волнуют.

— Я тебе тут фруктов разных принёс.

Я выложил на тумбочку авоську с апельсинами, мандаринами и яблоками, купленными с утра на рынке. Вчера, сразу по прилёту, меня к Полине не пустили, мол, не очень она себя чувствует, приходите завтра, может, самочувствие улучшится. Приёмные часы во столько-то и во столько-то. Но лучше на всякий случай позвонить, чтобы зря не ездить, после утреннего обхода, вот по этому телефону. Я так и сделал. Когда услышал, что смогу наконец попасть к Полине, сразу же метнулся на базар, а оттуда в больницу. Пообщался с врачом, получил халат-маломерку, который просто накинул на плечи, и вот теперь сижу на краешке кровати жены, так как табуретов для посетителей всё равно не предусмотрено, смотрю на её бледное лицо и понимаю, как люблю эту женщину. И даже если нам не суждено больше иметь детей, то я никогда её не брошу.

— Ничего не хочу.

Она открыла полные слёз глаза, сжала мои пальцы своими.

— Женя, ну как же так… Я ведь и коляску уже присмотрела. А куда дели ребёночка? Его же надо похоронить.

— С этим уже всё решили, — ответил я, скрежетнув зубами.

Её лицо исказилось гримасой страдания, и она разрыдалась. Я совершенно не представлял, что делать. Умудрённый жизнью старик в теле 23-летнего парня растерялся. Впрочем, это за мной всегда водилось, женские слёзы каждый раз выбивали меня из колеи.

— Молодой человек, лучше вам будет оставить жену в покое.

Непонятно как появившаяся в палате немолодая санитарка строго на меня посмотрела, потом мягко, но решительно взяла под локоток и повела к выходу.

— Мы ей сейчас укольчик сделаем, она поспит, там, глядишь, полегчает, — увещевала она меня, выпроводив в коридор. — А то вас увидела, и снова своего неродившегося ребёночка вспомнила.

— Так я, может, завтра приду?

— Лучше с врачом посоветоваться, с Романом Борисовичем. Завтра позвоните опять после утреннего обхода.

Весь вечер я не находил себе места. Сидел, обхватив голову руками, скрипел зубами, в итоге влепил кулаком по стене, ободрав костяшки и при этом даже не почувствовав боли. Сука! Попадись мне сейчас этот мудак… Хомяков сказал, его домой отпустили после ночи в кутузке, несовершеннолетний как-никак, 16 лет. Отца нет, мать у него работает уборщицей на заводе, сам учится в училище, на учёте не состоит… Мотоцикл взял у товарища прокатиться, вот и прокатился.

Что ему грозит? Максимум зона для малолеток с последующим переводом на «взросляк». А жизнь нашего ребёнка уже не вернуть.

Захотелось напиться до бессознательного состояния, я даже открыл холодильник и взял запотевшую бутылку «Столичной»… Но, подумав, вернул её на место. Слишком легко хочу забыться, так, чего доброго, можно и в запой уйти.

Кстати, тёща-то ведь не знает о происшедшем. Надо звонить… Нашёл телефон её соседей, позвонил, попросил пригласить… Валентина Владимировна действительно была не в курсе произошедшего, и потому я постарался как можно более мягче обрисовать ситуацию. Но без утаек, в общем, поставил в известность. К чести тёщи, та восприняла новость стоически, чувствовался в ней уральский характер. Чуть было не сорвался в общагу, повидать Вадима и остальных сокурсников, потом подумал, что я там буду делать? Водку с ними глушить, заливая тоску? Вадик-то, положим, не большой любитель, но ему что, больше делать нечего, как сидеть и меня утешать? Зачем других-то грузить своими проблемами, пусть даже и хороших друзей…

Но держать его в неведении тоже как-то не по-товарищески, обидится. Настя-то, судя по всему, тоже ещё ничего не знает. Да и в филармонию надо позвонить, может, там тоже не знают о происшествии. Но это уже завтра, а в общежитие можно и сейчас. Надеюсь, Вадим с Настей не ушли в кино или на танцульки. В общем, набрал общежитие, трубку подняла вахтёрша Мария Петровна, а через несколько минут я уже говорил с Вадимом.

— Привет! — первым начал он. — Ну ты красавец, такой финал выдал, мы всем общежитием смотрели… А в институте завтра появишься? Или когда у тебя твой академический заканчивается? Точно, до 14 сентября, как я мог забыть… Полинка тебя, небось, как героя встретила? Она там рядом? Передавай ей привет!

М-да, действительно ничего не знает. Не хотелось портить товарищу настроение, но рано или поздно он бы всё равно узнал правду. Пришлось посвящать не в самые приятные детали.

— Ты только особо-то никому не рассказывай, ладно? — попросил я его в завершение нашего диалога. — Насте, понятно, можно, она тоже знала про беременность, а для остальных просто угодила под мотоцикл, получила ушибы и сотрясение мозга.

— Да что ж я, разве не понимаю, — тяжело вздохнул Вадим на том конце провода. — Да-а, вот ведь… Может, подъехать к тебе?

— Ночь уже почти, куда ты через полгорода потащишься? Завтра может получится Полину навестить, в общем, я тебе позвоню ближе к вечеру.

— А может нам с Настей завтра с тобой сходить?

— Давай я лучше у Полины спрошу, если, конечно, завтра меня к ней пустят, а там уж, конечно, не вопрос.

Из Каменск-Уральского Валентина Владимировна примчалась утром первым же рейсовым автобусом. Сказала, что отпросилась сегодня с работы на весь день, вечерним уедет обратно. Всплакнула всё-таки немного, пожалела неродившегося ребёночка. В общем, в больницу мы отправились уже вдвоём — врач сказал, что Полина сама попросила, чтобы я пришёл, и обещала держать себя в руках.

Сегодня она и впрямь выглядела получше. Обошлось без слёз, Полинка даже слабо улыбалась, наверное, и появление мамы как-то благотворно сказалось на её настроении. По заверениям заведующего отделением, если никаких осложнений не возникнет, то через недельку мою жену уже можно будет выписывать. Ну и на больничный сразу, чтобы дать организму дополнительный отдых.

— Больше меня волнует её моральное состояние, — сказал Роман Борисович, прежде чем пустить нас к Полине. — Постарайтесь общаться больше на посторонние темы, на тему творчества, например, это должно девушку хоть немного отвлечь от переживаний.

Н-да, сейчас с психотерапевтами туго, приходится самим выкручиваться. Ладно, уж как-нибудь.

Распахиваю дверь палаты с лучезарной улыбкой на лице. Сегодня коробочка — то есть палата — полна, все на местах.

— Здравствуйте, товарищи женщины!

— Здравствуйте! И вам не хворать! — слышится в ответ.

— Привет, любимая!

Это уже в адрес жены, которая тоже, хоть и слабо, улыбается. Может, потому ещё, что за окном сегодня вполне ещё яркое сентябрьское солнце, а вчера, напротив, было пасмурно. А может ещё и потому, что сегодня со мной пришла тёща, то бишь её мама, с которой я перед больницей сам провёл инструктаж, наказав демонстрировать побольше оптимизма. На что она отмахнулась, мол, сама не маленькая, знаю.

Я чмокнул Полину в щёку, получив ответный поцелуй, а вот Валентина Владимировна лобызала дочку дольше и эмоциональнее. Что ж, женщинам можно не стесняться своих чувств.

— Доченька, ну ты как? Я уж, как мне Женя вчера позвонил да всё рассказал, с утренним автобусом приехала. Вот, покушать принесли, а то я знаю, как в больницах кормят…

— Да ещё вчерашнее не съела, соседок угощала, и то вон ещё осталось…

— А ничего, сейчас на поправку пойдёшь, аппетит-то и разыграется. И книги вон Женя прихватил, журналы всякие. Голова уже не болит? Ну вот, значит, и не подташнивает, и аппетит должен появиться. Врач говорит, тебе можно вставать потихоньку, ты встаёшь? Вставай, доча, понемногу, но вставай, чем больше будешь двигаться — тем быстрее поправишься.

В общем, диалог (хотя скорее уж монолог) затянулся минут на пять, прежде чем мне удалось перехватить нить разговора. Тут уж я оторвался, рассказывая про свой олимпийский вояж. Не выдержал, упомянул про несостоявшуюся атаку террористов, и как я одного из них вырубил. Подал это так, будто дело выеденного яйца не стоило. Даже немецкую газету принёс со своей фотографией. Про грамоту и подаренную полицейскими гитару тоже упомянул. Соседки по палате тоже прислушивались к моему рассказу с нескрываемым интересом.

— Мой герой, — слабо улыбнулась Полина.

— А завтра, если ты не против, Настя с Вадиком придут. Ну и я снова наведаюсь.

Полинка была не против, и на следующий день мы пришли с Настей и Вадимом. Тёща накануне вечером укатила домой, тем не менее успев напечь дочке и мне заодно пирожков с повидлом, с луком-яйцом, и творожники. Так что на этот раз передачка была ещё более солидной: помимо фруктов, которыми уже объелись все пациентки палаты, мы принесли тёщиной выпечки.

Сегодня Полина выглядела даже получше, чем вчера. И улыбка показалась мне более радостной. Рядом на тумбочке лежал заложенный носовым платком роман Уэллса «Война миров». Полина давно хотела его прочитать, да всё руки не доходили, а сейчас вот появилось свободное время. Эх, лучше бы уж совсем не появилось, чем вот так.

20-го сентября, в среду, Полину выписали. Накануне её осмотрел гинеколог, а после утреннего обхода ей велели собирать вещи. Пригодилась моя мужская сила, нести пришлось в том числе книги, а журналы Полина оставила соседкам по палате и отделению. Впрочем, все эти «Работницы», «Крестьянки», «Юность» и прочая уже и так ходили по рукам. Включая свежий выпуск «ПиФ», который продолжал выходить своим чередом, и тираж которого вырос до 500 тысяч!

К тому времени успел побывать на приёме у Хлесткова. Получил грамоту и премиальные от «Динамо» в размере тысячи рублей. В институте всё прошло по традиционной схеме. Вырезка с моей фотографией из газеты «Уральский рабочий» красовалась на стенгазете. Снимок был сделан в аэропорту, я с улыбкой до ушей позировал с медалью на шее. Не знал ещё, что случилось с Полиной. Декан и ректор лично пожали мне руку, хотели было устроить торжественное собрание по поводу моей победы на Играх, но я упросил этого не делать, учитывая ситуацию с моей попавшей в больнице женой. Заодно меня поздравили с тем, что, согласно решению июньского пленума ЦК ВЛКСМ, песня «И вновь продолжается бой!» официально стала гимном советских комсомольцев. Данное постановление упоминалось в статье, вышедшей на днях в «Комсомолке», и прошедшей мимо моего внимания, хотя печатный рупор советской молодёжи я выписывал. Просто на фоне событий с женой было не до чтения газет.

А накануне выписки Полины позвонил Репьёв, сказал, чтобы я готовился к поездке в Кремль, где дорогой Леонид Ильич планирует встречаться с чемпионами Игр и, соответственно, награждать их знаками отличия. Только какими — неизвестно. Ориентировочно в последних числах сентября.

Вот совсем никакого настроения ехать не было, решил посоветоваться с любимой женщиной, когда мы уже прибыли из больницы домой.

— Езжай, — сказала она. — А то Брежнев, чего доброго, подумает, что ты его не уважаешь. Да и интересно, чем тебя наградят.

— Ага, традиционный вопрос собутыльника: «Ты меня уважаешь?», — хмыкнул я и пояснил. — Там же наверняка что-то типа фуршета будет. Будет ходить Ильич с бокалом шампанского, искать меня, чтобы выпить на брудершафт, а Покровского и нету.

— Прям уж на брудершафт… Это ж с ним целоваться пришлось бы. Он со всеми коммунистическими лидерами целуется в губы, то и дело по телевизору эту эротику показывают.

— Так я не какой-нибудь Фидель Кастро или Густав Гусак. Так что шансов облобызаться с генеральным секретарём у меня немного.

В общем, решение было принято, осталось ждать официального приглашения. Главное, что Полина понемногу приходила в себя, во всяком случае, при мне больше не плакала. Да и на работу рвалась с больничного. Тут я был с ней согласен, работа — она лечит любые душевные травмы. Ну или почти все.

Я себе вон тоже нашёл себе вечерами, когда не было тренировок, занятие — решил заняться гитарой. А то что ж инструмент без дела лежит. Была мысль его презентовать нашей студии, но, поразмыслив, отказался. Мне его подарили — мой и будет. А если захочу писаться — возьму «Gibson» с собой на в студию день-другой.

Пару гитарных кабелей и примочку «Distortion» купил у гитариста из ансамбля Дома офицеров, где всё ещё работал Серёга. У парня, кстати, был «Stratocaster», которым тот невероятно гордился, хоть и была гитара куплена с рук в довольно поюзанном состоянии.

Вообще я был рад, что мне подарили именно «Gibson», а не «Fender». Я не сказать, что большой профи, но от умных людей знал, что на «Gibson» играть проще. И что гитара эта более престижная, с ароматом богатства. «Gibson» хорошо дружит с любым перегрузом, он поёт ленивыми густыми нотами. А на чистом звуке мутноват и расслаблен, выдавая глубокие джазовые вздохи. «Fender», наоборот, рожден для самого кристального, прозрачно острого звука, холодного и ершистого. При этом якобы более грубый, норовит вырваться из рук, весь дрожит на аккордах.

Собирать с нуля «комбик» я посчитал неуместным, когда дома есть отличная акустическая система. Используя паяльник, припой и прочие аксессуары настоящего радиолюбителя, я за один вечер соорудил гитарный кабинет. Звук шёл чистейший, что меня несказанно порадовало. С «дисторшн» тоже всё сложилось, я исполнил тему из «Smells Like Teen Spirit», естественно, вызвавшую со стороны Полины интерес. На вопрос, что за мелодия, я скромно пожал плечами:

— Да это так, просто дурачусь. Хотя, может, и использую где-нибудь и когда-нибудь.

Когда-нибудь… Какой текст можно написать на эту музыку, да ещё и на русском, чтобы он удовлетворял чаяниям современной советской цензуры? Под такую мелодию в голову лезут только какие-то бунтарские тексты, да и сама манера исполнения… На надрыве, с кровоточащими голосовыми связками. Тоже нехарактерна для советской эстрады. Если только петь таким макаром о каких-то язвах капиталистического общества. Ну типа в припеве:

Эти негры

Так несчастны!

Судьбы негров

Так ужасны!

Бедолаги

Живут в гетто

Под прицелом

Пистолета…

М-да, хрень какая-то. А ведь пройдёт меньше полувека, и белые американцы будут неграм мыть ноги. Тьфу, мерзость! Надеюсь, не в этой истории… А мелодия пусть пока в загашнике полежит, может, со временем и пригодится.

Кстати, перед выпиской Роман Борисович посоветовал Полине взять отпуск за свой счёт и по профсоюзной линии съездить на какой-нибудь лечебный курорт, например, на Кавказские Минеральные воды. Он выпишет рекомендацию, но путёвку, сказал, нам достать будет всё равно не так просто.

Да, такие направления на отдых и поправку здоровья в это время распределяют профсоюзы, и не факт, что профсоюз работников культуры расщедрится на путёвку для моей жены. Достать можно было попробовать через Ельцина. Тем более что после моего возвращения он звонил, поздравлял с успехом, а когда узнал, что жена в больнице, тут же спросил, чем может помочь. Особо редких и дорогих лекарств не требовалось, уход за Полиной в отделении тоже был неплохой, поэтому я просто поблагодарил его за предложение. Но он заверил, что ситуация с моей женой находится под контролем облздрава и обкома. А теперь вот подумал, что можно и попросить не последнего человека в области помочь с путёвкой. Правда, надо было сначала обговорить этот вопрос с самой Полиной.

— Одна не поеду, — решительно заявила она.

— Так у меня ж институт, — начал было оправдываться я.

И вспомнил свою идею о переводе на заочное. И в самом деле, ежедневные посещения учебного заведения, просиживание часами на лекциях, где я слышал то, что и сам прекрасно знал — всё это я считал пустой тратой времени.

— Ладно, если удастся достать путёвку, то буду брать на двоих, — сказал я Полине. — А завтра же иду в институт переводиться на заочное обучение. Ты же перевелась.

Жена предприняла слабую попытку меня переубедить, мол, к чему такие жертвы, но я заявил, что жертвую учёбой во имя любви, вернее, во имя любимой, чтобы больше находиться рядом с ней. И вообще какая это жертва… Диплом-то получу такой же, и вообще не факт, что буду работать по специальности. Я так-то член Союза композиторов, могу вообще балду пинать хоть до конца жизни, выдавая раз в год по песенке. Полина помолчала, обдумывая услышанное, и вздохнула:

— Ты мальчик большой, поступай, как считаешь нужным. А ты уверен, что удастся достать путёвку, да ещё и на двоих?

— Решим, — уверенно заявил я.

Хотя, честно говоря, в глубине души такой уверенности не испытывал. Но для начала пришлось выдержать натиск декана и ректора, которые совместными усилиями пытались отговорить меня от перехода на заочную форму обучения. Однако я оставался непреклонным, и Заостровскому не оставалось ничего другого, как поставить свою подпись под моим заявлением.

Вадим тоже не был в восторге от этого моего решения, но понимал, что семья для меня сейчас на первом месте.

— А кстати, что у вас со свадьбой? Полина говорила, вы чуть ли не этой осенью играть собирались.

— Была такая мысль, — отмахнулся Вадик. — Но Настины родители хотят, чтобы она сначала закончила училище, а потом пусть делает, что хочет. Так что придётся подождать как минимум полтора года. Ну и я как раз закончу институт. Другое дело, что неизвестно, куда кого распределят, вдруг её отправят преподавать сольфеджио в её родной Камышлов…

— Не боись, решим вопрос, — самоуверенно заявил я.

А дальше я вечером набрал номер домашнего телефона Ельцина.

— Кавказские Минеральные воды? — переспросил Борис Николаевич. — На двоих? Куда именно хотите? Пятигорск, Кисловодск, Ессентуки, Железноводск? Без разницы? А на какие числа ориентировочно? Чем раньше — тем лучше? Ясно… В принципе, нет ничего невозможного… Завтра сможешь так же вечером перезвонить?

Путёвку на двоих Ельцин достал, была она от того самого профсоюза работников культуры, в котором числилась моя жена. В Пятигорск, в "Санаторий имени М. Ю. Лермонтова, на 10 дней, с 12 по 22 октября. То есть время в запасе ещё имелось, так как чествование олимпийцев в Кремле должно было состояться 5 октября. А 29 октября снова в Москву ехать — на вручение премии Ленинского комсомола. Из оргкомитета на днях звонили, просили всенепременно быть.

4 октября наш самолёт приземлился в ставшим уже почти родным «Домодедово». Хоть убей — не помню, случались ли в прежней реальности встречи генсеков с олимпийцами, что впоследствии вошло в норму при том же Путине. Может, это я так на ход истории повлиял?

Из аэропорта я сразу поехал в уже знакомую гостиницу «Россия», где проходила регистрация участников мероприятия. Сам же приём будет проходить завтра в 11 часов в Георгиевском зале Большого Кремлёвского дворца. То есть две ночи мне предстояло провести в «России», причём вторую не полностью, так как в 5 утра я уже должен был на такси отправиться в аэропорт.

— Ваш номер одна тысяча сто восемнадцатый, на шестом этаже, — сказал администратор за стойкой, протягивая брелок с ключом. — Лифт направо.

— Спасибо, знаю.

Не успел заселиться в номер на двоих, как принесли тот самый костюм, в котором я шёл на церемонии открытия Олимпийских Игр. Отглаженный, на вешалке, ещё и полуботинки те же самые. Надо же…

Раскидал вещички, принял душ… Интересно, кого ко мне подселят, думал я, сидя перед телевизором. Шла какая-то образовательная программа. На остальных трёх каналах вообще показывали тоскливую ересь. С одной стороны, унылое всё-таки телевидение, а с другой — время-то рабочее, да и дети ещё в школе, а у кого-то вообще вторая смена. Другое дело, что и вечером особо смотреть нечего. Впору стучаться к Лапину и требовать запуска новых программ. Пусть даже не ток-шоу типа «Взгляда», рано пока ещё вольнодумствовать, но развлекательные программы очень бы скрасили досуг советских граждан. Да и сериалы пора уже самим снимать, пусть не мыльные оперы, раз уж они не несут никакой идеологической нагрузки, а хотя бы патриотические, типа ещё не снятых «Семнадцать мгновений весны» или «Рождённая революцией». Ну или «Следствие ведут ЗнаТоКи», которые уже идут, но редко.

В этот момент раздался деликатный стук в дверь.

— Да, входите.

Дверь распахнулась и на пороге возникла фигура улыбавшегося Бори Кузнецова.

— Ну здорово, что ли!

Мы обнялись, причём, учитывая Борькины габариты, я старался не слишком сильно сжимать его в своих объятиях.

— А я гадаю, кого ко мне подселят…

— А мне ещё администратор сказала, что боксёр какой-то, здоровый, в 108-м заселился, — всё ещё улыбался Боря. — Славка-то москвич, ясно, что из дома на награждение поедет, ну я сразу понял, что она про тебя говорила. Будешь?

Он поставил на стол бутылку без опознавательных знаков.

— Тесть гонит, чистейший самогон, как слеза.

— Давай лучше завтра после награждения.

— Ну смотри.

Боря не без сожаления убрал бутылку обратно в «дипломат», такой же, как у меня, только чёрный. Я с собой много вещей не брал, командировка короткая, всего на пару дней. Запасные трусы, носки, рыльно-мыльные принадлежности, включая одеколон… У Кузи, как мы промеж себя звали Бориса, имелся примерно такой же набор, так что наличие «дипломатов» было вполне объяснимо.

После ужина всех олимпийцев собрали в актовом зале гостиницы. Подтянулся и Слава Лемешев. Причём глаза его подозрительно блестели, и попахивало винцом. Эх, Славка, Славка… Вскоре появился некий Юрий Павлович из Общего отдела ЦК КПСС, который провёл с нами инструктаж.

— Завтра в 9.30 все собираемся в холле и вместе со мной ждём, когда ко входу в гостиницу подадут три автобуса. В первый автобус садятся баскетболисты и ватерполисты…

Слушая говорившего, я одновременно прикинул количество собравшихся. М-да, человек сто будет. Правда, немалую часть составляли представители командных видов спорта. 12 баскетболистов, 12 волейболисток, 11 ватерполистов… Плюс победители командного первенства в женской спортивной гимнастике, женской рапире, шоссейники-велосипедисты… Да это дорогой Леонид Ильич награждать упарится. Если действительно каждому на грудь что-то вешать будут. А может, этим другие займутся, а Брежнев только поздравлением ограничится.

Это ещё тренеров не пригласили, хотя, я слышал, им тоже будут вручены соответствующие награды, но, так сказать, на местах. Немного, на мой взгляд, несправедливо, но не мне указывать, кому и что как нужно делать. Моё дело — сидеть и слушать, что говорит ответственный товарищ из ЦК, и строго выполнять полученные указания.

В назначенное время все олимпийцы собрались в холле гостиницы. Заметил, что Борзов и Турищева стоят в сторонке, о чём-то вполне мило беседуя. Ах да, это же будущие муж и жена! Только сейчас этот факт всплыл в моей памяти. Свадьба должны состояться в 1977 году. Ну что ж, брак двух олимпийских чемпионов — дело достойное. Совет, как говорится, да любовь.

Боксёры, борцы, велосипедисты и представители конного спорта заняли третий автобус, который отправился в конце колонны, а возглавляла нашу небольшую процессию милицейская «Волга» с включённой «люстрой». До Кремля ехать было пять минут, въехали на его территорию через Спасские ворота.

Снова «накопитель», где очередной ответственный товарищ сказал, кто на каком ряду и на каком месте сидит, предупредив, чтобы, когда в зале появится Леонид Ильич, мы встали, при этом стараясь не скрежетать ножками стульев по полу, и чтобы во время награждения не тупили: быстро подошли, получили, поблагодарили и вернулись на место. — Все всё ясно?

— Всем, — протянули мы.

— Ну и хорошо. А теперь следуем за мной.

Дальше мы уже строем проследовали в Грановитую палату… А тут шикарно, подумал я, минуя ведущие в царские чертоги двери. Ранее бывать здесь не доводилось ни мне, ни, как я понял, никому из прибывших со мной на награждение. Нехило так государи российские жили… Хотя, конечно тут они и не жили, а устраивали в основном торжественные приёмы. Тот же Иван Грозный праздновал здесь взятие Казани, а Пётр I — победу под Полтавой. Да-а, одни только фрески на стенах и потолке чего стоили.

— Товарищи, не стоим, рассаживаемся.

На всякий случай на каждом стуле лежал лист бумаги с фамилией спортсмена. Стулья были хорошие, с мягкой обивкой, прямо как из гамбсовского гарнитура мадам Петуховой. Мы с Кузей и Лемешевым сидели с краю в пятом ряду. Баскетболистов как самых высоких вообще отправили на «камчатку», там же сидели и волейболистки. Одна из них, кстати, выпросила у меня автограф ещё вчера, после вечернего собрания. Поклонница, однако, причём именно автора песен, как я понял из её сбивчивых объяснений.

— Тишина, товарищи! — негромко командовали неприметные мужчины в одинаковых костюмах, прохаживавшиеся вдоль рядов. — Сидим и молчим, потом наговоритесь, на фуршете.

Значит, всё-таки будет. Ну что ж, поднимем бокал шампанского за… За что? Ну, скажем, за здоровье дорого Леонида Ильича. Или за будущие победы. Или за то и другое, думаю, одним тостом не обойдётся.

И тут из динамиков грянуло почти что левитановским голосом, но я определил его как принадлежащим Игорю Кириллову:

— Генеральный секретарь Центрального комитета Коммунистической партии Советского Союза Леонид Ильич Брежнев!

Всё-таки заскрежетали ножки стульев по паркетному покрытию. Это по проходу ковровая дорожка идёт, да такая же тянулась от высоких, резных с позолотой дверей, противоположных тем, в которые входили мы, а сейчас из которых двигался к трибуне Брежнев. Сопровождавшие его лица остались у дверей. А сбоку от трибуны стоял столик, на котором высились пирамиды коробочек. Понято, что внутри них находятся ордена или что там будут нам вручать.

Мы аплодировали до тех пор, пока занявший место за трибуной Брежнев с улыбкой не поднял руку, призывая к тишине. Мы сели, а Леонид Ильич, прочистив горло, довольно чётко (дело до зубных протезов ещё, видно, не дошло) начал говорить:

— Дорогие товарищи! От всей души поздравляю победителей Олимпийских Игр в Мюнхене. Хотел бы выразить огромную благодарность вашим тренерам, наставникам, которые вели вас на долгом, многотрудном пути к олимпийским вершинам, вашим родным, безусловно, о которых сейчас — при награждении государственными наградами — вспоминали ваши товарищи по команде, родным, друзьям, чья поддержка помогала вам двигаться только вперёд — к заветному, самому важному для любого спортсмена олимпийскому пьедесталу. Для кого-то это было уже не впервые, это были не первые Олимпийские игры, не первые триумфы, но нет сомнений, что радость победы для вас так же пронзительна, как и у «золотых» дебютантов. Особенно важна победа наших баскетболистов, на последних секундах игры вырвавших золотые медали из рук доселе непобедимых американцев.

Брежнев неторопливо отпил из стоявшего на трибуне стакана и продолжил:

— Порадовали волейболистки и ватерполисты, также вернувшиеся домой с золотыми медалями. По традиции не подвели представители спортивной гимнастики. Мужчины, правда, выступили послабее, а вот женимы одержали победу в командном многоборье. Как всегда, на вершине Олимпа и представители спортивной борьбы. Особенно хочется отметить третью подряд олимпийскую победу нашего богатыря Александра Медведя. Всего же представители вольной и греко-римской борьбы положили в копилку сборной 14 медалей, и 9 из них с золотым отливом. Не подвели и боксёры. Они завоевали вроде бы не так много, всего три медали, но все три — высшей пробы… Особенно я хотел бы отметить Евгения Покровского.

Он оторвался от бумаги и сразу же нашёл взглядом меня, словно бы заранее подглядел, где я сижу, улыбнулся, я смущённо улыбнулся в ответ. Брежнев кивнул и снова уткнулся в конспект.

— Не только потому, что он выиграл золотую медаль. Но ещё и потому, что, рискуя собственной жизнью, помог задержать на территории Олимпийской деревни опасного преступника. Вот, товарищи, достойный пример советского атлета и гражданина.

Лемешев дружески пихнул меня локтем, я пихнул его в ответ. Брежнев тем временем продолжил свою речь, перечисляя успехи советских спортсменов, и закончил наконец её словами:

— Ваши примеры обладают колоссальной вдохновляющей силой, доказывают ценность физической культуры, спорта, заряжают молодых людей стремлением равняться на вас, делать выбор в пользу активного, здорового образа жизни. Благодарю вас за ваш труд, за верность идеалам олимпийского движения, поздравляю с блестящими достижениями и заслуженными наградами и, конечно, желаю новых успехов, новых выдающихся побед и рекордов во славу Союза Советских Социалистических республик. Спасибо вам большое!

Мы снова встали, аплодируя. Правда, секунд десять спустя из динамиков раздалось:

— Просьба садиться. Для награждения приглашается представитель волной борьбы Александр Медведь. Трёхкратный олимпийский чемпион награждается Орденом Ленина!

Брежнев не стал ничего прикалывать на лацкан, просто взял одну из коробочек, и вместе с орденской книжкой протянул её чемпиону.

Такую же награду получил Валерий Борзов. Турищеву почему-то наградили только Орденом Трудового Красного Знамени. Ну может Орден Ленина через четыре года вручат, она же вроде и в Монреале должна победить в команде.

— Для награждения приглашается олимпийский чемпион по боксу Борис Кузнецов!

Кузя подскочил, как на пружинке, двинувшись к небольшому возвышению, на котором проходила церемония награждения. Ему вручили орден «Знак Почёта». Следом отправился Лемешев — и тоже орден «Знак Почёта». А дальше объявили меня:

— Олимпийский чемпион по боксу Евгений Покровский награждается Орденом Трудового Красного Знамени. Таким образом отмечен не только его спортивный, но и гражданский подвиг.

— Поздравляю, Евгений! — сказал Брежнев, пожимая мне руку под вспышку фотоаппарата.

Интересно, в курсе ли он, что я из будущего? То есть моё сознание… Доложил ли ему Судоплатов или те, кому докладывает Павел Анатольевич? Так и не скажешь, не подмигивает заговорщицки, ведёт себя вроде как обычно.

Возвращаюсь на своё место. Даже как-то неудобно перед товарищами по сборной. Им «Знак почёта», а мне вон сразу «Знамя». Тем не менее на лицах Кузи и Славы читалось одобрение, ещё и похлопать меня по плечам успели, когда садился на свой стул.

А вскоре нас попросили встать, десятки проворных молодых и не очень мужчин моментально убрали стулья, а вместо них поставили столы буквой «П». Другие не менее проворные мужчины с чёрными бабочками на воротниках белоснежных сорочек тут же накрыли их белоснежными скатертями, на которые были водружены бутылки с «Советским» шампанским, коньяком, вином, водкой «Столичной» и «Зубровкой». А уж от обилия закусок глаза разбегались. В волованах из слоеного теста были поданы салат из камчатского краба, салат из печени трески, салат «Столичный». Лежали на блюдах бутерброды с чёрной и красной икрой, галантины из куриного филе с брусничным соусом и хреном, буженина с чесноком, вырезка, индейка, бараньи язычки, заливное из языка, курицы и ветчины. Была и осетрина в сметане с грибами, луком, картофелем. В вазах лежали яблоки, груши, мандарины, виноград. Причём фрукты лежали целиком.

Да-а, недаром «эпоху застоя» называли «эпохой застолья». Брежнев сел в центре длинного стола, по правую руку от него расположился председатель Комитета по физической культуре и спорту при Совете министров СССР Сергей Павлович Павлов. За нашими спинами рассредоточились те самые официанты с бабочками, которые вежливо интересовались, кому что налить и ждали, когда освободятся тарелки, чтобы подать следующее блюдо.

Девушки предпочитали шампанское, а кто-то, я заметил, вообще попросил налить минералку. Я же выбрал коньяк. Но пока не пили и не ели, ожидая, когда генсек произнесёт тост. Наконец Леонид Ильич, которому один из официантов, больше смахивающий на телохранителя, предварительно налил «Зубровки», поднял рюмку и, не вставая, просто сказал:

— Дорогие друзья! Давайте выпьем за вас, за ваши будущие успехи!

Мы и выпили. А потом только и слышался звон ложек, вилок и ножей. Для начала подали раковый суп, затем жюльен в кокотницах. Ну и на салаты народ налегал для разминки. Люди-то всё молодые, здоровые, с хорошим аппетитом… Это вам не сидящие на диетах кремлёвские старцы.

Брежнев сидел с нами минут тридцать, после чего извинился, сказав, что его ждут дела государственной важности, а нам пожелал приятного аппетита. Павлов вышел вместе с ним. Я же только потянулся за куском осетрины, как услышал над ухом:

— Евгений Платонович, пройдёмте.

— Куда это? — обернулся я к невзрачному мужчине неопределённого возраста.

— В соседнее помещение. С вами хотят поговорить. Потом вернётесь обратно.

Как-то неприятно засосало под ложечкой. Сидевшие рядом Кузя и Слава вопросительно посмотрели на меня, я в ответ только пожал плечами.

Помещение оказалось не совсем соседним, пришлось миновать небольшой зал, после чего мы остановились у двери, куда сопровождающий уже не пошёл. Внутри я обнаружил своего рода курительную комнату и Брежнева с Павловым. Они сидели в креслах, Леонид Ильич расположился более вальяжно, курил «Новость» — пачка сигарет лежала рядом на столике.

— А вот и наш герой! Садись, Женя.

Брежнев кивнул на свободное кресло. Я сел на краешек, негоже было по-барски разваливаться, хотя после съеденного и выпитого имелось такое желание.

— Не куришь? — осведомился Леонид Ильич. — Ну и правильно, а то знаю, некоторые спортсмены позволяют себе нарушение спортивного режима. Вон тех же хоккеистов взять… Однако при этом выигрывают чемпионаты мира и Олимпийские игры.

Он сделал затяжку и смял окурок в хрустальной пепельнице.

— Помнишь, ты говорил, что этот… как его…

— Мухаммед Али, — подсказал Павлов.

— Точно, он! Так вот, ты говорил, этот Али вызывал тебя на поединок.

Я молчал, ожидая продолжения. Брежнев крякнул, взял пачку сигарет, покрутил её в пальцах, потом положил на место, так и не закурив.

— Сергей Павлович, — повернулся он к Павлову, — ты подробности знаешь, поделись с Женей.

Павлов подобрался, выпрямился ещё больше, кашлянул.

— Прежде всего хочу предупредить, чтобы об этом разговоре — никому. Это пока, если можно так выразиться, секрет государственной важности.

Ого, нагнал жути, аж холодок по загривку к копчику пробежал. Но я кивнул.

— В общем, 20 сентября Мухаммед Али побил Флойда Паттерсона, если тебе о чём-то говорит это имя. И сразу после боя заявил, что он лучший тяжеловес мира, как среди профессионалов, так и среди любителей. А посему снова вызывает на бой русского, который второй год бегает от него, словно… хм… заяц. Ладно бы это были пустые слова, но позавчера с нами созванивались представители телеканала Си-Би-Эс, они хотят подписать с тобой и Али контракт на бой. На бой по правилам профессионального бокса, 15 раундов. Сторона американского боксёра уже дала предварительное согласие.

— Вот даже как… А большая сумма?

— Пять миллионов долларов, — недрогнувшим голосом озвучил цифру Павлов. — Победитель получает три миллиона, проигравший — два. Чистыми, за вычетом всех налогов.

М-да, по нынешним временам, наверное, действительно солидно, хотя в моём будущем бой пять миллионов — это даже бой не претендентов, а боксёров из второго десятка рейтинга.

— Вы мне советуете подписать этот контракт?

Павлов с Брежневым снова переглянулись. На этот раз слово взял Леонид Ильич.

— Советую, — сказал он с нажимом. — Мы сейчас пытаемся выстроить с Америкой дружеские отношения. Весной подписали с ними Договор об ограничении систем противоракетной обороны, да и в других сферах пытаемся найти…

Он запнулся, Павлов подсказал:

— Точки соприкосновения.

— Вот-вот, точки… И опять же, валюта для нашей страны будет не лишней, пусть даже два миллиона. Хотя лучше три, конечно, но тут уж как повезёт.

Вот оно что… Выходит, всё, что я заработаю на ринге в бою против великого и ужасного Мухаммеда Али, отойдёт государству? А мне хоть что-то останется?

— В общем, насколько я понимаю, вы мне предлагаете выйти против Мухаммеда Али?

— Правильно понимаешь, — кивнул Павлов.

— А весь гонорар у меня заберёт государство?

— Ну, скажем, не весь, — покосившись на поморщившегося, будто от зубной боли Брежнева, буркнул председатель Госкомспорта. — 100 тысяч долларов в случае победы, думаю, очень даже неплохая сумма для советского спортсмена. Получишь рублями, по текущему курсу это выйдет 83 тысячи рублей. Да и куда ты эти-то потратишь? Ну, купишь машину, квартиру кооперативную, стенку румынскую, хрусталь… Да у тебя, по моим сведениям, и так чуть ли не всё из вышеперечисленного есть. Причём даже не квартира, а собственный дом в Свердловске. Ладно бы в Америке жил, где за всё нужно платить, а у нас-то и здравоохранение бесплатное, и знания тебе бесплатно дают, и жильё…

— А в случае поражения? — решил я уточнить на всякий случай.

Он снова переглянулся с генсеком.

— 70 тысяч долларов. Ну, там по курсу посчитают. Тоже, согласись, немало.

Тут, видимо, уловив в моём лице тень сомнения, глянул искоса и спросил:

— Неужто испугался?

Во мне всё буквально вскипело.

— Вы, Сергей Павлович, на слабо меня не берите. Пуганые.

— Да ты как разговариваешь…

— Сергей Павлович, ты давай не кипятись, — осадил его Брежнев, затягиваюсь свежей сигаретой. — И ты, Женя, остынь. Хоть ты и прав, уж кого-кого, а тебя в трусости обвинять как-то глупо. Был бы трусом — не кинулся бы на вооружённого преступника и не скрутил его. Но, Женя, пойми, валюта нашей стране и в самом деле нужна. Мы же не в карман себе эти деньги кладём, мы на них построим новые дома, заводы, больницы, детские сады и школы. Понимаешь, о чём я говорю? Ну и, как сказал Сергей Павлович, тебе-то тоже достанется немало. А насчёт трусости… Это не мы, это они там могут назвать тебя трусом. Тот же… как его…

— Мухаммед Али, — снова подсказал Павлов.

— Вот, тот же Мухаммед Али, он-то уж точно на каждом углу начнёт кричать, что русские боксёры — трусы. Да и ихние журналисты, тоже ведь подхватят на все голоса.

Я про себя усмехнулся. Ихние… Так вот скажет без бумажки что-нибудь с трибуны — засмеют же.

— И честь Родины на кону, — добавил Павлов.

— За Родину я кого хошь порву.

Не знаю, уловили они сарказм в моём голосе или нет, но Леонид Ильич с удовлетворённым видом констатировал:

— Я другого ответа и не ожидал. Спасибо тебе, Женя!

Он тяжело поднялся, встали и мы с Павловым. Леонид Ильич шагнул ко мне, обнял за плечи, и… обдав табачным духом, троекратно расцеловал. В левую щёку, в правую — и в губы.

Мать моя женщина! Я каким-то чудом удержал в желудке не до конца переваренные раковый суп, жюльен, салаты и прочие деликатесы. Это ж надо, только вот с Полиной вспоминали, как Брежнев целуется, я ещё смеялся, мол, куда мне до его поцелуев, и вот на тебе!

— Молодец! — подытожил Леонид Ильич. — Настоящий советский парень: красивый, статный, спортсмен, комсомолец… Кстати, ты ещё в парию не вступил?

— Вступил, Леонид Ильич, летом кандидатский стаж истёк.

— Что ж, поздравляю! — на этот раз обошлось рукопожатием. — Одним коммунистом в стране стало больше.

Я подумал, что после таких поцелуев самый дорогой и вкусный десерт в мире не полезет мне в глотку.

— Там помимо прочего от организаторов было одно условие, — добавил Павлов. — Они хотят, чтобы бой проходил в США. Надеюсь, тебя это не сильно смущает?

— Совсем не смущает. Кстати, трансляция на Союз будет идти?

— Мы сейчас решаем этот вопрос. Возможно, что будет, но в записи.

Ага, боятся, что проиграю, и если проиграю позорно, то вообще могут не показать. А в телепрограмме бой что же, не будет указан?

— Леонид Ильич, — повернулся я к Брежневу. — у меня есть встречное предложение… Вернее, два.

— Какие еще предложения? — начал было возмущаться Павлов. — Ему Родина, партия оказывает доверие, а он тут с предложениями выступает!

— Я, товарищ Павлов, такой же коммунист, как и вы, поэтому сначала выслушайте, а потом уж возмущайтесь.

— Действительно, Серёжа, давай послушаем, что наш чемпион предлагает, — поддержал меня Брежнев. — Говори, Женя.

— Во-первых, про трансляцию. Вот скажите мне, какова будет реакция буржуазной прессы и иных средств их массовой информации, когда они узнают — а они обязательно узнают — что наш бой в СССР будет показан в записи?

Брежнев с Павловом переглянулись.

— Отвечаю… Поднимется грандиозный шум по поводу того, что в СССР не доверяют своему спортсмену и не уверены в его победе. То есть почти уверены в его проигрыше. А под это дело еще много чего наплетут про нашу страну. И вот скажите мне, а нам это надо? Вообще отказ от прямой трансляции можно рассматривать как идеологическую диверсию. Это раз. А еще… Вот вы, Леонид Ильич, прошли войну. На передовой сражались. И вот ответьте мне, что чувствует боец, когда знает о том, что дома за него переживают, желают победы в боях? Так вот и мне будет гораздо легче от осознания того, что за моим боем вот именно в данный момент следит многомиллионная советская аудитория, переживают за меня, за советский спорт, за престиж нашей страны.

Брежнев покряхтел, закурил, подвигал бровями. Павлов напряжённо молчал, ожидая, что скажет генсек.

— А ведь он прав, Сергей Павлович. Этим щелкопёрам только дай повод. Правильное предложение. Да и ответственности у Жени будет больше. Так с этим понятно. Будем делать прямую трансляцию. Какое второе предложение?

— Я очень прошу предоставить мне киноплёнку с записями боёв Мухаммеда Али. Сами понимаете, что соперника нужно как следует изучить.

— Думаю, что найдем тебе плёнку. Это тоже правильное предложение. Найдёте, Сергей Павлович?

— Да, Леонид Ильич, — подобрался председатель Госкомспорта. — Сегодня же дам команду, чтобы всё, что есть, по этому американцу подготовили. Вышлем товарищу Покровскому бандеролью.

— Тогда уж, пользуясь случаем, хотел бы ещё кое-что предложить.

Тут уж и Брежнев нахмурился. Но я не собирался отпускать вожжи.

— Можно же ведь ещё пару-тройку миллионов долларов заработать на этом деле.

— Каким образом? — в глазах Брежнева появился азартный блеск.

— Я с ансамблем записываю несколько хитов… то есть шлягеров на английском языке, диск печатается на «Мелодии» большим тиражом, в Штатах находим продюсера, за неделю до боя песни с диска начинают крутить по американскому радио, а перед самым боем пластинки поступают в продажу. Как вам такой вариант?

— Хм, а ты уверен, что сможешь записать такую пластинку? — спросил Брежнев после некоторого раздумья. — Что на ней будут песни, которые действительно заинтересуют американцев? Это будут русские народные на английском языке? У них вроде бы мода на все эти «Калинки-малинки».

— Нет, — улыбнулся я, — не русские народные. Это будут эстрадные вещи, и очень качественные, даю вам гарантию, что они попадут во всевозможные чарты, как у них там в Штатах принято.

— Сергей Павлович, как вам такая идея?

Тот пожал плечами:

— Трудно так вот сказать… А ведь ты за эти пластинки тоже деньги захочешь получить? — спросил Павлов.

— В обязательном порядке! И не менее 10 процентов от продаж…

— Ты, Женя, совсем уже капиталистом становишься. Не хватает нам ещё советских миллионеров, — нахмурился Брежнев.

— Вы меня не дослушали, Леонид Ильич. И эти проценты я обязательно получу. Иначе, как я раньше говорил, буржуазные средства массовой информации подымут жуткий вой о том, что в СССР не ценят людей, приносящих их стране миллионы долларов. Так вот эти деньги я получаю и всю полученную сумму трачу на детские дома, спортивные школы и секции в родном Свердловске и области. И по этому поводу надо будет обязательно пресс-конференцию устроить. Когда уже вернусь домой.

— А что, толково! Молодец. И волки сыты, и овцы… хм… целы. Добро! — улыбнулся Брежнев. — Сегодня же попрошу помощника позвонить в «Мелодию» и договориться насчёт выпуска пластинки. В общем, тогда будем считать, что наш разговор получился очень продуктивным. Важные вопросы обсудили. А теперь возвращайся к своим друзьям, там уже, наверное, десерт подают.

По пути в Грановитую палату спросил у сопровождающего, где тут туалет. Оказалось, неподалёку. М-да, сортир — всем сортирам сортир! Зеркала, хром, мрамор… Ну или что-то, очень на него похожее. Небось в кабинках и бумага туалетная, а не газетка рулончиком.

Вспомнив, зачем я сюда завернул, как следует сполоснул рот, пытаясь отмыть табачный дух, только после этого вернулся за стол. Там уже и впрямь дело дошло до десерта: подавали пироги со сладкими начинками и мороженое нескольких видов. Думал, ничего уже в рот не полезет, но, поглядев на креманку пломбира с добавлением кусочков ананаса, не удержался, взял-таки. И не пожалел, вкус оказался божественным. Я даже от добавки не отказался. Парням же озвучил версию Павлова, мол, надо было поставить подпись под какой-то бумажкой.

Со второй порцией пломбира я расправиться не успел — вежливо попросили заканчивать и двигаться на выход, напомнив, чтобы не забыли свои награды.

Вскоре мы уже садились в автобусы, которые нас доставили обратно в «Россию». Здесь я распрощались с Лемешевым, а чуть позже и с Кузей, у которого был вечерний рейс на Астрахань. Попросил портье-администратора разбудить меня завтра в 4 утра, а на 5 часов заказать такси в аэропорт. Ужинать не пошёл — слишком уж объелся все на приёме в Кремле, хоть ужин, как и завтрак, был халявный, оплаченный приглашающей стороной. Лежал, пялясь в телевизор, где в программе «Время» как раз показывали кадры нашего награждения в Кремле, а сам обдумывал предложение товарища Брежнева. Может, всё-таки стоило отказаться? А ну как проиграю? С другой стороны, не убьёт же меня этот Али. Вот если проиграю безвольно — это куда хуже, честь — она иногда дороже жизни. Если уж проигрывать — то достойно.

Опять же, рефери наверняка будет американец, да и судьи, которые станут вести подсчёт очков, скорее всего, окажутся местными. Не засудят, если бой продлится все 15 раундов… Чёрт, никогда ещё столько не боксировал, хватит ли даже моей выносливости? Но тот же Али выдерживает 15 раундов, значит, и я выдержу.

Кстати, даже в случае поражения я получу 70 тысяч долларов, в пересчёте на рубли по нынешнему курсу это получается что-то порядка 58 тысяч. Так-то да, солидно, простому инженеру таких денег к пенсии дай бог заработать. А тут за один бой. Это не считая возможного заработка на пластинке, которую ещё нужно записать.

Так-то три миллиона долларов, конечно, было бы интереснее получить. За миллион можно было бы виллу с бассейном в какой-нибудь Испании купить на берегу моря, а парочку в банк под проценты положить. Учитывая, что сейчас доллар куда весомее доллара моего будущего, можно вообще не работать, жить в своё удовольствие. Хотя и скучно, не так мы воспитаны. А дома можно было бы музыкальную студию организовать, штамповать альбом за альбомом. Ежели посидеть да повспоминать — одних мелодий на сотню-другую альбомов навспоминается. Стану мировой звездой, легендой при жизни. Только легендой нужно становиться у определённой прослойки слушателей, в каком-то одном жанре. Попса, рок-н-ролл, хард-рок, хэви-металл, гранж… Хотя гранж ещё не родился, до его появления ещё почти полтора десятка лет. Мог бы, конечно, сам стать отцом-основателем, перепев «Нирвану», но как-то не хочется. Рок-баллады, блюз — это мне нравится. И уж с десяток таких альбомчиков с «платиновым» статусом я мог бы наштамповать. Тем более один мне уже пообещали на «Мелодии» записать, может, и правда получится в Штатах его раскрутить. Чем чёрт не шутит!

Пока же в реальности — бой с уже взошедшей звездой профессионального бокса, впрочем, чьи главные победы ещё впереди. Если только в этой истории что-нибудь пойдёт не так. Ну, например, я сделаю Али инвалидом. Да, бокс такая штука, некоторых с ринга сразу в морг везут, или транзитом через реанимационное отделение. Но не хотелось бы ни самому там оказаться, ни соперника туда отправлять.

Сам не заметил, как задремал. Проснулся только в половине первого ночи, чтобы отлить — а на экране тестовая таблица, и пищит, зараза. Скорее от писка проснулся, нежели от позывов мочевого пузыря. Выключил телевизор, сделал свои дела — и дальше спать.

Такси, к счастью, прибыло утром вовремя, так что в аэропорт приехал, как белый человек, на заднем сиденье «Волги» с шашечками, хоть и изрядно по нынешним временам потратившись. Ну да ерунда по сравнению с гонораром за бой с Али — он вообще теперь не выходил из моей головы. В смысле, бой, ну и Али соответственно. Кстати, Полине тоже, что ли, об этом предложении говорить нельзя? А как я буду объяснять ей и своим близким свою заокеанскую командировку? Ладно, умные люди из Кей-Джи-Би посоветуют, что сказать.

Надо же такому случиться, что летели мы одним рейсом с Ельциным. Бориса Николаевича я встретил на регистрации, тот сразу кинулся обниматься.

— Какими судьбами, Женя?

— Награждали нас, олимпийцев, в Кремле государственными наградами, — скромно сознался я. — Лично Леонид Ильич вручал.

— Ого, вот это я понимаю, уровень! А что вручили?

— Так бы дали Орден «Знак Почёта», как другим, но из-за того, что задержал опасного преступника в Олимпийской деревне, вручили Орден Трудового Красного Знамени.

— А, того самого, палестинца… Ну ты молодец, везде успеваешь! А я вот из командировки возвращаюсь, вчера было совещание в Госстрое, отчитывался, как строится и благоустраивается наш Свердловск. Значит, обратно вместе полетим?

Полетели вместе, только сидели через проход, и я на несколько рядов сзади. Так что я досыпал весь полёт, а Ельцин читал какой-то «Строительный вестник». В «Кольцово» за ним прислали служебную машину, я не стал отказываться, когда он предложил меня подвезти.

— Как Полина? Сильно переживает?

Это он только сейчас спросил негромко, в салоне «Волги», когда мы выехали на ведущую к городу на трассу.

— Держится, хотя видно, что внутри да, переживает, — вздохнул я. — На днях в Пятигорск улетаем, она нервишки подлечит, да и я после Олимпиады и прочих потрясений отдохну.

— Это правильно, организму нужно давать отдых. Но это смотря где… Мы с Наиной и дочками в августе в Геленджик ездили отдыхать, так я больше устал от такого отдыха. Не созданы мы для юга, для такой жары, вот санаторий в Уральских горах — это по мне. В следующем году поеду в «Нижние Серги». Бывал там? У них минеральная вода не хуже, чем в этом твоём Пятигорске. А природа, а воздух…

Ельцин закатил глаза, я же промолчал, что доводилось мне бывать в этом санатории, но в куда более зрелом возрасте. И там действительно неплохо, отдыхаешь и душой, и телом. И в том, что южные курорты не для нас, уральцев, я тоже с Ельциным согласен. Мы — дети умеренного климата, и перестройка организма в связи с резкой сменой климата ничего хорошего не приносит.

К моему возвращению Полина сварила борщ и нажарила котлет, и это меня порадовало. В том смысле, что жена не утопила себя в унынии, а занималась делом, ведь, как известно, любая работа отвлекает от горестных мыслей. Да и Настя, как выяснило, заявилась к нам после моего отъезда, даже ночевала у нас обе ночи, не давая Полине заскучать. Да ещё я пригласил в вечер приезда и Настю, и Вадима обмыть, так сказать, государственную награду. Обзвонил их лично, они идею одобрили и обещали быть к семи вечера. Вывел из гаража «Москвич», слетал в магазин и на рынок, затарившись продуктами, и к приходу гостей стол был уставлен хоть и не так шикарно, как в Грановитой палате, но вполне достойно. Даже коньяк 5-звёздочный стоял.

Пока, кстати, мотался за покупками, звонили из редакции «Уральского рабочего» и тут же следом из молодёжной газеты «На смену!». Обещали завтра прямо с утра подъехать прямо к нам домой, взять интервью и сфотографировать меня с Орденом Трудового Красного Знамени на груди. Блин, выходит, много не выпьешь, с утра нужно будет иметь свежий вид. Хотя я и так особо-то никогда не напивался, даже если душа требовала, всегда знал меру.

Настя с Вадиком не опоздали, даже чуть пораньше пришли. Поздравления, тосты с пожеланиями… Полина даже разулыбалась, что стало пролитым на мою душу бальзамом. А тут по телевизору программа «Время» началась. И сразу же по траурно-торжественному выражению лица диктора Виктора Балашова стало ясно, что случилось что-то не очень хорошее. Мы невольно притихли.

— От Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза, Президиума Верховного Совета СССР, Совета министров СССР, — начал Балашов, и я окончательно понял, что кто-то из «небожителей» покинул нас, грешных. — Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза, Президиум Верховного Совета СССР и Совет министров СССР с глубокой скорбью извещают партию и весь советский народ, что сегодня, 10 октября 1972 года, в 4 часа 15 минут утра скоропостижно скончался член Политбюро ЦК КПСС, секретарь ЦК КПСС Михаил Андреевич Суслов.

Балашов сделал небольшую паузу, как бы давая телезрителям возможность проникнуться трагичностью ситуации, на экране появился портрет Суслова в траурной рамке.

— Имя Михаила Андреевича, великого продолжателя ленинского дела, пламенного борца за мир и коммунизм, будет всегда жить в сердцах советских людей и всего прогрессивного человечества.

Балашов убрал прочитанный лист в сторону и начал читать со следующего.

— Вот ни хрена себе, — вякнул Вадик, звякнул вилкой о тарелку. — Это сколько ж ему было?

— Лет семьдесят, — немного подумав, ответил я. — По идее должны были сказать, на каком году жизни скончался.

Но эту информацию почему-то так и не озвучили. Да и мы не особо вслушивались в биографию и достижения покойного. Обсуждали, но как-то вполголоса, словно бы нас кто-то мог подслушать, уход главного идеолога страны, и чем это может аукнуться. В этом варианте истории Суслов скончался на 10 лет раньше, нежели в моём. Тогда он на меньше чем на год опередил Брежнева, после чего начался «падёж» лидеров страны одного за другим. Пока наконец не поставили во главе государства относительно молодого 54-летнего Горбачёва. И чем это закончилось — лично мне хорошо известно.

Хотел бы я повторения этого сценария? Ответ-то ведь не так однозначен, как можно подумать. На самом деле в стране действительно назрела необходимость что-то менять, и Горби с компанией с энтузиазмом принялись ломать старое… Вот только построить новое не получилось. Конечно, знай они наперёд, что получится, знай, в чём и где были сделаны ошибки — наверняка внесли бы какие-то коррективы. И кто знает, возможно, со второй попытки у них что-нибудь хорошее и получилось бы. Вот только никто из них ничего наперёд не знает, а я… А я знаю! И Судоплатов как минимум знает, и этой информацией он определённо с кем-то поделится или уже поделился. Осталось только понять, как они ею распорядятся.

Кстати, я подозревал, что не всё так чисто было с преждевременным уходом Суслова. Кому мог помешать «серый кардинал», он же «человек в футляре», обладатель коллекции резиновых калош? Ну, не считая студентов, которые его ненавидели за то, что именно Суслов пролоббировал введение в вузах такой дисциплины, как «Научный коммунизм». В любом случае, без моего, пусть и косвенного участия, здесь не обошлось. Не начни я писать «подмётные письма», в которых указывал на закоснелость коммунистической идеологии, не достанься они Судоплатову… Мне даже немного жалко стало Суслова. Как говорится, жить бы и жить. Но, может, и правда всё, что ни делается — к лучшему.

Глава 2

Полина захотела ехать поездом. Не знаю, с чем это было связано, она так толком и не объяснила. Хочу — и всё! Может быть. После прерванной беременности в её душе поселился какой-то страх. Хорошо, что сказала она мне об этом заранее, и я успел похлопотать насчёт билетов на поезд «Свердловск Пасс. — Кисловодск».

Накануне отъезда пригласили в областной спорткомитет. Для чего — не сказали, поэтому мучился в неведении. Но вроде ничего такого не накосячил, вряд ли будут за что-то сношать. Действительно, никто меня журить не собирался, напротив, вручили конверт с цветными фотографиями с награждения. На одной я жму руку Брежневу, на второй генсек вручает мне коробочку с наградой, на третьей стоим и оба улыбаемся в камеру. Каждая — в трёх экземплярах. У, жмоты, могли бы и по пять штук прислать. А ещё лучше негативы, но это я уже размечтался.

Дома по экземпляру сунул в пока ещё не столь пухлый семейный фотоальбом, а фото, где мы жмём с Леонидом Ильичом друг другу руки, отнёс в фотоателье, где мне его увеличили. Будет висеть на стене в «наградном углу», по соседству со стойкой с Кубками. Медали я хранил под замком, в небольшом, купленном с рук сейфе. Там же хранились наличные и украшения Полины из золота и с драгоценными камешками, которых было пока не столь много, но, думаю, со временем их число точно увеличится.

Дорога заняла два дня и 12 часов. Зато в СВ, в купе на двоих. Только я и моя жена. В дорогу, чтобы не скучать, взяли парочку книг и стопку журналов, а на каждой крупной станции я покупал свежие газеты. Хотя лучшее лекарство от скуки я себе представлял слегка по-другому, но лезть к Полине в данный момент как-то не рисковал.

Ходили в вагон-ресторан… А что, могли себе позволить, тем более что я как раз перед отъездом зашёл в своё отделение Сбербанка, снял малость наличности, а бо́льшую часть, как обычно, перевёл на срочный вклад. И хоть Полина для похода в вагон-ресторан особо и не красилась, и одевалась довольно скромно, а всё равно выглядела на миллион. Это можно было определить в том числе по глазам мужчин, которые встречались нам в коридорах вагонов, тамбурах и самом вагоне-ресторане. Даже присутствие вторых половинок не мешало им бросать плотоядные взгляды в сторону моей жены.

Инкогнито нам удавалось сохранять недолго, да мы и не особо маскировались. Проводница узнала Полину, а меня пассажир из соседнего купе, оказавшийся любителем бокса. Я мимо него, курившего у приоткрытой фрамуги, проходил в туалет, а на обратном пути он меня тормознул.

— Извините, вы случайно не Евгений Покровский?

На вид ему было под шестьдесят, привлекал внимание белесый шрам, протянувшийся от правого виска к подбородку. Хотел было буркнуть, что нет, обознался он, но почему-то сказал другое:

— Он самый. Вам автограф или фото на память?

И улыбнулся, показывая, что это шутка. Тот тоже улыбнулся:

— Да нет, ни автографа, ни фото мне от вас не нужно. Просто я в прошлом, ещё до войны, занимался боксом, и конечно же, смотрел трансляции из Мюнхена, ну и как вы в финале того кубинца… Здорово вы его отделали!

— Спасибо! — совершенно искренне поблагодарил я, собираясь пройти мимо к своему купе.

— Простите, что задерживаю вас… Вы, как я заметил, с супругой, а она, как заметила моя жена — Полина Круглова, верно?

— Теперь она будет выступать под фамилией Покровская, — признался я.

— Ага, ясно. А вы, как я понимаю, в Кисловодск с ней направляетесь? Наверное, на отдых?

— На отдых, но нам дальше, в Пятигорск, из Кисловодска на автобусе.

— Так и мы с супругой в Пятигорск! А вы случайно не в «Санаторий имени Лермонтова»?

— Случайно туда.

— Надо же, и мы с Антониной туда заселяемся, у нас путёвка на двоих с 12 по 22 октября. А у вас, если не секрет?

Н-да, интересно, насколько приставучим окажется попутчик, не достанет ли он нас за время отдыха? Хотя, думаю, нас всё равно узнают и хватит по нашу душу любопытных, которые будут за нами ходить тенью.

— И мы на такие же числа, — пробормотал я со вздохом.

В глазах незнакомца мелькнула улыбка.

— Наверное, подумали, что теперь-то уж точно от меня не отделаетесь, — он усмехнулся. — Обещаю не докучать… Кстати, получается, вы представились, а я нет. Гурьев Валериан Васильевич, подполковник запаса.

— Воевали? — спросил я, с запозданием подумав, что вопрос мог оказаться не совсем корректным.

— Приходилось, — после небольшой паузы ответил он.

Видно было, что собеседник не горел желанием делиться воспоминаниями, я и не стал настаивать. Может, ему больно вспоминать то, что пришлось когда-то пережить. Да и шрам на лице… Может, и в уличной драке получен, ножом или «розочкой» от бутылки, но я всё же склонялся к мысли, что это — память о войне.

В общем, иногда мы с ним и его супругой Антониной Григорьевной пересекались то в коридоре, то в вагоне-ресторане, куда они тоже выбирались отобедать или отужинать. Жена его оставляла приятное впечатление. Видно было, что пережила вместе с мужем немало, наверняка помоталась вместе с ним по стране, а может, и за её пределами.

Вместе вышли на станции Кавказских Минеральных Вод, где сели на электричку до Пятигорска. Вместе заселялись в санаторий, только что корпуса разными оказались, у нас 7-й, а у них 3-й.

Осень добралась уже и сюда, в предгорья Кавказских гор. В зелёной листве местами виднелись жёлтые и красные пятна, но в целом погода стояла тёплая, по меркам Урала считай, что летняя, хотя и у нас в Свердловске температура летом порой бывает под сорок.

Санаторий располагался в самом Пятигорске, недалеко от центра, окружённый парковой зоной. Сам Пятигорск лежал у подножия горы Машук, где 15 июля 1841 года был смертельно ранен на дуэли поручик Лермонтов, взиравший на отдыхающих с портрета в фойе санатория. Не довёл его до добра язык, словно бы искал он смерти, и таки нарвался. А Мартынову, вступившемуся за честь сестры, до конца жизни пришлось стать изгоем, да и по сей день его имя мешают с дерьмом. Не знаю… Думаю, на месте несчастного Мартынова я бы тоже вызвал наглеца на дуэль. Ну или морду как минимум набил, невзирая на гениальность оппонента.

Из вручённого нам буклета мы выяснили, что имеется тут в наличии. Верхняя радоновая лечебница, станция канатки (кстати, канатная дорога была сдана в эксплуатацию всего год назад), три бювета с минеральной водой, парк «Цветник», «Емануэлевский парк» с ротондой «Эолова арфа», недалеко находится знаменитый «Провал», вошедший в историю благодаря Ильфу и Петрову, «Бесстыжие ванны» и «Верхний рынок».

Номер нам достался двухместный, две кровати я сдвинул и получилась одна, а чтобы дежурная по этажу не возмущалась — задобрил её коробкой купленных в буфете конфет.

Санузел оказался совмещённым, что нас, урождённых пролетариев, ничуть не напугало. Телевизора, правда, не было, он стоял на первом этаже каждого корпуса. У нас он был чёрно-белый. Как я позже выяснил, и в других корпусах тот же самый ящик стоял под названием «Горизонт-101». Большой и относительно новый, их вроде бы не так давно начали выпускать.

Питание было организовано в 4-м и 7-м корпусах, так что нам в этом плане повезло — не нужно далеко ходить. Торцевая стена столовой была украшена мозаичным панно, изображавшим грудастых и румяных пейзанок с платочками на головах во время сбора винограда. Похоже, по задумке авторов произведения, оно должно было улучшать пищеварение. Каждый столик был пронумерован, мы оказались закреплены за №16. Здесь мы соседствовали с супружеской четой из Ростова-на-Дону. Мужчина представился как Виктор Павлович, инженер в каком-то Ростовском НИИ, его жена Виктория Васильевна (надо же, с мужем практически тёзки, отметил я про себя) трудилась там завлабораторией, потому и путёвку им дали на двоих от института. Нас узнали. То есть Полину Виктория Васильевна срисовала сразу, пусть моя жена и не красилась, как перед съёмками. То, что Полина Круглова замужем, нигде особо не афишировалось, и меня парочка сразу не признала. Виктор Павлович не был большим любителем бокса, да и спорта вообще, трансляции с Олимпиады смотрел мельком,

Кстати, наши поездные знакомые Валериан Васильевич и Антонина Григорьевна столовались в 4-м корпусе, но мы с ними изредка пересекались на процедурах, на прогулках по окрестностям или в клубе, где вечерами крутили отечественные и зарубежные фильмы.

На территории санаторного комплекса помимо самих корпусов и столовой имелись лечебный корпус с массажными кабинетами, кабинетами лечебной физкультуры и 25-метровым бассейном, а также клуб «Радость», в котором каждый вечер показывали фильмы. Причём не только отечественные, но и зарубежные. Всё ж лучше, чем смотреть программу «Время», «Творчество народов мира» и прочие «Ленинские университеты миллионов».

Что касается процедур, Полине выдали целый список кабинетов, которые она должна посещать ежедневно. Мне — в два раза меньше, чисто профилактические процедуры, учитывая моё физическое состояние. Лечебный массаж, бассейн, включая каскадный душ, да тренажёрный зал. Меня это вполне устраивало. В те же «тренажёрку» и бассейн я бы и сам напросился, а массаж — вообще приятная вещь. Не как секс, конечно, но приятная.

Ну и водичку минеральную попить — отчего нет? Бюветы были оборудованы обычными водопроводными кранами, а обогащённую минеральными веществами воду люди из простых эмалированных кружек. И никто не брезговал. Нынче народ вообще проще в этом плане, да и я как-то опростался, если можно так выразиться, с момента попадания в себя молодого. Единственное, что напрягало — многоразовые шприцы. За границей уже используют одноразовые, причём из пластмассы. Надо бы подкинуть идейку при случае, хоть тому же Судоплатову.

Тот весточки пока никакой не подавал, как встретились перед отъездом на Олимпиаду — так и тишина. Но я не переживал,

А ещё мы с Полиной, на второй день нашего здесь пребывания, отправившись на прогулку по окрестностям, обнаружили почти сразу за территорией санатория шашлычную. Сначала учуяли запах, а потом и само заведение в виде навеса на столбиках, к крыше которого была прикручена вывеска с гордым названием «Машук». Под навесом стоял мангал, на котором усатый кавказец крутил шампуры с нанизанными на них кусочками мяса, луком и помидорами, время от времени обмахивая их куском картона, и ароматный дымок стелился как раз в нашу сторону. На другой картонке была написана цена — 1 ₽ 50 коп за шампур. Ни весов, ни кассового аппарата… Интересно, в каких он отношениях с местным ОБХСС? Может, он их бесплатно шашлыком подкармливает? Или делится частью дохода с местными ментами, а те его «крышуют»? Я не исключал и такую схему.

— Подходи, дорогой, у Вазгена лучший шашлык во всём Пятигорске! — улыбнулся во весь рот кавказец, блеснув золотой фиксой. — А может, и во всей стране. Меня учил делать шашлык лучший мастер Армении Нарик Налбандян, сейчас он, наверное, Господа Бога угощает на небесах.

И он возвёл очи горе, показывая, как высоко ценил своего учителя. Потом снова посмотрел на нас.

— Мясо беру на рынке, парное. Давай, дорогой, не стесняйся. Тебя как звать, дорогой? Евгений? Женя-джан, значит. А девушка твой? Полина? Очень красивый девушка. Вы в санатории отдыхаете? Там людей голодом морят, трава да вода газированная, — махнул он пренебрежительно картонкой, разгоняя аппетитный дымок, который тут же уловили мои ноздри. — Человек не барашек, ему мясо есть нужно. Поэтому люди идут к Вазгену, чтобы хорошо покушать.

Да уж, для тех, кто лечит моче и желчекаменные болезни, гипертонию и прочие болячки, которые начинают одолевать ближе к пенсии, жареное мясо — рискованный вариант. Но нам с Полиной на этот счёт пока можно не волноваться.

Вазген оказался словоохотливым мужчиной, и говорил хоть и с акцентом, но с акцентом приятным, таким мягким, словно бы обволакивающим. И кажется, ни меня, ни Полину не узнал, в отличие от некоторых постояльцев санатория. Как ни маскируйся, а всё равно в спину шепчутся. Ну хоть внаглую не докучают.

— Ну, дайте нам по шампурчику, распробуем, раз уж так хвалите.

— Язык проглотишь, дорогой! Я тебе клянусь!

Я сунул шашлычнику трёшку, которая тут же исчезла в кармане фартука, и Вазген протянул нам с Полиной по шампуру, а вдобавок вручил тарелочке с аджикой и небольшой лепёшке, которые пекла дома его супруга.

— Угощайтесь на здоровье!

Шашлык и впрямь оказался бесподобным, я не удержался, взял себе ещё один шампур, а вот Полине хватило одной порции. Под хлебушек вообще изумительно зашло, разве что хорошего пива не хватало.

— Тут бы ещё пивную бочку поставить, — сказал я Вазгену, — тогда народ заодно к пиву и шашлык брал бы. Выручка была бы больше.

— Э-э, зачем вкус мяса пивом портить⁈ Вино — другое дело, но здесь хорошее вино нужно ещё уметь найти. Ты когда-нибудь пил настоящий армянский коньяк?

— Было дело.

— Где?

— В Ереване.

— Ты бывал в Ереване⁈

— Ну да, там в позапрошлом году чемпионат «Динамо» по боксу проходил.

— Так ты боксёр?

— Точно, — скромно добавил я.

— О, ты должен знать, кто такой Володя Енгибарян!

— Кто же его не знает⁈ Олимпийский чемпион…

— Маладэц! — расплылся в улыбке Вазген. — Но ты не знаешь, что он приходится племянником моей двоюродной сестры? Вот! Так что Володя — мой родственник!

— Ух ты, здорово! — удивился я почти натурально. — Мы с ним тоже встречались… В смысле, он судил мои бои.

— А ты, кстати, что-нибудь выигрывал?

— Приходилось, — уклончиво ответил я.

— Что-нибудь серьёзное?

Я вздохнул, скромно улыбнувшись:

— Чемпионат СССР три раза, чемпионат Европы, только что с Олимпиады вернулся, там тоже, хм, выиграл…

— Олимпиаду выиграл⁈ — округлил глаза Вазген. — А как твоя фамилия, Женя-джан?

— Покровский.

— Покровский⁈ Который в финале кубинца побил? Я же смотрел этот бой! Мне вставать надо было рано утром, на рынок идти, но я смотрел, я так болел за тебя… Нет, ты точно он, не обманываешь?

— Неужто не похож? — не удержался я от улыбки.

— Э-э-э, дорогой, у меня дома старый телевизор, видно плохо, зато слышно очень хорошо.

— Могу паспорт показать в следующий раз, специально захвачу.

Я продолжал улыбаться, Полина тоже не сдержала улыбки.

— Какой паспорт⁈ — всплеснул руками Вазген. — За кого ты меня принимаешь, Женя-джан? Я верю тебе! Можешь со своей девушка приходить каждый день, буду шашлыком бесплатно угощать.

— Да я могу заплатить…

— Э-э-э, дорогой, обижаешь старого Вазгена!

— Ладно спасибо…. Тогда с меня авансом анекдот.

— Анекдот? Анекдоты я люблю, рассказывай.

— В общем, возле горной дороги на обочине мужик шашлык жарит. Мимо едет гаишник, остановил машину, выходит, спрашивает: «А твой шашлык вчера мяукал или лаял?» Мужик посмотрел на него, и говорит: «Ни то и ни другое, полосатой палочкой махал».

— Га-га-га, — заржал Вазген не самому, на мой взгляд, смешному анекдоту. — Ой не могу… Палочкой махал! Ой… Сегодня жене расскажу и детям, пусть тоже посмеются.

— Ещё один вспомнил… Милиционер видит на улице Горького в Москве у памятника Пушкина плачущего армянина. Подходит, спрашивает: «В чем дело, гражданин?» Тот поднимает заплаканные глаза: «Видишь, земляк похоронен…» «Какой ещё земляк? Это Пушкин!». «Какой такой Пушкин-Мушкин⁈ Не видишь, написано 'Газон Засея́н»!

Снова приступ хохота, у Вазгена аж слёзы на глазах выступили. Я же решил добить его окончательно.

— Есть пять причин жениться на армянке и пятьдесят причин не жениться на армянке. Пять причин жениться на армянке — это ее красота, доброта, страстность, хозяйственность и верность. А пятьдесят причин на ней не жениться — это её пятьдесят родственников.

Успокоился шашлычник минут пять спустя, аж до икоты я довёл беднягу своими не самыми остроумными анекдотами. В общем, расстались чуть ли не братьями, да и у Полины, я смотрю, настроение поднялось. Да настолько, что, когда вернулись в номер, у нас как-то само собой случилось… Впервые за несколько месяцев. Пусть и осторожничал я, но жена моя, судя по её вздохам и стонам, удовольствие получила, да и я внакладе не остался. Потому как Полинка, затейница, ещё и по-другому меня ублажила. Короче говоря, на обед мы не пошли, тем более что наелись шашлыками.

А вечер я посвятил будущему англоязычному альбому, который обещал Брежневу записать перед отъездом в Америку. Неизвестно ещё, когда этот отъезд случится, но вдруг уже через месяц? Хотя такие вещи обговариваются сильно заранее, боксёр должен получить время на подготовку к столь ответственному поединку.

Список песен я составил ещё до отъезда… «Belladonna» от группы «UFO», «Wind of Change» от «Scorpions», «Shape Of My Heart» от Стинга, заимствованная у «Metallica» их на все времена баллада «Nothing Else Matters», только я буду исполнять её не столь брутальным вокалом, как у Хэтфилда…

Далее в список вошли «I Was Made for Lovin» You' группы «Kiss», «Hotel California» (простите, «орлы», так вышло), «What Can I Do» (она же «Водки найду» в народном переводе) от «Smokie», и последняя — «Wonderwall» группы «Oasis». Если вдруг каким-то чудом на диске останется место, то в запасе я держал одну из моих самых любимых вещей — «Creep» от группы «Radiohead». Слишком уж она психоделическая, могут не понять.

Засада, как выражалась в моём будущем молодёжь, была в том, что далеко не все тексты я помнил дословно. Какие-то предстояло дописать, а в парочке песен я помнил и вовсе только припев. Поэтому вооружился ручкой и блокнотом, в котором закончил писать только за полночь. А доделал работу на следующий день, к ужину.

Когда ужинали, от соседнего столика услышал разговор. Обсуждали вроде бы и не очень громко, но достаточно, чтобы я услышал подробности, какую-то авиакатастрофу, случившуюся на днях в Подмосковье, в которой якобы погибли почти 200 человек. Блин, правда, что ли?.. А я о такой почему-то и не помнил[1]. Или в моей истории этой автокатастрофы не было, а здесь она случилась из-за моего вмешательства в ход исторического процесса? Тогда получается, что это как в фильме «Пункт назначения». Там герои благодаря видению одного из них избегали смерти, но в конечном итоге она их в том или ином виде всё равно настигала. Неужто такое и в самом деле возможно? С другой стороны, сам факт перемещения моего сознания в прошлое — разве не фантастика? Вот и думай…

— Чего не ешь? — спросила меня Полина, демонстрируя мне вилку с нанизанным на неё кругляшком свежего огурца из салата.

Она как раз рассказывала уже заканчивающим ужинать Виктору Павловичу и Виктории Васильевне, которые пришли раньше нас, как летала на Кубу, и похоже, не слышала, что говорили за соседним столиком, к которому я сидел боком.

— Да так, задумался кое о чём, — натужно улыбнулся я.

Мы уже втянулись в неторопливую санаторную жизнь, со стороны я сам себе напоминал какого-то пенсионера, получавшего удовольствие от лечебно-оздоровительных процедур, как и, собственно, моя супруга. А ведь нам рано стареть, у нас вся жизнь, можно сказать, впереди.

Пока Полина была на процедурах, я решил прогуляться до шашлыков. Тем более после ночного дождичка распогодилось, небо блистало лазурью, не сидеть же в номере. Жена заявила мне после первого посещения, что для Вазгена слишком уж накладно будет каждый день угощать нас бесплатным шашлыком. Я в принципе с ней согласился, но сегодня после, как обычно не очень калорийного завтрака, невзирая на бонусные полстакана сметаны, что-то очень уж захотелось шашлычку. Да я и заплачу, во всяком случае предложу деньги, а там видно будет.

Но не успел я выйти за территорию санатория, как услышал чуть сзади и сбоку:

— Евгений Платонович!

Ко мне сзади приближался мой знакомый по поезду.

— Здравствуйте, Валериан Васильевич! Гуляете?

— Можно и так сказать. А вообще-то я вас искал, — и в ответ на мой вопросительный взгляд продолжил. — С вами хочет встретиться один наш общий знакомый, он попросил мне вам об этом сказать и проводить к нему.

— Знакомый? — повторил я, мысленно перебирая в уме тех, с кем мог быть знаком я и Гурьев, не имеющий отношения к боксу.

— Он здесь недалеко вас ждёт. Прогуляетесь со мной или очень спешите?

— Давайте прогуляемся, самому любопытно, что это за знакомый.

— Держитесь рядом, и не крутите головой по сторонам, идём не спеша, делаем вид, будто что-то обсуждаем, — добавил он, улыбнувшись.

Ого, к чему бы такая конспирация? Тут у меня уже начала оформляться догадка, но я не спешил её озвучивать. Идти оказалось действительно недалеко. По выложенной мозаичной плиткой дорожке забрели в огороженный кустарником закуток, где на лавочке обнаружил…

— Добрый день, Павел Анатольевич! Какими судьбами?

В сером, распахнутом плаще, тёмной шляпе, в начищенных до блеска ботинках… Выглядел он неброско, но аккуратно. Судоплатов поднялся, шагнул навстречу, протягивая руку.

— Да вот решили мне товарищи предоставить, скажем так, небольшой отпуск, а то последние месяцы получились достаточно напряжёнными. Я уж по вашему примеру тоже выбрал Пятигорск, мне врачи давно уже советовали съездить на воды. Вечером накануне утром заселился в 1-й корпус.

— А мы с Полиной в 7-м…

— Знаю, знаю, — улыбнулся он и повернулся к Гурьеву. — Валериан, спасибо тебе.

— Да не за что, Павел, обращайся, если что, — тоже улыбнулся он и исчез за кустарником.

— Так вы вместе… служили? — спросил я, проводив того взглядом.

— Можно и так сказать, были у нас, скажем так, совместные дела, — уклончиво ответил Судоплатов. — У вас как со временем?

— С час примерно есть в запасе.

— Тогда давайте присядем, обсудим кое-что… Хотелось бы услышать ваше мнение по одному вопросу.

Присели… Павел Анатольевич откинулся на спинку, закинув ногу на ногу. Я последовал его примеру, дабы не уступать в некоей вальяжности и чувствовать себя на равных. Хотя и понимал, что с этим человеком я и рядом не стоял, по щелчку его пальцев меня могут запросто стереть в порошок. Но пока я ему зачем-то нужен, а значит, могу в какой-то мере чувствовать себя в безопасности.

Он достал из кармана плаща серебряный портсигар, вынул из него папиросу, сунул в губы, чиркнул спичкой, закурил. Выпустив струйку дыма, покосился на меня здоровым глазом:

— Подарок от товарища Сталина, тридцать лет со мной.

Он протянул мне портсигар, я покрутил его в руках. На крышке был изображён герб Советского Союза, кажется, ещё довоенного образца, а на обратной стороне красовалась надпись: «Тов. Судоплатову от тов. Сталина. 13.XI.1940».

— Раритет, однако, — с неподдельным восхищением сказал я. — В моём будущем за такой отвалили бы денег немеряно. Да и сейчас он, думаю, неплохо так стоит.

— Раритет, — вздохнул Судоплатов, пряча портсигар в карман. — Мне его Сталин за… ну да не суть важно. Не против, что я закурил? Вы-то ведь не курите…

— Да бога ради, всё равно ветер в другую сторону. Павел Анатольевич, вы случайно не в курсе, что всё-таки стало причиной смерти Суслова? — задал я вопрос, терзавший меня с того момента, как стало известно о кончине главного идеолога СССР.

— Что-то с сердцем… А почему вас это так заинтересовало?

— Праздное любопытство, — улыбнулся я с самым невинным видом. — Ещё интересно, кто теперь будет за главного идеолога?

— На ближайшем Пленуме ЦК выяснится. Я вот что хотел спросить…

Он словно бы подобрался, чуть прищурился.

— Помните, мы с вами говорили о том, что случилось с СССР в вашей ветви истории… На ваш взгляд, почему мы всё-таки проиграли в «холодной войне»?

— На эту тему целые научные трактаты были написаны моими современниками, — пожал я плечами. — Если хотите, могу попытаться сходу выдать свою точку зрения.

— Попробуйте, — ободряюще улыбнулся он.

— Ну тогда я сразу скажу, что мы не могли не проиграть в «холодной войне». Капитализм, социализм и прочая… хм, муть тут вторичны. Не верю я в качественное превосходство капиталистического способа производства — тут больше идеологии намешано. Как и в принципиальные преимущества советского строя, впрочем. Не в том дело. США выиграли «холодную войну», прежде всего исходя из лучших стартовых условий. Всё началось в 1946 году, ну вот и сравните состояние СССР и США на тот момент. Далёкое от равного, не так ли? Чтобы догнать США образца 1946 года, СССР надо было бы пробежать за десять лет то, на что Штатам понадобилось лет пятьдесят. Слишком разные стартовые условия — и тут ничего не попишешь. И они не только впереди, за счёт бо́льших материальных ресурсов они ещё и движутся всё быстрее и быстрее, одновременно перекрывая нам кислород. Планета просто-напросто слишком «маленькая».

Судоплатов кивнул и стряхнул пепел в сторону. Сделал затяжку.

— Продолжайте, я слушаю.

— Так вот, США после 1945-го — самая мощная, развитая и богатая страна планеты. И бороться с этим в условиях разрухи и голода достаточно сложно, если не сказать жёстче. Думаете, что, введи в 1945 году товарищ Сталин рынок и полную демократию, то они порешали бы все наши проблемы? Вот почему ещё Сталин не сильно был заинтересован в большой мировой войне: картинка планеты, где есть ещё Германия, Италия и Япония (относительно независимые) и многочисленные противоречия между империалистическими державами была бы нам куда как интересней, чем «единый блок Запада». То есть, с одной стороны, СССР вроде как бы взял под свой контроль Восточную Европу (и это хорошо, но не такой ценой), с другой стороны… все страны условного Запада (включая и Германию, и Японию, и Италию) сформировали единый альянс. А это уже совсем нехорошо. До Второй мировой всё было немного иначе. Даже Турция проводила какую-то свою политику, не говоря уже о немцах или французах. После Великой Победы мы получили единый блок НАТО с жёсткой военной дисциплиной, ещё и Япония с Южной Кореей туда же. В чём тут выгода для СССР, понять очень сложно. Мы неизбежно «влетели» в не совсем нам нужное противостояние планетарного масштаба, будучи к этому совсем не готовыми.

— Да, не поспоришь, — поёжился Павел Анатольевич и отправил окурок в урну. — Не случись Второй Мировой — ещё неизвестно, на чьей стороне сейчас была бы сила.

— Увы, она в и этом варианте истории случилась, — вздохнул я. — Так что снова СССР в проигрышном положении. И наша страна в 1946-м категорически не могла сделать двух вещей: отказаться от идеологии и отказаться от защиты своих геополитических интересов. А это означало начало «холодной войны», к которой мы не могли быть готовы. Нам никак не мог быть интересен «голый мир», где есть только мы и американцы. То есть, как это ни странно, 22 июня 1941-го СССР запихивали в борьбу за ненужное ему категорически мировое лидерство. Пакт с Гитлером, который некоторые так любят поливать грязью — это весьма разумное решение, попытка соскочить с трамвайчика «глобальной авантюры». Нам был не нужен «разгром нацистской Германии и милитаристской Японии» за наш счёт. Пакт о ненападении с Японией — из той же серии. Сталин категорически не желал вступать в глобальную схватку. Он делал для этого буквально всё, от него зависящее, но в 1946-м он оказался в разрушенной войной стране, наедине с американцами, рвущимися к глобальному лидерству. То есть «холодная война» случилась только потому, что СССР не рухнул в ходе Второй мировой, не рухнул сразу после неё и достаточно быстро создал ядерное оружие. Любые дальнейшие ходы Сталина были абсолютно бесполезны: СССР объявлялся «империей зла» и против него объявлялся «крестовый поход». Сталин был вынужден реагировать на объявление холодной войны и формирование блока НАТО, как до этого он был обязан реагировать на подъём империи Гитлера. Не было у него реальных альтернатив.

Я снова посмотрел на часы минут семь-восемь в запасе ещё имеются.

— И во второй половине 40-х СССР обязан был очень быстро создавать ядерное оружие, иначе всё было бы очень плохо. По сути дела, все годы своего правления Сталин был вынужден очень быстро бежать, чтобы остаться на месте. Потому что определёнными силами на этой планете выживание нашей страны никак не планировалось. И ведь как-то он «выкрутился». Хотя, конечно, годы его правления — далеко не лучший период в истории России.

После этой фразы я проследил реакцию Судоплатова. Тот приподнял брови, пожал плечами:

— Так ситуация в стране была такая, что приходилось закручивать гайки. Иначе… Иначе мы просто не победили бы в Великой Отечественной.

— Возможно, вам виднее, вы современник тех событий. Возвращаясь к «холодной войне»… Она оставляла нашей стране не так много шансов на победу. Причин несколько. Как я уже говорил: гораздо лучшие стартовые условия для США после Второй мировой. По сути, на тот момент вся мировая промышленность сосредоточилась в Америке. И развитые страны Западной Европы, а также Япония, попали как раз в западный блок. А восточный блок, как говорится, стоял на польском умении хозяйствовать и монгольской электронике. Плюс США просто так никого не кормили и никому не помогали. Американская экономическая помощь — это был ещё тот троянский конь. США наживались на своих «союзниках». Именно так, и никак иначе. Именно поэтому США жили гораздо богаче большинства своих союзников, и именно это позволяло им использовать свой уровень жизни в пропагандистских целях. И, как ни странно, это работало. СССР с его навязчивым желанием помогать всем подряд не мог выиграть в этой эпопее. Чем больше американцы «оказывали помощь», тем богаче они становились. Чем больше оказывал помощь СССР — тем хуже становилась ситуация в советской экономике. Кстати, в конце 80-х в моём варианте истории, испытывая определённые проблемы в экономике, СССР пытался обратиться за помощью к «братьям по восточному блоку», но никакого понимания не встретил. Там привыкли к движению денежных средств в одном направлении.

— Суки, — не меняя выражения лица, прокомментировал Павел Анатольевич.

— Полностью согласен, — хмыкнул я. — При этом необходимо учитывать, что именно США контролировали мировые финансы и мировую торговлю. Понимаете, при таком раскладе уровень жизни в СССР чисто теоретически не мог не только быть выше, но и просто приблизиться к американскому. Хоть сверхэффективную экономику имей, хоть на ушах стой 24 часа в сутки. Это было абсолютно невозможно. Изначально отсталая страна с устаревшей инфраструктурой и промышленностью, малые финансовые возможности, изоляция от мировых рынков и мировых финансовых рынков… Ну и чего вы хотите?

Судоплатов снова вытащил пачку папирос, проделав те же манипуляции, что и в начале нашего разговора. Вернее, моего монолога, который разбавлялся краткими комментариями.

— Так вот, при заданных стартовых условиях СССР неизбежно «холодную войну» проигрывал. Вот как ни бейся лбом о стену, каких решений ни придумывай — толку немного. Правда, в начале 21 века про Америку выяснилась куча интереснейших вещей. Оказалось, что там удивительно много бедных, оказалось, что рост экономики носит чисто спекулятивный характер, оказалось, что госдолг растёт неконтролируемо, оказалось, что Америка живёт за счёт выкачивания ресурсов со всей остальной планеты. Да много чего «оказалось». Но это всё было «потом». Но я ещё кое-что добавлю… СССР проиграл свою холодную войну ещё и потому, что хотел проиграть. Не народ, разумеется, — быстро добавил я, поймав на себе недоумённо-возмущённый взгляд Судоплатова, — а весьма влиятельная часть его элиты в центре и на местах, желавшая ликвидировать СССР — собственника несметных советских богатств, чтобы рассовать их по собственным карманам. Они победили во внутренней подковёрной борьбе тех, кто хотел таких перемен, как в Китае, и боявшихся капитализма горе-реформаторов из числа коммунистов-идеалистов. СССР проиграл свою «холодную войну» во многом потому, что им с некоторых пор управляли дураки, которыми можно было умело манипулировать. А Запад, напротив, выиграл, потому что его руководство было в интеллектуальном отношении неизмеримо выше своих советских визави. Да-да, как бы обидно это ни звучало…

Деградация властных элит началась с Хрущёва и его доклада о культе личности Сталина. Якобы проклятый грузин был виноват во всех бедах, обрушившихся на нашу страну. Удар Хрущёва был настолько серьёзным, что Брежневу удалось лишь заморозить ситуацию, заложив двоемыслие, анекдоты на кухнях, сомнения в самой идее социализма! Дальше Хрущёв нанёс удар и по социалистической системе на международном уровне. Ему удалось испортить отношения с Югославией, Китаем, Румынией, вывести войска из Австрии.

— Никитка, — процедил Судоплатов, сминая в пальцах новую, так и не зажжённую папиросу и выбрасывая её в урну. — Кукурузник хренов!

— И этом в том числе, — согласился я. — Система могла двигаться в правильном направлении только при наличии в ней на вершине власти настоящего лидера страны и железного руководителя, для которого интересы государства, равно как и самой ИДЕИ государства были выше его собственных интересов. К сожалению, не было предусмотрено вообще никаких механизмов защиты государственной идеи СССР от уже окрепшего нового класса партийной номенклатуры, который к моменту смерти Сталина вовсе не жаждал новых чисток и расстрелов нерадивых чиновников, а также уже не желал пропускать в свои ряды новых людей из числа обычных только за конкретные способности. То есть уже тогда, в 1953 году имелись все предпосылки для сдачи всех завоеваний социализма. Почему? Животное желание одних хоть в чём-то, хоть немного, но жить лучше, чем другие. Вот и народившийся класс партийной номенклатуры стал поддерживать интригана Хрущева, а когда положение этого свежерождённого класса в государстве всеобщего равенства ещё больше стабилизировалось, то и его сменили на ещё более удобного и предсказуемого Брежнева.

Я сделал паузу, аж в горле пересохло от таких длинных речей, посмотрел на часы. Время пока терпит.

— Может, до шашлычной прогуляемся? — предложил я. — Тут недалеко один армянин отличный шашлык делает.

— А что, давайте, — легко согласился Судоплатов, поднимаясь. — Местной воды я ещё успею напиться, а вот местного шашлыка, который вы так нахваливаете, обязательно должен отведать. Идёмте.

— Вы, кстати, под настоящим именем и фамилией здесь поселились?

— А чего или кого мне бояться? — усмехнулся он. — Я официально пенсионер, да и врагов у меня, надеюсь, нет. Были, конечно, но уже, как говорится, далече, а новых пока не нажил.

Вот же, сейчас не боится рядом со мной показываться, а то развёл зачем-то конспирацию, Гурьева ко мне подсылал. Не поймёшь их, этих шпиёнов.

Я не удержался, выдал на ходу ещё немного информации, осевшей в моей удивительно прокачанной памяти:

— В 85-м СССР был сверхдержавой, обладал могучим ядерным потенциалом, вопреки перестроечным и постперестроечным манипуляциям с цифирью вовсе не находился в катастрофическом экономическом положении. А вот США во второй половине 80-х годов из-за необходимости поддерживать гонку вооружений и одновременно сохранять жизненные стандарты среднего и рабочего классов оказались не просто перед катастрофой, а зависли над пропастью. В 86-м произошёл обвал на Нью-Йоркской бирже. В сентябре 87-го английский журнал «Экономист» известил: если в 81-м мир должен был США 141 миллиардов долларов, то в 86-м США задолжали миру почти вдвое больше — 246 миллиардов. 19 октября 1987 году рухнул Уолл-стрит! Индекс Доу-Джонса упал на 508 пунктов — крупнейшее в истории падение за день. Запомните эту дату, Павел Анатольевич, может быть, в этой истории случится то же самое, и на этом можно будет как-то сыграть. В общем, в сложившейся ситуации американцев могло спасти только чудо — резкое ослабление СССР, проявившееся в существенной и быстрой сдаче им военных и политических позиций на международной арене. Чуда не произошло ждать долго, где-то месяца через два Горбачёв согласился уничтожить ракеты СС-20 не только в европейской части СССР, но и в азиатской, сломав ядерный щит на востоке. Тем самым начав систематическую и широкомасштабную сдачу советских позиций. В результате такого «противодействия» США были спасены, а СССР распался. Вот вам, Павел Анатольевич, информация для размышления.

Вазген был на месте, и встретил меня как родного. А Судоплатова, что логично, не узнал, не таким публичным человеком был бывший главный «террорист» СССР. Хотел нас обоих угостить бесплатно, но я настоял, что это будет кровная обида нашей чести, и Вазген, скрепя сердце, согласился взять деньги. Причём Судоплатов за себя сам заплатил, хоть я и порывался отдать за двоих.

Шашлык моему спутнику и впрямь понравился, правда, как и я когда-то, он посетовал на отсутствие пива. Хорошо, что вполголоса, и Вазген его не слышал, иначе снова прочёл бы лекцию о том, насколько настоящее армянское вино лучше пенного напитка.

В этот же вечер мы встретились в клубе на просмотре фильма «Спартак» с Кирком Дугласом в главной роли. Здесь уже и Полина заметила Судоплатова, удивилась сначала, а я сказал, что мы с Павлом Анатольевичем, который у нас гостил в Свердловске, сегодня уже мимолётно встречались, но я забыл об этом рассказать Полине.

— Вот, тоже приехал по путёвке, немного подлечиться, — сказал Судоплатов, с каким-то виноватым видом разведя руки в стороны. — Оказывается, и вы здесь. Теперь будем дружить домами… Вернее, корпусами.

И негромко рассмеялся, вызвав у Полины ответную улыбку. Для неё он по-прежнему оставался чиновником от Госкомспорта СССР.

Павел Анатольевич расположился рядом с нами. Фильм был длинный, хронометраж больше 3 часов, однако никто из зрителей не ушёл — слишком уж захватило всех происходящее на экране. Хотя наверняка если не все, то многие уже видели эту картину, когда она шла в советском прокате.

На следующий день после процедур отправились с Полиной к подножию Машука, на место дуэли Лермонтова. Давно собирались, наконец-то выбрались. Я и фотоаппарат захвачу, поснимаю жёнушку в красивых позах на фоне красивых пейзажей. Никаких экскурсий, сами по себе, дикарями. Сфотографировались возле обелиска поодиночке и вместе, попросив щёлкнуть нас мужчину из проходившей мимо туристической группы.

— Хорошо здесь, — мечтательно произнесла Полина, глядя на расстилавшийся перед нами пейзаж. — Я бы даже не отказалась переехать в Пятигорск. Тихо, спокойно, никто никуда не торопится, а от такого чистого воздуха даже голова кругом идёт.

— Если хочешь — давай переедем в Пятигорск, — пожал я плечами. — Не знаю, правда, есть ли тут политех, куда я мог бы перевестись на заочное, да и тебе доучиваться надо — без диплома нынче никуда. Насчёт музучилища я тоже не уверен, нужно узнавать.

Мы раньше говорили об этом, но как-то вскользь.

— Ты серьёзно? Ну, насчёт переезда?

— Ради тебя — хоть на край света! А в Москву не хочешь перебраться?

— В Москву? Честно говоря, пока что-то не тянет. Не так часто мне там выступать приходится и репетировать, чтобы из-за этого менять Свердловск на Москву. Да и у тебя в Свердловске всё налажено, а там таких, как мы — пруд пруди.

— Ну не пруд, конечно, — немного обиделся я за нас, — но в целом я с тобой солидарен.

Мы спустились вниз, заглянув в дом-музей Лермонтова, а затем нам на глаза попалось кафе под названием «Радуга». Имелась тут открытая площадка, под навесом, благо погода располагала, в Пятигорск в середине октября пришло самое настоящее бабье лето, мне даже жарковато стало. Из посетителей на веранде только трое парней за одним из столиков, по виду явные мажоры. Во всяком случае одеты модно, все в расклешённой джинсе, двое в джинсовых же куртках, а один — высокий блондин — в короткой кожаной на молниях. Ещё и шампанское пили средь белого дня, может, отмечают какой-то событие, не моё это дело.

— Может, здесь и пообедаем? — предложил я. — А то от санаторной еды мне уже не по себе. Да и обед через час закончится, поспешат придётся.

— А, давай, — после некоторого раздумья махнула рукой Полина.

Мы заняли дальний столик на веранде. По совету официантки заказали на аперитив по бокалу полусладкого «Орджалеши», а из еды — витаминный салат, куриную суп-лапшу, вредные, но выглядевшие аппетитными пельмени со сметаной. На десерт выбрали по чашке кофе со сливками и выпечкой в виде яблочного штруделя.

Парни тем временем вели себя очень уж вызывающе. Травили скабрезные анекдоты, рассказывали не менее скабрезные байки о своих сексуальных похождениях, а затем блондин и вовсе ущипнул молоденькую официантку за попку, отчего та под хохот парней взвизгнула, но не более того. Мои брови непроизвольно сдвинулись к переносице, и Полина, заметив мою реакцию, накрыла мою ладонь своей:

— Женя, не надо.

Стиснув зубы, я подчинился просьбе. В конце концов, ситуация не настолько критична, чтобы ставить на место этих оболтусов, может, девушка уже привыкла к таким шлепкам, хотя по выражению её лица я бы на этом настаивать не решился.

Мы допили кофе, доели штрудели, поблагодарили официантку, которой я на чай оставил целый рупь сверху, в том числе немного компенсировав её моральные страдания после шлепка по довольно-таки упругой, я бы сказал, попке.

Мы почти добрались до выхода, когда я услышал в спину:

— Э, смотри, Серый, какая тёлочка.

Стоп! Я замер на месте и медленно обернулся назад. Парни весело скалились. На вид были моими ровесниками. По габаритам никто из них до моих не дотягивал, так что я не сильно-то и волновался насчёт исхода возможной потасовки.

— Ну чё уставился? — дёрнув тщательно выбритым подбородком, спросил блондин, и по голосу стало понятно, что и первая фраза принадлежала ему. — Где такую тёлочку отхватил? Может, поделишься?

И они снова заржали. Не говоря ни слова, я положил на стоявший рядом столик зачехлённый фотоаппарат.

— А ну-ка извинись перед моей женой.

Тот переглянулся с дружками, не убирая с лица наглой ухмылки.

— А если не извинюсь, то что?

— Тогда пеняй на себя.

— Слыхали, парни? — он снова глянул на дружков, а затем перевёл взгляд на меня, и прищурился. — Да ты хоть знаешь, с кем связался?

— Мне плевать, кто ты сам и кто твои родители, если ты это имеешь в виду, — процедил я. — Итак?

Я подошёл, взял его за воротник кожаной куртки и приподнял.

— Ты чё, падла⁈

Он решил лягнуть меня коленом в пах, только я предполагал такое развитие событий и вывернул бедро, заслоняя им травмоопасную зону. Тоже больно, но не так, как могло бы быть, попади этот ублюдок по яйцам. А затем влепил ему такую оплеуху открытой ладонью, что он мог бы отлететь, если бы я его не держал.

Правда, выпустить пришлось, и он тут же плюхнулся на стул, а я отвлёкся на его дружков, которые решили заступиться за товарища. По лицу я не бил, одного остановил ударом в «солнышко», а второму пробил в печень.

— Кто-нибудь, вызовите милицию! — услышал я крик Полины.

Наверное, обращалась она к официантке, чьё испуганное лицо белело в окошке здания кафе.

— Не надо, — громко возразил я, глядя на притихших оппонентов. — Без милиции разберёмся.

Блондин держался за горящую огнём щёку и хлопал глазами. Я навис над ним, и он испуганно отпрянул, насколько позволяла спинка стула.

— А теперь давай проси прощения у моей жены, если не хочешь получить для симметрии по второй щеке. Ну! — прикрикнул я и сделал вид, что замахиваюсь уже слева.

— Не надо!

Парень снова испуганно отшатнулся, съёживаясь и закрываясь руками. Страшно? Правильно, а чем ты думал, когда мою жену тёлочкой называл? Вот теперь испытай миг унижения.

— Долго ждать? — нахмурился я.

— Сейчас, — судорожно сглотнул тот. — Я…

— Чего мычишь?

— Я прошу прощения! — выпалил тот. — Я больше так не буду! Честное слово!

Я посмотрел на Полину, та махнула рукой, мол, извинения принимаются, после чего я отпустил воротник куртки блондина, вытащил из стаканчика салфетку и брезгливо вытер пальцы.

— И не надо лапать официанток за задницу, — бросил я на прощание.

Когда кафе скрылось за поворотом, Полина выдохнула:

— Фу-у-ух, я думала, ты убьёшь его.

— Да ладно, что ж я, под статью захотел загреметь? — улыбнулся я и на ходу приобнял жену за плечи.

А пару часов спустя история получила неожиданное продолжение в виде стука в дверь. Мы с Полиной как раз приступали, так сказать, к предварительным ласкам, и стук показался весьма несвоевременным. Ругнувшись про себя, я натянул трико и прошёл к двери, открыв которую, увидел двух людей в милицейской форме — старшего лейтенанта и сержанта. Оба при табельном оружии. Внутри меня шевельнулось нехорошее предчувствие.

— Старший лейтенант Гусак, — представился старлей и спросил. — Гражданин Покровский Евгений Платонович?

— Я, а что случилось?

— Документики ваши можно?

— А ваши?

Старлей с неохотой показал удостоверение, после чего я вернулся в комнату, открыл дипломат и достал паспорт.

— Женя, а что им надо? — тихо спросила меня Полина, с настороженностью наблюдая за моими манипуляциями.

— Это, наверное, из-за того урода в кафе, — негромко сказал я.

Старший лейтенант пролистал мой паспорт, и сунул его в свой планшет.

— Одевайтесь, гражданин Покровский, поедете с нами.

— А ордер у вас имеется?

— Это не арест пока, а задержание.

— Куда вы его? — послышался сзади голос Полины.

— Недалеко, в отделение.

— За что⁈

— Гражданочка, там ему всё объяснят. Покровский, давайте быстрее.

И он многозначительно положил ладонь на кобуру табельного пистолета. Ух какой грозный! Я же повернулся к Полине и успокаивающе улыбнулся:

— Не переживай, разберутся и отпустят.

После чего чмокнул её в щёку и двинулся на выход.

Сразу за дверью на меня нацепили «браслеты», и это мне показалось не очень хорошим знаком. И так вот, в наручниках, провели почти через всю территорию санатория, на глазах у изумлённых отдыхающих, отчего я чувствовал себя, мягко говоря, не в своей тарелке. Теперь у всего санатория будет тема для пересудов. За воротами нас дожидался милицейский «уазик» с ещё одним сержантом за рулём. Меня затолкнули в задний, зарешечённый отсек, захлопнулась дверь, заурчал двигатель, тронулись.

Дорога заняла минут пятнадцать, не такой уж и большой город Пятигорск, порядка ста тысяч жителей. Думаю, тут и отделений милиции всего одно, максимум два. То, куда мы приехали, представляло собой старое двухэтажное здание с облупившейся штукатуркой.

Мы вошли через парадный вход, оказавшись возле окошка дежурного.

— Оформляй, — кивнул старлей обладателю таких же погон по ту сторону оргстекла. — Нанесение тяжких телесных.

— Угу, — пробурчал тот, принимая паспорт и переписывая из него данные.

— Какие тяжкие телесные⁈ — возмутился было я, но меня несильно, однако чувствительно ткнули в бок кулаком.

— Молчать!

— Вещи выкладывайте, оприходуем по списку, — равнодушно бросил мне дежурный.

Ещё минуту спустя за мной захлопнулась дверь «клоповника», куда мою персону отконвоировал невысокий, но плечистый и очень серьёзный старшина. Я потёр запястья — всё-таки наручники оказались туговаты. С порога в нос ударил запах немытого тела, хотя тут, кроме меня, никого не было. Даже параша, коей служило обычное ведро в углу, была пуста. Окошка тоже не было, тусклый свет давала забранная в «намордник» лампочка, да ещё и утопленная в потолке, чтобы, видимо, не разбили. Стены были испещрены надписями, зачастую нецензурного содержания, которые хоть и пытались закрасить, но не очень успешно, так как некоторые были выцарапаны довольно глубоко. Интересно, чем, если все личные вещи конфискуют, не говоря уже о ножах и прочих гвоздях… Недаром говорится, что голь на выдумки хитра.

Я присел на широкую деревянную скамью, подумав, сколько же задниц отполировали её поверхность. И понятно, эти задницы принадлежали не самым лучшим членам общества. Вряд ли лавка тут с тех времён, когда в застенки бросали попавших под каток репрессий. Невиновных, как и я, но оказавшихся за решёткой по чьему-то навету.

Ну ничего, разберутся, выяснят, кого задержали, ещё извиняться будут. А пока придётся потерпеть. Максимальный срок содержания под стражей до предъявления обвинения, если память не изменяет, составляет 10 суток. Но уж вряд ли меня тут столько промурыжат.

Не знаю, сколько прошло времени, часы пришлось сдать с документами и другими личными вещами. От нечего делать я начал более подробно изучать «наскальное творчество». Одна из совсем почти затёртых надписей гласила: «Котя. 17. 04. 48». Интересно, кто этот Котя, за что его сюда упекли, и как сложилась его дальнейшая судьба? Звук отодвигаемых запоров заставил меня отвлечься от этих мыслей. В дверном проёме нарисовался знакомый старшина.

— Покровский, на выход. Руки за спину.

На этот раз обошлось без наручников. Меня отконвоировали на второй этаж, в кабинет, на двери которого висела табличка: «Серёгин Н. М.». Хозяин кабинета был в гражданском и что-то писал за столом.

— Вот, товарищ капитан, доставил, — отчитался мой провожатый.

— Хорошо, подождите за дверью… Присаживайтесь.

Последнее предназначалось уже для меня. Я сел на видавший виды стул, скрипнувший под моим весом. Капитан молчал, разглядывая меня не без любопытства во взгляде, я тоже молчал. Наконец он спросил:

— Что ж вы, гражданин Покровский, руки распускаете? Трёх ребят ни за что чуть на больничную койку не отправили. Они уже успели пройти медицинское освидетельствование. У всех сильные ушибы, у двоих подозрение на перелом рёбер, а у Колесниченко — на перелом челюсти.

Понятно, значит, некий Колесниченко — тот самый блондин.

— Там даже на трещины подозрений быть не должно, я умею рассчитывать силу удара…

— То есть вы не отрицаете тот факт, что применили физическую силу в отношении граждан Спивака, Худякова и Колесниченко? — оживился Серёгин.

— Ну, применил… Так этот, Колесниченко, он оскорбил мою жену, а когда я попросил его извиниться — пытался ударить меня коленом в пах. Я всего лишь ударил его по щеке ладонью. Тут его дружки на меня кинулись, пришлось одному в солнечное сплетение пробить, другому в печень. Но я-то, извините, боксом занимаюсь, если бы я ударил в полную силу, но и ребят точно были бы проблемы…

— Теперь у вас будут проблемы, гражданин Покровский, — пообещал следак голосом, не предвещавшим ничего хорошего и выделив слово ВАС. — Кстати, фамилия ваша мне знакома, где я мог её слышать…

Он наморщил лоб, а я не без доли самодовольства заявил:

— Месяц назад я стал победителем Олимпийских Игр.

Вообще было обидно, что меня до сих пор не узнали. Ехали брать — и не знали, кого арестовывают. Запрос бы хоть сделали в Свердловск, в местный УВД или куда там… Похоже, местные милиционеры очень спешили. Может, и правда этот Колесниченко — не из простых?

— Точно, в «Советском спорте» ваша фотография была, — немного растерянно пробормотал Серёгин. — Но это ещё нужно уточнить. Веселов!

— Я, тащ капитан! — нарисовался на пороге мой конвоир, чья фамилия так не гармонировала с его внешностью.

— Пусть пока в коридоре обождёт, мне нужно срочный звонок сделать.

Понятно, с начальством будет советоваться. Оно и верно, ситуация изменилась, теперь уже так просто нанесение тяжкого вреда здоровью не пришьёшь.

Ждать пришлось долго, минут десять, после чего меня снова пригласили в кабинет. Следователь выглядел хмуро и немного озадаченно.

— Присаживайтесь… В общем, то, что вы олимпийский чемпион, сути дела не меняет. Факт побоев налицо, и я должен с ваших слов составить протокол. Со слов потерпевших протоколы уже есть, как и со слов свидетеля — официантки кафе «Радуга».

— Ну вот же, есть свидетель, она всё видела и слышала.

— Да, видела и слышала, и утверждает, что вы первый начали оскорблять потерпевших, а когда те словесно попробовали вас приструнить, то применили в их отношении грубую физическую силу. Видимо, под действием алкоголя.

— Да какой алкоголь⁈ Мы выпили-то всего по бокалу вина!

— Иногда и этого бывает достаточно. Вот копии протоколов, можете ознакомиться.

Я ознакомился… Надо же, все четверо рассказывали одно и то же, будто бы это именно я стал зачинщиком конфликта, а они — пострадавшие — белые и пушистые. Ну и официантка, похоже, боялась говорить правду, значит, что-то тут действительно нечисто.

— Тут всё неправильно, — заявил я, возвращая копии следователю. — Это оговор, и самое главное, зачем это сделала гражданка Портнягина? Выходит, на неё кто-то надавил? Или запугал. Не по своей же воле она написала неправду!

— Гражданин Покровский, выбирайте выражения, — набычился следак. — Те времена, когда кого-то запугивали, давно прошли. Советская милиция соблюдает Уголовный кодекс от А до Я. В общем, излагайте вашу версию событий, я буду протоколировать.

Предупреждаю, лучше говорить правду, следствие всё равно докопается до истины.

На изложение у меня ушло не более пяти минут. Диктовал и думал, почему меня не отпустили с извинениями, а продолжают «топить»? Неужто здесь, в этом небольшом курортном городке, задействованы такие силы, что им мои звания нипочём? Ведь кому-то же Сергачёв звонил, и общение это было достаточно продолжительным, однако, судя по его реакции, установка осталась прежней.

— Прочитайте и внизу, вот здесь, напишите: «С моих слов записано верно»… Число и подпись. Угу… Веселов!

Вскоре меня вновь конвоировали в КПЗ. По-прежнему один, без соседей. Ну и ладно, а то притащили бы какого-нибудь забулдыгу, он бы тут всё заблевал, чего доброго. Прилёг на нары, заложив руки за голову. Неудобно, жёстко, как тут люди спят вообще⁈ И вообще, долго мне тут ещё торчать? Мучило какое-то нехорошее предчувствие. Ведь и правда, их слово против моего и Полины. Но тут все лица заинтересованные, самое главное, что свидетель этого ЧП — официантка Портнягина — встала на сторону этих мажоров. Понятно, не по своей воле, заплатили или припугнули. А скорее всего то и другое, но суть дела от этого не меняется. Как я смогу доказать свою невиновность? Если только за меня заступятся более могущественные люди. Ведь о моих знакомствах здесь не знают, а если бы знали, то, думаю, не рискнули бы пойти на такую наглую аферу.

А что мне может грозить, даже если у пострадавших найдутся якобы трещины и переломы? Могу отделаться на первый раз условным? Тьфу, вот такие пораженческие мысли сейчас совсем не к месту. Тем более впереди бой с Али, на кону миллионы долларов, так нужные нашей стране. Нет, должны разобраться.

А вообще уже есть хочется. По идее время ужина точно наступило. Меня кормить собираются?

Я встал и затарабанил в дверь. Никакой реакции. Снова постучал, на этот раз окошко отворилось.

— Товарищ старшина. Для меня ужин предусмотрен или как?

— Ужинами вас ещё кормить, хулиганьё. Ничего, потерпишь до утра.

Окошко захлопнулось, и я снова остался наедине со своими мыслями. Лежать на голых досках после мягкой санаторной кровати было невыносимо, хорошо хоть куртка сгодилась вместо подушки. Уже проваливаясь в дремоту, подумал, как там Полина? Переживает ведь, бедная, а ей нельзя волноваться. Приехала подлечить нервы, а тут на тебе — такая история.

Ночью спалось плохо, ещё и пить захотелось. На стук в дверь откликнулся уже какой-то незнакомый сержант, принёс кружку воды, наверное, из-под крана, которую я опорожнил залпом. Потом вставал отлить, а на рассвете, с неумытой физиономией и нечищеными зубами, меня вывели из КПЗ и вернули личные вещи. Не успел я обрадоваться, как позёвывавший старлей, что вчера проводил моё задержание — и сегодня с ним в паре был всё тот же сержант — сунул мне под нос постановление о моём аресте, после чего нацепил на меня наручники и вывел во двор, где стоял уже знакомый «уазик», а его водитель открывал заднюю дверцу в отсек для задержанных.

— А куда это вы меня? — поинтересовался я.

— Тут недалеко, садись давай, — бесцеремонно подтолкнул он меня в спину.

Ехали мы в сторону окраины города, и по пути, не выдержав, старлей обернулся, спросив:

— Слушай, а ты правда олимпийский чемпион по боксу?

— Правда, — буркнул я.

— Надо же… Даже на таких управа находится. Вот что значит перейти дорогу не тому человеку.

— И кому же я перешёл?

— Так ты ещё не знаешь, что ли? — искренне удивился тот. — Главному прокурору Ставропольского края. Это его сынка ты по мордасам отхлестал. Хорошо ещё, если без перелома обошлось. Будь у него отец простым работягой — хрен бы дали команду тебя в «Белый лебедь» везти. Это у нас так следственный изолятор называется, потому что белый весь. Санкцию на твой арест Колесниченко вроде как лично подписал.

М-да, вот тут мне стало совсем грустно. Влип, очкарик… Что вообще сынок прокурора Ставропольского края делал в Пятигорске? Но это уже вопрос десятый. Но я заставил себя взбодриться — рано вешать нос, Евгений Платонович, и на нашей улице перевернётся грузовик с пряниками. Кстати, жрать охота просто невыносимо. Интересно, хоть в СИЗО меня накормят завтраком? Я уже согласен на любую баланду, лишь бы было чем набить желудок, уже издававший характерные звуки.

Наконец машина, миновав двое ворот с металлическими створками, остановилась во дворе следственного изолятора. СИЗО Пятигорска — по названию собрат знаменитой Соликамской колонии — представлял собой комплекс из двух явно дореволюционной постройки корпусов, окружённых стеной с вившейся по её верху колючей проволокой. По углам стены стояли каменные башенки, что придавало ей сходство с крепостной. Моросящий дождь и лай собак добавляли ощущения безысходности, который не мог разбавить даже доносящийся откуда-то запах свежевыпеченного хлеба.

Здесь старлей сдал меня уже местным и попрощался со мной не без доли сочувствия в голосе. Процедура оформления отличалась от той, что случилась накануне в отделе РОВД, и затянулась подольше. Занимался этим толстый капитан, то и дело отиравший потеющую шею носовым платком. Принял у меня снова по описи личные вещи, внёс в личное дело паспортные данные, а когда шмонали — заставили даже трусы спустить, заглянув в задний проход. Затем у меня сняли отпечатки пальцев, после чего капитан скомандовал сержанту вести меня в каптёрку.

Коридоры СИЗО представляли собой настоящий лабиринт, через каждые 10–15 метров нам приходилось миновать зарешечённые двери. По пути я мысленно вспоминал истории о том, как урки встречают новеньких, что можно делать и говорить, и что нельзя. Говорить: «Вечер в хату» глупо, за окном ещё утро. Но ведь если захотят подловить — подловят, и не факт, что одними кулаками отобьёшься от целой кодлы, почти каждый в которой умеет работать заточкой, а если и отобьёшься — то ночью глаз не сомкнёшь, опасаясь, как бы во сне не прирезали или не придушили. А без сна человек долго не протянет, два, три дня максимум.

Каптёрщиком оказался осужденный, которого, видно, оставили в СИЗО обслугой. Я получил матрас, две простыни, вафельное полотенце, одеяло и подушку.

— Мыло, кружка, миска есть? — спросил каптёрщик.

— Откуда? — вздохнул я. — Если только с передачкой принесут, так моя жена и не знает, что я здесь.

— Ладно, держи.

Затем наш путь пролегал в душевую, в которой я оказался один. Горячей воды не было, но я и под холодной вымылся с удовольствием, смывая с себя грязь и вонь после пребывания в КПЗ. Вот только во что завернуть мыло? Ни мыльницы, ни даже полиэтиленового пакета. Не придумал ничего лучше, как завернуть в полотенце, которым вытирался. Потом в раковине простирну.

Дальше — подъём на второй этаж, и вот перед мной распахивается тяжёлая дверь камеры, в которой мне предстояло провести… Сколько? День, два или месяц?

— Принимайте пополнение.

Дверь за моей спиной захлопнулась, и на меня уставились десятка полтора пар любопытных глаз. Люди сидели и лежали на 2-ярусных шконках, под зарешечённым окошком за небольшим, привинченным к полу столиком сидели четверо и играли в карты, но тоже, естественно, обратили внимание на новенького. Под ноги полотенце мне никто пока не кидал, хотя я в случае чего знал, что нужно делать в таких случаях.

— Здорово правильным людям! Здорово и мужикам!

— Здорово, коль не шутишь, — отозвался от столика тип в тёмно-синей майке-алкоголичке, позволявшей разглядеть его татуировки.

Похоже, старший в камере. Не сказать, что старый, но слева и справа от скул к подбородку спускались две глубокие морщины, добавлявшие ему лет. В углу рта тлела оранжевым огоньком сигарета. Глубоко посаженные глаза смотрели оценивающе, прощупывая меня, словно рентгеном.

Я покосился на свёрток подмышкой.

— Куда рухлядь кинуть?

— Сам-то обзовись и расскажи, с какой бедой пришёл. А там уж решим, где тебе место, на шконке, а может, и под шконкой.

Раздался смех, я тоже за компанию улыбнулся.

— Лады, представлюсь. Евгений Покровский, студент из Свердловска, в Пятигорск с женой приехали отдыхать по путёвке. Если вкратце, то вчера после прогулки к месту дуэли Лермонтова зашли в кафе «Радуга», где случился конфликт с местными мажорами…

— С кем?

Блин, слово-то это ещё не вошло в обиход. Надо поменьше ошибаться на будущее, тем более в таких местах, где одно неверное слово может стоить жизни.

— Ну то есть с представителями золотой молодёжи. Один из них нелицеприятно отозвался о моей супруге, а на предложение извиниться попробовал заехать мне коленом между ног. В общем, он всё же извинился, но уже получив по физиономии, ну и его дружков пришлось немного утихомирить. А когда мы вернулись в санаторий, за мной прибыл милицейский наряд. Отвезли в РОВД, посидел с КПЗ, сводили на допрос. Следователь показал копии протоколов потерпевших и официантки, все в один голос утверждают, будто это я ни с того ни с сего, напивавшись, набросился на парней. Хотя мы для аперитива с женой выпили только по бокалу вина.

— И как же это тебя без решения суда в СИЗО определили? — недоверчиво поинтересовался татуированный.

— Видимо, очень уж настаивал папаша пострадавшего, которому я оплеуху отвесил. Ордер на мой арест выписал.

— Так его папаша…

— Главный прокурор Ставрополья, некто Колесниченко, — закончил я за Алтына.

В камере тут же поднялся гвалт. Смысл выражений подследственных, если убрать нецензурные выражения, сводился к тому, что мусора вконец оборзели.

— Ша, кончай базар! — утихомирил сокамерников старшой и посмотрел на меня. — Если не лепишь горбатого, то это натуральный ментовской беспредел. Да ещё и первохода в блатную хату загнали.

Он поскрёб щетину, затем снова смерил меня взглядом.

— Короче, я Алтын, смотрящий в «Белом лебеде». Шмотки можешь вон туда пока кинуть.

Моя шконка располагалась на втором ярусе, причём ближе к окну, нежели к параше, что радовало, так как из открытой форточки шёл какой-никакой приток свежего воздуха. Кто знает, сколько мне тут чалиться.

— А ты из свердловских блатных, может, кого-то знаешь? — спросил Алтын, пока я расстилал матрас.

— Прокурора знаю, — ответил я, и сам про себя подвился тому, что один Прокурор мне когда-то помог, а второй, наоборот, пытается меня засадить. — Но мы договорились, что для меня он Сан Саныч.

— Прокурор — вор на Урале известный, — поддакнул один из картёжников с большой залысиной, обрамлённой седым венчиком волос.

— Это точно, Гвоздь, вор он известный, — подтвердил Алтын. — А откуда ты его знаешь? Что за дела у вас с ним были?

— Дом мой хотели залётные обнести, так он помог решить проблему.

— Сам его нашёл?

— Мне его координаты до этого на всякий случай дал другой вор, Абрам, мы с ним в Крыму познакомились.

— Хм, Абрам тоже авторитетный вор, пересекались как-то на пересылке, — поглядел на меня Алтын.

— Кстати, он меня Артистом прозвал.

— Это за что?

— За то, что песни ему мои понравились.

— Что за песни?

— Ну, например, «У каких ворот» и «Золотые купола».

— Э, а я знаю эти песни, — вскинулся сидевший на нарах урка.

— И я слышал. И я, — наперебой загомонили обитатели камеры.

— Ша, — снова цыкнул Алтын. — Чего раскудахтались? Все слышали, я тоже слышал. Хочешь сказать, что ты их сочинил?

Я пожал плечами.

— Можете малявы отправить Прокурору и Абраму, спросить, слышали они эти песни до моего живого перед ними исполнения, когда-нибудь придут ответы. Я, кстати, целый альбом таких песен записал, называется «Здравствуй, мама…». А Сан Санычу первый экземпляр подарил, очень он был доволен.

— Я возвратился! Здравствуй, мама! Ну что ты, перестань при сыне причитать! — нещадно фальшивя, пропел тот, что сидел на нарах.

— Мотя, никшни, не пога́нь хорошую песню, — прикрикнул на него Алтын, выгнув шею, затем снова повернулся ко мне. — Артист, да ты если на зону угодишь — чего я тебе ни в коем случае не желаю — будешь там в шоколаде.

— А пусть споёт чё-нибудь, — негромким голосом, в котором мне почему-то почудились угрожающие нотки, предложил третий картёжник.

Его правый глаз был наполовину прикрыт веком и был какого-то мутноватого цвета, а рожа урки мне категорически не нравилась. Но, как говорится, с лица воду не пить, и детей мне с ним не крестить… Детей. Блин, вот вспомнилось некстати.

— Могу и спеть, если общество попросит. Правда, привык как-то уже под гитару…

— А не вопрос, — подмигнул мне Алтын.

Он вразвалочку подошёл к двери и несколько раз ударил в неё ладонью. Несколько секунд спустя глазок в окошке открылся.

— Чего стучишь, Алтын?

— Слышь, Артамонов, пачку «Примы» хочешь?

— А чё надо?

— Принеси гитару из актового зала.

— Гитару? — с той стороны двери задумались. — Две пачки.

— Ты не борзей, тебе и одной хватит, — добавил строгости в голос Алтын. — Или хочешь, чтобы твоя баба узнала, что ты с Машкой с Кабардинки блядуешь?

— Ой, да ладно уже, Алтын, сколько можно… Щас.

Глазок закрылся, а урка мне подмигнул:

— Ща вертухай струмент припрёт.

Десять минут спустя я сидел на нижней шконке и держал в руках расстроенную вусмерть гитару производства г. Бобров с «цветочками» вокруг отверстия резонатора. Добившись боле-менее приемлемого звучания, я спросил:

— Какую песню хочет услышать общество?

— «Золотые купола», «Честный вор», «Здравствуй, мама…», «Воробьи», — наперебой загомонили арестанты.

— Так, ша! — в очередной раз прикрикнул Алтын. — Давай, Артист, эту, про осень, как раз щас в тему. Ну, вальс там ещё…

— Понял, «Вальс-Бостон», — кивнул я, перебирая пальцами струны.

На ковре из жёлтых листьев в платьице простом Из подаренного ветром крепдешина Танцевала в подворотне осень вальс-бостон. Отлетал тёплый день, и хрипло пел саксофон…

Да и ничего, что гитара хреновая, распелся, втянулся, даже сам стал кайф ловить от собственного исполнения. Не говоря уже о слушателях. Сокамерникам очень даже зашло моё исполнение, а дальше по их заявкам исполнил ещё две песни, после чего поинтересовался:

— Народ, у вас тут обед когда бывает? А то второй день во рту ни крошки.

— Да ты чего ж молчал⁈ Ну-ка давай за стол! И мы за компанию, а то тут такой бурдой кормят…

Кто бы мог подумать… Хотя в принципе я бы мог. Ведь передачки же арестантам носят, а у кого родни и друзей поблизости нет, но кто в масти — тем грев от братвы идёт, с «общака». Не знаю, в данном случае кому от кого чего пришло (скорее всего, всё вперемешку), но вскоре на столе была расстелена чистая газета, на которой порезали полбуханки ржаного хлеба, круг полукопчёной колбасы, шмат сала, луковицу настрогали… Нож был самодельный, с ручкой, обмотанной чёрной, матерчатой изолентой, и откуда он вдруг возник — я так и не понял. Ну да меньше знаешь — лучше спишь.

По команде Алтына вертухай Артамонов притащил ещё и чайник кипятку, так что тут же забодяжили чифирь, а к нему нашлись печеньки с карамельками. Думаю, я своё угощение отработал, так как, заморив червячка, исполнил ещё три песни, после чего понял, что горло не железное. Гитару всё же пришлось вернуть, я даже про себя облегчённо вздохнул, а то попозже снова попросили бы спеть, тогда как настроение у меня, честно говоря. Было совсем не концертное. Так-то хорошо, что приняли в хату нормально, обошлось без всяких «прописок», но сколько мне тут торчать и что ждёт в будущем? Лежал на своей шконке, глядя в трещину на потолке, и думал о превратностях судьбы. Эх, Полинка, как-то ты там без меня…

Тут и обед подоспел. Народ, невзирая на недавний перекус, всё же выстроился к окошку с мисками и кружками, причём за Алтына и Гвоздя, который был вроде как правой рукой смотрящего, пайки от двери к столу таскал шнырь с погонялом Буба. Когда мне в оловянную миску плеснули похлёбку, я определил её про себя как «рыбное кладбище». В мутной жиже плавали плавники, головы, кишки… Но я это честно сожрал, кто знает, что там будет дальше. Вряд ли местная братва станет мне каждый раз устраивать такой вот пир, что случился во время «антракта».

Потом была ещё и каша на второе, перловая, и в кружку плеснули мути какой-то под названием чай- это уже на обратном пути баландёр завёз, когда мы освободили миски от похлёбки. Запасная тарелка под второе блюдо — слишком большая роскошь для арестанта.

Кстати, двух арестантов за это время уводили из камеры: одного на допрос, а второго — на встречу с адвокатом. И когда в районе четырёх часов снова послышался звук запоров, подумал — опять за кем-то пришли. Оказалось, за мной.

— Покровский! На выход!

— Куда его, Артамонов? — поинтересовался Алтын.

Вертухай пожал плечами:

— В кабинет начальника велено доставить почему-то.

— Ого, к самому, — только и нашёлся что сказать авторитет. — Ну ты это, Артист, не ссы, говори как было, пусть не думают, будто настоящего пацана легко сломать.

Кабинет начальника СИЗО находился в соседнем корпусе. Пока вертухай стучался в дверь, спрашивая разрешения ввести подследственного, я успел прочитать на табличке: «Начальник СИЗО №2 подполковник В. И. Костин».

Оказавшись несколько секунд спустя внутри, обнаружил интересную картину. Сам начальник в форме с погонами подполковника стоял чуть ли не навытяжку перед гражданским средних лет, а у окна, опершись пятой точкой на подоконник и скрестив на груди руки, стоял ещё один такой же «гражданский». Я их сразу для себя закавычил, так как, несмотря на костюмы с галстуками, производили впечатление людей служивых. И я уже догадывался, какое ведомство они представляют.

При моём появлении тот, что, казалось, только что отчитывал подполковника, чуть улыбнулся, сделал шаг навстречу и протянул руку.

— Здравствуйте, Евгений Платонович! Я Лопухин Андрей Сергеевич, представляю краевое управление Комитета государственной безопасности. К нам поступил сигнал, что вас задержали по подложному обвинению и, не дожидаясь постановления суда, направили в следственный изолятор. Валерий Иванович, — он покосился на начальника СИЗО, и тот невольно втянул голову в плечи, — не имел права вас у себя оформлять, и с этим ещё будут разбираться. Надеюсь, за то время, что вы провели в КПЗ и следственном изоляторе, вас не били?

— До этого не дошло, — хмыкнул я, представляя, чем могла бы закончиться такая попытка для любителя поднять на меня руку, будь он хоть уркой, хоть человеком в погонах. — А в камере вообще народ нормальный оказался, накормили чем Бог послал.

Минут сорок спустя чёрная «Волга» въезжала на территорию санатория. Здесь я попрощался с моими освободителями — Лопухиным и вторым, чьего имения так и не узнал. Ещё несколько минут спустя я открывал дверь своего номера. Сидевшая на краешке кровати Полина подняла лицо с покрасневшими от слёз глазами и, часто моргая, прошептала:

— Женька…

А затем, вскакивая и кидаясь ко мне, завопила:

— Женька!

Когда Полинка более-менее успокоилась, рассказала о своих действиях после того, как меня увезли. По какому-то наитию она побежала искать Павла Анатольевича, чьей фамилии даже не знала. А я-то, балбес, сам бы мог догадаться отправить её к Судоплатову, прежде чем меня увели, да что-то, видно, на фоне лёгкого шока не додумался до столь естественного хода. Ну а дальше Судоплатов велел Полине успокоиться, и ждать моего возвращения. Вон она сидела и ждала, не выходя из номера даже поесть в столовую. То есть она была ещё более голодной, чем я.

— Солнце, подожди меня здесь, на ужин вместе пойдём, а мне необходимо поговорить с Павлом Анатольевичем.

— Так мне тоже нужно его поблагодарить.

— Это ещё успеешь, а у нас с ним мужской разговор.

— Только не задерживайся.

— К ужину точно буду, — заверил я её, целуя в губы.

Судоплатова я нашёл не сразу, мне посчастливилось встретить его идущим не спеша от бювета с минеральной водой. Увидев меня, он улыбнулся и кивком головы предложил свернуть в тихий закуток. Здесь мы наконец смогли поговорить.

— Спасибо вам, Павел Анатольевич!

— Не стоит, Евгений. Когда я увидел вашу супругу, бежавшую ко мне чуть ли не со слезами на глазах, то понял, что случилось что-то нехорошее. Причём именно с вами. Как оказалось, я был прав, но к счастью, дело оказалось не столь серьёзным, хватило одного звонка моему старому знакомому, а дальше меня уже просто держали в курсе дела. Хотел сам вас навестить сегодня, но вы меня нашли раньше. А теперь расскажите, что с вами происходило за эти сутки.

Мы сели на скамейку, и на рассказ у меня ушло не более десяти минут, так как я старался обходиться без лишних, ничего не дающих подробностей.

— Вы правильно себя вели, молодцом, — подытожил Судоплатов. — И из-за вас теперь у некоторых местных начальников головы послетают с плеч. Туда им и дорога, а то возомнили себя царьками… Кстати, может, вам охрану выделить?

— Не стоит, Павел Анатольевич. Не думаю, что в ближайшее время ситуация может повториться, а так вроде бы на меня киллеров нанимать не за что, врагов у меня нет.

— Ну, это вам так просто кажется, — усмехнулся он. — Даже у Христа были враги, правда. он им прощал. И напрасно, их нужно нейтрализовать при первой же возможности.

Глаза его, включая слепой, сузились, и он посмотрел куда-то вдаль, и не просто вдаль, как мне показалось, а вообще сквозь время и пространство. Может, перед его мысленным взором стоял Коновалец[2], которому он вручил коробку с бомбой вместо конфет, или Лев Троцкий, операцию по уничтожению которого он разрабатывал лично. Кто знает…

Из этого состояния Судоплатов вышел неожиданно, лицо его разгладилось, словно бы и не было этой паузы, и он повернулся ко мне:

— Полина наверняка будет интересоваться подробностями этой истории. Скажите то, что я вам сказал. Мол, Павел Анатольевич позвонил старому другу, имеющему отношение к силовым структурам, тот и распутал этот клубок. Моя же роль во всём этом чисто формальная, в виде передаточного звена, если можно так выразиться.

— Скажете тоже, формальная… Побольше бы таких звеньев — и жизнь в стране стала бы на порядок лучше.

— А жизнь будет лучше, поверьте, Женя. Уж мы с вами постараемся.

[1]13 октября у Нерского озера в Подмосковье потерпел катастрофу самолёт Ил-62, погибли 174 человека. На тот момент это была крупнейшая авиакатастрофа в мире.

[2] Коновалец Евгений Михайлович — деятель украинского националистического движения 1920–1938 годов, соучредитель и руководитель Организации украинских националистов.

Глава 3

Прежде чем распрощаться с Пятигорском, пришлось писать заявление на неправомерные действия в отношении моей персоны. Изложил всё, как было, не прибавив, не убавив.

По возвращении в Свердловск от Хомякова, который предложил встретиться на явочной квартире, узнал, что на Ставрополье всерьёз взялись за коррупционеров, а прокурору края светит серьёзный срок. История с моим арестом всколыхнула всю страну. Пусть она и не освещалась в прессе, но волны пошли, и понятно, что местные чекисты были, как говорится, в теме. Хомякову было интересно, как оно там происходило в подробностях, пришлось под чаёк с печеньками рассказывать.

21 октября обнаружил в почтовом ящике извещение. Оказалось, на почте меня дожидается бандероль с материалами по боям Мохаммеда Али, которая пришла ещё до нашего отъезда в Пятигорск. Вернувшись с бандеролью домой, принялся изучать содержимое. Вырезки из газет и журнала «Ring» с обзорами поединков и комментариями специалистов, естественно, на английском, плюс бобина с киноплёнкой последнего боя Али против Паттерсона за звание чемпиона по версии NABF. Мне удалось договориться с киномехаником ДК «Урал», устроившим для нас с Казаковым ночной кинопоказ. Как без Лукича? Я бы и сам справился, но обиделся бы тренер, так что пришлось и его тащить в ночь. Плёнка была хоть и цветная, но не самого лучшего качества, впрочем, понять, что к чему, было вполне реально. В 6-м раунде у Паттерсона открылось рассечение в районе глаза, к концу 7-го раунда глаз полностью закрыла гематома, после чего поединок остановили. Бой мы пересмотрели трижды, ещё при этом попросив киномеханика несколько раз прокрутить самые показательные моменты встречи двух темнокожих боксёров. Надеюсь, заработанная четвертная компенсировала мастеру киноустановки бессонную ночь. Тем более мы засиделись только до половины второго ночи, думаю, немного вздремнуть ему всё же удалось после того, как я подбросил сначала его до дома, а потом и Казакова.

Тем временем я развил бурную деятельность по записи альбома для пластинки, которая должна была покорить американского слушателя. Почему бы и нет, если в моей прошлой жизни эти песни собрали кучу всяких платиновых и прочих статусов⁈ Конечно, свои исполнители из США и Британии им ближе, чем какой-то русский… Но этот русский будет биться с их кумиром, что уже само по себе должно подогреть интерес к диску. А диск — интерес к бою, такая вот у меня вырисовывалась многоходовочка.

Группа будет называться «Альфа». Была такая в мое время, запомнилась песней на стихи Есенина про московского озорного гуляку, но в целом стиль коллектива так и остался не до конца разгаданным. «Радиотехник» решил не трогать, у них свой репертуар, да и рано пацанам на такие высоты. Нужны люди постарше.

Так-то, конечно, рокеры в СССР уже имелись. В 1966-м, кстати, в нашем Каменск-Уральском был проведён первый в стране рок-фестиваль, правда, участие в нём принимали местные группы, а три года спустя в Ростове-на-Дону также прошёл местечковый рок-фестиваль. Уже на слуху были такие коллективы, как «Машина времени», «Сокол». «Скоморохи» Градского, «Аргонавты», «Рубиновая атака»… Можно было бы попробовать с ними договориться, но время поджимало. Если бы не поездка в Пятигорск, возможно, что-то и успел бы сделать, но теперь что уж вспоминать… Так что в данный момент предстояло рассчитывать только на местных музыкантов.

В поисках музыкантов направил свои стопы в Свердловский институт народного хозяйства, где базировалась группа «Вита» — бывшая «Биос», основанная когда-то на биофаке УрГУ имени Горького. В той жизни бывал на выступлениях коллектива, и оказался приятно удивлён уровнем ребят.

Лидером «Виты» был бас-гитарист Саша Горелый, он теперь работал в СИНХ, потому и группу сюда перетащил. Найти его не составило труда на кафедре биологии.

— Привет!

— Привет!

— Я Евгений Покровский.

— Да узнал, как же, в газетах и по телевидению показывают тебя. А к нам какими судьбами?

— Да вот хочу из вас звёзд мирового уровня сделать.

— Это как? — насторожился Горелый.

— Мне предстоит важный бой в США…

— Да, я слышал по радио про бой с Мухаммедом Али…

Он запнулся и слегка побледнел. Понятно, на одном из «вражьих голосов». Я же продолжил как ни в чём ни бывало:

— Ну так вот, я получил от советских властей добро на небольшую рекламную кампанию перед этим боем в виду выпуска пластинки на английском языке. Таким образом планируется не только привлечь внимание американской публики к этому бою, хотя там американские организаторы и так стараются, но и заработать для СССР валюту. 10% от дохода идут на моё имя, но я планирую потратить эти деньги на благотворительность. То есть помочь школам, детсадам, спортивным секциям… А тебе и твоим ребятам оплачу затраченное время на запись пластинки. Но это только начало. Со мной или без меня, группу ждёт большое будущее. Возможно, гастроли по всему миру. Опять же, скажу по секрету, на самом верху принято решение продвигать советскую идеологию на Запад, и современная музыка — один из инструментов этой идеологии.

— Ничего себе, перспективы, — запустил Горелов пятерню в свою шевелюру. — Да кто же откажется от такого предложения⁈

— Тогда может с ребятами твоими и обговорим? Когда у вас репетиция?

— Так сегодня, через два с половиной часа.

— Отлично, я подойду и решим окончательно вопрос.

Парни из «Виты» тоже оказались не против. Ещё бы, кто бы на их месте отказался от такого предложения? Они даже не протестовали, когда я сказал, что группа поменяет своё название и будет называться «Альфа».

Помимо Горелого в группе играли на гитарах Валерий Костюков и Евгений Писак, за барабанами сидел Константин Осьмушкин. Вокалистом был Анатолий Рыков, и вокалистов неплохим — я послушал, что они исполняли на репетиции. Остальные тоже пели, когда было нужно.

— Неплохо, — подытожил я. — Завтра на репетицию приду уже со своим материалом. А когда мы его отшлифуем — будем писать на студии заготовку для пластинки. Только хорошо бы на будущее нам обзавестись нормальными инструментами. Ну ничего, на студии они имеются, для записи нам их хватит, а после выхода пластинки будет видно.

Однако, прежде чем взяться за работу, мне пришлось поработать с текстом песни «We Will Rock You». «Hotel California» я решил всё же не трогать, считай, единственная путёвая песня у «орлов», пусть уж… И «Creep» не решился писать, психоделика может и не прокатить. А вот хит всех времён и народов от группы «Queen» и конкретно Брайана Мэя однозначно зайдёт. Только вот слова про грязь и кровь на лице, и «Ты просто позорище», повторяющиеся из куплета в куплет, могли и не пройти стадию худсовета или кто там будет его принимать. Поэтому куплеты я переписал, естественно, на английском, и текст получился пусть и незамысловатым, но своего рода объединяющим молодёжь. Мол, будем петь и раскачивать этот мир.

С этим я и пришёл на репетицию. То есть не только с хитом «We Will Rock You», а со всеми песнями для альбома.

— Для начала все песни я исполню под обычную акустическую гитару, — объявил я. — Правда, одна стоит особняком, там почти нет инструментов, но это по ходу дела поймёте.

«We Will Rock You» я оставил на десерт. К тому времени все остальные композиции были не то что приняты на ура — парни чуть ли не писали кипятком. Когда же дело дошло до хита «квинов», они поначалу не поняли, в чём прикол.

— Два притопа ногой и хлопок ладонями, всё очень просто, и гитара лениво вступает лишь с третьего куплета, — пояснял я. — Вот, запоминайте. И не думайте, что эта песня не найдёт своего слушателя, особенно на Западе. Её ещё на стадионах исполнять будут.

Вот, кстати, подумалось, что можно было бы и «We Are the Champions» с того же альбома «Jazz» позаимствовать. В паре с «We Will Rock You» хорошо зашло бы. Уж «квины» как-нибудь это пережили бы, сочинили бы что-то ещё, возможно, не менее великое. В конце концов, цель оправдывает средства. И когда парни наконец прониклись крутостью ритмичной вещи, согласившись, что раскачать толпу под такой мотив будет легко, я решился экспромтом сыграть и спеть заодно и «We Are the Champions». А когда закончил, объяснил, что первый куплет сочинялся в спешке, и его я изменю, никаких «I’ve done my sentence but committed no crime[1]» там не будет. Это будет просто песня о преодолении и стремлении к победе. И я сделаю так, чтобы она сопровождала мой выход на ринг перед боем с Али.

— Чтобы она классно зазвучала — нам придётся сильно постараться, в том числе с многоголосьем в том месте, где поётся «And I need to go on and on, and on, and on». Ну и во второй части припева, начиная со слов «We are the champions» и до конца тоже идёт хоровое исполнение.

Да, я не Фредди Меркьюри, второй такой голос в истории музыки вряд ли найдёшь. Но высокие ноты брать всё же могу, пусть я и не дотягиваю до оригинального исполнения. Если когда-нибудь познакомлюсь лично с Меркьюри (а вдруг⁈), то попрошу его с другими «квинами» исполнить ремикс этой песни. Может и согласится.

Парни заявили, что этот альбом, названный по песне «Wind of Change», однозначно покорит весь мир. На Западе «Ветер перемен» должны принять с воодушевлением, не только в плане музыкального материала, но и как символ чего-то нового, повеявшего с востока, а не только как классные песни, что для меня, вообще-то, стояло во главе угла.

В общем, за работу взялись с энтузиазмом. Буквально за неделю мы довели исполнение каждой песни если не до совершенства, то до вполне приличных кондиций, после чего я решил вопрос со студией. Петрович согласился поработать в выходные, так что в нашем распоряжении были суббота и воскресенье. Мы решили записать две бобины. Одна — для первой стороны пластинки, вторая — для второй. Как и планировалось, в первую часть вошли баллады «Belladonna», «Wind of Change», «Shape Of My Heart» и «Nothing Else Matters». Вторую часть составили «I Was Made for Lovin» You', «What Can I Do», «Wonderwall», «We Will Rock You» и «We are the champions». По хронометражу всё сошлось, благо что «We Will Rock You» получилась относительно короткая, всего 2 минуты.

Уложились, как ни странно, в один день. Хотя, чего тут странного, если за спиной — неделя репетиций, да и тут управлялись чуть ли не с первого дубля. Я опасался, что голос может к вечеру сесть, но как-то обошлось, да и ребята поддерживали вокальными партиями — некоторые вещи мы разложили на голоса, а в «I Was Made for Lovin» You'. Кстати, текст в песне группы «Kiss» достаточно откровенный, но, в конце концов, мы пытаемся завоевать западную, в частности, американскую аудиторию, и надеюсь, худсовет если и будет принимать материал, то отнесётся к этому с пониманием.

Чтобы воскресенье не пропадало, мы записали ещё один альбом, тех самых песен, что я распевал под гитару в Олимпийской деревне. К тому времени самодеятельная запись, сделанная в Олимпийской деревне, стала известна всей стране. Во всяком случае, я лично слышал, как «Комарово» неслась из какой-то форточки. Этот альбом под названием «Поверь в мечту!» был рассчитан уже чисто на советского слушателя. И эти песни я разрешил своей уже исполнять ребятам на своих концертах хоть с завтрашнего дня.

Естественно, все песни были зарегистрированы в нашем отделении ВУОАП. За границей песни с альбома «Wind of Change» придётся регистрировать заново, так как СССР ещё не присоединился к Женевской конвенции, должно это случиться, если не ошибаюсь, только в следующем году[2].

У меня был телефон человека в Москве, которому я должен был доложиться, что запись готова, и договориться, каким образом он получит магнитоплёнку, которую, в свою очередь, покажет кому надо, а затем, когда песни утвердят, передаст руководству «Мелодии». Человека звали Борис Яковлевич Козлов, и поскольку телефон у меня был только рабочий, то и ждать пришлось понедельника. Вряд ли мой связной ещё и в выходные не вылезал с работы. Чай, живём в стране развитого социализма, с 8-часовым рабочим днём.

Всё-таки есть преимущество в том, что ты заочник. С утра ни на какие занятия не нужно спешить, проводил жену в филармонию — и занимайся своими делами до её возвращения. Полина в работу, можно сказать, окунулась с головой. «Свердловчанка» без неё гастролировала по области, но без особого успеха, понятно, что публика жаждала видеть и слышать Полину Круглову, теперь уже Покровскую, а не взятую напрокат солистку из другого коллектива. Так что она и по несколько дней пропадала, если ансамбль выезжал по маршруту, скажем, Новоуральск-Нижний Тагил-Алапаевск-Ирбит. Работой жена жила, она позволяла ей забыть о том, что случилось в сентябре. Впрочем, и сексуальная жизнь понемногу входила в прежнюю колею. Другое дело, подспудно я ощущал, что наши отношения в постели как-то утратили ту яркость, что присутствовала в них до беременности Полины. Когда у женщин что-то случается с их детьми, они вольно или невольно склонны обвинять в этом своих мужчин, даже если они не имеют к этому никакого отношения. Почему не оказался рядом, когда меня сбивал мотоциклист? И неважно, что ты был в этот момент в Мюнхене. Ты — глава семьи, моя защита, а значит, должен был предвидеть любую опасность.

Ну это я так рассуждаю, а что в голове у Полины, возможно, она и сама толком не может разобраться. По-прежнему надежда на то, что время лечит, но как там оно будет… Как же хочется и в этой жизни стать отцом.

Итак, Борису Яковлевичу я дозвонился в понедельник с утра в его кабинет. Козлов сидел в здании на Старой площади, и должность его звучала как инструктор ЦК КПСС. Почти через неделю, 29 октября, мне всё равно придётся появиться в Москве на церемонии вручения премии Ленинского комсомола, которая будет проходить в московском Дворце съездов, и мы пришли к выводу, что логично будет, если я прилечу, как и планировал, в воскресенье, а в понедельник с утра навещу Козлова в его кабинете.

Тем более номер в хорошо знакомой гостинице «Россия» мне, как лауреату и участнику церемонии, был уже забронирован, там мне предстояло провести одну ночь, после того, как я получу награду. Другое дело, что и самолёт на Свердловск был утренним, так что вторую ночь мне придётся где-то перекантоваться.

Я вспомнил про Славу Лемешева, чей телефон у меня имелся, дозвонился удачно, он сам и поднял трубку. И когда я попросился к нему на ночь, он заявил, что примет меня с радостью, и родители будут счастливы. Хотел, чтобы и первую ночь я у него провёл, но я отказался, всё-таки надо и честь знать.

Однако Кремлёвский Дворец съездов — это что-то… Не впервые здесь, но каждый раз испытываю чувство неподдельного восхищения. Одно слово — Дворец! С Рождественским поручкались, сегодня он тоже в числе лауреатов.

— Смотрел твой бой с кубинцем, здорово ты его. Слушай, а правда ты будешь с каким-то профессионалом драться?

— Ты-то это откуда знаешь⁈

— Так слухи!

М-да, ничего нельзя утаить. Я-то, конечно, Полине проболтался, но вряд ли Роберт узнал это от неё.

Премии вручали за достижения в области литературы, искусства, журналистики и архитектуры, а также науки и техники. Встретились мне здесь и известные персонажи. Например, Николай Губенко и Александр Митта, уже отказавшийся от родной фамилии Рабинович. Не знаю, помешала бы она ему в реализации творческих планов, но, может быть, благодаря новой фамилии в том числе ему доверили снимать «Экипаж».

Лауреатам вручались диплом, нагрудный знак и денежное вознаграждение в размере 2500 рублей. Причём деньги, как нас предупредили, перечислят на сберкнижку. Оно и правильно, так куда безопаснее, нежели гулять по улицам с тысячами в кармане.

Сказали, что награждение будет проводить товарищ Подгорный — председатель Президиума Верховного Совета СССР. Что ж, для разнообразия можно и на Подгорного посмотреть. Тем более личность своего рода историческая, был одним из организаторов заговора против Хрущёва. Хотя, по воспоминаниям многих современников, кто был с ним лично знаком, Николай Иванович человеком был ничтожным и честолюбивым[3].

Мероприятие получилось, на мой взгляд, затянутым и скучным. Я держался из последних сил, чтобы не уснуть. Лауреатов посадили в первых трёх рядах центрального сектора, и мы находились, можно сказать, на самом виду.

Сначала с трибуны выступил Подгорный, поведавший собравшимся, что сегодня — день рождения Всесоюзной комсомольской организации. А комсомол — это будущее страны.

— Комсомол ковал нового человека из той массы людей, которая была в наличии, — бубнил в микрофон Подгорный. — В его создание был положен принцип «знание-сила». Комсомольский девиз «учиться, учиться и ещё раз учиться», осваивать знания, выработанные человечеством, стало основой жизни для всех поколений советской молодёжи. Советское государство ставит перед молодёжью серьёзные задачи, открывает новые горизонты. Молодёжь всегда устремлена в будущее, и комсомол не только поддерживает её мечты, но делает всё возможное для их осуществления…

Я прикрыл рот ладонью, не в силах сдержать зевка. Быстрее бы уже начали награждать. И словно услышав мои мысли, Подгорный объявил:

— А теперь разрешите приступить к награждению лауреатов.

Дальше какой-то чинуша в очочках зачитывал фамилии, и лауреат поднимался на сцену, где Подгорный вручал ему грамоту и коробочку со значком. За Михаила Светлова, скончавшегося аж в 1964 году, награду получала его вдова Родам Ираклиевна Амирэджиби. Поэт был награждён посмертно за большие заслуги перед Ленинским комсомолом, за создание произведений о героическом труде и боевых подвигах комсомольцев и молодёжи.

Награждённый следом Рождественский возвращается на своё место, открывает коробочку, демонстрирует лауреатский значок, представляющий собой серебряное перо на фоне золотых, изогнутых линий. Сам значок крепился на короткой золотой (или позолоченной) цепочке к небольшой, квадратной колодке из красного бархата.

— За цикл песен о Родине, партии, комсомоле, активную пропаганду советской музыки среди молодёжи почётной грамотой, знаком лауреата и денежной премией награждается Покровский Евгений Платонович.

А вот и моя очередь подниматься на сцену. Подгорный с улыбкой тянет руку, пожимаю тёплую и мягкую ладонь.

— Поздравляю! Хорошие песни сочиняете. Вы ведь ещё и спортсмен? Олимпийский чемпион. Молодец! Так держать!

На этот раз обошлось без фуршетов. Получили награды — и по домам. Или по гостиницам, как я, так как большинство лауреатов были приезжими. К Лемешевым нагряну завтра, из телефона-автомат я ему уже звонил по прилёту, они меня ждали всем семейством.

В понедельник утром я переступил порог кабинета Бориса Яковлевича. Кабинет находился на четвёртом этаже в известном каждому москвичу здании на Старой площади. Бориса Яковлевича я видел впервые в жизни, до этого мы общались лишь по телефону. Подтянутый, коротко стриженый, он производил впечатление скорее чекиста, чем инструктора. Хотя, кто знает, возможно, настоящий инструктор ЦК КПСС и должен так выглядеть. Либо этот на полставки трудится на Комитет.

— Привезли?

Пакет с бобинами он спрятал в стоявший в углу сейф. Распечатанные на машинке тексты пробежал взглядом тут же, и по выражению. Его лица нельзя было понять, какого он о них мнения.

— Надеюсь, материал качественный. Нашли в Штатах продюсера, который будет заниматься раскруткой вашей пластинки.

— Да? И кто это?

— Некто Джерри Векслер, бывший репортёр их «Биллборд», открывший немало новых имён в музыке. Кстати, именно он придумал термин ритм-энд-блюз. Сказал, что готов поработать с русскими, но для начала хотел бы оценить материал. И если он его устроит, то его фирма грамзаписи «Атлантика», где он сейчас работает, берётся начать выпуск пластинки хорошим тиражом. С каждой из проданных пластинок вам будет отчисляться 10 процентов. Но договор будет заключаться задним числом уже там, в Нью-Йорке, где и будет проходить бой. Так обычно не делается, но мы уверены, что нас… то есть вас не обманут, всё будет оформлено нотариально в присутствии юриста из консульства.

— В Нью-Йорке? А в каком зале, не знаете?

— На арене «Мэдисон-сквер-гарден», если это вам о чём-то говорит.

Ого, это ведь самая крутая арена «Большого яблока»[4], если не всех США! Сколько ж там народу влезает? Тысяч сто или всё же поменьше? Эх, если бы ещё и от продажи билетов что-то капало. А гонорары с продажи диска и ротации песен на радио я всё равно собирался пустить на благотворительность. Одним-двумя детсадами или школой станет больше. А то и на несколько школ хватит… Хотя вряд ли, мы всё-таки не такая раскрученная группа.

— Думаю, это неплохое место для боя.

— Да, организаторы обещают полный стадион, по их словам, продажа билетов идёт полным ходом.

— Здорово… А «Мелодия»? Она-то будет печатать пластинку?

— Естественно, первый тираж будет на «Мелодии», но цифры, конечно, несравнимы. И кстати, на обложке тиража, который выйдет в США, все надписи будут на английском.

— Это понятно… Песни у них в Америке надо будет зарегистрировать.

— Это обязательно. Этот Векслер хочет ещё и на американских радиостанциях их покрутить перед боем.

— Дельно… Я хотел ещё насчёт обложки поговорить.

— Есть варианты?

— Вот образец.

Я выложил на стол лист бумаги. Название группы было выполнено красными карандашами на чёрном фоне. В чём-то я копировал обложку диска «Шабаш» группы «Алиса». Буквы «А» в названии коллектива были выполнены в виде звёзд. Сверху в похожем стиле шло название альбома.

— А почему «Wind of Change»?

— По названию одной из композиций. Ну и как бы подчёркивает, что начинает дуть ветер перемен, что СССР становится более открытым, что «железный занавес» рушится. Хорошо бы постеры с портретами музыкантов группы напечатать, чтобы отдельно продавать. Можно наделать футболок с логотипом группы, и тоже перед боем продавать вместе с пластинками. Ну и у нас тоже реализовывать, сделать достаточно, чтобы спекулянты на этом не нагрелись.

— Юноша бледный со взором горящим, — вздохнув, процитировал Козлов строчку из Брюсова. — Ладно, с музыкой разобрались, теперь по предстоящему бою. Стала известна дата его проведения. Американцы решили устроить шоу на католическое Рождество, в ночь с 24 на 25 декабря. Вернее, время начал боя — 10 часов вечера 24 декабря, так что должны уложиться до наступления Рождества.

— Что ж, неплохо, — пожал я плечами. — По возвращении в Свердловск начинаю плотно готовиться.

— Может быть, лучше на это время на базе в Новогорске поселиться? Вам там выделят хорошего, как в боксе говорят, спарринг-партнёра, по габаритам и манере боя похожего на Али.

— Заманчиво, конечно, но не хотелось бы оставлять жену на два месяца одну…

Я подумал, что у Лукича занимаются вроде бы здоровые парни, но по уровню мастерства им до Али как мне пешком до Китая.

— Вот если бы в Свердловск на месячишко такой спарринг-партнёр приехал, — мечтательно сказал я. — Я бы даже поселил его у себя дома, кормил и поил.

— Даже так? — позволил себе чуть улыбнуться Козлов. — Что ж, мы подумаем над этим вопросом. А пока заскочите в редакцию «Советского спорта». Большой Спасоглинищевский переулок, дом 8. Их корреспондент получил задание взять у вас интервью, посвящённое предстоящему бою с Али. Материал планируется к выходу в одном из ближайших номеров, естественно, после утверждения у меня. Мало ли что вы там наговорите.

Так и пришлось ехать со Старой площади в редакцию «Советского спорта», и там почти час давать интервью. Корреспондента интересовало, как я готовлюсь к ответственному бою, опасаюсь ли я знаменитого соперника, на что я заметил, что, как и Али, являюсь олимпийским чемпионом. А что касается необычного формата боя, состоящего из 15 раундов, то я рассчитываю на свою уже ставшей знаменитую выносливость.

— Ваш соперник наверняка тоже об этом знает, не исключаете, что он постарается всё закончить в первых раундах?

— Пусть попробует, — усмехнулся я. — Да и вряд ли он на это пойдёт. Всё-таки это больше шоу, и вряд ли телезритель будет рад, если ему, образно выражаясь, от большого пирога достанется небольшой кусочек. Чем дольше затянется бой — тем выше будет его рейтинг, да и рекламы, наверное, удастся больше запихать в трансляцию.

Ещё и сфотографировали рядом с портретом Мухаммеда Али. Тот стоял в стойке, улыбаясь, и я принял такую же позу, тоже оскалился во все 32. А потом пришлось фотографироваться с журналистами, коих набежало десятка полтора. Это уж им для личного архива, на память.

А из редакции уже махнул к Лемешевым. Славка пока жил с родителями. Семья его происходила из Егорьевска Московской области. Папа был участником Великой отечественной войны. В семье было три брата, все трое — мастера спорта по боксу. Только Слава — уже Заслуженный. Меня Славка разместил на своей кровати, а сам, невзирая на мои возражения, ночевал на раскладушке. За ужином выяснилось, что он через две недели собирался играть свадьбу, на которую меня тут же начал зазывать. Гулять собирались в ресторане «Пекин». Избранницей его была некая Оксана. Жить собирались у её родителей. Они профессора, интеллигенция, были не против, что муж дочери до решения жилищного вопроса будет жить с ними.

А я, раз уж это было секретом Полишинеля, рассказал про бой с Али.

— Ух ты, вот бы слетать в Штаты, поглядеть, — размечтался Слава.

— По телевизору обещают прямую трансляцию, — утешил я его.

— Ну хоть так… Это, на свадьбу приедешь или как?

— Слав, ничего обещать не могу, но постараюсь.

Вернувшись в Свердловск, сразу же направил свои стопы к Казакову, заявив, что начинаю плотно готовиться к бою с Али. Тот уже был в курсе, так что принял это как должное. После возвращения из Пятигорска я ещё не ходил на тренировки, теперь же мне предстояло не вылезать из зала в ближайший месяц точно. За пару недель до боя нагрузки можно будет снизить, чтобы организм восстановился, впрочем, при моей-то выносливости, наверное, можно было пахать до самого отлёта в Штаты.

«Советский спорт» с моим интервью вышел через три дня после того, как я пообщался с корреспондентом. Читая материал, я видел, что порезвился Козлов (а может и редактор до кучи) не очень, тем более я и сам старался, как говорится, «фильтровать базар»

Не прошло и недели, как в Свердловск прилетел… Володя Чернышёв. Как он мне объяснил, наверху решили, что Оренбург не так уж далеко от Свердловска, а посему ему было предложено стать моим спарринг-партнёром. Причём за вполне приличную премию. Ещё и командировочные выдали…

— Будешь жить у меня, и столоваться тоже, — решительно заявил я. — Моя уже в курсе, и не имеет ничего против.

— Ну тогда я и не имею, — расплылся в улыбке Чернышёв.

Закипела работа… Тут уж было точно не до свадьбы товарища по сборной, да и надоело, если честно, в Москву мотаться. К тому же от падения самолёта никто не застрахован. Опять на ум приходил фильм «Пункт назначения». С другой стороны, кому на роду суждено быть повешенным, тот не утонет.

Через неделю Володька, казалось, уже и не рад был, что подписался на такую авантюру. А что, гонял я его знатно, не жалея ни себя, ни спарринг-партнёра. Готовились к 15-раундовому бою, и столько трудиться на ринге для моего спарринг-партнёра было тяжело. Хорошо ещё, что у Лукича в учениках был здоровый студент, причём с довольно неплохой техникой, так он на вторую половину тренировочного боя заменял Чернышёва.

Я-то, впрочем, благодаря своей выносливости, о которой уже не раз говорил (спасибо вам, неведомые покровителя!), мог с ринга не вылезать часами, но мой спарринг-партнёр всё же был обычным, хоть и тренированным человеком, и я понимал, когда нужно остановиться.

К тому же помимо спаррингов хватало и других способов довести себя до необходимых кондиций. Скакалка, мешок, груша, «лапы»… Не говоря уже о беговой подготовке. Больше всего я опасался получить какую-нибудь глупую травму, но к счастью, пока обходилось без неприятных неожиданностей.

3 ноября отметили день рождения Полины. Немного грустный праздник получился, учитывая не столь давние события. Посидели дома, из гостей были только Настя с Вадимом, да наш постоялец Володька Чернышёв. Тот подарил букет купленных на базаре роз и… плюшевого кота. Забавного, надо сказать, котяра сразу приглянулся жене, и она, не мудрствуя лукаво, назвала его Плюш. Заявила, что теперь Плюш — полноправный член семьи.

А два дня спустя уже Володьке отмечали день рождения. Тоже немного грустно получилось, он обмолвился, что подумывает о завершении карьеры. Мол, пора уже уступать дорогу молодым. У меня глаза на лоб полезли.

— Ты что, тебе же только 24 года исполнилось! Ты с чего это на пенсию собрался? Ты вон и в спарринге здорово держишься.

— Да чувствую, что уже больше ничего серьёзного не выиграю. Нет, решил так решил. Буду поступать в институт физкультуры, хочу пацанов тренировать.

— Ну, как знаешь, — грустно вздохнул я.

А ведь сам и преграждал последние пару лет путь Чернышёву к золотым медалям чемпиона страны. Если бы не моё вмешательство, глядишь, именно Володька и поехал бы на Олимпиаду. Впрочем, в той реальности он точно не становился Олимпийским чемпионом, так что моё вмешательство уж точно не оказалось фатальным для советского бокса, даже напротив, я принёс стране незапланированную золотую олимпийскую медаль.

7 ноября вечером смотрели концерт, посвящённый 55-й годовщине Великой Октябрьской революции. Полину я готовил к «Голубому огоньку» с песней «Этот мир», беззастенчиво похищенную у Пугачёвой. Вернее, у Зацепина с Дербенёвым. Может, в этой ветви истории они её вообще не напишут, и не фиг морально терзаться.

Но без моих песен на праздничном концерте не обошлось. Большой детский хор Гостелерадио СССР под управлением Виктора Попова исполнил песню «Крейсер 'Аврора», которую Шаинский с Матусовским должны были написать в следующем году для мультфильма «Аврора». Немного рисковал, но понадеялся, что пронесёт, что заготовок ни текстовых, ни музыкальных пока у авторов нет.

Попову песню отдал Силантьев, хотя изначально я предлагал ему. Наверное, правильно сделал. В общем, как и в прошлом варианте истории, исполнял Большой детский хор Гостелерадио. Приглашали и меня в зрительный зал, как автора. Но я отказался. Настроения не было, да и тренировки пропускать не хотелось.

В середине ноября Козлов меня всё же вызвал в Москву. Прилетели представители Си-Би-Эс, и моё присутствие было необходимо, так как под контрактом должна была стоять моя фамилия. Американцев было двое. Старший, холёный мужчина с проседью в тщательно уложенных волосах, протягивая мне руку, произнёс, что любопытно, на довольно неплохом русском:

— Эндрю Левински, руководитель спортивной редакции телекомпании Си-Би-Эс. А это мой юрист Сэмюэль Браун-младший.

Он повернулся к своему более молодому спутнику, тот улыбнулся, тоже протягивая руку:

— Можно просто Сэм, — на английском сказал он.

— Окей, — улыбнулся я в ответ. — А вы, мистер Левински, неплохо говорите на русском. Ваши предки из России?

— Поражаюсь вашей догадливости, мистер Покроффски! Мои дед с бабушкой из Одессы, во время еврейских погромов перед революцией эмигрировали в США с моим папой и двумя тётками, они тогда ещё были подростками. Дедушка, правда, рано ушёл из жизни, но бабушка прожила 82 года, и она много мне рассказывала о России. А дома у неё было принято говорить только на русском, хотя она и идиш знала неплохо.

Меня так и подмывало спросить, нет ли у мистера Левински дочки или внучки по имени Моника, но я сдержался. Потому что такой вопрос вызвал бы ответный, даже не окажись в роду этих Левински никакой Моники. Мол, с чего это вы интересуетесь? Что ещё за Моника? Так что про будущую любительницу орального секса — как-нибудь в следующий раз. А скорее всего никогда.

В общем, я тщательно ознакомился с контрактом, который уже прочитал от корки до корки и сам Козлов, и присутствующий здесь же юрист с нашей стороны, глядевший на мир сквозь линзы больших очков в роговой оправе, после чего поставил размашистую подпись.

— Прекрасно! — подытожил Левински, пожимая мне руку и улыбаясь во весь рот. — Надеюсь, вы покажете хороший бокс и не дадите спуску этому ниггеру. Учтите, многие будут болеть за вас только потому, что вы белый, невзирая на вашу национальность.

У-у, блин, расисты хреновы, думал я, криво улыбаясь в ответ. Конечно, в будущем со своей толерантностью у пиндосов совсем уже крыша съедет, но сейчас негров действительно стоит пожалеть, они там люди второго сорта.

— А кто первый выходит? — спросил я.

— Али.

— Окей. Я так понимаю, у него красный угол… А я хотел бы выйти на ринг под свою песню. Это можно устроить?

— В принципе да, — пожал плечами Левински. — Хотя раньше ничего подобного не практиковалось. А что за песня?

— Называется «We Are the Champions», как раз в тему.

— Судя по названию, так и есть, — согласился потомок одесситов. — Что ж, предлагаю отметить это важное дело походом в ресторан, за счёт стороны-организатора, — между тем продолжил Левински. — Мистер Козлофф, вы составите нам компанию?

Для Бориса Яковлевича предложение оказалось довольно неожиданным, и он выглядел слегка растерянным.

— Хм, у меня тут дела ещё кое-какие неотложные…

— Жаль, жаль… А у вас, мистер Покроффски, надеюсь, никаких срочных дел нет?

— Извините, господа, у меня режим! Сами понимаете, готовлюсь к важному бою, ни капли спиртного.

— Эх, Сэм, придётся нам с тобой вдвоём напиваться, — сказал он на русском, хлопнув спутника по плечу и тот непонимающе поднял брови. — Today you and I are going to get really drunk[5].

— Oh, yes, I want to get drunk![6]

Засим и расстались, хотя, честно говоря, я немного жалел об упущенной возможности слегка гульнуть. Но у Козлова и его начальства, которому он наверняка доложил бы по инстанции, могло составиться обо мне не слишком позитивное мнение. Коммунист, понимаешь, а сам водку жрёт с капиталистами. Да ещё за их счёт. Могут последовать оргвыводы.

Подумал о водке (или чем там меня собирались угощать) — и захотелось выпить. Так сильно, что я зашёл в «Рюмочную» на Новокузнецкой и под парочку бутербродов употребил 200 граммов «Столичной». И пусть потом мне будет плохо!

По возвращении в Свердловск меня пригласили в обком партии, к самому Рябову. Звали ещё до отъезда в Пятигорск, но ввиду известных событий в своей семье я вежливо отказался от приглашения для вручения грамоты и чего-то ещё. На этот раз понял, что дальнейший отказ может обидеть областное руководство. Яков Петрович вручил мне грамоту и увесистую статуэтку боксёра, выполненную из малахита. При этом событии присутствовала вся элита обкома партии, включая Бориса Николаевича, а мне пришлось ещё выступить с небольшой благодарственной речью под вспышки фотокамер газетчиков и под объективом телекамеры — с областного телевидения прибыла съёмочная бригада.

Когда мы покидали зал, Ельцин предложил зайти к нему в кабинет, попить чайку. Я не отказался, благо что спешить особо был некуда. А во время чаепития я достал из кармана початую пачку жевательной резинки «Wrigley’s Spearmint», а из неё — завёрнутую в серебристую фольгу пластинку.

— Борис Николаевич, знаете, сколько стоит такая вот пластинка жвачки?

— Шут его знает, — пожал он плечами, — копеек десять, ну максимум пятнадцать.

— Рубль! — припечатал я. — В школах дети родителей, которые имеют возможность ездить за границу и привозить разные шмотки и жвачку в том числе, продают своим одноклассникам такую пластинку за рубль.

— Не может быть!

— Может, Борис Николаевич, ещё как может. У вас же дочери ещё школьницы? Вот и спросите у них. У фарцовщиков, кстати, можно купить подешевле, но тоже цены кусаются.

— Да уж… Я дочкам привозил жвачку из Болгарии, но они говорили, что одноклассников просто угощали.

— Не все такие, как ваши дочери, — хмыкнул я.

— М-да, — причмокнул Ельцин толстыми, влажными губами и покосился на меня. — Но ведь ты не просто так мне эту жвачку показал, верно? Ну-ка рассказывай, что задумал…

— А задумал я, Борис Николаевич, запустить производство этой самой жвачки в нашей стране, а если точнее — то на Свердловской кондитерской фабрике. У нас почему-то считают, что жвачка — это идеологическое оружие Запада. Даже научную основу подвели: якобы, когда жуешь жевательную резинку, то организм выделяет слюну, то есть реагирует как на еду, и начинает выделяться желудочный сок. А переваривать желудочному соку нечего, так как еда не поступает в желудок, в результате возникает язва желудка. Согласитесь, аргумент более чем сомнительный. На самом деле никаких язв от жвачки не появляется, а запретный плод, как известно, сладок.

Очень хотелось ему рассказать про трагедию, случившуюся в марте 1975 года во Дворец спорта «Сокольники» после хоккейного матча между юниорскими сборных СССР и Канады. Вернее, сборной из провинции Онтарио. Тогда в результате давки, случившейся из-за жвачки, погибло больше 20 человек. А если в СССР к тому времени уже будет полно своей жевательной резинки, то этой трагедии можно будет избежать.

— Вот ведь, придумали проклятые буржуи забаву, — вздохнул Ельцин. — Мы вон в детстве смолу жевали, зубы, правда, потом от неё коричневые были, да и на вкус так себе… Ладно, дело-то на самом деле важное. Как ты мне говорил когда-то?.. Если процесс нельзя остановить, то его нужно возглавить? Вот пусть наша молодёжь лучше жуёт советскую жвачку, чем американскую.

— Плюс экономический эффект, — закончил я свой спич. — Наша кондитерская фабрика, можно сказать, окажется монополистом по части производства жвачки на ⅙ части суши. Заказы будут идти со всей страны. Затраты на закупленное оборудование окупятся в течение года, если не раньше, а дальше пойдёт чистая прибыль. Главное — чтобы эта идея нашла понимание у руководства области.

— А для начала у меня, раз уж ты ко мне с этим обратился, — буркнул Ельцин. — Поразмыслю-ка я на досуге над твоим предложением.

А я быстренько отправил письмо по ранее обговорённому каналу связи, где описал будущую трагедию в «Сокольниках» и попросил поспособствовать запуску в СССР линии по производству жевательной резинки. Добавил, что свердловские кондитеры могли бы стать пионерами в этом направлении.

Борис Николаевич, в свою очередь, уже два дня спустя обсудил этот вопрос в обкоме партии, и получил предварительное «добро». Ещё два дня спустя в компании Ельцина и председателя отраслевого комитета пищевой промышленности Свердловской области Сергея Ефремовича Якимушкина мы втроём заявились на кондитерскую фабрику №1, которая в моём будущем впоследствии стала называться «Конфи».

Нас у ворот встречала целая делегация во главе с директором фабрики. Для начала нам устроили экскурсию по цехам производства, познакомили с образцами продукции, в том числе той, что начала выпускаться в подарочных коробках к грядущему 250-летию Свердловска. Из-за нашего визита конвейеры никто останавливать не собирался, план никто не отменял, хотя автографов оставил чуть ли не под сотню. Не каждый день знакомиться с производством приходит олимпийский чемпион и известный композитор из молодых, да ранних.

Наконец мы переместились в кабинет директора, где под чай с конфетами (кто бы сомневался) начался уже конкретный разговор по жвачке. Директор вспомнил, что в Таллине уже пробовали выпускать жвачку, но её качество было ниже всякой критики.

— Это ж нужно будет закупать специальное оборудование, — начал загибать пальцы он. — Новая линия — это новый цех, ну есть у нас свободные площади, это не проблема. Далее понадобятся ингредиенты… Вы уже узнавали, какие именно?

— В ГДР уже выпускают неплохую жевательную резинку, можно у товарищей по соцлагерю поинтересоваться, и у них же закупить линии по производству жвачки, — предложил я. — Моё мнение — нужно начинать с выпуска мятной и апельсиновой резинок. Последняя будет особенно популярна среди детей и подростков, тогда как, согласно исследованиям западных учёных, мятную больше предпочитают взрослые.

Это я уже отсебятину нёс, про предпочтения взрослых и молодёжи, но, по моему мнению, эти выводы были вполне обоснованными. Моя дочь, например, в отрочестве, когда жевательная резинка только начала наполнять коммерческие ларьки, предпочитала фруктовые жвачки, а повзрослев, перешла на даблминт. Так же в каждой упаковке обязательно должен быть вкладыш. Можно делать вкладыши с героями популярных мультфильмов типа «Ну, погоди!», «Винни-Пух» или «Малыш и Карлсон». У мальчишек на ура пойдут вкладыши с машинами. Нужно рекламировать исключительно отечественный автопром.

Я невольно вспомнил одну историю из своей прошлой жизни, когда зашёл как-то в «Детский мир», надо было в гости с подарком идти, и там наших машинок две с половиной штуки оказалось и в убогом исполнении на фоне моделей иномарок. Это реально идеологическая диверсия. Плюс хорошо пойдут вкладыши со звёздами отечественного спорта, в первую очередь с футболистами, хоккеистами и боксёрами.

Тут уж я не смог удержаться от небольшой саморекламы. Глядишь, и я окажусь на таком вкладыше. Ну а что, олимпийский чемпион, много ли нас таких?

Обсуждали чуть ли не до вечера. Пришли к выводу, что идею с производством в Свердловске жевательной резинки нужно выносить на голосование областного Совета народных депутатов. Только он может принять постановление, согласно которому будут выделены средства на оборудование и закупку ингредиентов для жвачки. Ближайшее заседание облсовета намечено соберётся 15 декабря, в пятницу, на нём Ельцин с Якимушкиным собирались поднять вопрос о целесообразности выпуска жевательной резинки. Слово «целесообразность» меня слегка покоробило, но у чиновников свой словарь, не мне со своим уставом лезть в чужой монастырь.

— Обязательно упомяну, что инициатива идёт снизу, от народа, — добавил Ельцин. — Ты же ведь народ? Вот то-то же. Прогрессивная молодёжь, а потому к твоему мнению власть должна прислушиваться. Хотя бы на областном уровне.

Я вздохнул, правда, про себя. Не знаю, как проголосуют депутаты, там же немало, наверное, стапёров, считающих жвачку, как я и говорил Ельцину, идеологическим оружием империалистов. С другой стороны, на этой резинке свет клином не сошёлся, разве что ребят жалко в «Сокольниках».

Между делом Володька Чернышёв в конце ноября отбыл в родной Оренбург, ему ещё предстояло готовиться к первенству ДСО «Трудовые резервы». Решил напоследок, как он сказал, тряхнуть стариной. По идее я тоже должен был в канун Нового года принимать участие в первенстве «Динамо», но ввиду известных событий был от него освобождён. Ничего, на замену Чернышёву остался студент, которого я старался не слишком мутузить в спаррингах.

А на следующий день после отъезда Володьки позвонил Козлов. Порадовал известием, что специальная комиссия, пусть и после некоторых споров, приняла мои песни и было дано «добро» на выпуск пластинки. Что касается дизайна обложки, то мой вариант был утверждён единогласно, и его отдали какому-то профессиональному художнику, чтобы мой червовой вариант сделать соответствующего качества. Обложку уже печатают, а завод в Апрелевке приступает к печати самих пластинок в количестве 50 тысяч экземпляров. Оперативно, однако, что было нехарактерно для неповоротливой советской производственной машины. У нас же одни согласования занимают столько времени, что, прежде чем что-то утвердят, может пройти не один год. Видно, тут сверху дали команду не тупить и всё сделать быстро, а соответствующие чиновники взяли под козырёк.

Так что в первых числах декабря пластинка пошла в печать, а 10 декабря я держал в руках пластинку группы «Альфа» из числа десяти присланных мне авторских экземпляров.

— Класс! — прокомментировала Полина, любуясь глянцевой обложкой. — Давай послушаем.

Сами песни с альбома она уже слышала, и не раз, но на магнитофоне, а на пластинке, как и я, слышала впервые. Качество на слух ничем не отличалось от магнитной записи, что меня откровенно порадовало. По экземпляру я на следующий же день вручил участникам группы, ещё один отвёз домой в Асбест, один диск подарил Ельцину, причём с автографом, чьи дочери, как он потом говорил, чуть ли до потолка прыгали от восторга.

Когда дарил пластинку, предложил начать рекламную кампанию, посвящённую жевательной резинке. Понятно, что народ и так раскупать будет — только успевай выпускать. Но всё же можно было бы в местной прессе опубликовать интервью с каким-нибудь светилом стоматологии, чтобы рассказал о пользе жевательной резинки, которая по качеству не будет уступать импортной. А потом можно ещё и плакаты по городу развесить.

А на март была запланирована печать альбома «Поверь в мечту!», в который должны были войти записанные с «Альфой» песни «Мечта сбывается», «Нет тебя прекрасней», «Поверь в мечту!», «О тебе и обо мне», «Снегири», «Я постелю тебе под ноги небо» и «Комарово». А что, пусть в репертуаре коллектива будут и такие вещи, не роком единым, как говорится. Только на обложке будет красоваться надпись: «Евгений Покровский и группа 'Альфа». Почему-то мне так захотелось. Мало ли, вдруг где-то доведётся выступить сольно.

— Хорошо бы клип снять на какую-нибудь песню, — мечтательно протянул я.

— Клип? — не поняла Полина. — А, это кино к песне, ты мне уже говорил как-то. Да, было бы здорово. Но это же нужно специальное оборудование.

— У нас в Свердловске имеется целая киностудия, если что. Да и телецентр в городе есть, так что при желании… Но это уже по возвращении из Штатов. Тем более кому клипы показывать? Если только на свердловском же телевидении.

Да уж, на центральных телеканалах с музыкальными программами пока беда. До создания «Утренней почты» ещё остаётся, кажется, года два. Вот бы увидеть Лапина и намекнуть, что пора уже, батенька, пора, а то ведь страдает народ, только радио и спасает с передачами типа «В рабочий полдень».

Парни, когда я им вручал по экземпляру пластинки, выглядели так, будто только что выиграли в «Спортлото» по автомобилю, и этот автомобиль — точно не «Запорожец». Женя Писак даже слегка прослезился от переполнявших его чувств.

— Это что же, мы теперь настоящие звёзды? — выдавил он из себя, обводя нас всех счастливым взглядом. — Мы теперь, выходит, как «Deep Purple» или «Led Zeppelin»?

— Ну, я бы не спешил ставить нас с ними в один ряд, — заметил я. — Вот сделаем хотя бы три альбома — и там уже можно будет что-то говорить. Кстати, пластинки в продажу поступают со дня на день, так что, если есть желание заиметь ещё диск-другой — не прозевайте. Сметут, чувствую, с прилавков музыкальных отделов за один день. И это… У вас тут проигрыватель в институте имеется?

— А как же, — подтвердил Саша Горелый. — У декана стоит в кабинете, например, он у нас большой меломан, правда, всё больше советскую эстраду слушает. Идём к нему?

— Идём. Возможно, теперь он станет поклонником группы «Альфа».

И ведь стал! Весь деканат собрался, всю пластинку прослушали вместе с нами, после чего последовала буря восторга, и на нас смотрели, как на каких-то небожителей.

А тут и 15 декабря подступило. С утра я не находил себе места, а вечером позвонил Ельцин.

— Ну что, можешь поздравить, — гыкнул он в трубку. — Депутаты, выслушав меня, приняли положительное решение. К тому же из Москвы один большой начальник позвонил, оказывается, они там знают о нашей затее… Ты там ни с кем не делился часом? В общем, посоветовал как следует обдумать твою идею. Естественно, это тоже сыграло свою роль в положительном решении вопроса. Будем связываться с восточногерманскими товарищами, как ты и советовал, узнаем, что почём, после чего можно будет утверждать смету.

У меня словно камень с плеч упал. Казалось бы, какая-то жвачка, а столько волнений. Ещё бы организовать производство одноразовых шприцев… Так-то они дешевле стеклянных должны выходить. Правда, пока не появился ВИЧ, никто особо чухаться не будет.

Что же касается той неприятной истории в Пятигорске, то я уже стал о ней забывать, но она сама напомнила о себе. В лице не кого-нибудь, а… Любови Владимировны Колесниченко — жены прокурора, который сейчас находился под следствием.

Не знаю, где она узнала мой адрес. Разве что имела доступ к моему делу, которое было заведено на меня в РОВД, там были указаны мои паспортные данные. Ну или имелись связи в санатории, где при заселении мы с Полиной также отдавали паспорта, с которых списывались наши ФИО и место прописки.

В общем, в один прекрасный субботний день в дверь нашего дома позвонили. Вернее, в калитку, там под маленьким жестяным козырьком таилась кнопка электрического звонка, которую на ночь я отключал, чтобы хулиганы не баловались. Мы только собирались садиться обедать — Полина наварила борщ, а я ещё с рынка привёз домашней сметаны и несколько луковиц ядрёного чеснока — когда и раздался звонок.

— Кого там чёрт несёт? — пробормотал я, вставая из-за стола.

У калитки за забором стояла хорошо одетая, ухоженная женщина, выглядевшая от силы лет на сорок. Несмотря на не слишком высокий рост, которого ей не сильно добавляли сапоги на приличном каблуке, казалось, что она умудряется смотреть на меня сверху вниз. Возможно, это впечатление усугублялось благодаря приподнятому подбородку и сквозившему во взгляде высокомерию.

— Здравствуйте! — произнесла она низким грудным голосом, который, наверное, до сих пор в мужчинах вызывал животную страсть.

— Здравствуйте! С кем имею честь?

— Любовь Владимировна Колесниченко.

И в ответ на мой вопросительный взгляд добавила:

— Я жена Виктора Сергеевича, который сейчас по вашей милости находится в следственном изоляторе. Может быть, вы всё же пригласите меня в дом? На улице довольно прохладно.

Больше всего мне хотелось послать её куда подальше, но, будучи человеком воспитанным, отошёл в сторону:

— Проходите.

Она прошла мимо, обдав меня томным запахом «Красной Москвы», направляясь по выложенной плиткой дорожке к дому. Мне пришлось, заперев калитку путём накидывания щеколды, её обогнать, и открыть перед ней дверь дома.

— Благодарю! — кинула она мне, даже не поворачивая головы.

После чего переступила порог и, пару раз шваркнул подошвами сапогов о коврик (чуть не порвав его своими каблуками), направилась в комнату.

— Здравствуйте! — поздоровалась с ней Полина, привставая со стула.

— Добрый день! — кивнула гостья, распахивая пальто и присаживаясь за стол. — Борщ? Какая прелесть.

— Вам налить? — спросила жена.

— Нет, спасибо, я пообедала в гостиничном ресторане.

Я решил сразу всё расставить по своим местам.

— Знакомься, Полина, это Колесниченко Любовь Владимировна — супруга ставропольского прокурора Виктора Сергеевича Колесниченко, который пытался меня засадить по ложному обвинению.

В глазах Полины промелькнуло выражение, в котором угадывались одновременно недоумение и обида.

— Да, да, — вздохнула Любовь Владимировна, — мой муж — светлый и чистый человек, который по какому-то ужасному недоразумению был обвинён в том, чего не совершал.

— Ой ли? — глянул я на неё искоса. — Так уж и не совершал? Лукавите, Любовь Владимировна.

Гостья сжала в ниточку тщательно подкрашенные губы, после чего соизволила их чуть разомкнуть, чтобы процедить:

— Послушайте, Евгений! Произошло недоразумение, мужа ввели в заблуждение и он, толком не разобравшись, попросил временно поместить вас в следственный изолятор.

— Да? — хмыкнул я. — Если даже и так, кто же ввёл его в заблуждение? Уж не ваш ли сын, рассказавший историю, будто это я их троих избил ни за что, ни про что?

— Виталик уже осознал свою ошибку, — дёрнула она уголком рта. — Как бы там ни было, Евгений, в ваших силах помочь не сломать судьбу человеку. Моего мужа могут отправить в колонию, а там к работникам прокуратуры очень негативное отношение.

— Ну вообще-то для сотрудников органов существуют специальные колонии, вряд ли его отправят к обычным уголовникам.

— Колония есть колония, я не хочу, чтобы мой муж вернулся домой инвалидом с туберкулёзом лёгких.

— То есть когда он хотел засадить в колонию человека, ответившего на хамство его… вашего сына — это было бы нормально, так?

Она поморщилась, словно от зубной боли.

— Давайте не будем углубляться в дебри софистики. Предлагаю решить этот вопрос кардинально, чтобы больше к нему не возвращаться. Вот!

Лона вытащила из сумочки что-то, завёрнутое в газету, развернула — и нашим глазам предстали несколько упаковок 25-рублёвых купюр, перетянутых резинками.

— Здесь ровно 10 тысяч. Копили на машину сыну, но, видимо, пока ему придётся пользоваться общественным транспортом. Три тысячи ещё даже пришлось занимать у хороших друзей. Вам всего лишь нужно будет отозвать своё заявление и немного изменить показания. Я вам продиктую, что нужно будет написать. Правда, придётся ещё раз побывать в Пятигорске, проезд

Ах ты ж… В голове бурлили сплошь нецензурные выражения, но я в итоге из себя выдавил:

— Уберите это.

— Убрать?

На её лице появилось выражение, словно она ослышалась.

— Здесь 10 тысяч! Это же целое состояние! Я понимаю, вам, как известному спортсмену, наверное, платят какую-то стипендию помимо студенческой, и как композитор вы, вероятно, что-то зарабатываете, но не такие же деньги!

— Я зарабатываю достаточно. Этот дом я купил на свои деньги, и машина у меня стоит в гараже. Так что не бедствуем. Любовь Владимировна, заберите деньги.

— Но…

— Любовь Владимировна, — сказал я, поднимаясь, — вам здесь не рады!

Она, с шумом выпустив воздух через ноздри, сгребла деньги обратно в сумочку, даже не удосужившись завернуть их в газетный лист, после чего тоже встала и бросила в мою сторону полный ненависти взгляд.

— Что ж, вы ещё пожалеете… Можете не провожать.

Она двинулась к выходу, топая каблуками, и мне на мгновение показалось, что она по примеру Людмилы Захаровны из ещё не снятого фильма «Любовь и голуби» распахнёт дверь ногой. Но нет, обошлось. В окно мы видели, как она дошла до калитки, какое-то время провозилась с запором, наконец справилась с ним, и покинула территорию нашей усадьбы. То есть нашего частного домовладения, которое мы с Полиной в шутку называли усадьбой.

— И что это было?

Мы с Полиной переглянулись, я развёл руки в стороны, одновременно пожимая плечами и вздохнул:

— Сам в шоке!

— Надо было ей выцарапать глаза, — прищурилась она и даже чуть оскалилась, став немного похожей на дикую кошку.

А лучше позвонить Хомякову, подумал я и, не откладывая дело в долгий ящик, набрал его домашний номер. Виктор Степанович, по счастью, никуда в субботний день не отлучался, и я сразу же выложил информацию про недавнее общение с женой Колесниченко. Порекомендовал задержать её и поинтересоваться, откуда у Любови Владимировны такая сумма денег. Хомяков принял к сведению и, как я узнал пару дней спустя, прокурорша действительно была задержана и внятно не смогла объяснить цель своего приезда в Свердловск с 10 тысячами рублей. Про сами деньги твердила одно: накоплены за много лет, хотели сыну приобрести автомобиль. И три тысячи, как мне и говорила, заняла у друзей, что оказалось правдой. Для чего? «Волгу» хотела взять,

А три дня спустя раздался телефонный звонок.

— Евгений Платонович, здравствуйте! Это Борис Яковлевич… Да, Козлов. Запоминайте информацию… 18-го декабря утром прилетаете в Москву… Вы же самолётом прибудете, как обычно? Я вас встречаю в аэропорту, отдаю вам загранпаспорт, после чего едем заселяться в гостиницу, а тем же вечером у вас этот… как его… спарринг. По его результатам будет принято решение о степени вашей готовности к бою с Мухаммедом Али. Спортивную форму прихватите, и тренировочную, и для боя с американцем. Хотя там вроде бы только трусы нужны, профессионалы без маек, я узнавал, боксируют. ну и на ноги специальная обувь. А 19-го у нас вылет из Москвы во Франкфурт, оттуда уже летим в Нью-Йорк. Я буду возглавлять нашу небольшую делегацию.

— Небольшую?

— Ну там ещё пара человек должна быть, всё на месте узнаете. Самое главное — не забудьте дома обычный, советский паспорт. Всё, жду вас утром 18-го в «Домодедово», на выходе из аэровокзала. И, кстати, прихватите какую-нибудь демисезонную одежду. В Нью-Йорке зима — как наша осень. Положив трубку, я повернулся к Полине, которая на меня вопросительно посмотрела, оторвавшись от кипевших страстей в романе «Милый друг» Ги де Мопассана. — 18-го утром вылетаю в Москву, в тот же вечер спарринг, а на следующий день вылетаем в Штаты.

Она встала, подошла ко мне. Поцеловала легонько, словно ветерок коснулся губ.

— Женька, я буду за тебя молиться.

— Ты же комсомолка!

— Ну и что? Мама вон тоже молится каждый раз, когда переживает за меня. Она меня ещё в детстве одной молитве научила, а её — моя бабушка, я только не рассказывала тебе.

— Ладно, молись, — улыбнулся я. — Я твою молитву и через океан услышу.

[1] Я отбыл наказание, но преступления не совершал (англ).

[2] Всемирная конвенция об авторском праве (ВКАП) (иногда Женевская или Парижская конвенция, в зависимости от редакции документа) — международное соглашение по охране авторского права, действует под патронажем ЮНЕСКО. Принята на Межправительственной конференции по авторскому праву в Женеве 6 сентября 1952 года. Задача конвенции состояла в том, чтобы ни одна страна не оставалась вне рамок международной системы охраны авторского права.

[3] Советский историк, помощник Генерального секретаря ЦК КПСС А. С. Черняев в своих дневниках называл Подгорного «ничтожным» и «случайным» человеком, отмечал его честолюбивый характер.

[4] «Большое яблоко» — народное название Нью-Йорка.

[5] Сегодня мы с тобой напьёмся в хлам (англ).

[6] О, да, я хочу напиться!

Глава 4

Козлов действительно встретил меня на выходе из здания аэровокзала «Домодедово», где рано утром 18-го приземлился самолёт из Свердловска. Борис Яковлевич был на своей 21-й «Волге». Сказал, что не стал напрягать в такую рань водителя служебной автомашины. Из аэропорта он доставил меня в гостиницу «Советская» на Ленинградском проспекте. Правда, транзитом через отделение Внешторгбанка на улице Чкалова возле Курского вокзала, где я обменял рубли на сто долларов. Обмен по каким-то странным правилам производился до 12 часов дня. Причём финансовая операция могла быть произведена лишь после того, как при входе сотрудники правоохранительных органов проверили разрешение за выезд за границу. Козлов мне соответствующий документ выдал по пути из аэропорта.

Сто долларов — смех, только на сувениры и какие-нибудь джинсы. При возвращении из поездки я должен был задекларировать остаток валюты и сдать её обратно государству. В обмен мне предлагалось выдать сертификаты на покупку товаров в магазинах «Берёзка». Но почему-то не думаю, что она у меня, эта самая валюта, останется.

Заселился я во вполне пристойный одноместный номер на третьем этаже, на сутки, завтра утром вылетаем во Франкфурт. Если, конечно, со спаррингом всё сладится. Я просто не представлял, какие должны выставить ко мне требования, что мой вылет в США отменили.

До вечера делать было нечего, и я отправился прогуляться. Поехал в центр, мне там больше всего нравилось. В который уже раз с момента «возрождения» я шагаю по твоим улицам, Москва, окунаясь в людской водоворот. Все куда-то спешат, и медленно бредущий, озирающийся по сторонам человек сразу выдаёт в себе провинциала. Правда, Свердловск не такая уж и провинция, да и я не шёл с открытым ртом, всё-таки не первый раз в белокаменной.

В который раз прохожу мимо Кремлёвской стены и Мавзолея с покоящимся внутри него в стеклянном гробу, словно спящая царевна, телом Вождя революции. А может, там вообще восковая кукла… Ну или он частично из воска, о чём я читал на разного рода интернет-форумах. Не суть важно.

Даже зимой наша столица хороша, вот как сейчас… Любишь ли ты меня, Москва? Хоть кого-нибудь любишь или равнодушно взираешь на людской муравейник с высоты шпиля Останкинской телебашни?

А люди тебя любят. Едут к тебе со всех концов страны, да что там, со всех концов мира. Для иностранцев ты — сердце загадочной, северной страны. В их воображении по твоим улицам должны ходить медведи с балалайками и пьяные мужики в шапках-ушанках, но на деле оказывается, что здесь живут такие же люди, что и в Берлине, Токио или Нью-Йорке. Правда, говорят на другом языке, да цвет кожи с разрезом глаз не всегда совпадают, а так — никакой разницы.

В половине шестого вечера, как и договаривались, Козлов заехал за мной, снова на своём автомобиле, и мы отправились в Петровский парк. Здесь находился стадион «Динамо», а рядом с ним небольшое здание, в котором располагалась секция бокса. Не заходя в зал, мы сразу поднялись на второй этаж. Здесь нас в кабинете директора спорткомплекса, которой сам почему-то отсутствовал, встретили не кто иной, как председатель Комитета по физической культуре и спорту при Совете министров СССР Сергей Павлов, а с ним руководство сборной в лице Степанова и Радоняка, председатель федерации бокса СССР Георгий Свиридов и динамовский врач Василий Иванович Бутов, с которым я уже был шапочно знаком.

— Юрий Михайлович и Василий Иванович летят в США в составе вашей небольшой делегации, которую будет возглавлять товарищ Козлов, — сказал Павлов. — Товарищ Радоняк будет тебя готовить к бою и секундировать, а товарищ Бутов не только хороший врач, но и неплохой массажист.

Логично, подумал я, в одиночку готовиться к столь ответственному поединку может оказаться чревато. Тем более Радоняк мне и впрямь знаком, хороший тренер, да плохого и не включали бы в состав руководства сборной. Бутова я не знал, но понадеялся на его профессионализм.

— Но для начала, — продолжил Сергей Павлович, — мы должны оценить твой уровень, убедиться, что ты готов к столь серьёзному испытанию, как бой с одним из лучших боксёров мира.

Я был уверен в своих силах, но едва не спросил, что будет, если уровень моей готовности того же Павлова не устроит? На кону стоят огромные деньги, он просто не сможет мне запретить биться с Али. Думаю, этот спарринг — всего лишь формальность, нужно же председателю Госкомспорта отчитаться перед… Перед кем? Перед членами Политбюро? Самим Брежневым? А шут его знает, может быть, так оно и есть. В прошлый раз он с Леонидом Ильичом чуть ли не запросто держался, когда меня к ним вызвали после награждения.

— Поскольку с Мухаммедом Али планируется 15-раундовый поединок, — вклинился Свиридов, — то и сегодня ты проведёшь на ринге 15 раундов. Причём с пятью соперниками. Во-первых, одного против тебя мы выставить не сможем, он вряд ли столько продержится, а по три раунда — вполне терпимо. А во-вторых — все твои спарринг-партнёры владеют разной техникой. Причем двое из них левши. Все они в зале, готовятся к спаррингу. После каждого третьего раунда товарищ Бутов будет измерять пульс и давление. А вот твои перчатки, в которых ты будешь боксировать с Али. 12 унций, как и прописано было в договоре. Внутри уже не конский волос, а пенный наполнитель. В таких же, только другой фирмы, боксирует Али.

Я взял в руки чёрные перчатки «Everlast». Думал, там уже перед боем выдадут, а тут вон наши подсуетились.

— Забирай, теперь они твои, — сказал Павлов. — Полетишь с ними в Штаты… Надеюсь, нам не придётся отменять эту командировку.

— Сейчас руки забинтуешь, примерь тогда перчатки, — посоветовал Свиридов. — А то вдруг не подойдут.

Мы спустились вниз, через прикрытую дверь зала раздавались звуки ударов по мешкам и «стенкам». Да, их было пятеро, и все они были мне знакомы по участию в чемпионатах страны, а с кем-то довелось пресечься и на ринге. Александр Изосимов, Валерий Иняткин, Александр Васюшкин, Виктор Ульянич и Камо Сароян. Я бы не удивился, увидев и Чернышёва, хоть и спарринговал с ним весь ноябрь. Им хоть заплатили? Не за спасибо же они все сюда приехали.

При нашем появлении в зале воцарилась тишина. Понятно, все меня узнали, и кто-то пошёл бы навстречу, стягивая перчатку, чтобы поздороваться, но присутствие высокого начальства заставляло парней стоять в напряжённом ожидании.

— Вот, товарищи, ваш соперник по спаррингу, Евгений Покровский, — представил меня Свиридов. — Ну да вы его и так все хорошо знаете, кому-то даже посчастливилось с ним биться в ринге. Сейчас он тоже разомнётся, и начнёте спарринговать. Напомню порядок выхода на ринг. Первые три раунда с Евгением работает Ульянич, с четвёртого по шестой включительно — Иняткин, с седьмого по девятый — Изосимов, с десятого по двенадцатый — Васюшкин, и последние три раунда, если до них дело дойдёт, — тут Георгий Иванович многозначительно покосился на меня, — против Покровского работает Камо Сароян. Все всё поняли? Отлично! Евгений, сколько тебе времени нужно на разминку?

— Минут двадцать, думаю, хватит разогреться.

— Хорошо, через двадцать минут начинается спарринг, — Свиридов посмотрел на часы. — Вернее, через двадцать пять, тебе же ещё переодеться нужно. Идём, покажу, где раздевалка.

В раздевалке первым делом после бинтования рук примерил перчатки. Сели как влитые, о чём я и сообщил окружившим меня тренерам и чиновникам.

— Ну и слава богу, — выдохнул Степанов. — А для спарринга бери вот эту пару, они полегче боевых.

И вручил мне ещё одну пару, не новых, но ещё с виду приличных перчаток. Шлем бы тоже пригодился, но до их введения в боксёрский обиход пройдёт ещё не один год. Будем надеяться, обойдётся.

Двадцати минут интенсивной разминки мне вполне хватило, чтобы почувствовать себя готовым к выходу на ринг. Моим секундантом был Радоняк, а роль рефери взял на себя Степанов.

— Готовы? — спросил он меня и Ульянича. — Бокс!

Я не форсировал события, тогда как мой соперник осторожничал с минуту, после чего пошёл в атаку. Не исключено, что все мои спарринг-партнёры получили установку колошматить меня из всех сил. Надеюсь, их предупредили, чтобы они при этом старались меня не травмировать. Хотя в бою как это можно предугадать, одно случайное движение — и вот тебе рассечение или вообще сломанное запястье.

С Ульяничем разошлись миром, а вот Валеру Иняткина я в пятом раунде отправил в нокдаун. Мог и вообще убрать, но подумал, что тогда вместо него придётся кому-то надрываться лишний раунд, и добоксировал с одесситом в игровой манере.

Всё-таки когда стараешься не уронить соперника, а он на тебя прёт без остановки — это то ещё испытание. Даже если ты вынослив, как бык. А тут ещё Радоняк между раундами советует:

— Чего ты их жалеешь? Али тебя жалеть точно не будет.

— Так ведь соперники раньше закончатся, чем раунды. Надо было тогда не пятерых, а человек десять пригласить.

— Ладно, ладно, не умничай, десятерых ему, видишь ли, подавай… С этими вон разберись.

Я и разбирался. Тяжелее всего пришлось с Карояном. Тот, такое чувство, не питал ко мне особой приязни, может быть, хотел отомстить за проигрыш в финале чемпионата страны 1970 года. Тут уж пришлось выкладываться по полной, а закончилось всё в 14-м раунде из-за рассечения у соперника. В горячке боя сошлись головами, но не повезло Карояну, а не мне.

— Ну что товарищи, какие выводы? — спросил Павлов, пока Радоняк расшнуровывал мне перчатки.

— Моё мнение — Женя готов к поединку с Али, — заявил Степанов.

— Согласен, — кивнул Радоняк.

— Поддерживаю, — отозвался Свиридов.

— Насколько я разбираюсь в боксе, наш подопечный выглядел вполне прилично, — добавил от себя Козлов.

Мнением врача, только что закончившего измерять мне давление и пульс, и готовившегося оказать помощь Карояну, тоже поинтересовались. По его словам, я мог хоть сейчас лететь в космос. Мол, у меня поразительно высокая адаптация к высоким нагрузкам. Ну я это и так знал.

Павлов подытожил этот небольшой коллоквиум:

— Что ж, согласен, мне тоже показалось, что Евгений хорошо подготовлен и, если понадобится, продержится на ринге 15 раундов.

Ещё бы кто-то высказался против… На кону куча американских денег, так нужной СССР валюты, попробовали бы они придумать причину, чтобы я не полетел в Штаты.

— Борис Яковлевич, — обратился Павлов к Козлову, — ты уж там приглядывай за подопечным, Америка всё-таки… Я бы и сам полетел, но завтра отправляюсь в Испанию, на международный спортивный симпозиум. Но я в тебе не сомневаюсь, ты человек проверенный.

Парни, толпившиеся у выхода, все как один, включая Камо, пожелали мне победы. Я пообещал их не подводить.

По пути в гостиницу Козлов по секрету шепнул, что в состав делегации мечтали войти немало чиновников от спорта, и ему самому пришлось выдержать серьёзную подковёрную борьбу, чтобы остаться при мне. Мол, мы уже сработались, а конец на переправе не меняют. Да уж, подумал я, Штаты — весьма лакомый кусок командировочного пирога.

Ужинал я в ресторане гостиницы «Советская», гуляя на выделенные мне в бухгалтерии «Динамо» задним числом командировочные. А утром за мной снова заехал Козлов, теперь уже на служебной «Волге» новой модели, с водителем.

— Вот ваш билет, — протянул Борис Яковлевич мне прямоугольный кусочек плотной бумаги. — Вот загранпаспорт, тоже в дипломат спрячьте, потом будете разглядывать. Прилетим в Нью-Йорк ночью по североамериканскому восточному времени США, а днём встречаемся с Векслером для подписи контракта. Пока же проведу краткий инструктаж. Вы за границей не впервые, и в Штатах были, так что знаете, что можно говорить, а что нет, как нужно себя держать, чтобы не бросить тень на светлый образ советского человека.

Мне показалось или в самом деле, но окончание фразы он произнёс со скрытым сарказмом, чего я, честно говоря, от чиновника такого уровня не ожидал.

В общем, пока ехали в «Шереметьево», я выслушивал от Козлова, как нужно вести себя за границей и отвечать на вопросы с подковыркой. У входа в здание аэровокзала в заранее обговорённом месте встретились с Радоняком и Бутовым, которые прибыли ненамного раньше нас.

Все вместе прошли регистрацию на рейс, получили посадочные талоны и миновали таможенный контроль. Вскоре мы заняли свои места в «ТУ-134», следующим рейсом «Москва — Франкфурт-на-Майне». Он так и назывался, немецкий аэропорт — «Франкфурт-на-Майне». Ну или «Рейн-Майнский».

Полёт прошёл без проблем, только разочек ухнули в воздушную яму. И вот уже наш садится на ВВП аэропорта города Франкфурта-на-Майне.

В направлении Нью-Йорка самолёты из Франкфурта вылетали три раза в день. Наш рейс был ближайший — в 21.25. Лететь нам предстояло первым классом. Не бизнес-класс, но и не эконом. Время до отлёта мы провели в зале ожидания. Козлов разрешил нам заглянуть в «duty-free». Сходили, поглядели… Но я покупать ничего не стал. Всё, что приглянулось (парфюм, жвачка, презики…), можно будет взять на обратном пути. Если, конечно, деньги останутся.

Времени до нашего рейса было навалом, и мы вчетвером решили прогуляться в город. В сам Франкфурт регулярно ездил общественный транспорт, мы выбрали комфортабельный автобус. Правда, несколько долларов пришлось поменять на марки, иначе нам пришлось бы идти пешком или побыть автостопщиками.

Я прихватил фотокамеру, в итоге за несколько часов в городе истратил две кассеты. Фотографировались у франкфуртского собора, у дома Гёте, на площади Ремерберг, у церкви святого Павла, на набережной Майна… Заодно перекусили в Fennischfuchser — бюджетном кафе недалеко от главного вокзала Франкфурта-на-Майне.

Первый класс авиалайнера «Боинг-747» оказался достаточно комфортным, плюс отличный сервис. То и дело по коридору салона бортпроводница катала тележку с едой, напитками, включая алкогольные, сигаретами и свежей прессой. Курить и употреблять спиртное в это время в салоне самолёта ещё можно было, неудивительно, что многие пассажиры этим пользовались. Хорошо хоть вентиляция нормально работала.

Меня, кстати, узнали, сосед через проход сначала, как только мы заняли места, косился на меня, затем ткнул в мою сторону указательным пальцем и скорее с утвердительной, нежели вопросительной интонацией произнёс:

— Mister Pokrovsky?

Я вежливо улыбнулся, и снова уткнулся в журнал «Ring», который мне присылали бандеролью ещё в Свердловск. Про Али я в нём уже всё прочитал, а теперь читал другие материалы. Чисто профессиональный интерес. Например, меня увлекали исторические экскурсы, любопытно было узнать имена героев бокса прошлых лет, кто кого побил, и кем эти спортсмены были до того, как стали известными чемпионами. Окажись под рукой интернет, я бы всю эту информацию нарыл в несколько раз быстрее, да ещё и на русском, но в своём будущем я хоть и интересовался боксом, однако мои познания не простирались настолько глубоко.

Полёт по ту сторону океана продлился чуть больше 9 часов, за это время я успел даже пару раз вздремнуть. А вот Козлов, дождавшись своего ужина от бортпроводницы — слово «стюардесса» прижилось, наверное, только в СССР — начал клевать носом и так проспал часа три. Лучше бы он мне уступил место возле иллюминатора. Смотреть ночью, правда, особо нечего, когда под крылом Атлантический океан, но хотя бы на закат полюбовался бы нормально, а не изгибаясь в своём кресле, а этот самый закат выглядел чертовски красиво.

Радоняк и Бутов, сидевшие впереди нас, то о чём-то переговаривались, то читали периодику. Врач изучал журнал «Фармакология и токсикология». Да, уже сейчас фармакология всё активнее внедряется в спорт, без неё уже трудно добиваться высоких результатов. Но мне пока никакого допинга не требовалось, своя выносливость выручала.

В аэропорту имени Джона Кеннеди «Боинг» приземлился ночью. Но нас ждали, среди встречающих я увидел уже знакомых мне Левински и Брауна-младшего, державшего над головой плакат с надписью на русском «Покровский». Мы с Тамарой ходим парой… Может, они и правда того?

Впрочем, у Левински на безымянном пальце левой руки красуется обручальное кольцо. Наверное, я всё же поспешил с выводами. Тем более и в прошлый раз кольцо на пальце вроде имелось.

— Как долетели? — встретил нас безупречной белозубой улыбкой Эндрю.

— Спасибо, неплохо, — ответил так же на русском за нас обоих Борис Яковлевич, пожимая руки встречающим. — Товарища Покровского вы уже знаете, позвольте я вам представляю наших тренера и врача. Это Юрий Радоняк, а это Василий Бутов.

В принципе, как я мог убедиться во время полёта, Козлов владеет английским, на нём он достаточно хорошо общался с бортпроводницей. В первую нашу встречу в Москве с представителями телекомпании Си-Би-Эс у него просто не было такой необходимости, благо что Левински при мне говорил на русском.

В этот момент к нашей группе чуть ли не трусцой приблизился мужчина средних лет в тёмно-сером плаще-дождевике.

— Товарищи, простите, немного опоздал. Тихановский Виктор Алексеевич, третий секретарь советского консульства в Нью-Йорке.

Теперь стало понятно, почему Козлов то и дело озирался. Искал консульского работника. Снова последовал обмен рукопожатиями.

— Приятно видеть, что все в сборе, — кисло улыбнулся Левински. — Мистер Покровский, мистер Козлов, вас ждёт лимузин. Вас мы поселим в одном из лучших отелей Нью-Йорка. А ваши тренер и врач сядут к моему помощнику, он отвезёт их в другой отель.

— А почему это их в другой? — поинтересовался Козлов.

— О, он если и скромнее того, куда заселитесь вы, то ненамного, — улыбнулся Левински. — И находится буквально в паре кварталов от вашего. Но сначала — небольшое интервью для нашего телеканала в утренний эфир.

— Мы насчёт этого не договаривались, — встал было в позу консульский. — У нас в планах только пресс-конференция перед боем…

— Мистер Тихановский, обещаю, провокационных вопросов вы не услышите. Реноме мистера Покровского и вашей страны никоим образом не пострадает.

— Ладно, но, если почувствую подвох — интервью тут же закончится, — предупредил Виктор Алексеевич.

Мы вышли из здания аэропорта. С неба моросил мелкий, противный, дождик — всё-таки Нью-Йорк находится на широте Мадрида, и снег здесь даже зимой — редкий гость. Мы же вчетвером уже успели облачиться в демисезонные плащи, а предупредительный Браун-младший к тому же раскрыл надо мной зонтик. Радоняк и Бутов тут же нырнули на заднее сиденье «Plymouth Valiant», внешне напомнившего мне советскую «Волгу» 24-й модели, принадлежавшего Брауну-младшему. А меня съёмочная группа телеканала Си-Би-Эс дожидалась возле белоснежного «Cadillac Eldorado» — лимузина с покрытыми хромом решёткой радиатора, ободками фар и колпаками колёс. Меня и поставили возле него, видимо, такой фон был выбран преднамеренно. Не иначе, реклама авто.

— Знакомьтесь, Лайза Тэйли, один из наших лучших корреспондентов, — представил Левински белокурую женщину лет тридцати, тоже прятавшуюся под зонтиком.

А ничего так, симпатичная, от улыбки на щёчках такие озорные ямочки. Лиза, если по-русски… Она даже протянула мне свою ладошку, которую я осторожно пожал. Оператором был смахивающий на хиппи бородач, которого мне даже не удосужились представить, накрывшийся прозрачным пластиковым плащом. Осветитель, закреплявший лампу на штативе, держал над ней и камерой большой зонт.

— Мистер Покроффски, — обратилась Лайза ко мне на английском, — рада приветствовать вас на американской земле!

— И мне очень приятно спустя почти два года вернуться в США — страну, с которой лучше дружить, чем воевать.

— О, не могу с вами не согласиться, — улыбается Тэйли. — Мы действительно хотели бы дружить с русскими, особенно если все ваши мужчины будут похожи на вас… Кстати, песни вашей группы вторую неделю ротируются на радио, мгновенно взлетев на вершины различных хит-парадов. А пластинка стала настоящей сенсацией, её уже так просто не купишь. Но мне повезло. Оставьте, пожалуйста, автограф.

И она протянула мне чёрный фломастер «Pentel» и пластинку группы «Альфа», напечатанную уже в Штатах. Дизайн тот же, а вот все надписи на английском. Я посмотрел тыльную сторону обложки. Подписанную пластинку Лиза передала осветителю, а тот сунул её на сиденье припаркованного рядом «Крайслера».

— Вот вам ещё от меня презент.

Я протянул журналистке майку с эмблемой «Альфы». С собой у меня было захвачено из Свердловска десять таких маек, где на обычный белый фон методом трафарета и красной краски было нанесено название коллектива.

— О, какая прелесть! — прокудахтала американка. — Правда, мне она будет великовата, но моему мужу придётся в самый раз… Мистер Покроффски, я задам вам несколько вопросов, если вы не против. Я спрашивать буду на английском, вы, как мне сказали, им немного владеете, но если возникнут затруднения, то мистер Левински выступит в роли переводчика. Договорились?

И она ослепила меня не менее белоснежной улыбкой, нежели совсем недавно сам Левински.

— Окей, — ответил я на языке Шекспира.

Ну или более поздней его версии, в смысле, языка, так как во времена Уильяма, понимаешь, нашего Шекспира выражения «окей» ещё не существовало.

— Отлично! — снова расплылась в улыбке Лайза, тряхнув своей белокурой гривой и повернулась к коллегам. — Джон, Фред, вы готовы? Начинаем… Итак, это не первый ваш визит в США, в прошлый раз и случилось ваше знакомство с Кассиусом Клеем, известным в последние годы как Мухаммед Али. Он сам о той встрече говорил разное, пресса полнилась домыслами. Что же тогда произошло между вами на самом деле?

Я покосился на заметно напрягшихся Козлова и Тихановского, но те пока встревать вроде не собирались. Ладно, ответим:

— Мистер Али вошёл в мою раздевалку после моего боя и заявил, что ему нравится, как я провёл поединок. Что и он боксирует в похожей манере. Я его поблагодарил, а он выразил сожаление, что я не профессионал, иначе он бы с удовольствием встретился со мной на ринге. Потом он начал выкрикивать угрозы в адрес Джо Фрейзера, а я сказал, что против Фрейзера Али не потянет. После этого Мухаммед с криками, что убьёт проклятого коммуниста, кинулся на меня. Я сумел блокировать его удар и ответить слева в печень. Али поплохело, но на этом всё и закончилось. Мухаммед даже извинился за свою несдержанность. А я подарил ему нашу русскую игрушку, называется Ванька-встанька. С намёком.

— Да-да, про эту игрушку писали, она падает и снова встаёт.

— Именно. А он мне подарил свою визитку. Вот эту. До сих пор её берегу.

И я достал из кармана слегка потёртую визитную карточку великого боксёра.

— Ого, это настоящий раритет! — подняла брови собеседница. — А что вы ему скажете при вашей следующей встрече, на пресс-конференции накануне боя?

— Честно говоря, над этим я ещё не думал. Надеюсь, что-нибудь хорошее. Если вы рассчитываете на то, что я устрою скандал или тем более потасовку…

— О, нет, что вы, мистер Покроффски, я ни в коем случае ни на что не намекаю! Может быть, у вас наоборот для мистера Али имеется какой-нибудь подарок? Например, такая же майка, которую вы подарили мне?

— Майку само собой. И ещё кое-что, но пока это секрет.

Хм, а что, это было бы неплохо, подарить своему сопернику перед боем что-нибудь этакое помимо майки, которая ему, наверное, и даром не нужна. Жаль, раньше до этого не додумался… Хотя времени до пресс-конференции ещё навалом, целых три дня, можно что-нибудь придумать.

— Да, у меня есть подарок для Мухаммеда, но какой — это пока секрет.

— А вы умеете интриговать, мистер Покроффски! Что ж, не буду больше вас задерживать, вы только что с самолёта, после долгого перелёта, вам нужно как следует выспаться, хотя вам ещё предстоит пройти акклиматизацию к нашему часовому поясу — ведь у вас в России сейчас день. Спасибо и удачи!

Но не успел погаснуть фонарь осветителя, как неизвестно откуда передо мной появился тип слегка сумасшедшей наружности, с трёхдневной щетиной на лице, в бейсболке, из-под которой торчали всклокоченные волосы, и с перекошенным ртом заорал:

— Проклятые коммунисты! Ваша страна — обитель зла, её нужно закидать атомными бомбами! Проклятые комми, я вас ненавижу, и говорю это вам в лицо!

— Джон, снимай! — услышал я приглушённый голос Лайзы, обращавшейся к своему оператору.

Тот, похоже, и не думал выключать камеру, а осветитель тоже не успел выключить свой фонарь. Блин, если я уделаю этого придурка — всё попадёт в сюжет, и последствия могут быть самыми непредсказуемыми

— Это провокация! — сделал шажок вперёд Тихановский, однако не рискуя приблизиться к незнакомцу на расстояние вытянутой руки. — Я требую немедленно выключить камеру и оградить нас от этого человека.

Однако никто ничего выключать не собирался, равно как и ограждать. Понятно, для телевизионщиков такая ситуация — хлеб, им нужен рейтинг. Это, наверное, понимали и Левински с Брауном. Сэм вопросительно поглядывал на босса, но тот пока никакой команды не давал.

— Комми, убирайтесь из моей страны! — продолжал брызгать слюной мужик. — Я не потерплю проклятых русских на святой американской земле!

Из «Плимута» выбрался Радоняк, сообразивший, что что-то идёт не по сценарию. А мне показалось, что самое лучшее в этой ситуации — сохранять хладнокровие. Тем более если это провокация. И тут мой взгляд упал на брюки мужика.

— А у вас, господин капиталист, ширинка расстегнулась.

Провокатор растерянно уставился вниз, а оператор тут же сменил диспозицию и объектив камеры развернулся в указанном мною направлении. Провокатор судорожно принялся застёгивать ширинку. Конфуз, однако, усмехнулся я про себя.

— Мистер Левински, может быть, мы уже поедем?

— Да-да, конечно, — засуетился Эндрю. — Эй, мистер, идите отсюда, пока я не вызвал полицию.

Не успел он закончить фразу, как нарисовалась парочка копов.

— Что у вас происходит?

Прежде чем Левински успел сказать, что всё в порядке, и помощь полицейских не требуется (почему-то я был уверен в таком развитии событий), я заметил:

— Да вот, извращенец какой-то бегает с расстёгнутой ширинкой.

— Так, выключите, пожалуйста, камеру, — повернулся к оператору коп, наверное, старший в этой паре. — Джентльмены, у вас имеются претензии к этому мистеру? Будете подавать иск о защите чести и достоинства?

Левински посмотрел на меня (а не на Козлова с Тихановским) с таким видом, что я мысленно махнул рукой.

— Человек, видимо, психически ненормален, может быть, у него справка есть от психиатра? В общем, я претензий не имею, хотите — разбирайтесь сами. Только оградите нас от присутствия этого душевнобольного человека.

Полицейский хмуро посмотрел на провокатора.

— Поедем в участок или сделаем вид, что тебя здесь не было?

Тот судорожно сглотнул и замотал головой:

— Меня здесь не было, я уже ухожу.

— Бегом, — посоветовал коп, и мужик трусцой рванул прочь.

— Инцидент исчерпан? — спросил полисмен.

Мы согласились с этим предложением. Погас фонарь, Лайза с извиняющим видом произнесла:

— Кошмар! Кто бы мог подумать…

— Да уж, — ухмыльнулся я с двусмысленным видом, — и в самом, деле, кто бы мог подумать.

— Безобразие, — вставил свои пять копеек Козлов. — Надо было обеспечить нас охраной от таких вот провокаторов.

— Кто же мог знать, — развёл руками Левински. — Предлагаю выбросить из головы этот никчемный инцидент… Господа, садитесь, а то вымокнем с вами до нитки.

— Товарищи, тогда прощаемся до завтра… то есть до 14 часов сегодняшнего дня, — поправился Тихановский, посмотрев на часы. — Я приеду на подписание контракта вместе с нашим юристом.

После этого снова пожал нам руки и двинулся в сторону стоянки. Радоняк вернулся в машину Брауна, Левински сел на переднее сиденье лимузина, рядом с водителем, мы с Козловым устроились на широком заднем сиденье лимузина.

— В «Сент-Реджис», — бросил Левински водителю и повернулся к нам. — Как и было написано в контракте, вы будете жить в отеле высшей категории, в двухместных номерах. В «Сент-Реджис» останавливались многие знаменитости, включая Мэрилин Монро. А Сальвадор Дали вообще жил в нём месяцами. Кстати, отель был построен почти 70 лет назад Джоном Джейкобом Астором, одним из самых богатых людей, погибших при крушении «Титаника» в 1912 году. Увы, даже огромные состояния не помогли спастись его пассажирам…

На часах, стрелки которых я перевёл ещё в полёте через Атлантику, было начало третьего. Лимузин вырулил на широкую улицу и помчался в сторону сиявшего рождественскими огнями Манхэттена. Кстати, в магазинах наверняка должны быть рождественские распродажи, надо будет сегодня или завтра проверить.

Наконец наш «Cadillac Eldorado» остановился у парадного входа отеля, где над входом на чёрно-золотом навесе красовалась надпись «St. Regis». А ещё выше на лёгком ветру чуть колыхались полотнища трёх флагов: США, с названием отеля и ещё с какой-то непонятной эмблемой на голубом фоне. Стоявший под навесом швейцар поспешил к машине, распахнув чуть ли не одновременно переднюю и заднюю дверь, а когда водитель открыл багажник, юный беллбой, одетый в яркую униформу, схватил наши чемоданы и потащил в фойе 20-этажного здания. Следом и мы прошествовали через вращающуюся, всю в позолоте дверь, в чрево отеля…

А далее я обнаружил, что оказался в самом красивом вестибюле, который я когда-либо видел. От глянцевых мраморных полов до элегантных люстр и позолоченных стен у меня возникло ощущение, что я нахожусь внутри Версальского замка, где когда-то довелось побывать с экскурсией. Дорохо-бохато, но здесь это, понятно, в порядке вещей.

Левински подвёл нас к стойке регистрации.

— Будьте любезны ваши документы! — попросил холёный портье голубоватой наружности за стойкой.

Мы протянули загранпаспорта, и вскоре получили ключи от номеров. Наш с Козловым 212-й располагался на 12-м этаже. Беллбой уже уволок наши чемоданы наверх. Борис Яковлевич попросил не будить нас, торопиться всё равно некуда, а еду, как выяснилось, можно заказать прямо в номер.

— Мини-бар, завтраки, ланчи, обеды и ужины за счёт принимающей стороны, — напомнил Левински, прежде чем попрощаться с нами до вечера.

— А спортзал? — спросил я. — Этот пункт был в контракте.

— Да, да, я помню. К сожалению, в зале Глисона — самом известном зале бокса Нью-Йорка — сейчас тренируется Мухаммед Али. Он там готовится к бою под руководством своего тренера Анждело Данди. Не думаю, что свести вас с Али в одном зале перед боем — хорошая идея. Поэтому эти дни вы будете тренироваться под руководством мистера Радоняка в зале на Черч-стрит. Это тоже неплохой зал, там о вас уже знают. Они работают с 9 утра до 9 вечера, можете приехать в любое время. Вас будет возить Сэм, только заранее скажите, во сколько ему за вами подъехать.

— Можно часам к шести.

— Окей, я позвоню ему, чтобы забрал к этому времени вас и ваших тренера с врачом.

— И это… Думаю вот, не с чемоданом же мне ехать в спортзал! А то просто больше некуда свою спортивную амуницию складывать. Может, где-нибудь можно достать спортивную сумку?

— О, не беспокойтесь, — улыбнулся Левински, — Сэмюель привезёт вам сумку, это будет подарок от нашего телеканала.

— Ваш багаж уже в номерах, — предупредил портье с вежливой улыбкой.

Ага, точно, беллбои спрашивали, кому из нас какой чемодан принадлежит, это, значит, чтобы не перепутать, когда в номера потащат.

Лифты также поражали воображение позолоченными наружными дверями и внутренней деревянной обшивкой. Коридор 12-го этажа, где располагались наши номера, был выкрашен в приглушённые оттенки розового, стены украшали позолоченные светильники. Двери в номера были глянцево-чёрные с золотыми ручками и такого же цвета табличками.

Нас с Козловым сопровождал дворецкий (однако!), представившийся Захарией. По его манере общаться у меня создалось впечатление, что целью номер один в его жизни было сделать наше пребывание здесь как можно более приятным. Он сказал, что мы можем вызвать его для чего угодно в любое время с помощью телефона, после чего предложил нас познакомить с номером.

Номер был трёхкомнатным, по комнатушке на каждого постояльца плюс гостиная, в которой, как мне показалось, не хватало большого, лакированного рояля. Захария показал, где находится мини-бар, как работает телевизор, как открывается вода в ванной. Для глажки одежды так же по телефону можно было вызывать горничную. Прежде чем дворецкий откланялся, я, скрепя сердце, сунул ему пять долларов чаевых. Тот принял это как должное и исчез. А Козлов от такого аттракциона неслыханной щедрости на какое-то время потерял дар речи. Когда она к нему вернулась, он выдал, что советский человек такими чаевыми не разбрасывается, этот дворецкий и так получает, наверное, неплохую зарплату.

— С волками жить, — глубокомысленно изрёк я. — Ладно, чай не убудет от меня от этих пяти долларов.

В мини-баре, кстати, обнаружился неплохой выбор газированной воды и содовой, а также три маленькие бутылочки ликёра. В другом отделении была представлена коллекция закусок в виде шоколадных батончиков «Hershey’s Bar», драже «MM’s» и пары упаковок картофельных чипсов.

Спальни были одинаковые, в итоге я выбрал левую, если смотреть от коридора в гостиную, а Козлов правую. Первым делом я вытащил из чемодана свежие трусы и отправился в ванную, благо что Борис Яковлевич уступил мне первенство. Первым делом справил малую нужду в блестящий фаянсом унитаз. Руки вымыл в мраморной раковине, одновременно любуясь своей физиономией в отражении большого, обрамлённого позолоченной рамой зеркала. Оскалился… Надо почаще улыбаться, улыбка мне идёт.

Ванна была глубокой, молодцы, не сэкономили. Имелась тут и лейка душа. На крючках висели два пушистых белых полотенца и два купальных халата — всё с эмблемой отеля. Здесь же в ряд стояли средства для ванны и ополаскиватель для полости рта.

Жаль, что ванну набрать не получится, не стоит моего куратора заставлять меня ждать. Так что пришлось обойтись душем. После чего обтёрся мягким, пушистым полотенцем, накинул халат, который пришёлся мне почти впору, почистил зубы при помощи захваченных из Свердловска зубной щётки и пасты «Поморин», после чего прошлёпал в комнату и рухнул в кровать, принявшую меня в свои объятия так нежно, как мать принимает своё дитя.

— Ну, теперь и я, пожалуй, ополоснусь — сказал Борис Яковлевич, отправляясь в ванную комнату.

Спать-то на самом деле не сильно хотелось, учитывая, что в Европе, в которой я пребывал ещё 12 часов назад, сейчас только начало вечереть. Один из главных вопросов — успею ли я пройти акклиматизацию к началу боя? В прошлый свой визит, когда мы прилетали на товарищеские встречи с американскими боксёрами, я особо-то и не парился по этому поводу. Всё прошло как-то незаметно. Хорошо, если это и сейчас обойдётся без ломки организма.

Всё же я уснул, а когда открыл глаза, сквозь щель в портерах пробивался тонкий солнечный лучик, в котором танцевали редкие пылинки — всё-таки ковровых покрытий в номере почти не наблюдается, а с уборкой здесь вообще должно быть всё идеально.

Козлов ещё, кажется, дрых в своей комнате. Я чуть приоткрыл дверь, благо что шеф изнутри не заперся, хотя такая возможность имелась. Козлов и впрямь сладко посапывал, зажав оделяло между колен. Я тихо прикрыл дверь. Хм, моя Полинка тоже так иногда делает, но руководитель делегации на мою жену даже отдалённо не тянул. Эх, Полиночка… Скучаю я по тебе, любовь моя. Так скучаю, что ты даже не представляешь. Была бы возможность — позвонил бы. Я покосился на выполненный в стиле ретро телефон. Интересно, могут меня соединить со Свердловском? Если да, то, вероятно, это очень дорого. Надо будет уточнить этот вопрос.

Ладно, чего лежать, всё равно уже не усну. Я потянулся, хрустнув суставами, встал и подошёл к окну, распахнув тяжёлые портьеры. На ярко-голубом небе ни облачка, и тротуары сухие, словно и не было дождя несколько часов назад. Кстати, сколько времени? Ого, почти десять. То-то так жрать хочется.

Заворочался, проснувшись, Козлов. Выяснилось, что он тоже не против позавтракать. Зарядка и пробежка завтра, сегодня я тупо выспался. Когда ночью подъезжали к отелю, я приметил неподалёку парк или большой сквер, думаю, местные любители ЗОЖ наверняка бегают по его аллеям и дорожкам, а не только собак выгуливают.

Пока же на повестке дня стоял завтрак. Я поднял изящную трубку телефона с ручкой, такое ощущение, из слоновой кости, и когда на том конце провода со мной поздоровались — человек представился портье 12-го этажа Мэтью Дарданелли — заказал в 212-й номер две яичницы, из трёх и пяти яиц, две пары хорошо поджаренных тостов с маслом и сыром, и полулитровый кувшинчик апельсинового сока для себя и кофе для мистера Козлова. Через четверть часа дворецкий Захария (он спит вообще?) вкатил в комнату тележку с яствами, где тарелки с яичницей были накрыты полусферической формы клошами[1].

— Приятного аппетита, — с лёгким поклоном пожелал Захария, прежде чем исчезнуть.

Я тут же накинулся на яичницу, Борис Яковлевич не отставал. М-м, вкусно! Умеют, черти, готовить. Грел душу и тот факт, что за всё это по счетам платит компания Си-Би-Эс. Так что я мог заказывать что угодно, хоть тайскую массажистку, хоть икру белуги альбиноса. Заказать, что ли, для прикола грамм двести?..

После завтрака я уселся перед телевизором, запахнувшись в казённый халат. Козлов в это время занимался какими-то документами, расположившись за массивным столом. Наверное, готовился к подписанию контракта с Векслером. В отличие от меня он был одет в спортивный костюм с эмблемой «Динамо» на груди, прямо как Иоанн Васильевич в комедии про Шурика. Ведь тоже про попаданцев история, только они там полностью перемещались во времени, а у меня только душа. Ну а что, ведь сознание — это и есть душа своего рода.

Почему-то у меня сразу включился канал Си-Би-Эс, и мало того, на экране увидел себя, дающего интервью Лизе Тэйли. Даже Козлов бросил свои бумаги и уставился в экран. А потом в кадре появился тот самый псих-антикоммунист, и кадры обрывались на появлении полицейских. После чего ведущий в студии новостей заявил:

— Мы сумели выяснить личность человека, который советовал русским убираться домой. Им оказался некто Фредди Куршевиц, в прошлом воевавший в Корее, где был контужен и в дальнейшем признан непригодным к военной службе. Куршевиц состоит на учёте у психиатра, но никогда ранее не был замечен в столь агрессивном поведении. Наши гости из Советской России не стали обращаться с заявлением в полицию, хотя имели на это полное право. Что ж, похвальное великодушие. Хочется надеяться, что этот неприятный инцидент не составит у них неправильного мнения о нашей стране. Соединённые Штаты Америки — это оплот свободы и демократии, но и законы у нас соблюдаются строго.

— Болтуны, — скривился Борис Яковлевич.

В целом я был с ним солидарен. Тоже мне, оплот свободы и демократии… Конечно, в сравнении с СССР тут можно и на демонстрации ходить, и забастовки устраивать, и критиковать власть, я уж не говорю про вольнодумство в культуре, но, по большому счёту, всё это так или иначе контролируется государством. А решишь всерьёз рыпнуться на существующий строй — на тебя всегда найдётся управа. Даже на президентов находится, печальным примером может служить история Джона Кеннеди, чьим именем, кстати, назван аэропорт, где мы сегодня ночью приземлились. Так что свобода на самом деле тут достаточно призрачная.

В этот момент деликатно тренькнул телефон. Я был ближе и потому поднял трубку. Оказалось, звонят из консульства по душу Козлова. Причём не Тихановский, а какой-то Валентин Фёдорович. Борис Яковлевич общался с ним минут пять, положив трубку, вздохнул:

— Тоже новости смотрели. Попросили быть осторожнее, мало ли какие провокации могут затеваться нашими недоброжелателями… И напомнили, что Тихановский и юрист из консульства подойдут к 14.00. В это же время появится Векслер со своим нотариусом, они с ним сегодня утром созванивались. К слову, костюм же у вас есть, погладьте его и оденьте, не в халате же вы будете встречать гостей. И я свой поглажу.

— Горничная погладит, — напомнил я, потянувшись к телефонной трубке.

Отобедали мы в половине второго, сделав заказ опять же в номер. Я предпочёл суп с говяжьими рёбрышками, индейку по-американски, чёрный чай и кусок морковного пирога. На этот раз блюда прикатил на тележке другой дворецкий, назвавшийся Льюисом. Оказывается, они всё-таки меняются. В 13.50 порог нашего номера переступили Тихановский и юрист советского консульства — лысоватый, прятавший глаза за стёклами очков Андрей Сергеевич. А ровно в два часа дня заявились и сам Джерри Векслер со своим нотариусом. Векслер оказался типом лет пятидесяти с гаком, с почти брежневскими бровями, с щербинкой между верхних резцов и слегка лопоухим. При этом весьма улыбчивым, хотя, не исключено, при его работе ему волей-неволей приходится улыбаться, дабы произвести на собеседника благоприятное впечатление.

— Смотрел ваш финальный бой на Олимпиаде, здорово вы разобрались с этим кубинцем, — начал Векслер с небольшого экскурса в прошлое. — И как вы террориста обезвредили, тоже читал. Вы настоящий герой, мистер Покроффски! Мало того, ещё великолепный композитор и поэт! Ваши песни взлетели на верхние строчки чартов, и уже не только американских. И я горд тем, что представляю ваши интересы в Соединённых Штатах. А это — ваши авторские экземпляры.

Он выложил из портфеля на стол стопку дисков «Альфы», выпущенных звукозаписывающей компаний «Атлантика». Что ж, спасибо и на этом!

После взаимного расшаркивания настало время переходить к деловой части встречи. Здесь меня и нашего юриста всё устраивало, равно как и Тихановского с Козловым, и вскоре моя подпись и подпись мистера Векслера красовались под контрактом, который отправился в папку нотариуса, и копией, полученной мною на руки. Правда, Козлов позже не преминул у меня её забрать, мол, целее будет, да и сдать придётся по возвращении куда следует. Нечего советскому гражданину такие вещи у себя держать. Я не стал ему говорить, что у меня дома имеется несгораемый сейф.

Мистер Векслер знал цену времени, поэтому, как только контракт был подписан, попрощался, пожелав мне удачи в поединке с Али. И нового альбома, который, по словам Векслера, в случае наличия в нём качественного материала также сможет быть издан на территории США компанией «Атлантика».

— Вы уже над ним работаете?

— Э-м-м, в общем-то да, — соврал я.

— Прекрасно! Хотя удержать так высоко поднятую планку будет нелегко. Уж поверьте мне, человеку, съевшему на этом деле не одну собаку. А что насчёт концертов? Не желаете организовать тур в поддержку вашего альбома?

— Хм, ну, это ведь сколько времени займёт… У меня ещё бокс, да и не только от меня это зависит, если вы понимаете, о чём я.

Тихановский многозначительно кашлянул, а Векслер расплылся в ухмылке:

— О да, конечно, я понимаю. Но если всё же надумаете отправиться в тур, то я готов помочь с его организацией.

Засим мы и распрощались. А около 6 вечера ко мне в номер поднялся Браун-младший, прихвативший обещанную спортивную сумку с надписью «CBS» — презент от спортивной редакции телеканала.

— Сумка непростая, мистер Покроффски, с секретом, — подмигнул мне Сэм. — Буду ждать вас внизу.

Хм, в чём подвох? Это я понял, когда открыл сумку и во внутреннем боковом кармане обнаружил перетянутую резинкой пачку долларов и записку на русском: «На карманные расходы. Э. Л.». Я в этот момент находился в своей комнате и сразу же закрыл дверь на защёлку. После чего быстро пересчитал деньги. Ого, пять тысяч! Охренеть! Ну спасибо тебе, Эндрю Левински, за такой подарочек!

И тут же в голове мелькнула мысль, а вдруг это провокация? Вдруг тут повсюду камеры и «жучки»? Тогда я с деньгами в руках уже спалился. А может здесь их и нет, а только в зале? Блин, просто какая-то мания преследования… Но мне почему-то кажется, что это действительно своего рода жест доброй воли. Или от самого Левински, или от его руководства, которое понимает, что бо́льшая часть гонорара достанется не мне, и таким образом решил немного компенсировать этот момент.

А потом я подумал, что, по-хорошему, надо бы поделиться с Козловым, пусть тоже что-нибудь на память из Штатов привезёт, не только дешёвые сувениры. Боссов своих подмажет, например, хорошим бухлом, а оно стоит не пару баксов. Но делать это нужно всё равно в каком-нибудь укромном месте.

Сунув деньги и записку в карман тренировочного костюма, я вышел из комнаты. Борис Яковлевич курил перед телевизором «Новость», не иначе по примеру Брежнева, который тоже любил это сорт сигарет.

— Собрались, товарищ Покровский? — повернулся он ко мне.

— Собрался. Только у меня к вам дело будет.

— Что за дело? Выкладывайте.

Я движением головы показал, чтобы он следовал за мной и двинулся в сторону туалета. Здесь сразу включил воду из крана и, когда удивлённый Козлов вошёл следом, показал ему деньги. У того сразу округлились глаза.

— Эт-то что такое?

— Пять тысяч долларов. Подарок от спонсоров.

И я протянул ему записку. Тот, прочитав её, крякнул и задумчиво почесал свою небольшую залысину:

— Ничего себе подарочек… Понятно, почему вы меня в туалет позвали. Боитесь, что тут могут быть камеры и подслушивающие устройства?

— Типа того, — поморщился я. — Но больше склоняюсь к смысли, что это и в самом деле подарок.

— Вы думаете? М-да… По идее надо бы сдать эти деньги куда следует.

— Не надо, — сказал я. — Это нам на сувениры, на подарки родным и начальству.

— Нам? — переспросил Козлов.

— Вы что же думали, Борис Яковлевич, я все эти деньги себе оставлю? Что с вами не поделюсь?

И я тут же отчитал две с половиной тысячи и протянул ему:

— Держите! От чистого сердца!

Козлов явно боролся сам с собой, но в итоге благоразумие взяло верх.

— Хорошо, если от чистого сердца… Только как мы потом объясним, на какие деньги накупили подарки?

— Скажем, что гуляли по магазинам вместе, меня везде узнавали и администрации торговых заведений было за счастье вручить нам что-то бесплатно.

— Ну, если только так…

— Только так и не иначе! Не потеряйте деньги. А мне действительно пора.

Я покидал в сумку преодолевшие вместе со мной перелёт через полмира тренировочные майка, трусы, боксёрки и шингарки. Обратно в боковой кармашек сунул свои две с половиной тысячи. Перчатки, в которых мне предстояло боксировать с Али, брать не стал, уж, думаю, в зале найдутся тренировочные. Ещё пять минут спустя я садился на переднее сиденье «Plymouth Valiant», который должен был доставить меня и сидевших сзади Радоняка с Бутовым в зал бокса на Черч-стрит.

Ехать оказалось недалеко, но долго. Пробки и в эти годы уже стали проблемой Нью-Йорка, особенно под Рождество, так что несколько кварталов до Нижнего Манхэттена мы ехали почти тридцать минут.

Зал на Черч-стрит изначально, судя по всему, представлял собой огромный ангар, на что указывали и металлические балки перекрытия вкупе с вертикальными стойками внутри помещения. Швеллеры, что ли, или как они там называются, эти железяки…

Сейчас тут располагались тренажёры, висели мешки, и стояли два ринга — один видавший виды, а второй, на возвышении, выглядел вполне достойно, хоть соревнования проводи. В данный момент он пустовал, а в старом ринге немолодой тренер держал «лапы», по которым отчаянно лупил долговязый, темнокожий парень. Помимо них в зале тренировались ещё с десяток парней, из них только двое белых, да и то один был смугловат, не иначе с примесью испанской крови.

— Парень, где нам найти мистера Спэрроу? — спросил Браун у одного из темнокожих боксёров.

— Идите в конец зала, войдёте вон в ту дверь. Там его кабинет.

Человек с птичьей фамилией[2] оказался администратором зала, который уже знал о нашем приезде. Сказал, что зал и тренировочный ринг к нашим услугам, после чего выдал мне ключик от раздевалки, где, как оказалось, шкафчики запирались на навесные замки. Меня мистер Спэрроу звал Юджин, так на английский манер звучало моё имя.

«Лапы» для Радоняка и тренировочные перчатки для меня тоже нашлись — всё наперёд было оплачено принимающей стороной.

— Сначала разомнусь, а потом можно будет поработать на «лапах». Ну и желательно под конец тренировки организовать спарринг. Найдётся у вас толковый парень примерно моих габаритов? — спросил я у мистера Спэрроу.

— Найдётся, — сказал он и кивнул в сторону здорового негра, обрабатывавшего мешок шингарками. — Вон Джим, например, он даже поздоровее вас будет, и удар у него будь здоров. Медлителен, правда, слегка, не Мухаммед Али, но это лучший вариант из имеющихся. Если бы вы пришли пораньше, то застали бы ещё одного парня, ему 19 лет, но у него, на мой взгляд, неплохие перспективы. Как вы фактурой, один в один, только чёрный.

— А завтра он будет?

— Будет, но он приходит к пяти часам.

— Ну и хорошо, мы тоже появимся к пяти. Да, Юрий Иванович?

— Угу, — кивнул Радоняк.

Когда я закончил разминку, Радоняк уже ждал меня с «лапами» на руках. Мы стали отрабатывать уже давно знакомые связки. А затем я поднялся в ринг, где меня дожидался какой-то перевозбуждённый Джим.

— Говорит, ему ещё не доводилось бить олимпийских чемпионов, — прокомментировал состояние подопечного местный тренер, он же его секундант на время спарринга.

Джим и впрямь оказался крепким парнем с мощным ударом справа, но и насчёт его медлительности Спэрроу не врал. Я мог бы несколько раз в течение спарринга уронить соперника, но зачем? Это же тренировочный бой, а не финал Олимпийских игр.

Мы отработали пять раундов, в заключительном я ускорился и окончательно превратил соперника в своего рода посмешище. Но у того даже обижаться сил не осталось, настолько он был вымотан.

— Юджин, чёрт меня возьми, вы выносливы, как бык! — воскликнул наблюдавший за спаррингом Спэрроу. — У вас дыхание почти не сбилось. Таких выносливых парней я ещё не встречал. Теперь я догадываюсь, как вы разобрались с тем кубинцем на Олимпиаде.

Бутов тем временем измерил по традиции мои пульс и давление и, как пару дней назад в Москве, подтвердил, что меня хоть сейчас можно запускать в космос.

По пути в отель Браун-младший поинтересовался, не голодны ли мы, на что все дружно ответили, что голодны, и ещё как, ведь время ужина давно миновало.

— А пиццу любите, господа?

— Я лично от хорошей пиццы не откажусь, — сказал я, догадываясь, куда он клонит.

Радоняк с Бутовым, переглянувшись, тоже сознались, что пиццу, пожалуй, готовы отведать.

— Тогда можно по пути заскочить в одну неплохую пиццерию, — предложил Браун. — Угощаю.

Не иначе принимающая сторона решила немного сэкономить. Еду мы могли заказать и в номер отеля, но стоило бы это на порядок дороже. А с другой стороны, я сто лет 9ну или чуть меньше) не ел пиццу. В СССР её можно было если только самому испечь в духовке, но подходящее тесто ещё найди попробуй. Помню, как перед московской Олимпиадой в СССР появились первые пиццы, толстые, пышные, больше походившие на пироги. Потому что не умели (или почему-то не хотели) делать настоящее тесто, по итальянским рецептам.

Как бы там ни было, двадцать минут спустя, когда на часах было половина десятого, мы переступили порог расположенной на Кони-Айленде пиццерии «Totonno’s», вход которой украшали цвета итальянского флага. Тут же моё внимание привлёк пузатый мужик с окладистой бородой и в клетчатой рубашке, игравший в «Sea Devil». В СССР этот игровой автомат позже получил название «Морской бой». Сыграть в него здесь стоило квотер, то есть в прорезь нужно было опустить 25-центовую монету. У нас-то в Союзе дешевле выходило, всего 15 копеек.

А был бы у этого мужика мобильный с закаченными играми — играл бы бесплатно. Даже без интернета, не все же игры онлайн. Помню, как сам одно время, даже имея под рукой хороший комп, рубился на смартфоне и в бильярд, и в гонки, и просто в игры из серии «Три в ряд». Но до появления более-менее приличных гаджетов пройдёт ещё лет тридцать.

Разве что мои советы помогут ускорить процесс. Вон про компьютеры рассказал Брежневу, но не знаю, насколько он вдохновился этой идеей. Надо бы Семичастному через посредника передать все наработки и по компьютерам, и по Интернету, и по мобильной связи, которые затёрлись в моей памяти. А затёрлось в ней немало, с десяток схем мог бы нарисовать от руки хоть сейчас, не считая научных статей. Другое дело, что комплектующих пока днём с огнём не сыщешь, полупроводники вон пока только начали осваивать.

Не мудрствуя лукаво, мы заказали каждый по паре кусков пепперони, аппетитный крамбл с фруктовой начинкой и по паре бутылочек «Budweiser».

— Сэм, — обратился я к своему провожатому по-простому. — Вот думаю, какой подарок сделать Али на пресс-конференции? Такой, чтобы ассоциировался с Россией.

— Я знаю, где можно купить русскую водку.

— Хм, ну, это, пожалуй, перебор…

— Ок, — согласился Браун. — Матрёшка?

— Банально, — поморщился я.

— М-м-м… Может быть, заедем завтра в один антикварный магазин? Его держит выходец из России, там иногда попадаются интересные вещицы.

— Неплохая идея, только это нужно успеть попасть туда до тренировки.

— Это само собой, в девять вечера магазин закрывается.

— Мы с вами, можно? — спросил Радоняк.

— Бога ради! — пожал я плечами. — Сэм, вы не против? Он не против.

Я с наслаждением глотнул охлаждённого пива, и в этот момент услышал чуть ли не над самым ухом:

— Эй, ты же тот парень, что прилетел из России драться с Мухаммедом Али!

Я обернулся на голос. Сбоку от нашего столика стоял и улыбался во весь рот тот самый бородатый толстяк, что играл в «Sea Devil». М-да, похоже, посидеть в тишине уже не удастся. А я только покончил с первым куском пиццы и уже поглядывал на второй.

— Мистер, извините, но вы мешаете нам отдыхать, — влез Браун.

— Ты, белый воротничок, я не с тобой разговариваю.

Бородач склонился над нами, уперев волосатые кулаки в поверхность столика, рыгнул, и я невольно поморщился от его «выхлопа».

— Чего ему надо? — спросил Радоняк.

— Да познакомиться приспичило, — ответил я на русском и тут же, обернувшись к поддатому-бородатому, перешёл на английский. — Слушай, мужик, мы и правда хотели просто перекусить, так что ступай за свой столик. А бой ты увидишь по телевизору вечером 24 декабря.

То ли мой тон так на него подействовал, то ли мои габариты — даже сидя, моя голова находилась с его головой почти на одном уровне, а может и то, что нас было четверо, но бородач сразу же сдулся.

— Ладно, не буду мешать… Удачи на ринге!

Он снова вернулся к игровому автомату, опуская в прорезь очередной 25-центовик. А минуту спустя к нашему столику подошёл усатый тип лет за сорок и представился управляющим пиццерией.

— Вы действительно тот самый русский, бой которого с Али будут показывать вечером 24 декабря?

— Да, это я и есть, — вздохнул я.

Чего этому-то ещё от меня нужно? Автограф? Совместное фото?

— В таком случае позвольте преподнести вам от нашей пиццерии в подарок две наши фирменные, неаполитано. Надеюсь, вы не откажетесь.

Мы не отказались, и вскоре на наш стол улеглись две коробки с фирменной надписью «Totonno’s». Одну пиццу уничтожили ещё в машине, горячая пошла очень хорошо даже без запивки. А вторую я с общего согласия пообещал вручить Козлову.

Когда прощались с Брауном, я попросил его передать слова благодарности мистеру Левински за сумку с «секретом». Тот понимающе улыбнулся:

— Обязательно передам. Постарайтесь потратить всё здесь, в Нью-Йорке, в СССР вам доллары всё равно не пригодятся.

Это точно, у меня на таможне сразу всё конфискуют, а потом пойдут допросы, откуда столько валюты… Можно, конечно, попытаться её спрятать, в трусы вон зашить, например, но зачем мне и впрямь в ССР доллары? Фарцевать ими? Так что лучше и правда потратить на то, чего в Союзе нельзя купить. Или можно, но втридорога.

Борис Яковлевич не ложился спать, дожидаясь нашего возвращения перед экраном телевизора.

— Зачем вы поехали в какую-то пиццерию? — выговаривал он мне, с аппетитом уминая кусок «неаполитано». — Здесь же можно прямо в номер заказывать любые блюда, всё оплачивает телекомпания.

— Но пиццу тут вряд ли подадут, — сказал я, — а нам всем что-то захотелось её отведать. Тем более это вообще была идея Брауна-младшего. Ну как, нравится?

— Нравится, — буркнул Борис Яковлевич. — Только завязывайте, Евгений, с этими пиццериями. Провокации могут поджидать на каждом углу. Отель-спортзал-отель, таким должен быть ваш маршрут.

А ведь это я ему ещё про того бородатого толстяка не рассказал. И про завтрашний антикварный магазин, куда собрался с сотней баксов в кармане. И куда Радоняк с Бутовым напросились тоже. Я их ещё в машине Брауна предупредил, чтобы не проболтались. Ну да ладно, Бог не выдаст, свинья не съест.

— Хорошо, Борис Яковлевич, пусть будет отель-спортзал-отель. Но пицца, согласитесь, неплохая.

— Неплохая, — согласился Козлов, поглядывая на следующий кусок.

— Нужно доедать, пока тёплая, — сказал я.

— Хм, ну, я тоже так думаю. Но мне одному всё это не осилить, так что помогайте.

Честно говоря, в моём желудке свободного места оставалось не так много, но я сделал над собой усилие, не стал ломаться. Только достал из мини-бара бутылочку «Колы», под которую дело пошло веселее.

— Вы, кстати, Евгений, готовитесь к пресс-конференции? — спросил Борис Яковлевич, активно работая челюстями.

Пресс-конференция с участием боксёров (то есть меня и Али) должна была пройти сразу же после взвешивания накануне боя, вечером 23 декабря.

— Я как пионер, всегда готов. Знать бы ещё, какие вопросы будут задавать…

— То-то и оно, — вздохнул куратор. — Всякого можно ждать. Но если вопрос явно с подвохом — просто не отвечайте. В любом случае я буду сидеть рядом с вами и, если что, толкну ногой. Ну или кашляну. Это будет знак, что от ответа лучше воздержаться. В крайнем случае возьму инициативу на себя.

— Хорошо, — пожал я плечами и, подумав секунду, потянулся к ещё одному куску офигительно вкусной пиццы.

[1] Клош — крышка для подачи блюд в ресторанах.

[2] Sparrow с английского переводится как воробей.

Глава 5

Утром я отправился на пробежку, невзирая на слякоть, моросящий дождик и опасения Козлова, что я могу простудиться. Тот планировал попозже, как погода наладится, прогуляться по окрестностям в поисках подарков для своих родных, друзей и начальства, а также, сказал, может, и себе что-нибудь прикупит. Я ему посоветовал не спешить, а завтра с Брауном съездить по магазинам, где цены вполне приемлемые. Сэм наверняка должен знать такие места. Про то, что сам сегодня с ним поеду в антикварный, так и не сказал. Козлов, подумав, согласился, тем более что неизвестно, что сегодня будет с погодой.

В 5 вечера за мной заехал Браун-младший. Снова Радоняк с Бутовым уже сидели в машине.

— Ну что, в антикварный, как договаривались? — спросил Сэмюель, трогаясь с места.

— Туда… Только, если можно, по пути давайте завернём в аптеку.

Немного понимавший английский Бутов напрягся, спросил на русском:

— Ты что, плохо себя чувствуешь?

— Тьфу-тьфу! Просто надо кое-что купить, скажем так, в подарок одному человеку.

— Да-а, с фармакологией в нашей стране, к сожалению, не всё так весело, как хотелось бы, — глубокомысленно вздохнул Бутов. — Некоторые препараты приходится чуть ли не контрабандой из-за границы ввозить. А что делать, если в Союзе их не выпускают… Я тоже зайду в аптеку, посмотрю кое-что.

Американская аптека — это не то, к чему мы привыкли в СССР. Некоторые из них в Штатах по виду похожи на супермаркет. В одну из таких нам и привёз Сэм. Здесь можно не только что-то «от головы» купить, но ещё и закупиться продуктами на неделю. Даже пиво имелось. А косметика имелась не только по уходу чуть ли не за каждой частью тела, но и декоративная.

Мне же нужны были «утка» и судно. Бутов негромко спросил, когда я ждал заказ:

— Женя, ты с ума сошёл? Зачем ты это покупаешь здесь, за доллары? Да ещё тащить через таможню. В Союзе качество «уток» не хуже. Я бы тебе вообще бесплатно подогнал.

— Да дело-то в том, что подарок мне придётся вручать здесь, в Нью-Йорке, — пояснил я.

— Это кому же, если не секрет? У тебя здесь родственники живут?

— Не поверите, Василий Иванович, для Мухаммеда Али, — хмыкнул я. — Подарок с намёком.

До Бутова, кажется, дошло.

— А ты действительно шутник, — покачал он головой, когда я расплачивался за завёрнутые в целлофан «утку» и судно. — Но 45 долларов за это… Не жалко?

— Для такого дела — не жалко. Может, мне за находчивость по возвращении премию выпишут.

— Как бы люлей не выписали, — пробормотал врач. — А я вот тут препарат один присмотрел, но стоит… К тому же отпускается по рецепту. А моей сестре он бы очень помог.

Последняя фраза меня охолонила. А то я уж собрался лезть в сумку за деньгами, невзирая на конспирацию. С рецептами в Штатах строго, даже антибиотики просто так никто тебе не отпустит.

Покупки удивили Сэма и Радоняка, но, когда я объяснил, для чего это — на русском и тут же на английском языках — оба рассмеялись в голос.

— А было бы вообще здорово упаковать всё это красиво, перевязать алой ленточкой, — сказал Михалыч.

— Почему бы и нет? — согласился я.

Объяснил Сэму задачу, и вскоре мы притормозили у цветочного магазина, обвешанного разноцветными рождественскими гирляндами, где мои покупки красиво упаковали в одну коробку. И по моей просьбе и впрямь перевязали её красной атласной лентой.

Наконец добрались до антикварного. Однако… Несмотря на не слишком большие размеры помещения, здесь можно было найти практически всё, начиная от старых фотографий и газет, и заканчивая кухонной утварью и мебелью. Даже оружие имелось, вплоть до старинных пистолей. Наверняка со сточенными бойками, а сабли и палаши затуплены, подумалось мне. Хотя, учитывая, что продажа огнестрельного оружия в США разрешена, во всяком случае в большинстве штатов, эти образцы огнестрельного оружия могут быть и действующими.

На стенах висели картины и часы, судя по виду некоторых, изготовлены они были ещё в прошлом, а то и позапрошлом столетии. Игрушки мягкие, фарфоровые и даже целый набор марионеток с тянущимися от деревянных запястий и ступней лесками к крестовине. Были тут и распятия, католические, в том числе и деревянные, где уже ладони и ступни Иисуса были приколочены к крестовине. Такая вот неожиданная ассоциация у меня возникла с марионетками, прости Боже старого грешника! Тут даже иконы стояли, наши, православные.

А что, не молодого же! Душе моей сколько лет? Восьмой десяток идёт, так что уже не мальчик.

— Сеньор Браун! Добрый день! Давненько вас не было.

На звук дверного колокольчика появился хозяин лавки. Или наёмный продавец, могло быть и так. Невысокий толстячок с большой, обрамлённой чёрными, курчавыми волосами залысиной, выкатился откуда-то сбоку, из-за старинного антикварного шкафа, и мясистым носом.

— Здравствуйте, сеньор Фарина! — поприветствовал его Сэм. — Привёл своих русских друзей ознакомиться с вашим богатством. Может быть, что-то приобретут в качестве сувениров.

— О, вы из России! — сразу же оживился Фарина, переключая своё внимание на нас. — скажите им, мистер Браун, что я знаю нескольких русских из Маленькой Одессы[1]. Там есть и свои антикварные магазины, все владельцы — сбежавшие из Европы и России евреи — но многие любят захаживать ко мне, потому что у Джузеппе Фарина можно найти такие вещи, которые больше не найдёт ни один антиквар во всём Нью-Йорке, а может быть, и во всей стране.

Пока Сэм переводил, в основном для Радоняка и Бутова, я подумал, что, выходит, он и есть хозяин заведения, этот Джузеппе Фарина. Предположил, что выходец с Апеннин (или потомок выходцев в этого полуострова) на еврейский манер ещё долго будет лить нам в уши, но тот неожиданно перешёл сразу к делу.

— Что вас интересует? Может быть, я смогу быть чем-то полезен, что-то посоветовать?

— Пока мы и сами не знаем, что нас интересует, — ответил я на английском, чем слегка, кажется, удивил сеньора Фарину. — Давайте мы с вашего позволения осмотримся. У меня такое чувство, что я попал в музей.

Такое сравнение явно польстило хозяину магазина, он расплылся в добродушной улыбке.

— Конечно, сеньор… э-э-э…

— На английский манер я Юджин. Юджин Покроффски. Это сеньоры Радоняк и Бутов.

Те, услышав свои фамилии, часто закивали, при этом нацепив на физиономии самые добродушные улыбки из собственного арсенала. Дальше мы принялись знакомиться с экспонатами, а сеньор Фарина пояснял, если что-то привлекало наше внимание.

Моё внимание привлекла, например, латунная пепельница, где окурки нужно было гасить и складывать в чашечку у подножия статуи Свободы, высотой около пятнадцати сантиметров. Подарить бы её Брежневу, пусть о Статую Свободы бычки тушит. А что, самому вручить вряд ли получится, а попросить передать подарок… Да вон того же Козлова. Сам-то он тоже вряд ли имеет доступ к телу, но с его позиции через кого-то из высокопоставленных начальников может оказаться намного проще и короче.

Ценника на пепельнице, как и на остальных экспонатах, не было, поэтому я поинтересовался:

— Сколько это стоит?

— Тридцать долларов. Эксклюзивная вещь, середина прошлого века, мастерская Донатаса Фильгердауна. Вот, видите, на донышке статуи стоит его выгравированный экслибрис… Когда-то точно такая же принадлежала самому генералу Ли[2] — он гасил в ней свои сигары.

— Ну надо же, — покачал я головой с самым серьёзным видом, — статуя Свободы была установлена через 16 лет после смерти генерала, но он всё равно гасил в ней окурки.

Антиквар покраснел, смущённо засопев своим выдающимся носом, но уже в следующее мгновение улыбнулся:

— М-да, тут вы меня подловили, не знал, что русский так хорошо знает историю Соединённых Штатов. Так уж и быть, за вашу эрудицию отдам вполцены.

Мы ударили по рукам.

Мои друзья тем временем ходили по магазинчику, рассматривали ценные экспонаты на стеллажах под стеклом, прикидывали, что сколько может стоить. А мой взгляд упал на серебряный портсигар, также лежавший под стеклом. На его верхней крышке была изображена карта Соединённых Штатов, правда, без Аляски.

— Можно посмотреть?

Портсигар оказался помоложе пепельницы, оказался произведён в начале 20 века. И стоил всего-то 15 долларов. А что, в комплекте с пепельницей — самое то. Думаю, Леонид Ильич от такого презента точно не откажется.

— Давайте!

Больше я здесь ничего не брал, хотя было желание потратиться кое на что. Но у моих спутников — я имею ввиду Радоняка с Бутовым — наверняка возникли бы вопросы относительно происхождения этих денег. Особенно если я выйду за рамки ста долларов. Решил, что не нужно дразнить гусей.

Сами же они ничего так и не купили, объяснив мне уже в машине, что лучше зайдут в какой-нибудь супермаркет, где может повезёт попасть ан рождественские скидки. Знаем мы эти скидки… Сначала задерут цены за месяц до Рождества, а накануне праздника вернут на прежний уровень. Вот тебе и вся скидка. С другой стороны, некоторые скидки, как я помнил из всяких интернет-блогов, достигали 90%. Но за такими товарами, думаю, очереди почище, чем в каком-нибудь свердловском ЦУМе за финскими сапогами.

В зале на Черч-стрит мы появились в начале седьмого. Обещанный спарринг-партнёр уже успел размяться, и ему пришлось ждать, пока я приведу себя в тонус. Соперник был темнокожим, аж лоснился от пота, и выше меня на полголовы. Когда мы знакомились, он сказал, что его зовут Ларри, а местный тренер Майк отметил, что Ларри проходил отбор на Олимпийское Игры, но малость не повезло.

— А как твоя фамилия? — спросил я, начиная кое о чём догадываться.

— Холмс. Как тот сыщик из книг Конан-Дойля, — хмыкнул он.

Ну теперь всё встало на свои места. Будущий чемпион мира среди профессионалов Ларри Холмс, и в 1980 году он будет драться с постаревшим и потяжелевшим Мухаммедом Али, и секундант Али остановит бой во избежание серьёзных травм своего подопечного. А в 2002 году 53-летний Холмс выйдет в своём последнем бою против какого-то тоже бывшего чемпиона, победит по очкам и окончательно оставит бокс. Если в этом варианте истории в жизни Холмса ничего особо не изменится, то, можно сказать, я спаррингую с живой легендой бокса. Вернее, с будущей легендой.

И в ринге этот улыбчивый парень был хорош, не сравнить со вчерашним соперником. Отработали сначала три раунда, затем сделали небольшой перерыв, потом ещё три, снова перерыв, и финальные три раунда, с полной выкладкой. Вот тут я реально взмок, но оно того стоило.

Хороший мне достался спарринг-партнёр, думал я, благодаря Холмса за тренинг. И он выглядел довольным, видимо, у него тоже со спарринг-партнёрами не всегда ладится. Договорились, что завтра, 22-го декабря, мы снова встретимся на спарринге здесь же в это же время, а вот 23-го у меня будет обычная тренировка, организму, невзирая на мою выносливость, перед таким важным боем нужно дать небольшую передышку. 24-го с утра только пробежка, а уже перед боем в «Мэдисон-сквер-гарден» разомнусь. Постучу по «лапам», попрыгаю со скакалками, поработаю «бой с тенью»… В общем, всё, как обычно.

Сэм высадил Радоняка с Бутовым у их отеля, а потом отвёз меня. По пути я признался, что поделил деньги со своим боссом, на что Сэм всего лишь чуть повернул голову в мою сторону, слегка приподняв левую бровь.

— Это дело ваше, — пожал он плечами.

— Сэм, а смогли бы вы завтра прокатить меня и мистера Козлова по городу, чтобы мы затарились подарками для родных?

— Без проблем, — заявил Сэм. — Все эти дни я ваш с утра до вечера… И даже ночью, если вдруг вам куда-то захочется съездить, например, поглядеть стриптиз.

— Руссо туристо — облико морале, — сделал я морду кирпичом, на что Браун ответил ухмылкой.

— Скажите, Сэм, а на наш бой с Али букмекерские конторы принимают ставки?

— Конечно! У нас принято на все более-менее значимые спортивные события делать ставки.

— И кто из нас выше котируется?

— Хм, ну, вообще-то, Али, он считается главным претендентом на победу, — несколько смущённо ответил Браун.

— А что если я сделаю ставку на самого себя?

Мы как раз встали на последнем перед нашим отелем перекрёстке на запрещающий сигнал светофора, и Сэм смог почти полноценно повернуться ко мне.

— Честно скажу, ваши слова стали для меня полной неожиданностью. Но, в принципе, почему бы и нет? Никто вам этого не сможет запретить.

— Однако, если моё начальство прознает, что я пошёл в букмекерскую контору, да ещё и делаю ставку на себя, мне может влететь по полной. Думаю, даже с боя могут снять под надуманным предлогом. Опять же, если кто-то заметит меня, делающим ставку на собственный бой… Прессе только дай повод.

— Да, тут вы правы, — задумчиво произнёс Браун-младший, трогаясь на зелёный свет.

— Может быть, вы, Сэм, сделаете за меня ставку? Деньги я вам дам, скажем, тысячу долларов.

На несколько секунд воцарилось молчание. Я словно слышал, как в голове моего собеседника жужжит рой мыслей, пытаясь выстроиться в упорядоченное состояние. Наконец им это вроде бы удалось.

— Тысячу? А не жалко?

— Мне кажется, я всё равно за оставшиеся дни — а 25-го вечером мы вылетаем из Нью-Йорка — не успею потратить все деньги. Слишком большое количество покупок вызовет нежелательные вопросы. Не знаю, как мой куратор будет выкручиваться… Я в общем-то предложил вариант, что нас повсюду задаривали всем подряд, где бы мы ни появились — понятно, исключительно из-за счастья лицезреть мою физиономию. Одним словом, вы согласны?

Снова небольшая заминка, во время которой мы припарковались возле отеля.

— Хорошо, я сделаю ставку.

— Отлично! Держите деньги.

Он спрятал купюры в портмоне.

— С утра сделаю ставку, здесь как раз рядом букмекерская контора, она открывается в 9 часов. А затем я вас с мистером Козловым повезу по магазинам. Но позвольте вопрос… Если вы победите и сорвёте куш, как планируете перевозить доллары через границу?

Хм, вот над этим моментом я как-то и не подумал. М-да, засада… Но тут же в голову пришла спасительная мысль.

— А что если я открою счёт в одном из нью-йоркских банков?

— Неплохой вариант, — подобрался Сэм. — Я знаю банки, которые открывают счета для иностранцев. Это «Citibank», «Chase Manhattan Bank» и «Wells Fargo». В первом из этого списка у меня самого имеется счёт.

— Отлично! Доверяю вашим советам, пусть будет «Citibank».

— Прекрасный выбор, — одарил меня своей ослепительной улыбкой Сэмюель Браун-младший. — Завтра же и оформим. Пока будем ездить по магазинам.

— А мой куратор же будет с нами…

— Ничего, что-нибудь придумаем.

Когда я втащил в номер перевязанную лентой коробку, Борис Яковлевич слегка оторопел.

— Ого, я смотрю, вы уже и подарками закупились!

— Ну, это оригинальные подарки, для одного американского парня, — усмехнулся я.

— Что ещё за парень?

— Мухаммед Али. Вручу ему презент на пресс-конференции.

— Ого! А что в коробке-то?

— Это, Борис Яковлевич, секрет.

Я и Сэма, и Радоняка с Бутовым просил пока никому о моих покупках не рассказывать, те обещали держать язык за зубами. А Козлов, узнай, что находится в коробках, может и вето наложить на такие подарки. Да, это может быть грандиозный скандал, но вряд ли представители нашей стороны даже на таком фоне рискнут снять меня с боя. Слишком крупная сумма стоит на кону.

Пока же я раскрыл сумку, чтобы в очередной раз тренировочные трусы с майкой отдать в стирку горничной, и заодно вытащил из недр этой крутой авоськи пепельницу с портсигаром.

— Вот, Борис Яковлевич, презент для товарища Брежнева. Как думаете, оценит?

— Ого, это же антиквариат!

— Да, заскочили по пути в одну антикварную лавку. Увидел пепельницу с портсигаром, почему-то вспомнилось, что Леонид Ильич — курильщик ещё тот. А вы через своих знакомых сможете ему передать подарки?

— В принципе… Можно попробовать через Павлова.

— Я бы вам был очень благодарен.

Утром за нами прибыл Сэм, чтобы, как и обещал, прокатить по магазинам. К тому времени я успел и пробежку сделать, и принять душ, и плотно позавтракать. Взвешивание сегодня вечером, и вес мне держать не надо. Главное — не оказаться легче 81 кг. Правда, по правилам профессионального бокса это просто тяжёлый вес, а Али располагается в супертяжёлом — свыше 91 кг. Но, в конце концов, это шоу, и тут организаторы пошли навстречу, пусть хоть весовые категории будут на любительском уровне.

Улучив момент, Сэм шепнул мне в вестибюле, что сделал ставку, и даже показал квитанцию. Оказывается, коэффициент на моего соперника был таким высоким, что случае своей победы при ставке в тысячу долларов выигрыш составил бы 12 тысяч. Однако ж неплохой стимул!

— Предлагаю начать с супермаркета одежды, — сказал он, когда мы, уже сидя в машине, решали, куда сначала поедем. — Можно, конечно, съездить на Пятую авеню, но не думаю, что вы согласитесь потратиться на фирменные вещи, которые стоят очень дорого.

Тут он покосился на меня, как бы намекая, что тысячи я уже недосчитался.

— Я знаю одно место, аутлет[3], где фирменные вещи можно приобрести на порядок дешевле, просто потому, что они как бы уже вышли из моды. Ну и не только фирменные по вполне бросовым ценам. Там же вы сможете присмотреть парфюмерную продукцию, которая дешевле, нежели в крупных и модных магазинах.

Добирались мы больше часа, потому что магазин располагался в Нью-Джерси. Я помнил, что американские размеры одежды и обуви отличаются от российских, о чём по пути и предупредил Бориса Яковлевича. Что-то мы сможем примерить на себя, но что-то придётся покупать навскидку, для родных и знакомых. А тут уже придётся обходиться

Это место называлось «Woodbury» и, когда мы с Козловым в сопровождении Сэма вошли внутрь, поняли, что долгая дорога того стоила. Я, конечно, не имел возможности сравнить эти цены с ценами в других крупных магазинах, торгующих одеждой, обувью и разными аксессуарами, но с подсказки Сэма догадался, что здесь реально дёшево. Да ещё и рождественские скидки.

— Вон те кроссовки «Nike» в специализированном магазине спортивных товаров на Манхэттене весной стоили 60 долларов, а здесь всего тридцатка. Или вон то пальто «Burberry»…

Он подошёл, присмотрелся к ценнику, на котором была указана и модель.

— Да, Левински точно такое же брал себе чуть больше года назад за 150 долларов, а тут цена — всего 50 долларов. В три раза ниже. И вы можете себе это позволить.

Он явно намекал на подарок Левински. Что ж, я собирался здесь какую-то часть этого подарка однозначно потратить.

Помимо брендовых вещей здесь хватало вещей и от менее раскрученных производителей, многие названия вообще ни о чём мне не говорили. Например, приглянулись мне ботиночки из тёмно-коричневой кожи неизвестного мне производителя, но удобные и, если верить словам продавца, сносу им нет — он сам в таких ходил три года и подарил потом племяннику, который в них ходит вот уже второй год, и они почти как новые.

Поверил, взял, хоть и стоили они тридцатку, как и фирменные найковские кроссовки. Те, кстати, тоже захватил, а до кучи и кеды «Converse» за 15 баксов. Хорошая обувь — мой фетиш. Тем более что всё сидело как влитое.

Кстати, мой 43,5 размер здесь превращался в 10,5. А жене купил туфли на толстой платформе, за которыми у нас в Свердловске очереди выстраивались, за 12 баксов. У Полины, как я помнил, был 38-й размер ноги, а в США аналогичным ему считался 9-й. В принципе, с обувью у неё и так вроде порядок, но на такой платформе у жены туфлей ещё не было.

Ну и не обувью единой, как говорится… Джинсы «Lee» и «Levi Strauss» пополнили мой гардероб, ну и для Полины джинсы прикупил. Если не влезет или вдруг окажутся великоваты — продать их не проблема. Но мне казалось, что штанишки ей придутся впору, всё-таки за столько времени совместной жизни успел выучить свою супруг вдоль и поперёк, включая размеры одежды и обуви.

Поглядывая на мучившегося проблемой выбора Бориса Яковлевича, я перешёл в отдел аксессуаров. Вот эта сумка «Speedy» от «Louis Vuitton» смотрится вполне выгодно. В СССР многие даже и не знают, насколько крут этот бренд, и даже не поверят, что я отвалил за эту сумку полсотни баксов. Про маму и тёщу не забыл, им тоже взял по сумке, чуть менее крутой и подешевле раза в два.

А еще пять наборов «Zippo», в который входили фирменные зажигалки разных вариантов оформления, от американского орла-белохвоста до грудастой тёлочки, кожаный чехол для зажигалки, который помещается на брючный ремень, бензин в фирменной жестяной фляжке, фирменные кремни и фитили. Будет что подарить курящим родственникам и друзьям.

Козлов тем временем окопался среди костюмов, меряя один за другим. То и дело просил меня посмотреть, как на нём сидит очередной костюм. В итоге остановил свой выбор на серой с отливом тройке от «Brioni». Не пожалел 500 долларов за модель из позапрошлогодней коллекции. К ним и ботинки прикупил за 45 долларов из чёрной, тиснёной кожи.

— Выглядите, Борис Яковлевич, как первый секретарь Московского горкома партии минимум, — сделал я ему комплимент. — Если не вообще как член Политбюро.

— Скажете тоже, — засмущался Козлов и снова посмотрел на себя в зеркало. — Но мне и самому нравится. Беру… Теперь помогите мне выбрать джинсы сыну и дочери, что можете посоветовать?

Накупили столько, что Сэму пришлось помогать нам нести покупки, которые в итоге перекочевали в багажное отделение его машины.

— А что насчёт электроники? — спросил он, захлопывая багажник. — Вон буквально через дорогу магазин. Ведь вам нужно как-то избавляться от долларов.

И красноречиво посмотрел на Козлова, который тут же нервно закашлялся. Так-то Борис Яковлевич с моих слов в курсе, что Браун-младший знает о нашем дележе подаренных Левински денег, но до сих пор чувствует себя слегка не в своей тарелке.

— Едем, — сказал я, чтобы как-то разрулить эту двусмысленную ситуацию. — Вернее, идём, хотя можно машину переставить на другую сторону улицы. Может и правда что-нибудь присмотрим. А потом вон в тот магазинчик давайте заскочим, поглядим напитки.

Магазин оказался не очень большим, но компактным. Здесь умещались телевизоры, проигрыватели, магнитофоны, радиоприёмники, автомагнитолы, видеомагнитофоны и даже — па-бам! — игровая приставка «Magnavox Odyssey». Да-да, первая в мире игровая приставка, выпущенная в свободную продажу компанией «Magnavox», как я уточнил у продавца-консультанта, в минувшем октябре после демонстрации на игровом шоу «What’s My Line?».

Приставка выглядела как тостер без щели для тостов, с разномастными ручками контролеров по бокам и коричневой верхней панелью. По акции её можно было приобрести всего за 50 долларов, если брал в комплекте с телевизором «Magnavox». Без телевизора — за 35 долларов. Причём в эту сумму входили несколько игровых картриджей, а также игровые карточки и аксессуары для настольных игр, такие как игральные кости. Игры, конечно, самые примитивные, но для нынешнего времени и это считалось прорывом.

По большому счёту — халява. Но я ограничился лишь пробной игрой. Всё равно привык к продвинутым 3D играм, да и подключать к нашим, советским телевизорам эту технику — настоящий геморрой. Не тащить же из Штатов ещё и телевизор. Так-то я, пожалуй, со своими навыками справлюсь, но не такой я уж и фанат компьютерных игр, тем более таких примитивных.

Вот персональный компьютер — другое дело. На нём и работать можно, выполняя пусть и не самые хитрые операции. Но пока их ещё не выпускают даже в Штатах. Почти десять лет пройдёт, прежде чем на прилавки специализированных магазинов выкинув первые персональные IBM.

Я прикинул оставшуюся наличность. Тысяча двести двадцать долларов, включая «командировочные», что я привёз ещё из Союза. На что бы потратить деньги, действительно ведь валюту домой не повезёшь… Хм, а что если взять видеомагнитофон? Вот он, «Akai VT-110», внешне смахивающий на обычный катушечный портативный магнитофон. Как объяснил продавец-консультант, видеомагнитофон мог записывать видео только с шедшей в комплекте телекамеры VC-110.

Стоит, правда, 1290$. Всё равно не хватает. Да и не нужен он мне особо, если уж честно. Кассет к нему нет, только что «Home Video» снимать. Да и подключать к нашему телевизору упаришься, как ту же игровую приставку. Ну его, лучше французского парфюма в «Duty Free» накуплю. Ну и так, по мелочи, порадую своих женщин и друзей.

Козлов тоже вокруг видеомагнитофона походил, попринюхивался. Я его отговорил, приведя те же аргументы, которые приводил в мысленном споре с самим собой. В итоге после консультации больше со мной, нежели с продавцом, купил кассетный деку «Nakamichi». В СССР фирма не очень известная, но я-то знал, что это такое, и предложил куратору не пожалеть 270 долларов. А потом опять же с моей подачи он и автомагнитолу «Motorola» взял за 65 баксов.

— Кассеты тоже берите, в Союзе они дефицит, — посоветовал я.

Технику грузили на заднее сиденье машины. Затем посетили магазин, где продавались спиртные напитки. Я купил два набора виски в коробке с бокалами, для Хомякова и Ельцина. Для своих женщин родных и близких взял по такому же набору, но с ликером. А для Судоплатова — набор с водкой «Smirnoff». Надеюсь, заценит.

По пути в отель Сэм притормозил недалеко от офиса «Citibank».

— Юджин — могу же я вас так называть — не составите ли мне компанию? Хочу снять со счёта большую сумму, но опасаюсь, что, пока дойду до машины, может случиться неприятность. Район тут не самый безопасный, хоть и достаточно престижный.

— А, вам нужен охранник, Сэм! — сделал вид, что отличаюсь умом и сообразительностью, воскликнул я. — Да без проблем! Борис Яковлевич, мы вас оставим ненадолго, вы не против?

— А что, здесь правда так опасно?

Козлов выглядел обеспокоенным. Сэм его понял, так как куратор спросил на английском.

— Однажды мне приставили нож к горлу, отобрали кошелёк, — с самым серьёзным видом проронил Браун. — Но думаю, при виде мистера Покроффски ни у кого не возникнет желания причинить нам неприятности.

Так вот мы и оформили счёт на моё имя. Правда, это потребовало времени явно большего, нежели его ушло бы на снятие наличных, но откуда Козлову знать такие тонкости… Чужая страна, незнакомые порядки.

В 17 часов за нами заехал уже Левински на тот самом кадиллаке, что встречал нас в аэропорту. Брауну на своём «Plymouth Valiant» предстояло везти Радоняка и Бутова в том же направлении — взвешивание и пресс-конференция пройдут в «Мэдисон-сквер-гарден».

— Что это? — спросил он, увидев в моей руке перевязанную алым бантом коробку.

— Подарок моему сопернику.

— Надеюсь, там не бомба?

— Ценю ваш юмор, мистер Левински, но нет. Хотя, если на это посмотреть с другой стороны… Нет-нет, никаких взрывчатых веществ, — успокоил я было напрягшегося Эндрю.

— Евгений, вы бы мне хоть сказали, что там такое, — шепнул мне Козлов, когда мы расположились на широком заднем сиденье. — Всё-таки я ваш куратор как-никак.

— Скромный и оригинальный подарок, — улыбнулся я в ответ.

У запасного входа в «Мэдисон», предназначенного для спортсменов и звёзд эстрады (если те здесь выступают) собралась изрядная толпа любителей бокса. На плакатах преимущественно красовалось имя Мухаммеда Али. Его имя и скандировали. Но, что не могло не радовать, иногда прорывалось и моё имя: «Юджин! Юджин!» Да, так оно и звучит на англо-американский манер.

Мало того, некоторые из встречающих размахивали пластинками группы «Альфа». Прекрасно! А я как раз приехал я в джинсах и майке с логотипом группы «Альфа». И завтра планирую выйти на ринг под песню «We Are the Champions» с нашего альбома — лишняя реклама не помешает.

Под охраной полисменов мы прошествовали коридорами на главную арену. Здесь нам предстояло взвешиваться перед пресс-конференцией. Мы с Козловым поприветствовали уже поджидавших нас Бутова, Радоняка и Сэма. Раздевалки у нас с Али были разные, в выделенной мне я разделся, натянул боксёрские трусы и отправился к весам. Да-а, журналистов тут собралось немало, и пишущих, и снимающих. А вон и моя знакомая Лайза Тэйли. Я ей подмигнул, отчего она одарила меня слегка смущённой улыбкой.

А где же мой завтрашний соперник?

— Али появится чуть позже, — словно прочитав мои мысли, шепнул мне Левински.

Ну что ж, позже так позже. А пока под ослепляющие вспышки фотокамер скидываю кроссовки и встаю на весы. 83, 700. Нормальный боевой вес.

Не успел я обуться, как под крики собравшихся появляется Мухаммед Али. Внимание прессы тут же переключается на него, а тот и рад стараться. Хищно скалится, грозит мне кулаком… Хорошим таким кулаком, побольше моего. Да и сам выше меня на голову. Я скалюсь в ответ, киваю, мол, завтра посмотрим, кто из нас кому наваляет.

— Хей, русский уже здесь! — изобразил удивление Али, вылупив от порога на меня свои зенки. — А я был уверен, что ты испугаешься и не прилетишь. Видно, ради таких денег ты преодолел не только океан, но и свой страх.

И сам же рассмеялся своей плоской шутке, а вслед за ним захихикали и некоторые представители прессы. Интересно, знает ли Али о том, сколько мне достанется от общей суммы, если я выиграю или проиграю? Может, и знает, хотя это особо нигде не должно было афишироваться. Но, как говорится, где знают двое… Тем не менее Али сейчас выкрикнул, что я из-за денег преодолел свой страх. Надо бы что-нибудь ответить.

— Я тоже рад тебя видеть, мой американский друг! Уверен, что ты ради хороших денег и на Луну пешком бы отправился. Надеюсь, ты свой гонорар потратишь с умом.

— Можешь не сомневаться, — усмехнулся Али

Приблизившись, Али тянет ручищу. Жму, и мы некоторое время под щелчки затворов и серии вспышек фотокамер меряемся силушкой, похрустывая суставами пальцев. Но поглядывавший на сверху вниз Мухаммед первым ослабляет хватку, тычет мне указательным пальцем в грудь, страшно вращает глазами и рычит явно на публику:

— Завтра, русский, я сделаю из тебя отбивную!

— А я из тебя гарнир. Будешь картошкой? Или лапшой?

Демонстрирую дружелюбную улыбку, и если Али хотел обидеться, то вместо этого лыбится и грозит мне пальцем. А я протягиваю ему майку с логотипом группы «Альфа» и пластинку с автографом.

— О-о, и размер мой, — прикладывает он к себе майку, после чего вместе с пластинкой отдаёт одному из своих сопровождающих негров. — Не потеряй, Джамиль, когда-нибудь я выставлю эти вещи на аукционе.

А что, может, и правда, лет через тридцать майка с диском будут стоить десятки, а то и сотни тысяч долларов. Уже одно то, что они побывали в руках Мухаммеда Али… Хотя я тоже не хрен собачий, ещё, глядишь, мои песни будут исполнять звёзды мировой сцены.

Между тем Али встаёт на весы. 97,200. Для его роста самое то.

— Джентльмены, взвешивание прошло успешно! — объявляет Левински. — Вес обоих боксёров соответствует весовой категории. Теперь прошу всех пройти в конференц-зал, пока боксёры одеваются.

Конференц-зал представлял собой вполне вместительнее помещение с длинным столом на возвышении. За столом мы расположились согласно стоявшим на нём табличкам: Левински в центре, Али по левую руку от него, а я, соответственно, по правую. Козлов сел в зале, но в первом ряду, с краешка, а Бутом с Радоняком расположились сзади, причём ввиду отсутствия свободных стульев им пришлось стоять.

Перевязанную алой лентой коробку я сунул под стол, из-за спускавшей до пола передней стенки которого презент не было видно. Правда, нёс-то я его всё равно на глазах у всех, и то и дело слышал перешёптывания, мол, что в коробке у этого русского? Ничего, пусть пока помучаются в неведении.

— Леди и джентльмены! — начал Левински. — Перед вами два лучших тяжеловеса мира. Один среди любителей, второй — среди профессионалов. Правда, мистер Али сейчас на пути к возвращению титула, но, думаю, многие со мной согласятся, что это всего лишь дело времени.

Он выдержал небольшую паузу, после чего продолжил:

— Завтра эти парни выйдут на ринг, чтобы дать ответ на вопрос — кто же из них двоих на самом деле лучший боксёр мира в самой престижной весовой категории, невзирая на любительский и профессиональный статус. Можете задавать свои вопросы, господа! Да, миссис Тэйли!

Это он, понятно, намеренно «право первой ночи» отдал коллеге по телеканалу.

— У меня вопрос к мистеру Али. Какую тактику вы выбрали на завтрашний бой? Будете в своей манере порхать, как бабочка и жалить, как пчела? Ведь именно эту фразу вы произнесли восемь лет назад перед боем с Сонни Листоном, после чего не раз воплощали свой девиз на ринге.

— Да, я буду порхать, как бабочка, и жалить, как пчела, — ухмыльнулся Али. — Мой соперник, насколько я знаю, обладает нечеловеческой выносливостью, но это по меркам любительского бокса. Три раунда и пятнадцать — сравните! Посмотрим, что он покажет в 15-раундовом поединке.

— А вы, мистер Покроффски, не боитесь укусов этой «пчелы»? — посмотрела на меня Лайза.

— Отвечу одной смешной историей, у меня на Родине их называют anecdot. Встретились как-то три русских богатыря и три мушкетера, решили в удали посостязаться. Первые начинают мушкетёры. Д`Артаньян говорит Арамису, указывая на Добрыню: «Арамис, нарисуй мелом на нем ма-а-аленькую точечку». Арамис подходит к Добрыне, аккуратно на груди отмечает мелом совсем незаметную точку. Д`Артаньян быстрым выпадом попадает прямо в неё. Добрыня отряхивается и говорит: «Алеша, посыпь его мелом, я ему булавой врежу».

До кого-то пусть и с небольшим опозданием, но смысл анекдота дошёл. Все засмеялись, или хотя бы улыбнулись. Али скривился, сжав свои пудовые кулаки. Когда народ немного успокоился, Лайза снова обратилась ко мне:

— Мистер Покроффски, а вы готовы продержаться на ринге 15 раундов?

— Почему бы и нет? В процессе подготовки на спаррингах я специально работал 15 раундов, причем с разными соперниками, и как видите, сижу перед вами живой и здоровый.

— Может быть, после боя он тоже будет живым, но здоровым — это вряд ли, — буркнул Али.

Я не успел что-либо ответить, так как Левински движением подбородка указал на приземистого, круглого и почти лысого репортёра, похожего на актера Денни де Вито:

— Эдуардо Васкес, газета «Вашингтон пост», — представился тот. — У меня вопрос к русскому боксёру. Мистер Покроффски, почему Советы разрешили вам принять участие в этом поединке? Ведь известно, что в вашей стране якобы нет профессионального спорта и вашим спортсменам запрещено участвовать в профессиональных турнирах.

— Этот бой с Мухаммедом — всего лишь товарищеский матч, шоу, а не бой за звание чемпиона мира. К тому же за него хорошо платят, на эти деньги в моей стране можно будет построить школы, детские сады…

— Вы что, собрались все деньги пустить на благотворительность?

— Не все, но бо́льшую часть. Зачем мне столько денег в СССР? В стране, где образование, медицинская помощь и жильё предоставляются бесплатно? Я и так со своими доходами как автор песен считаюсь весьма состоятельным человеком и, честно скажу, не знаю, на что можно эти деньги потратить. У меня есть собственный дом, купленный, между прочим, как раз на авторские отчисления, автомобиль, подаренный мне за победы на ринге… И да, я не чужд благотворительности. Например, полностью оборудовал спортзал в своём родном городе, где когда-то начинал заниматься боксом. Уверен, что и мой соперник поддерживает обездоленных.

Али ничего не ответил, но слегка надулся от важности, как бы подтверждая мои слова.

— Мистер Покроффски, — не унимался журналист. — Все знают, что Советский Союз и демократия — понятия несовместимые. В то время как США — оплот демократических свобод. У нас дозволено всё, тогда как у вас почти ничего…

— Ага, в том, что дозволено всё, я убедился в аэропорту, когда какой-то псих орал нам в лицо, чтобы проклятые коммунисты убирались домой.

— Но у вас в стране нет такого изобилия товаров, как в США. Зато одна из лучших армий мира. Однако народ ракетами с ядерными боеголовками не накормишь.

— Это верно, на наших прилавках нет столько сортов колбасы, как на ваших, но и у вас не было такой войны, какую пришлось пережить нашему народу всего-то тридцать лет назад. Когда вся экономика была направлена на нужды армии, и только после победы над фашистами она стала перестраиваться на мирные рельсы. Я не занижаю вклад США в дело разгрома над фашисткой Германией и её сателлитами, в первую очередь японцами… И к4стати, не могу не вспомнить бомбардировку атомными бомбами японских городов Хиросимы и Нагасаки. Зачем это надо было делать? Зачем нужно было уничтожать мирные города? Ну да история всё расставит по своим местам… Так вот экономика США на Второй мировой войне только поднялась — это доказанный факт. Ваши олигархи стали ещё богаче, и я могу напомнить, что Генри Форд, к примеру, дружил с нацистами, инвестировал в промышленность гитлеровской Германии, поддерживал их идеи, за что был награждён Орденом Заслуг германского орла — высшей наградой Третьего рейха для иностранцев. Печи для крематориев, в которых сжигали евреев — и не только евреев –изготовляла немецкая фирма «Крупп», правда, на средства, которые выделялись американскими бизнесменами через немецкий банк «Альянс»…

— Джентльмены, мы ушли в сторону от главной темы пресс-конференции, — прервал меня Левински. — Всё-таки завтра бой, который может войти в историю. И почему все вопросы только русскому боксёру?

Руку уже тянул толстый тип, то и дело вытиравший пот большим носовым платком.

— Кирк Фильман, журнал «Ринг». Мистер Али, 14 февраля, в День всех влюблённых, у вас бой с Джо Багнером, белым боксёром. Сегодня ваш соперник тоже белый. Это как-то связано?

— Единственное, что объединяет Багнера и Покроффски — это цвет кожи. Больше ничего общего. Багнер весом, ростом и длиной рук мне не уступает, чего не скажешь о моём завтрашнем сопернике. К тому же Багнер в любительском боксе ничего особого не достиг, да и в профи пока ничем не отметился, кроме прошлогодней победы над стариком Купером[4]. Да и какие в Британии боксёры… Лучшие боксёры мира — в Соединённых Штатах!

На фига он тогда с этим Багнером встречается? Впрочем, это не моего ума дело, меня прежде всего должен волновать завтрашний бой.

— Мартина Клаус, корреспондент женского журнала «McCall’s». Мистер Покроффски,

в сентябре ваша жена потеряла недоношенного ребёнка. В связи с этим каково ваше моральное состояние?

М-да, это, что называется, удар ниже пояса. В горле сразу же встал ком, а в глазах предательски защипало. Но я справился с эмоциями.

— Потерять ребёнка, пусть даже не успевшего появиться на свет — это всегда трагедия для родителей, — негромко произнёс я, но в наступившей тишине меня было прекрасно слышно. — Для нас это был сильный удар и, поверьте, тяжесть потери с нами на всю жизнь. Её не вытравишь из сердца. Но мы ещё молоды, и верим, что у нас обязательно будут дети, и не один.

Аплодисменты. Женская, немногочисленная часть аудитории, шмыгает носами, кто-то потянулся за платочком. Тут подал голос какой-то тип в замшевом пиджаке с кожаными нашлёпками на локтях, с блокнотом в одной руке и карандашом в другой:

— Энтони Блейд, «газета 'Нью-Йорк Таймс». Мистер Покроффски, вы в аэропорту говорили, что приготовили своему сопернику подарок, и пришли сюда с какой-то коробкой. Все гадают, что внутри? Может быть. Вы наконец раскроете этот секрет?

Я сунулся за коробкой, но меня опередил Али.

— Подождите! Прежде я вручу своему сопернику вручить подарок. Симпсон, давай! — провернулся он к худому негру, который тут же метнулся за боковую дверь и появился оттуда… с надувной куклой в руках. С довольным видом, явно позируя, Али принял секс-игрушку и протянул мне:

— Моему сопернику часто приходится путешествовать, а он наверняка скучает по своей жёнушке, думаю, эта подружка скрасит его одиночество в дорогу.

Присутствующие расхохотались, я тоже выдавил из себя улыбку.

— Ну тогда и я подарю тебе то, что сможет тебе пригодиться… Возможно, даже до боя.

После чего вытащил из-под ног коробку и молча стал развязывать атласную ленту, буквально физически чувствуя, как все взгляды оказались прикованы к моей скромной персоне. С видом фокусника я снял с коробки крышку и поочерёдно поставил на стол судно и «утку».

— Это и есть мой подарок. Пользуйся на здоровье!

После секундной заминки люди в конференц-зале снова покатились со смеху, а вот мне пришлось вскочить, так как Али, сминая всё и всех на своём пути, ринулся на меня с кулаками. Попавший под горячую руку Левински отлетел в сторону, едва не упав, и только трое дюжих молодцев, стоявшие по бокам в качестве охраны, успели скрутить Мухаммеда прежде, чем у нас с ним дошло до рукопашной.

— Я убью тебя, ублюдок! — орал соперник, брызжа слюной во все стороны. — Клянусь Аллахом, завтра на ринге ты станешь покойником!

Работающие сериями фотовспышки свидетельствовали о том, что владельцы фотокамер не теряли время даром. И то, это ж их хлеб, попробуй, упусти столь лакомый кадр — редактор голову открутит. Телеоператорам легче — камеры у них как направлены на эпицентр событий — так и старайся не дёргаться, не мазать картинку.

Но мне сейчас, честно говоря, было не до проблем снимающей и пишущей братии. Тут мы с Али едва морды друг другу не набили раньше времени. В общем, на этом пресс-конференция и закончилась, на такой вот патетической ноте. Надувную куклу мы брать не стали, я подарил её корреспонденту журнала «Ринг», тот не отказался, расценив это как шутку, и даже попросил оставить на резине автограф. Мол, эта кукла украсит офис редакции.

— Что это было, Покровский⁈ — прошипел Козлов, покидая следом за мной конференц-зал через служебный выход. — Вы с ума сошли? Это же международный скандал!

— Да бросьте вы, мистер Козлов, — встрял ухмылявшийся Левински. — Когда от поединка большие ожидания — принято нагнетать атмосферу. И сами боксёры не против, скажем так, пошалить. Али ведь первым начал провоцировать вашего подопечного, и тот всего лишь нет остался в долгу. Хотя, признаться, затея с «уткой» даже для меня стала, хм, откровением. Ну ничего, пусть знают, что у русских с юмором всё в порядке.

Борис Яковлевич продолжал бурчать всю дорогу до отеля, да и там всё никак не мог успокоиться. А утром, когда я вернулся с пробежки, оказалось, что Козлову позвонили из консульства, и мой куратор получил за меня серьёзный нагоняй. А меня, по его словам, по возвращении в Союз меня могут ждать серьёзные проблемы. Особенно если я проиграю. Так что у меня появился ещё один дополнительный стимул приложить все силы для победы в бою с Али.

Кстати, фото, где я протягиваю Али «утку», красовалось на первой полосе «Нью-Йорк Таймс». Текст за подписью Энтони Блейда сводился к тому, что русскому, кажется, удалось вывести своего соперника из себя, и будет интересно посмотреть, захочет ли Мухаммед Али уничтожить оппонента уже в первом раунде. Что ж, мне тоже интересно.

Ну а в новостях по всем каналам, конечно же, тоже крутили этот момент. Нет, всё-таки неплохо придумано, даже самому понравилось. Вот только если проиграю, да ещё каким-нибудь нокаутом в ранних раундах… Лучше думать о чём-нибудь приятном.

О жене, например. И вдруг так захотелось услышать её голос, что не выдержал, поднял трубку телефона. Звонки из номера на другой континент обходились дорого, и вешать всё это на телекомпанию — организатора этого боя, казалось мне не совсем удобными. Но вот сейчас, когда на том конце земного шара уже вечер и Полина, скорее всего, дома, что-то прямо-таки засвербело внутри, настойчиво взывая позвонить. В общем, набрал знакомый номер и сквозь помехи услышал такой родной и любимый голос:

— Алло! Женька?

— Привет, Полька! А ты как догадалась?

— Так ведь диспетчер предупредила, что звонок из Нью-Йорка, ну а кто ещё оттуда может звонить?

— Точно! Мог бы и сам догадаться… Как у тебя дела?

— Да вроде всё нормально, с Настей и Вадимом чай пьём с пирожными… Привет тебе передают!

— Слышу, слышу, — на моём лице улыбка стала ещё шире. — И им тоже передавай привет. Соскучился по вам — сил нет. Звоню из номера отеля. Раньше не звонил, потому что дорого. Тут звонки хоть и за счёт принимающей стороны, вроде и капиталисты, а всё равно за чужие деньги переживаю, такой вот я человек… Отель, кстати, высший класс, мы с одном номере с моим куратором живём, а в другом мой тренер и врач разместились.

— А кормят как?

— В меню есть такие блюда, о которых ты и не слышала. Мне вот, к примеру, лобстеры понравились, мясо нежнейшее. Причём мы еду заказываем в номер.

— Ну вы прям буржуи, — негромко рассмеялась она. — На Кубе у нас такого не было, хотя лобстеров я там пробовала, так что не надо про неведомые деликатесы… Женька, у тебя же ведь сегодня бой?

— Ага, через три часа выдвигаемся, а в 10 вечера по местному времени выходим на ринг. Так что держите там за меня кулаки. И не проспите прямую трансляцию.

Газету с программой ещё до отлёта читал. У Свердловска разница по времени с Нью-Йорком 9 часов, так что Полина посмотрит бой утром. У них там уже будет понедельник, но в филармонию с утра бежать обычно ей не нужно было, там, в обители культуры, раньше 10 движуха не начиналась. Хотя бой может и затянуться, но, думаю, жена в состоянии пожертвовать одной репетицией, если она у них вообще стоит в графике.

Оказалось, что смотреть они будут втроём с Вадиком и Настёной. И ночевать друзья будут у нас, благо что имеется гостевая спальня. Нормально, втроём веселее… Ну, вы поняли, в каком смысле, в СССР «тройнички», думаю, большая экзотика. Не так наши люди в подавляющем своём большинстве воспитаны.

В общем, памятуя о том, что одна минута разговора стоит 15 долларов, я постарался не растягивать удовольствие. Успел сказать, что вернусь с подарками и перекинуться парой слов с Вадимом, прежде чем окончательно попрощаться. Главное — получил заряд положительной энергии.

Позвонили между делом из консульства. Трубку поднял Козлов, я в это время чистил зубы перед сном, и стук в дверь ванной меня немного озадачил.

— Евгений, быстро к телефону! Брежнев на проводе!

Ничего себе! Вытирая на ходу рот полотенцем, я рванул в комнату.

— Покровский на проводе!

— Женя, здравствуй! — услышал я на том конце провода знакомый голос. — Мне тут свежую запись показали с сегодняшней пресс-конференции… Ну ты молодец, здорово придумал с этой «уткой» и судном, достойно ответил на резиновую бабу.

Брежнев хохотнул

— Как вообще настроение?

— Боевое, Леонид Ильич!

— Молодец, по голосу слышу, что не боишься. Желаю тебе и на ринге держаться так же уверенно, как на пресс-конференции.

— Спасибо, Леонид Ильич! Я, кстати, подарок вам купил, если не получится встретиться лично, то передам через товарища Козлова. Это мой куратор со Старой площади.

— Подарок? Хм, подарки мне часто дарят, и не всегда нужные, но от тебя приму с радостью. Надеюсь, нам ещё доведётся встретиться лично.

Вернув трубку на рычажки, я прочистил пересохшее от волнения горло. Да уж, не каждый день доводится говорить с первым лицом страны. Не каждый, но периодически случается. И поддержка самого Брежнева для меня сейчас была очень важна.

В половине восьмого вечера мы отъезжаем от отеля. Сегодня с нами не Левински, который занят какими-то организационными делами, а Браун-младший. Но лимузин всё тот же. Когда я спросил Сэма, на чём приедет Али, тот пожал плечами:

— В его команде есть машины не хуже этого «Кадиллака». Я не знаю, на какой именно привезут вашего соперника, но уверен, это достойный автомобиль.

И вот мы снова в «Эм-эс-джи»[5]. Два часа на разогрев вполне должно хватить. Заходим через тот же служебный вход, что и накануне. Теперь толпа ещё больше и, такое чувство, моих поклонников в количественном соотношении прибавилось. Хотя, конечно, подавляющее большинство, особенно черномазых, орут за моего соперника, кто-то желает мне самому воспользоваться «уткой» и судном перед боем, а кто-то даже угрожает поиметь меня. Я невозмутимо помахиваю встречающим рукой, прежде чем в сопровождении своей команды скрыться в недрах арены.

Всё время до выхода на арену, посреди которой был установлен ринг, я провёл в раздевалке, благо что она была просторной, рассчитанной на целую команду, скорее всего баскетбольную. Так что и попрыгал, и по «лапам» постучал, и «бой с тенью» перед тем, как Радоняк принялся зашнуровывать новенькие перчатки. На самом деле не совсем новенькие, я их в последнем спарринге обкатал, надо было к ним всё же привыкнуть, «намолить» немного.

Козлов то появлялся в раздевалке, то снова куда-то исчезал. Левински заходил в раздевалку дважды, второй раз — уже приглашая на выход:

— Пора, мистер Покровский.

Что ж, пора так пора.

— Про музыкальное сопровождение не забыли?

— Как можно⁈ Звукорежиссёр только и ждёт команды.

Адреналин к этому времени изрядно наполнил мой организм, заставляя сердце учащённо биться. Кажется, перед финальным боем Олимпиады с Теофило Стивенсоном я так не волновался.

На арену я выходил первым, мой угол был красным. Трусы могли быть любого цвета, и я надел специально сшитые для этого боя — красные с золотыми серпом и молотом. И за это мне могло влететь, на что намекал Радоняк, а потом и увидевший на мне эти труселя Козлов, но я заявил, что ни в каких других не выйду, даже если им быстро найдут замену. М-да, большие деньги на кону стоят, раз я могу такое условия ставить.

А пока сверху накидываю халат. Про эту деталь одежды как-то не подумалось вовремя, пришлось в последний момент запрягать Сэма, чтобы подогнал что-нибудь приличное. Так тот приволок из какого-то бродвейского театра не халат, а целую мантию, чуть ли не типа той, в которой Фредди Меркьюри выходил на сцену… Вернее, будет выходить лет через десять. Там на неё ещё корона будет, но мы обошлись без головного убора.

И вот я выхожу под звуки знаменитой квиновской песни с переделанными куплетами, в красном, бархатном халате, расшитом серебряными лилиями, на мне скрещиваются лучи прожекторов, и я на мгновение слепну. Только слышу доносящийся с переполненных трибун гул, из которого периодически вычленяю отдельные выкрики, но заранее дистанцируюсь от того, что кричат болельщики. Сейчас на всякие посторонние факторы ни в коем случае нельзя обращать внимания. Только ринг и соперник.

Когда глаза немного привыкли, и всё ещё прищуриваясь, продолжаю путь в сопровождении Радоняка и Бутова.

We are the champions, my friends

And we’ll keep on fighting till the end

We are the champions

We are the champions

No time for losers

'Cause we are the champions

Of the world…

Да, мы — чемпионы! Пока, правда, олимпийские… Если уж на то пошло, чемпионом мира среди профессионалов я вряд ли стану. Советские власти дали добро лишь на это шоу, чтобы я заработал для страны валюту, а разрешить мне и дальше соревноваться среди профи — это вряд ли. Если только я с каждого боя буду отдавать почти весь гонорар партии. Но такой вариант меня самого не слишком устраивает. За бесплатно я лучше по любителям ещё побоксирую.

Поднимаюсь на ринг, Радоняк снимает с меня халат-мантию, отдаёт Бутову, а сам начинает разминать мне плечи, повторяя план на бой. План не блещет изяществом, я подобное не раз проделывал, выходя в ринг против более фактурных и длинноруких боксёров. Попробуем провернуть этот финт в энный раз.

Поутихшие было трибуны снова взрываются — это появляется Мухаммед Али. В красном халате с белой оторочкой, чем-то напоминающем усохшую версию шубы Деда Мороза, когда поднимается на ринг и поворачивается ко мне спиной — вижу надпись «Мухаммад Али». Перчатки «Frager»… Перчатками от этого производителя Али пользуется не первый год, такие же, в которых он боксировал против Сонни Листона, годы спустя будут выставлены на аукцион. Хотя… не совсем такие. У тех наверняка внутри был конский волос, а сейчас перчатки изготавливают с пенным наполнителем.

Соперник пока демонстративно на меня не смотрит, но, когда наконец его взгляд фокусируется на мне, тут же следует характерный жест — ребром ладони по горлу. Вернее, ребром перчатки. Зрители беснуются, объективы телекамер скачут с меня на Али и обратно, я же продолжаю демонстрировать полную невозмутимость.

У соперника команда из трёх человек, из них узнаю лишь легендарного наставника Анджело Данди. Он, кстати, единственный белый в их компании. Тренер поистине легендарный, уже воспитавший нескольких чемпионов мира среди профессионалов. Но главное его достижение, конечно же — Мухаммед Али.

Мы, впрочем, тоже не лыком шиты, и у нас немало достойных тренеров. Причём работающих за такую зарплату, что всяким Данди и не снилось. Узнал бы — умер со смеху. Или пустил жалостливую слезу.

— Леди и джентльмены! Мы рады видеть вас сегодня на этом необычном поединке, в котором на кону стоит не чемпионский пояс, а амбиции двух великих боксёров. Один из них лучший тяжеловес-профессионал, другой — лучший тяжеловес-любитель.

Ринг-анонсер, конечно, не Майкл Баффер[6], но тоже голосистый.

— В красном углу ринга — победитель Олимпийских Игр в Мюнхене, чемпион Европы, боксёр из Советского Союза Евгений Покроффски!

Крики, вопли, свист, топот ног… Я же выбрасываю вверх руки, приветствуя публику и, прижав затем перчатки к груди, исполняю поклоны на все четыре стороны. Затем следует представление моего соперника. Его встречают не в пример лучше, чем меня, что и неудивительно. Али улыбается, воздев перчатки, кивает, мол, да-да, я ваш любимчик, поддержите меня.

После чего идёт представление рефери и боковых судей. Рефери — Николас Мейер — с модными вислыми усами а-ля Мулявин на брылястой физиономии, почему-то мне сразу как-то интуитивно не понравился. Боковых пятеро, все американцы и, что удивительно, один из них темнокожий. Расизм вроде бы, но какой-то неполноценный. Наши представители загодя настаивали, чтобы состав судейской бригады был смешанным, хотя бы двое русских против трёх местных, а ещё лучше, чтобы все пятеро представляли нейтральные страны, в том числе социалистические, но организаторы упёрлись. Ну да, они заказывают музыку.

Наконец все посторонние покинул «ристалище», остались только мы с Али и рефери, который грозно хмурил брови, объясняя нам правила поведения на ринге.

Али грозно раздувал ноздри, буравя меня испепеляющим взглядом и скалясь, демонстрируя бело-зелёную капу. Я поиграл с ним в гляделки, усмехаясь краешком губ, что, кажется, ещё больше вывело Али из себя.

— Ты покойник, — рыкнул он, прежде чем разойтись по углам.

— Красный угол готов? Синий угол готов? — поочерёдно спросил рефери, после чего указал на центр ринга. — Бокс!

Ну, понеслась… Чуть ли не в прыжке преодолеваю дистанцию между мною и Али, выбрасываю джеб левой с одновременным уклоном и шагом вправо. Соперник блещет реакцией, блокируя мой удар своей перчаткой, и в ответ выбрасывает свою. Но там, куда устремляется его перчатка, меня уже нет. Порхать, как бабочка… Будем бить врага его же оружием, посмотрим, как соперник поведёт себя в ринге.

Али, как и ожидалось, сразу же пытается захватить центр ринга, тесня меня к углам и канатам. Скорость моих ног позволяет мне кружить вокруг соперника, не давая ему как следует выцелить мою голову. В корпус он пока не бьёт, а вот я не пренебрегаю ударами в живот, печень, селезёнку… Пока незаметно, чтобы я сбил Мухаммеду дыхание, но, если дело дойдёт до пятого, шестого… десятого раунда, то регулярные попадания в корпус должны сказаться. Пока мы с оба по-настоящему не выкладываемся, не кидаемся сломя голову в атаку. За весь первый раунд лишь однажды сошлись в клинче, потолкались и рефери нас развёл.

Удары у Али быстрые и тяжёлые, даже через перчатки потряхивает. Такое чувство, что снова дерусь в финале Олимпиады — Стивенсон демонстрировал примерно аткой же бой, и габаритами напоминал моего сегодняшнего соперника. Интересно было бы посмотреть на тих поединок…

Бац! Удар, хоть и по касательной, задел моё ухо, отчего перед глазами на мгновение вспыхнуло разноцветными искрами. Блин, сколько раз себе говорил, что не фиг во время боя думать о посторонних вещах. Наверное, это моё старческое сознание так и норовит скатиться в болото общения с самим собой.

Это я уже додумывал, на инстинкте разорвав дистанцию, так что следующий удар Али пришёлся в пустоту. Тот же, видимо, почувствовав, что на какой-то миг у меня в голове помутилось, решил продолжить атаку. Перчатки летели в мою голову один за другим. Понятно, я не собирался подставлять черепушку под мощные удары, и пока ноги меня спасали.

И вообще, какого хрена⁈ Организаторы вряд ли будут рады, если бой закончится в первом раунде… Ну или во втором. В третьем — ещё куда ни шло. Но Левински с компанией — в частности телекомпанией — в идеале хотелось бы увидеть все 15 раундов.

Но звук гонга разводит нас по углам. Есть время на небольшую передышку и осмысление произошедшего в первом раунде. Радоняк обмахивает меня влажным полотенцем, хотя я даже и вспотеть толком не успел, Бутов вазелином мажет что-то на скуле, наверное, нашёл кровоподтёк. В горячке боя даже не заметил, как пропустил удар.

— Работай ногами, не давай ему попадать, — говорит очевидное Радоняк. — У него тоже ноги неплохие, но на сколько его хватит в таком темпе… А в тебе я уверен, 15 раундов подвигаться можешь, помню твои спарринги. Только не спеши ввязывать в размен ударами. Али ещё свеж, и тебе может здорово прилететь.

— Угу, — киваю я

Мейер приглашает продолжить бой. Бутов суёт мне в зубы прополощенную водой из бутылочки капу. Радоняк, напутствуя, легонько хлопает по плечу, желая удачи.

Не знаю, что там Данди насоветовал своему подопечному, но не успел я поднять руки в стойке, как на меня обрушился град ударов. И тяжёл-то как бьёт, такое ощущение, что под бинтами на кистях рук у соперника по свинчатке.

Большинство ударов, конечно, пришлись по защите, плечам, но кое-что и до головы добралось. Целил Али исключительно в мой думающий орган, по-прежнему игнорируя корпус. С большим трудом удалось разорвать дистанцию, чтобы получить несколько секунд на то, чтобы прийти в себя. Начало раунда явно за моим соперником, который скалится, демонстрируя капу, и испепеляет меня взглядом выпученных глаз.

После его следующей атаки вяжу оппонента в клинче. Но здоров чертяка, здоров… Всё-таки с моими габаритами даже потолкаться в клинче против такого кабана — серьёзное испытание. Хотя что сетовать на судьбу, если на протяжении всей моей карьеры соперники в своём большинстве выше и тяжелее меня, и я, в сущности, давно к ним приноровился. Надо просто не давать загонять себя в клинч, где масса оппонента работает против меня, так как он не столько бьёт, сколько толкает. Но сейчас, оказавшись в углу,, Да и случайное (а порой и неслучайно) столкновение головами может привести к рассечению и преждевременной остановке боя. Хорошо, если оно случится у соперника…

Рефери разводит нас, и едва следует команда: «Бокс», как я уже включаюсь я. Сближаюсь на удобную для себя дистанцию, втыкаю левый кулак в печень, чего Али совсем не ожидал, высоко подняв руки, и потому перчатка беспрепятственно достигает цели. Мгновением спустя челюсть соперника сокрушает апперкот правой… Однако «борода» у Али крепкая, даже, сволочь, не покачнулся.

Осмысливать данный факт времени не было, не глядя кинув ещё двоечку в голову соперника, быстро ретируюсь. Со стороны любуюсь произведённым эффектом. Нет, этого бычару только кувалдой можно свалить. Правда, улыбка с блестящего от пота лица уже сползла, уступив место хмурой сосредоточенности. Что, не нравится⁈ А ты думал, получится лёгкая прогулка? Даже не надейся, дружище!

Соперник наверняка уверен, что больше на подобную авантюру я не решусь, но я его разочарую. Выкидываю джеб левой с дистанции, как бы обозначая удар, и резко, с уклоном уходя от встречного правой, шагаю вперёд. Теперь уже зеркальная атака относительно той, что я удивил совсем недавно соперника. Справа по селезёнке, левой в «бороду», только не апперкот, а полукрюк, что, впрочем, по эффекту вполне сравнимо. И тут же ещё левой добавляю в «солнышко», благо что вся широкая грудь Али передо мной как на ладони. Только после этого делаю зашаг за спину сопернику, и справа бью в ухо.

— Стоп!

Что такое? Оказывается, рефери зафиксировал удар не в ухо, и по затылку, предупреждает меня, что ещё раз такое повторится — и он вынесет мне предупреждение. Какой там затылок⁈ Чисто же в ухо попал! Будь Мухаммед белым, то оно у него бы сейчас было красным.

Ну ладно, замяли… Только продолжили бой, как прозвучал гонг, который за шумом трибун я едва расслышал. Что там кричат зрители? Ясно, поддерживают соперника. Хотя один серпасто-молоткастый флаг к своему удивлению я на трибуне слева от себя увидел. Консульские? Возможно.

— Молодец, вот так и отвечай ему, не стесняйся, — подбадривает Радоняк.

Третий раунд. Али не кидается вперёд, но равномерно кидает джебы, на этот раз периодически выцеливая и мой корпус. Не иначе Данди посоветовал.

Я держу дистанцию, приблизиться самому пока не получается, соперник начеку. Изредка удаётся наносить лёгкие удары. Пока качели… Публика требует более активных действий, периодически слышу свист с трибун. В мой адрес, наверное, тоже, но думаю, больше достаётся Али. Он фаворит, от него ждут победы в одну калитку.

Словно поддавшись желанию зрителей, мой визави вдруг активизируется. Хотя почему вдруг? Логично же, что боксёр, активнее проведший концовку раунда, больше импонирует судьям, как говорится, последнее слово более веское. Но меня голыми руками хрен возьмёшь… да и перчатками тоже. У меня свои есть, не хуже. Бью встречный, второй, но Али попросту толкает меня на канаты, как будто пытается выкинуть с ринга. Я упираюсь ногами, наклоняюсь вперёд всем телом, вижу перед собой прорезанный морщинами лоб соперника с крупными каплями пота, опасно приблизившийся к моему носу, чувствую его тяжёлое дыхание… и снова слышу голос рефери, останавливающего бой.

На этот раз он показывает мне — опасное движение головой.

— Да это не я, а он голову наклонил! — не выдерживаю я.

В ответ Мейер хватает мою руку и сигнализирует боковым судьям — предупреждение русскому за опасное движение головой. А это минус балл. Вот же сука!

— Судья, ты чего творишь⁈ — на ломаном английском кричит из нашего угла Радоняк.

Рефери, не обращая на него внимания, даёт команду к продолжению боя. Я, злой на рефери и на Али заодно, стиснув капу зубами так, что едва не прокусил резину, пошёл на соперника, выбрасывая град ударов. Не ожидавший такого Мухаммед пятится, подняв руки, в момент моей атаки и застаёт нас гонг. Ну вроде бы концовка моя… Хотя шут их знает, этих боковых, как они считают. Не исключено, что своему подсуживают, и сейчас в их карточках по итогам трёх раундов ведёт Али.

А потому надо действовать более активно, силы-то ещё есть, и какие. Соперник тоже не выглядит сильно уставшим, особенно после отдыха в своём углу, но я куда более свеж. И это мой главный козырь, который я должен сегодня реализовать по полной.

Выполняя свой план, четвёртый раунд я начинаю с затяжной атаки, сближаясь на удобную для себя дистанцию. Али пытается меня оттолкнуть, но не слишком успешно, теперь уже сам оказывается прижат к канатам. Работаю по корпусу и голове поочерёдно, и в запарке не слышу голос рефери, вновь остановившего бой.

Что на этот раз? Удар ниже пояса? Да ладно, где ты его разглядел⁈ Впрочем, благоразумно молчу, позволяя себе лишь саркастическую ухмылку. А то опять вынесет, сволочь, предупреждение, с этого клоуна станется.

Окончательно стало ясно, что Николас Мейер явно не на моей стороне, когда уже в свою очередь Али заехал мне реально ниже пояса. «Ракушка» спасла от серьёзных последствий, но всё равно неприятно. О чём я и сообщил рефери, который и не думал останавливать бой, несмотря на мою гримасу, которую я скорчил, разорвав дистанцию с соперником.

Ах ты ж, эта брылястая скотина! Вот что с ним делать? А ничего! Ничего я с ним не сделаю. Разве что в каком-нибудь интервью после боя могу по его персоне проехаться, но тогда это уже ничего не изменит. Остаётся, стиснув зубы, держаться и надеяться, что у рефери всё-таки есть совесть, пусть хотя бы в небольшом количестве.

— Если проиграешь — мы будем поливать протест, — словно читая мои мылся, в следующем перерыве говорит Радоняк.

Пятый раунд я держался на дистанции, предпочитая больше двигаться, нежели атаковать. Меньше риск нарваться на очередное замечание или тем паче предупреждение. Заодно и соперника измотаю, пусть побегает в попытках загнать меня в угол. Что и произошло — к концу раунда Али дышал тяжеловато и выглядел злым и даже немного обиженным. А я обошёлся без замечаний, рефери попросту не к чему было придраться.

Шестой раунд прошёл в том же ключе, только соперник вымотался ещё больше. Ему-то, конечное, не привыкать работать 15-раундовые поединки, но много ли он из них довёл до конца? Сколько из них закончились нокаутом в первых раундах, в середине боя? Со стороны, наверное, кажется, что это я должен устать больше, постоянно перемещаясь по рингу, тогда как Али просто идёт на меня, лишь изредка ускоряясь, но я был в себе уверен, в том, что моей выносливости хватит и на 15, а если понадобится, и на 20 раундов, хоть этого в правилах и не было. Вот измотаю соперника — и в последних раундах начну активно его обрабатывать.

Всё-таки достаю иногда Али с дистанции, но чаще резко её сокращая. Скорость — мой главный козырь. А чтобы сохранить такой темп на протяжении всего боя — нужна нечеловеческая выносливость. Ну или почти нечеловеческая. Смогу ли? Пока не знаю, раунду к 10–11 станет ясно.

Не знаю, что там в записках у боковых, но по моим ощущениям я точно сопернику не уступаю. А если и уступаю, то всего ничего. Но судьи-то местные! И чтобы точно выиграть — нужно прыгнуть выше головы, побеждать за явным преимуществом. Но что-то я не уверен, что у меня получится уложить соперника на канвас, слишком уж крепким выглядит Али, невзирая на все пропущенные к седьмому раунду боя удары.

В этом, седьмом раунде я всё же замечания не избежал. Мейер высказал мне, что за пассивность будет наказывать предупреждением. Это где он, гнида, пассивность усмотрел⁈ Я что же, должен постоянно идти в атаку и зависать в ближнем бою, чтобы избежать замечания? Но снова молчу, только развожу руки в стороны и покачиваем головы из стороны в сторону демонстрирую своё несогласие. Не хватало ещё один балл потерять.

Концовку раунда приходится проводить в атаках, дабы не схлопотать предупреждение. Правда, Али тоже на меня пёр, нашла, что называется, коса на камень. Публике, конечно, такая махаловка пришлась по душе, на трибунах творилось что-то невообразимое. Но в перерыве Бутову пришлось прикладывать пакет со льдом к моему левому глазу, под которым набухала гематома.

Радоняк в ярости бормочет, что рефери явно работает на Али, что они заранее договорились обеспечить победу моему сопернику, проклятые капиталисты… Что ж, я этого совсем не исключал, собственно, я и сам пришёл к такому выводу. Хотя, вполне могло быть, что против меня только рефери настроен, а боковые всё считают правильно. Но балл-то в любом случае с меня снимается за каждое полученное от Мейера предупреждение.

Какое-то чувство безысходности начало мною овладевать при понимании складывавшейся с судейством ситуации. Это всё равно что биться головой о кирпичную стену. Либо ты её пробьёшь — либо разобьёшь себе голову. И второе куда вероятнее.

Нет! Не буду я сопли распускать! Будь что будет, но я должен показать всё, на что способен, должен выложиться на все 100. Иначе как я потом жене в глаза посмотрю, друзьям, товарищам, тренеру… Да тому же Брежневу, если доведётся с ним ещё когда-нибудь встретиться. Конечно, он скажет, мол, ты молодец, но проклятые янки тебя засудили… Это утешение для слабых. А потому, стиснув зубы, бить, бить и ещё раз бить. Посмотрим, кто первый сдохнет в этой рубке.

Но не успел я добраться до центра ринга после возобновления боя, как Мухаммед сам ринулся в атаку. Сделал он это на скачке, так что я уже никак не успевал метнуться в сторону или отшагнуть назад. Укутанный в кожу и пенный наполнитель правый кулак Али смачно вошёл в подставленную мною перчатку, которая чуть менее смачно самортизировала мне же в левую скулу. Да ё-моё, у меня и так там фингал наливается! И это уже в начале раунда.

Минуту спустя я понял, что мой левый глаз конкретно так заплыл, и я им вижу уже не так хорошо, как до того злополучного удара. Значит, не стоит соперника подпускать к себе с левой стороны, где я периферическим зрением могу упустить какое-то его движение, которое для меня может стать роковым.

— У него левый глаз заплыл, уходи чаще вправо, — услышал я голом Данди.

Блин, тоже заметил… думаю. И сам Али сообразил бы, что делать, увидев мою гематому. Но теперь он действительно начла смещаться право, и мне поневоле приходилось поворачиваться к нему таким образом, чтобы чётко видеть соперника. А дабы прибрать инициативу к своим рукам, я начал действовать первым номером, тем самым, похоже, несколько сбив соперника с толку. Провёл длинную атаку, во время которой пару раз точно хорошо его достал и, когда Али наверняка подумал, что я возьму небольшой тайм-аут, пошёл на повторный штурм. И он был куда как более затяжным и мощным. Мухаммед совсем растерялся, когда я начал методично засаживать один за другим удары в печень, живот и голову. Я бил с «этажа» на «этаж», окончательно запутав соперника, в итоге тот попросту повис на мне в клинче.

На этот раз рефери просто нас развёл, не сделав мне замечания, что я опасно иду вперёд головой, что я бью ниже пояса, что я член КПСС… К чему там ещё можно придраться? Было бы желание, а докопаться можно и до фонарного столба.

Не дав сопернику прийти в себя, я снова ломанулся вперёд. Ещё одна затяжная атака. Бью, не поднимая головы, вперившись взглядом в шоколадного цвета, без единого волоска (бреет, что ли) грудную клетку Али. Я и так знаю, где находится челюсть соперника.

И тут чувствую в левом ухе дикую боль. С полукриком-полустоном пытаюсь отлепиться от Али, но ни хрена не получается, такое ощущение, что тот вцепился в моё ухо зубами…

Наконец мне удаётся освободиться, и я с ужасом вижу, как соперник выплёвывает изо рта кусочек чего-то красного, который шмякается ему под ноги на канвас. Перекошенный рот Али в крови, а по моей левой щеке течёт что-то тёплое.

— Стоп! Стоп! — надрывается рефери, почему-то оттаскивая от соперника меня, а не его от меня.

Мать вашу! Так и есть — этот мудак откусил у меня часть уха! Это же точно, как во время боя Тайсона с Холифилдом в 1997-м. Да что ж это такое. Как же я теперь без уха-то⁈

На ринге уже вовсю суетится народ. Вижу расширенные глаза Бутова, что-то говорившего Радоняка, Левински, размахивающего руками перед носом Данди… Али с отсутствующим выражением на лице сидит на корточках, привалившись спиной к угловой подушке.

— Много откусил? — спрашиваю я у Бутова.

Тот пытается остановить кровь смоченной в перекиси водорода ваткой, и я невольно морщусь и шиплю от вновь вспыхнувшей в ухе боли.

— Кажется, только кусочек хряща, — отвечает тот и его возмущению нет предела. — Как так можно⁈ Это ж натуральное людоедство!

— Мы засудим его, — слышу голос Козлова. — Это международный скандал! Он ещё ответит!

— А что с победителем? — спрашиваю я.

Радоняк смотрит на рефери, о чём-то совещающемся с боковыми судьями, я пытаюсь понять, о чём идёт разговор, хотя рана мешает сосредоточиться. Мейер кивает, идёт к ринг-анонсеру, тут его перехватывает Данди, о чём-то спрашивает. Мейер хмуро отвечает, Данди поворачивается к Али и в свою очередь что-то ему говорит. Лицо моего недавнего соперника мрачнеет, глаза в буквальном смысле наливаются кровью¸ он вскакивает и, тыча в меня перчаткой, орёт, брызжа слюной:

— Ублюдок! Я твою мать имел!

Рефери пытается его успокоить, но Али неожиданно боковым в ухо отправляет того за пределы ринга. Кажется, Мейер свалился на стол одного из боковых судей. Причём стол выдержал. А дальше обезумевший Али ринулся на меня, я делаю шаг в сторону и бросаю навстречу правый прямой.

Что-то хрустнуло или мне послышалось? Как бы там ни было, Мухаммед кулем валится на канвас и не подаёт признаков жизни. Теперь уже к нему мчится врач, а моё ухо вновь даёт о себе знать. Перед глазами мельтешат знакомые и незнакомые лица, а затем слышу голос Левински:

— Мистер Покровский, вы отправили Али в чистый нокаут, сломав ему челюсть. Поздравляю!

— Спасибо… Он живой?

— Да, уже пришёл в себя… частично. Ему придётся ехать в больницу, делать рентген. И вам тоже нужно в больницу съездить. Рану надо обработать в нормальных условиях, может быть, наложить швы.

— Да, поехали, — соглашаюсь я.

И тут как чёртик из табакерки появляется Лайза с микрофоном в руке, а позади неё маячит оператор с камерой на плече.

— Мистер Покроффски, это было невероятно! Такого боя и тем более такой неожиданной развязки мне ещё видеть не приходилось. Скажите же нашим телезрителям, что вы думаете по поводу своей победы?

— Что я думаю? — снова морщусь от боли, прижимая выданный Бутовым тампон к уху. — Думаю, что техника у моего соперника отличная, и он ещё не раз докажет, что является лучшим боксёром в своей весовой категории. Среди профессионалов точно, — улыбаюсь я с намёком. — Ну а рефери делал всё, чтобы я проиграл, находил нарушения с моей стороны там, где их и в помине не было. И кстати, мой подарок мистеру Али точно пригодится, какое-то время «утка» и судно постоят под его больничной койкой.

Тэйли улыбается:

— Трудно не согласиться, вы точно угадали с подарком. Мои поздравления с победой!

Под вопли зрителей я спускаюсь с ринга и иду в раздевалку. Не в таком же виде ехать в больницу… Но где же радость от победы? Как-то всё будто сквозь туман воспринимается. Однако, чёрт возьми, так или иначе, а победа за мной. А ухо… Жаль, но откусанный кусочек вряд ли удастся пришить. Что ж, это не самое страшное, что может случиться в жизни. Волосы подлиннее по нынешней моде — и никто ничего не заметит.

[1] Маленькая Одесса — так принято называть район Брайтон-Бич.

[2] Роберт Эдвард Ли (19 января 1807 — 12 октября 1870) — американский военный, генерал армии Конфедеративных Штатов Америки, командующий Северовирджинской армией и главнокомандующий армией Конфедерации (31 января — 9 апреля 1865). Один из самых известных американских военачальников XIX века.

[3] Аутлет — это торговый центр либо несколько магазинов, объединенных одной общей идеей — вещи продаются там со скидками 30–80% круглый год.

[4] Сэр Генри Уильям Купер — английский боксёр-супертяжеловес. Дважды удостаивался звания «Спортсмен года» по версии BBC. Известен тем, что послал в нокдаун Мохаммеда Али, который еще носил имя Кассиус Клей, в июне 1963 года.

[5] Сокращённое название «Мэдисон-сквер-гарден».

[6] Знаменитый ринг-анонсер, известный своей коронной фразой «Let’s get ready to rumble!»

Глава 6

По иронии судьбы нас с Али отвезли в одну и ту же больницу — госпиталь святого Джозефа. Ну или Иосифа, как оно звучит по-русски. Меня приняли без очереди — медстраховка входила в контракт. Что там сопернику моему делали, я не знаю, а мне действительно наложили на откушенный край уха несколько швов, залепив всё это марлевым тампоном и пластырем. Причём хирург оказался новоиспечённым поклонником группы «Альфа», заявив, что успел купить диск нашей группы, правда, он у него дома. Но я подарил ему свою майку с каплями засохшей крови — готовый раритет.

Отпустили меня с наказом не мыть голову и вообще не мочить это место. А помыться очень хотелось, причём полностью. Постоять, покайфовать под струями воды, смывающими с тебя усталость, кровь и пот. Ну хоть лицо умыл в раздевалке, перед тем, как одеться и ехать в больницу.

Из госпиталя нас с Козловым, Радоняком и Бутовым вёз Сэм. Ещё в больнице, улучив момент, он шепнул, что утром заедет в букмекерскую контору и заберёт выигрыш, который, по его словам, должен составить что-то порядка 9 тысячи долларов. Конечно, Сэм мог и кинуть меня, доказывай потом, но я почему-то этому парню доверял. Не производил он впечатления кидалы, за семьдесят с лишним лет прошлой жизни я успел немного изучить людей.

По возращении в отель первым делом набрал Свердловск.

— Женька! У нас трансляцию прервали, только потом сообщили, что ты победил! —у слышал я в трубке восторженный голос Полины.

Про ухо я ничего говорить не стал, может, к возвращению домой всё будет выглядеть не столь устрашающе. Поговорили минут пять, я решил на этот раз не затягивать, сообщил главную информацию, что жив и относительно здоров, и пусть не удивляется моей покрытой фингалами физиономии, когда я переступлю порог нашей хаты.

Ну вот, перед женой отчитался, теперь можно и на боковую. Но сначала — банные процедуры! Набрал в ванну тёплой воды и уселся, откинув голову назад на специальную резиновую подушечку.

Пока лежал в ванне, успел даже слегка задремать — после схлынувшего адреналина организм нуждался в нормальном отдыхе. Да и время уже было по-местному второй час ночи, как ни крути, а я успел как-то незаметно к этому часовому поясу акклиматизироваться. Если бы ещё ухо не дёргало… Я даже какой-то сон начал смотреть, из которого меня выдернул деликатный стук в дверь.

— Евгений! Срочно к телефону, Леонид Ильич на проводе!

Вот оно как! Не иначе поздравлять будет. Кое-как обтерев себя полотенцем, рванул к телефону — негоже Генерального секретаря ЦК КПСС заставлять ждать.

Я в своих предположениях не ошибся. Голос генсека звучал чрезвычайно довольно. А первым делом поинтересовался, что там за история с ухом случилась. Оказалось, что, когда случилась вся эта заваруха после боя, наши трансляцию прервали якобы из-за этических соображений, и только где-то полчаса спустя в специальном выпуске новостей комментатор объявил результат боя. Правда, сам Брежнев узнал его раньше.

— И вот так прямо взял и откусил? — переспросил генеральный секретарь.

— Да, Леонид Ильич, взял и откусил, — подтвердил я.

— А много откусил?

— Да не очень, хрящ по верхнему краю. Волосы чуть подлиннее отпустить — и не будет заметно.

— Но ведь всё равно, как так можно было⁈ Людоед, натуральный людоед… Мы это так просто не оставим!

Что имел под этим ввиду Брежнев, он не пояснил. Может, в суд какой подадут с требованием выплаты компенсации за физический ущерб… Правда, достанутся ли эти деньги мне — ещё вопрос. С нашего руководства станется.

— Так, ладно, у меня тут ужин сейчас с премьер-министром Ботсваны. Надеюсь, он-то не людоед, а то приезжал к нам один, ещё и в Артек его возили[1]… Ещё раз поздравляю с победой, ты настоящий герой! Будь моя воля — я бы тебе в твоём родном Свердловске памятник при жизни поставил!

Я не стал уточнять, что мой родной город Асбест, всё равно не поставят, думаю, это Брежнев так ляпнул, для красного словца. Мы попрощались, я вкратце пересказал Козлову суть беседы, хотя, думаю, он и так всё понял, находясь в нескольких шагах от меня в кресле и внаглую подслушивая наш разговор с Брежневым.

— Ну, теперь можно и на боковую, — зевнул Борис Яковлевич.

Я с ним был полностью солидарен. Спустил воду в ванной, снова вытерся полотенцем, на этот раз более обстоятельно, и направился в постель. Последней мыслью перед тем, как провалиться в сон без сновидений, была мысль, как бы случайно не повернуться на левый бок. Но всё же повернулся, и проснулся от боли в ухе. Открыл глаза — сквозь задвинутые шторы пробивался серый рассвет. Привстал, дотянулся до лежащих на столике часов… Почти половина шестого. Повернулся на правый бок и продрых до 9 часов. А куда торопиться? Вылет вечером, всё равно целый день делать нечего. Правда, Сэм обещал меня снова в госпиталь отвезти, на перевязку. Доктор посмотрит, всё ли нормально, нет ли нагноения.

Браун приехал в десять, как договаривались. Я успел и умыться, и позавтракать. Отражающаяся в зеркале физиономия, покрытая желтеющими и лиловеющими пятнами, кому-то могла внушить лёгкий ужас, но я был готов к такому зрелищу. Тем более не впервой. Работа у меня такая — другим морды бить и самому иногда получать. Особенно если соперник достойный, каковым я считал Мухаммеда Али.

У входа в отель тусовалась небольшая толпа репортёров и моих новоиспечённых поклонников. Защёлкали затворы фотоаппаратов, со всех сторон посыпались вопросы от акул пера. А на заднем фоне люди кричали: «Покроффски! Покроффски!»… Кто-то ещё и упакованным в конверт диском «Альфы» размахивал. Пришлось какое-то время уделить прессе и тем, кто захотел взять у меня автограф. Теперь моя побитая рожа будет украшать газетные страницы… Ну ничего, это боевые раны, почётные.

Ехали без Козлова. На первом же перекрёстке, едва встали под красным сигналом светофора, Сэм протянул мне чек из букмекерской конторы и вывалили три пачки перетянутых резинками разномастных купюр.

— Вот ваш выигрыш, мистер Покроффски. Девять тысяч семьсот тридцать долларов. Неплохой выигрыш на поставленную тысячу! А вот чек, где указана полученная мною сумма.

Я даже не стал брать деньги в руки:

— Сэм, спасибо, но мне сейчас они ни к чему, как я их через границу повезу? Давай заедем в банк, положим их на мой счёт.

Мы так и продолжали общаться: он ко мне обращался более уважительно, я же держал себя проще, чуть ли не запанибрата. «Вы» и «Ты» в английском звучат одинаково, как «you», но, когда человек добавляет в предложение «мистер», то понятно, что выказывает уважение. Я, в принципе, тоже уважал Сэма, но предпочитал обращаться просто по имени. Во всяком случае, сам Сэм был вроде бы не против.

Так что Сэм сунул их обратно в свой «дипломат» в шифрованным замочком, и мы повернули в сторону уже знакомого мне здания «Citibank». Идентификация моей рожи с той, что была наклеена в паспорте, прошла со скрипом. Тем не менее, двадцать минут спустя все формальности были улажены, и мы наконец покинули банк.

В больнице, как и ночью, меня приняли без очереди, только врач был уже другой. Снял пластырь, тампон, удовлетворённо кивнул, заявив, что никаких проблем не видит, обработал рану и наложил повязку со стерильной салфеткой.

— Теперь уже у себя в России сме́ните повязку, там же вам и швы снимут.

По пути в отель я попросил Сэма где-нибудь тормознуть, чтобы купить головной убор, прикрыть уши, в первую очередь это касалось травмированного уха. Сэм свернул к какому-то магазину, больше похожему на барахолку, и там я приглядел себе чёрную, трикотажную шапочку за два доллара и 50 центов. Браун сказал, что такие обычно носят местные бомжи, но меня это совершенно не смутило. Бездомные Нью-Йорка зачастую одеваются получше обычного советского гражданина, как бы ни печально это звучало.

До вечера меня никто не беспокоил. Разве что был звонок из консульства, общался Козлов. Передал мне, что наши юристы готовят иск к команде Али с требованием компенсировать нанесённый мне физический ущерб. Интересно, если иск будет удовлетворён, деньги мне отдадут или они уйдут в партийную казну?

В холле отеля купил свежий номер «Нью-Йорк Таймс» — привлёк внимание снимок на первой полосе, где Али кусает меня за ухо. Видно было не совсем чётко, что он там делает, но те, кто в теме, сразу догадаются. Тем более что и заголовок гласил: «Мухаммед Али откусил ухо русскому чемпиону!». На первой полосе было начало материал, бо́льшая его часть перетекла на третью полосу, здесь же прилепили ещё несколько фотографий с боя. Обозреватель газеты писал, что Али себя этим поступком серьёзно дискредитировал, и не факт, что профессиональные боксёрские ассоциации захотят иметь с ним в будущем дело. Хм, это что же, выходит, я поставил крест на будущем великого боксёра? Вернее, не я, а он сам своим необдуманным действием. С одной стороны, поделом мерзавцу, а с другой… С другой — немного жаль человека, талантливого боксёра. возможно, лучшего бойца на ринге в истории. Попался на его беду я ему на пути… Эх, ладно, может, ещё и обойдётся.

Заскочил Векслер, поздравил с победой и поведал, что весь тираж пластинки «Альфа» разлетелся, «Атлантика» хочет печатать дополнительный, и мне нужно поставить свою подпись под документом. Что же касается авторских отчислений, то деньги в ближайшее время будут переведены на мой счёт во «Внешторгбанке». Впрочем, это я и так знал, но порадовала сумма — более 20 тысяч долларов. И это только мои 10 процентов… Вернее, наши с моими музыкантами, которые получат 50% от общей суммы на четверых, а 50% останутся мне. Мы так договаривались ещё в самом начале, надеюсь, ребята будет и этим довольны. Не говоря уже о том, что их теперь знает весь мир. Можно будет и с гастролями дело обстряпать, на первых порах хотя бы в Венгрию какую-нибудь махнуть, или Болгарию, а там уж, глядишь, и в капстраны выпустят.

Я представил наш концерт на «Уэмбли», и у меня на мгновение перехватило дух. Даже головой потряс, настолько ярким было видение, во многом ассоциировавшееся с виденным на записях выступлением «квинов» в 85-м на том же стадионе. «Queen» ещё не существует, а мы уже исполняем их песни… Бессовестный я всё-таки человек!

По телевизору на всех каналах в новостных выпусках обсуждали скандальный бой между Али и русским боксёром. Как я понял, большинство СМИ были на моей стороне, осуждая неблаговидный поступок моего соперника.

Затем, когда мы уже паковали вещи, нагрянул собкор «Правды» в Нью-Йорке Борис Стрельников. Это был солидный, одетый с иголочки тип с небольшой залысиной и курчавой шевелюрой, который, как оказалось, всё же был на пресс-конференции перед боем, но тихо сидел где-то в уголке. Сейчас же он почти полчаса задавал наводящие вопросы, сводившиеся к тому, как мерзок загнивающий Запад, и что порядочному человеку тут делать нечего. Глядя на его холёную внешность и костюм, который стоит, наверное, как две месячных зарплаты советского инженера, я подумал, что уж ты-то не спешишь покинуть «град на холме». Но свои мысли оставил при себе, а отвечать старался всё больше обтекаемо. Когда он ушёл, я облегчённо выдохнул и вытер выступившую на лбу испарину.

В аэропорт нас с Козловым отвёз Левински на всё том же лимузине, Сэм вёз Радоняка и Бутова. Попрощались душевно, особенно с Брауном-младшим. Левински держался по своей привычке несколько высокомерно, но не скрывал, что бой удался, рейтинг телеканала подскочил на несколько пунктов, а сам он искренне рад, что мне удалось разделаться «с этим черномазым выскочкой». Борис Яковлевич, услышав это, только покряхтел, я же кисло улыбнулся. С одной стороны, приятно, что победил, с другой — всё-таки пока негры ведут себя не столь нагло, как в моём будущем. Это всё ещё угнетаемый класс, а поведение моего соперника — это в большей степени игра на публику. Так-то он наверняка неплохой парень, судя по тому, что я о нём читал в прошлой жизни. Али парень неплохой, тока ссытся и глухой, почему-то вспомнилась глупая присказка в актуальном варианте.

Обратный перелёт так же обошёлся без происшествий. Так же была пересадка в аэропорту Франкфурта, где в зоне «Duty free» были потрачены остатки валюты — никто не хотел почему-то менять её на чеки «Берёзки».

Днём 26 декабря наш лайнер произвёл посадку в аэропорту «Шереметьево». Задекларировать оставшуюся валюту не получилось, так как вся наша делегация потратила её вплоть её до последнего цента в магазине беспошлинной торговли во Франкфурте. Решили, что так меньше мороки, чем потом обменивать доллары на чеки «Берёзки».

В здании аэровокзала нас встречали съёмочная группа программы «Время» и журналисты центральных изданий. Пришлось, натянув шапочку на уши, дать короткое интервью. Затем на пути к машине нас перехватили двое мужчин в одинакового фасона пальто (только разного оттенка), одинаковых ботинках, шляпах и даже одинаковых перчатках. Лишь шарфы были разного цвета. Да и возрастом один оказался постарше. Он представился Виктором Ивановичем и сказал, что для меня билет на самолёт в Свердловск куплен на утро послезавтра, а сегодня вечером меня ждёт на своей подмосковной даче Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев.

О как! Решил, не иначе, лично поздравить! Пока же мне было предложено заселиться в гостиницу «Метрополь», где за мной уже был забронирован номер на две ночи. Причём возить меня на «Волге» новой модели сегодня будут эти двое.

С Козловым, Бутовым и Радоняком, нагруженными покупками, я сердечно попрощался. Свои же подарки сложил в багажник чёрной «Волги» 24-й модели. За руль сель тот, что был помоложе, второй уселся рядом с ним на переднем пассажирском, я же вольготно раскинулся на заднем сиденье отечественного лимузина.

— Сейчас положите вещи, и мы отвезём вас в редакцию газеты «Советский спорт», — сказал Виктор Иванович. — Главный редактор через ЦК попросил разрешения взять у вас интервью.

Глядя на празднично украшенную Москву, вспомнилось, что на носу Новый год. Получается, подарки из Штатов заодно будут и новогодними. Удачно организаторы подгадали с боем.

Номер, где мне предстояло переночевать, оказался не самым плохим. Конечно, не «Сент-Реждис», но вполне достойно. Бросил вещи, и погнали мы на Большой Спасоглинищевский переулок, к дому №8, где располагалась редакция издания.

Интервью у меня брал лично главный редактор Николай Киселёв. Он сам представился, а я, услышав его фамилию, невольно переменился в лице. В голове словно щёлкнул какой-то тумблер. 1976 год, ИЛ-18… Да, кажется, весной, где-то под Воронежем из-за отказа приборов пассажирского самолёта произойдёт авиакатастрофа, в которой погибнут 111 человек, включая сына и дочь Киселёва.

— Что с вами? — нахмурился Николай Семёнович.

— Да-а… Это я просто вспомнил, как Али мне ухо откусил, — тут же придумал я отмазку.

А сам подумал, что надо будет обязательно проинформировать о будущей авиакатастрофе Судоплатова.

Мы общались почти час. Киселёв, который, с его слов, больше всего любил конькобежный спорт, в боксе тоже разбирался неплохо, я с удовольствием пересказал ему все перипетии американского турне, и не только касающиеся непосредственно бокса. О чём-то, естественно, умолчав, в первую очередь о своих финансовых делишках.

— Блестяще! — Киселёв с довольной миной потёр ладони. — Это будет целая полоса. А вы ведь там фотографировались, в Америке?

— Да, две катушки с собой привёз, но ещё нужно проявить плёнку…

— Послушайте, Женя, у нас имеется прекрасная фотолаборатория, давайте я попрошу нашего фотокора проявить плёнку, с которой мы, с вашего разрешения, отберём несколько кадров качестве иллюстраций к материалу.

Я покосился на сидевшего в кресле Виктора Ивановича. Тот посмотрел на часы.

— В принципе пара часов в запасе у нас есть. Но отобранные кадры хотелось бы посмотреть.

— Без вопросов.

Хм, боится, похоже, мой провожатый, что в газете сдуру поставят фотографии, которые не следует выносить на всеобщее обозрение. Ну так понятно, у него работа такая. Хотя я и не вспомню, что бы там такого могло быть непотребного. Разве что фото из магазина, я там не удержался, сделал пару снимков местного изобилия.

Катушки с уже проявленными плёнками мне вернули через час с небольшим. Виктор Иванович поглядел на выбранные кадры и претензий не выказал. И оттуда же отправились к Брежневу. Со слов Виктора Ивановича, ехать на дачу придётся около часа, из чего я сделал вывод, что едем в Заречье-6.

Так оно и оказалось. Почти час спустя мы подъехали к шлагбауму, где у нас проверили документы, затем миновали ещё один кордон, только после этого «Волга» въехала на территорию непосредственно дачи, представлявшей собой двухэтажное здание в окружении елей с выложенными плиткой парковыми дорожками.

Встречать нас вышел немолодой, представительный человек в строгом костюме. Возможно, начальник охраны генсека Александр Яковлевич Рябенко, о котором я когда-то читал, не помню уже где. Прямо у машины он меня обыскал, по ходу дела заглянув в сумку с подарком, и затем предложил проходить за ним в дом. Тут-то мне навстречу и вышли сам генсек и его супруга Виктория Петровна, мило мне улыбавшаяся.

Брежнев повернулся к ней и кивнул в мою сторону:

— Вот, Виктория, знакомься, наш герой Евгений Покровский! Сильного негра побил, хоть тот Женьке половину уха откусил.

После чего подошёл ко мне, сжал пальцами плечи (а есть ещё сила в немолодых руках-то), притянул меня к себе и… В общем, без поцелуев снова не обошлось. Я усилием воли сдержался, состроив соответствующую случаю приветливую мину.

— Здравствуйте! Приятно познакомиться! Вы и в самом деле герой, вся страна переживала за вас, и вы нас не подвели.

Я аккуратно пожал руку Виктории Петровны.

— Я чувствовал эту поддержку, она мне и помогла победить.

— А Павлов мне тут заливал, что не по зубам тебе этот негр, — вновь взял слово Брежнев. — Оказалось, по зубам, правда, зубы-то он в ход пустил.

Леонид Ильич рассмеялся собственному каламбуру, потом кивнул на моё залепленное пластырем ухо:

— Сильно болит?

— Да сейчас уже и не чувствую.

— Ну даст бог, всё обойдётся. Шрамы — они украшают мужчину. А синяки… Синяки сойдут. У меня их по молодости тоже было немало.

— У меня, кстати, подарок для вас, Леонид Ильич.

— Подарок? Хм, из Америки? Ну что ж, показывай.

Я вытащил из сумки пепельницу в виде статуи Свободы с набором «Zippo». Брежнев тут же принялся их разглядывать с восторженным видом, словно ребёнок новую игрушку. Я по ходу дела рассказывал, где и при каких обстоятельствах были приобретены подарки.

— Сильно потратился?

— Не очень, удалось добиться хорошей скидки.

И я добавил про историю с генералом Ли, на что Брежнев от души расхохотался, а его супруга ограничилась добродушной улыбкой.

— Саша, — обратился он к стоявшему чуть в стороне начальнику охраны, — будь добр, отнеси всё это ко мне в кабинет. А мы с нашим гостем идём ужинать. Разговорами сыт не будешь, а человек с дороги голодный, молодому организму питаться надо. Витя специально к твоему приезду, Женя, борщ сварила. Вкуснотища — пальчики оближешь, такой только она умеет делать.

Витя? Однако… Интересно он свою жену называет[2]. А вот борщ на ужин… В принципе, я не против, и в самом деле сильно проголодался, последний раз перекусывал в кабинете у Киселёва чаем с печеньками. Разве это еда для такого бугая, как я⁈

На первое действительно был борщ в глиняных горшочках с пампушками и зелёным луком. Не иначе тепличка где-то тут имелась, хотя моя мама, помнится, выращивала лук прямо на кухонном подоконнике в баночках из-под майонеза. Я добавил сметаны из общей, глубокой миски — и погрузился в настоящую кулинарную нирвану.

Уносила пустые тарелки и приносила полные официантка лет сорока с военной выправкой. Не удивлюсь, если у неё под белой спецовкой капитанские или майорские погоны, а в подмышечной кобуре — начищенный до блеска ПМ.

Перед тем, как приступить к пиршеству, Брежнев самолично разлил по рюмкам «Зубровку». Других спиртных напитков не наблюдалось, а из запить имелись охлаждённые морс в стеклянном кувшине и несколько бутылок эстонского лимонада «Колокольчик»[3].

На второе был курник с рисом, курицей, грибами и яйцами. Я заметил, что Брежнев ест немного, видимо, следит за весом, хотя для своего возраста генсек выглядел не таким уж и оплывшим. Виктория Петровна ела вообще мало. Брежнев, заметив, как я поглядываю на его небольшие порции, вздохнул:

— Ты, Женя, на меня не гляди, мне врачи есть много запрещают, да и жена моя, — он кивнул на чуть улыбнувшуюся Викторию Петровну, — следит, чтобы я лишнего себе не позволял. Если бы не гости — сейчас ел бы нежирный творог. Смотреть на него уже не могу!

Почему-то вспомнилось, что именно при «дорогом Леониде Ильиче» были узаконены в номенклатурной среде особые пищевые «пайки», совершенно не мотивированные в мирное и экономически благополучное время, и предназначенные вовсе не обездоленным, а, наоборот, наиболее обеспеченным категориям государственных служащих.

Вспомнилось анекдот, которой гулял в народе в так называемую эпоху застоя… Брежнев решил продемонстрировать своей матери, простой малограмотной старухе 80 лет, чего он достиг. Он показал ей свою коллекцию автомобилей, драгоценностей, свои первую, вторую и третью дачи, свозил в свои охотничьи домики и устроил царское пиршество в её честь. Когда же демонстрация богатств и власти была закончена, мать спросила: «Лёня! А ты не боишься, что придут большевики?»

Ладно, что было — то было! Вернее, ещё и будет. А может и не будет… Кто знает, на что готова пойти команда Судоплатова, дабы изменить ход истории…

— А как у тебя вообще мнение, Евгений, об Америке? — снова услышал я голос генсека.

Хе, вопрос-то, скорее всего, с подвохом, потому надо держать ухо востро.

— Что сказать… Обёртка яркая, а внутри гнильца. Так-то, конечно, на полках изобилие, но купить это всё может себе позволить далеко не каждый. Разве на наших улицах можно встретить бездомных и, тем паче, наркоманов, валяющихся прямо на улице, живущих под мостами и спящих у тепловых коллекторов? А там это в порядке вещей. Преступность в Штатах зашкаливает, опять же, зачастую на фоне наркомании. Плюс многие ветераны вьетнамской войны не могут найти себя в мирной жизни, спиваются и попадают в криминальные сводки. Я уж не говорю о заоблачной стоимости жилья, жилищно-коммунальных услуг, медицины, за обучение в колледжах и университетах приходится платить… Процветает расизм, людям с тёмным цветом кожи даже нельзя нужду справить в том же туалете, куда можно зайти белым.

— Но всё же товаров народного потребления там не в пример больше…

— С этим не поспоришь. И машина есть практически в каждой семье среднего класса, хотя многие берут авто в кредит.

— А это объяснимо, — сказал Брежнев. — Экономика США на Второй мировой хорошо поднялась. За время войны американская территория практически не пострадала, там не было таких катастрофических разрушений, как в СССР, где десятки крупных городов были буквально стерты с лица земли. Экономическая мощь США росла через предоставление займов, иностранные инвестиции и военные долги. Загрузка промышленности была на максимуме. Достаточно сказать, что с 1938 по 1945 годы производство в США выросло на 40%, ВВП за военные годы выросло на 70%. И в гонку вооружений, скажу тебе по секрету, они нас специально втянули, надеясь истощить тем самым нашу экономику. Миллиарды рублей уходят на ракеты, такни, корабли и самолёты, тогда как это могли бы быть автомобили для советских граждан, одежда и разнообразие продовольственных товаров на магазинных полках. Загнали они нас в эту гонку…

Он помолчал, тяжело вздыхая. Потом встрепенулся:

— А ты вот мне скажи, как представитель молодого поколения, какие сейчас настроения в вашей среде? Доносят мне, будто некоторые за модные брюки… как их…

— Джинсы? — подсказал я.

— Вот-вот, за эти самые джинсы чуть ли не Родину готовы продать. Неужто всё так плохо?

— Некоторые не только за джинсы, а и за жвачку продадут, — нахмурился я. — Но таких пока, к счастью, не так много.

— Но всё же есть, — не унимался Брежнев.

Я пожал плечами:

— В семье не без урода. Но, я думаю, те, у кого всё есть, продадут Родину быстрее, чем те, кто живёт скромно. Я имею в виду мажоров.

Брежнев отложив в сторону вилку.

— Ну-ка, ну-ка, что это ещё за мажоры?

— Так сейчас на молодёжном сленге называют детей, чьи родители занимают высокий государственный пост. Это сотрудники партийных структур или министерств, силовых ведомств, торговли, а также руководители предприятий. То есть по умолчанию имеющие хороший капитал и возможность доставать дефицит по блату. И по номинальной, заметьте, стоимости, а не втридорога у спекулянтов. Впрочем, это же можно отнести к известным представителям творческой интеллигенции. Раскрученные композиторы и издающиеся миллионными тиражами поэты и писатели, хорошо чувствующие конъюнктуру…

— Так это, получается, и к тебе относится?

— В некоторой степени да, но я надеюсь, что сумею воспитать своих детей в духе любви к Родине. Так вот, о сословиях… В Конституции, если не ошибаюсь, прописаны три класса социалистического строя: рабочие, крестьяне и трудовая интеллигенция. Вот только со временем появился и четвёртый класс — номенклатура. Конечно, не все руководители пользуются благами, которые предоставляются им по праву нахождения в этом классе, но большинство не мучаются угрызениями совести, а берут своё с лихвой. Держатся за эти блага зубами и когтями, а на тех, кто ими не пользуется, смотрят, как на белых ворон. За любой, извиняюсь, косяк, за который при Сталине номенклатурщик оказался бы на лесоповале, сейчас его просто переводят на другое место работы. Как же, он свой, в обойме! В качестве примера такого морального разложения могу привести случай, когда я сам едва не стал виноватым.

— Ну-ка, что за случай? — хмуро поинтересовался генсек.

И я рассказал ему про Язовского и его папашу. Брежнев слушал и всё больше мрачнел.

— Так вот, возвращаясь к мажорам, — сказал я, закончив с воспоминаниями. — Они составляют своего рода «закрытый клуб». Общаются лишь с себе подобными, и попасть в их компанию человеку со стороны практически нереально. Но даже если простой молодой токарь с завода и может скопить на дефицитные джинсы и кроссовки, и даже как-то достать их, то позволить себе безудержно тратить в ресторанах кровно заработанные… Ну разве что раз в полгода сводить девушку.

Да и попасть в этот самый ресторан непросто. Мажоры предпочитают собираться в заведениях для иностранных туристов при гостиницах и отелях. Или на номенклатурных папиных дачах, вход куда только для своих. Да и места учебы у золотой молодежи особенные: МГИМО, МГУ… Попасть в такой ВУЗ, не имея блата, почти нереально. А учиться — точнее, просто получать хорошие отметки и зачеты — мажоры предпочитают за магарыч, также состоящий из дефицита, ну и папино покровительство. Трудно даже себе представить, что после окончания ВУЗа такой «выпускник» попадет по распределению в какое-нибудь захолустье. Мажоров ждёт теплое местечко в столице или как минимум крупном областном центре, поближе к номенклатурным родителям. А это открывает еще более широкие возможности. Например, служебные командировки за границу, и далеко не всегда в соцстраны.

До кучи я вкратце рассказал собеседнику и про Язовского, и про взятку, которую мне предлагала жена прокурора, Брежнев, слушая меня, хмурился всё больше. Когда я закончил, он немного даже растерянно пробормотал:

— Вот оно как…

Опустил подбородок на сложенные в замок пальцы, хмуро глядя куда-то мимо меня, и выглядел он в этот момент сильно постаревшим. Вспомнилась, что в 52-м он пережил свой первый инфаркт миокарда, пять лет спустя — микроинфаркт, в 59-м сердечный приступ после оскорбления со стороны секретаря ЦК КПССС Алексея Кириченко. До перевода в Москву пахал на износ, засиживаясь в рабочем кабинете иногда до 5 утра. Всё это не могло не отразиться на здоровье будущего генсека. Да и в Москве на работу приходил первым, а покидал свой кабинет обычно не раньше 10–11 часов вечера. Да и до трёх утра случалось засиживаться…

Летом 68-го прямо во время заседания с Брежневым случился гипертонический криз. В конце 74-го во время поездки в Монголию в поезде случилось нарушение мозгового кровообращения. Врачам едва удалось поставить пациента на ноги, но с того времени начнётся резкое ухудшение состояния здоровья Генерального секретаря ЦК КПСС. А у него самого проявится угасание интереса к государственным делам. Начнёт подыскивать себе замену, но товарищи по партии этому резко воспротивятся. Послушный и предсказуемый Брежнев во главе страны их вполне устраивал.

Тягостное молчание неожиданно нарушила Виктория Петровна.

— Леонид, а ведь он всё верно говорит. Так оно и есть. Тебя просто ограждают от подобного рода слухов, а я-то вращаюсь немного в других кругах, и до меня пусть обрывки этих самых слухов, но долетают. Без блата сейчас ничего практически не достанешь и не добьёшься, а у сыночков и дочурок больших начальников по жизни никаких проблем, всё родители за них делают. И одеваются лучше всех, и машины им дарят, не успеют в институт поступить… Эх, вырастили поколение! Ну да моё дело маленькое, я сказала то, что думаю.

Брежнев, похоже, тоже был удивлён такой эскападой своей супруги. Видно, привык видеть её всё больше молчащей, особенно на людях. Откинувшись на обитую плюшем спинку стула, он побарабанил пальцами по скатерти, причём как-то вяло и невпопад — наверное, моторика уже подводила — после чего, откашлявшись, повторил:

— Вот оно как… Завтра же потребую сделать мне полный и правдивый отчёт о состоянии дел, и потом дам тебе, Женя, с ним ознакомиться. Увидишь, что где-то смягчают или привирают — так и скажешь. Согласен?

— Да без вопросов, Леонид Ильич! — со скрытым облегчением выдохнул я, понимая, что опасный участок вроде как пройден.

— И мы тут ещё с товарищами посоветовались, и решили, что нужно двигать вперёд молодёжь. Ту молодёжь, у которой свежие идеи и не закоснелый, однако идеологически выверенный взгляд на происходящее в стране. Представителем которой ты являешься.

Опа-на, это он на что сейчас намекает, к чему подводит?

— Как ты смотришь на то, чтобы возглавить при Свердловском обкоме партии отдел по работе с молодёжью?

Ничего себе предложение… Вот уж сумел генсек удивить!

— Спасибо за доверие, Леонид Ильич…

— Чего замялся? — нахмурился Брежнев.

— Так ведь я же действующий спортсмен, у меня то сборы, то соревнования…

— На этот случай тебе дадут помощников. Твоё дело — осуществлять общее руководство. Но при возможности вникать. Ну так как, берёшься?

Да уж, поставил меня Ильич перед фактом. И ведь от таких предложений не отказываются, одним местом чую, что могу потерять дружбу первого лица государства. И потом уже в случае чего мне это может аукнуться.

— Хорошо, берусь. Постараюсь наладить воспитание уральской молодёжи в нужном русле.

— Вот и молодец! —улыбнулся Брежнев. — Давай мы за это дело…

— Лёня, — укоризненно посмотрела Виктория Петровна на потянувшегося к бутылке мужа.

— Да по маленькой, Витя, — поиграл бровями генсек.

Она вздохнула, а Брежнев, восприняв это как согласие, взял бутылку, налив мне и себе, причём мне полную рюмку, а себе всего-то на палец от донышка. Пришлось пить, впрочем, настойка была приятной на кус, да и закусить чем было. Потом были десерт, после чего, поглядев на часы, Брежнев сказал, что время-то уже почти девять, тем самым сделав недвусмысленный намёк, что пора бы и честь знать. Выходит, ни о чём таком серьёзном больше говорить не будем.

И я решился спросить.

— Леонид Ильич, просто из интереса… А много СССР заработал на моём бое и на продаже с пластинок?

В принципе, я догадывался, сколько примерно, но специально завёл разговор на эту тему. Брежнев отреагировал ожидаемо.

— Точных цифр и сам пока не знаю. Но ты, Женя, не переживай, все договорённости в силе. Всё, что обещали — тебе на счёт переведут.

— В этом я и не сомневаюсь… А я тоже соблюдаю обещания, потрачу деньги на развитие бокса в своём регионе.

— Вот и молодец, — расплылся в улыбке Брежнев, тут же став похожим на доброго киношного дядюшку.

Уже когда мы покинули столовую, он придержал меня за рукав:

— Женя, ещё раз спасибо за подарок, но и у меня для тебя кое-что есть. Правда, не здесь. Твой подарок сейчас стоит в гараже Свердловского обкома партии, и называется он «Волга» ГАЗ-24. Причём чёрного цвета.

Он поглядел на меня с таким видом, мол, здорово же, а? И я не стал корчить недовольную мину, потому что подарок и впрямь был первоклассный.

— Вот спасибо, Леонид Ильич! Это подарок так подарок, не ожидал, честно говоря.

— Ну, после твоей победы над этим… над Али, и заработанного тобой для нашей страны капитала это лишь скромная оценка твоего труда. В общем, зайдёшь в ваш обкомовский гараж, найдёшь завгара или кого там, кто главный, твоя машина тебя ждёт. В ГАИ, мне сказали, документы на машину уже оформлены. Так что катайся на здоровье!

Засим, собственно, и расстались, чрезвычайно довольные друг другом. То есть я-то точно был доволен, судя по лицам Брежнева и его супруги, они испытывали похожие чувства.

— Вас хоть покормили? — спросил я Виктора Ивановича, когда мы миновали первый блок-пост.

— Да, насчёт этого не переживайте, — не поворачивая головы, ответил чекист.

Усталость после перелётов и переездов, выпитое и съеденное за ужином — всё это, казалось бы, способствовало здоровому, крепкому сну. Как и ровная, без единого ухаба дорога с госдачи до Москвы. Но новости, которыми огорошил меня генсек — обкомовская должность и подаренная «Волга» — будоражили моё воображение. А ведь, получается, теперь я из Свердловска в Москву долго ещё не дёрнусь. Если только меня вдруг не надумают перевести в столицу на более высокий пост, но до этого нужно будет ещё в Свердловске преодолеть несколько карьерных ступеней.

Очнулся, услышав голос Виктора Ивановича:

— Евгений Платонович, приехали. Надеюсь, вам не нужно напоминать, что о том, где вы сегодня были, никому рассказывать не стоит? Тогда вот ваш билет на завтрашний рейс, не потеряйте, и спокойной ночи — мы с вами уже больше не увидимся. Не проспите.

Поднявшись номер, на кровати обнаружил сложенный вчетверо лист бумаги. Хм, что это ещё может быть? Развернув, увидел пару написанных шариковой ручкой строчек:

«Завтра в 12.00 жду вас на станции метро „Измайловская“, у первого вагона из центра. П. А. С.»

Что это за П. А. С., я сообразил сразу — Павел Анатольевич Судоплатов. Тоже мне, любитель конспирации. Хотя почему любитель? Профессионал! Другой вопрос, что ему от меня нужно… Может, поспрошать о чём-то хочет? Заодно тогда и про авиакатастрофу под Воронежем скажу.

Приняв душ, еле доплёлся до кровати, упал на свежую простыню и уснул мертвецким сном. Даже мысли о новом назначении и подаренном лимузине не смогли противиться навалившейся усталости. Когда проснулся — за окном уже рассвело. Семь двадцать две на часах. Прошлёпал в туалет, отлил. В комнате раздвинул занавески пошире, поглядев на тихо падавшие крупные хлопья снега, подумал, что на носу Новый год. И настроение такое… Умиротворённое, что ли. Хорошо хоть голова не болит, видно, хорошей настойкой вчера меня Брежнев поил.

Снова отправился в постель и проспал уже до девяти с хвостиком. Ресторан открывался в 12 часов, а закрывался в 2 ночи, но с 7 утра работал буфет, где можно было позавтракать. Что я и сделал, ограничившись после вчерашних возлияний творожной запеканкой и чаем с булочкой. Заодно купил в фойе свежий номер «Советского спорта». Киселёв хоть и предупреждал, что материал, скорее всего, пойдёт на 28 декабря, то есть на завтра, но я в глубине души надеялся, может, успеют и в этот номер заверстать. Нет, зря надеялся, видно, и впрямь завтра ждать нужно печатный рассказ про меня любимого. В любом случае я читал каждый номер, так как был подписан на издание, находя для себя всегда что-то интересное.

Сначала заглянул на улицу Огарёва, где находился переговорный пункт. Поболтали с Полиной буквально пять минут, сказал, что завтра утром прилетаю, если будет возможность — жду и её, и Вадика с Настей в аэропорту. Про новую должность и подарок решил пока не говорить. Затем двинул уже в сторону станции «Площадь революции».

Спустившись в метро, сел на поезд и около 20 минут спустя вышел на станции «Измайловская», отметив про себя пустоту вагонов. Хотя оно понятно, день-то рабочий, это в моём будущем в Москве и в будни в вагонах битком, одних эмигрантов считать устанешь. Может, в этом варианте истории что-то и изменится…

Без десяти двенадцать, нормально так, с небольшим запасом явился. Судоплатова ещё не было видно. А вот милиционера, идущего в мою сторону, я сразу приметил. И ведь пялится конкретно на меня.

— Сержант Кузнецов, — представился он, лениво вскинув пальцы ладони к шапке из голубоватого меха с кокардой во лбу. — Можно ваши документы?

Понятно, моя физиономия его напрягла… Паспорт всегда был при мне, и вскоре он оказался в руках у сержанта.

— Покровский? — поднял он на меня удивлённый взгляд. — Постойте, вы тот самый Покровский?

Что за тот самый, можно было не уточнять, и я кивнул со снисходительно улыбкой:

— Тот самый, товарищ сержант. И на моём лице следы ударов Мухаммеда Али.

— Ничего себе! Кому скажешь, что встретил самого Покровского — не поверят… А я ведь тот бой так и не посмотрел, на дежурстве был.

Он горестно вздохнул.

— Всё равно самое интересное осталось за кадром, когда прервали трансляцию, — снова улыбнулся я, уже более доброжелательно. — Вы извините, у меня встреча назначена…

— Да, да, конечно, — он торопливо вернул мне паспорт и вновь козырнул. — Что ж, удачи вам на ринге, Евгений Платонович!

Я проводил взглядом удалявшуюся спину милиционера, и тут рядом кто-то деликатно кашлянул. Я обернулся и увидел Судоплатова, уголки губ его были слегка приподняты, что могло означать добродушное настроение.

Ну жук! И как ведь незаметно подкрался!

— Здравствуйте, Евгений! — негромко произнёс он.

— День добрый, Павел Анатольевич! — так же негромко ответил я, пожимая протянутую руку, с которой Судоплатов стянул по такому случаю перчатку.

Судоплатов был в аналогичным моему пальто и меховой шапке, в левой руке он держал портфель из тёмно-коричневой кожи.

— Поздравляю с победой! Вижу по вашему лицу, что вам крепко досталось…

— Сопернику не меньше, — грустно усмехнулся я.

— Главное, что победили… Давайте не будем здесь мозолить людям глаза, предлагаю прогуляться по Измайловскому парку. Надеюсь, вы не слишком торопитесь?

— Не слишком, самолёт завтра утром, до вечера заняться всё равно нечем.

Мы вышли на свежий, чуть морозный воздух, и вскоре шли по аллее Измайловского парка. Относительно пустынного в это время, если не считать куда-то бредущих на лыжах школьников вслед за учителем физкультуры. Присели на лавочку, с которой прямо перед нами дворничиха смела метлой снежок. Заметив, как Судоплатов закуривает папиросу, извлечённую из подаренного Сталиным портсигара, я спохватился:

— У меня для вас, кстати, небольшой презент из Америки.

— Да? Ну-ка…

Я достал из купленного ещё в Нью-Йорке пакета набор «Zippo» и коробку с виски в комплексе с бокалами.

— Ого, ну спасибо, удружили…

— Берите с пакетом, не в карман же такую тяжесть класть.

— И снова спасибо! Тут сам пакет как произведение искусства., — улыбнулся он и без перехода сказал. — Я так понимаю, вас можно поздравить с новой должностью при Свердловском обкоме партии?

— Да, можете поздравить, — ничуть не удивившись осведомлённости собеседника, улыбнулся я. — От вас ничего не скроешь.

— Так я ведь и посоветовал Леониду Ильичу вариант с вашим назначением… Как вам, к слову, показался Брежнев? Я имею ввиду его физическую форму и… хм… умственные способности.

Та-ак, с чего бы это Судоплатов интересовался состоянием генсека? Уж не подумывают ли он и его команда… Женя, тихо, даже не пытайся влезть в мозги собеседника, как говорится: «Меньше знаешь — крепче спишь». И потому говори правду. Её всегда легко говорить, ну, за редким исключением.

— Пока вроде бы ещё держится, хотя чувствуется, что годы и болячки берут своё. Пару лет, насколько я знаю, он будет ещё более-менее адекватен и работоспособен, а затем… Ну я это, кажется, уже писал в своих отчётах.

Судоплатов вздохнул, глядя куда-то в сторону.

— Спасибо за откровенность, Евгений! — он повернулся ко мне. — А что касается вашей должности… Боязно?

— Есть немного. Не знаю, как меня примут в обкоме, человек-то я новый, неопытный, да и по возрасту как-то… Могут ведь и недоброжелатели найтись.

— Могут, — согласился Павел Анатольевич. — Вы для них тёмная лошадка, придётся на первых порах соблюдать осторожность. Пока вас будут считать человеком Брежнева, то «топить» поостерегутся, но материалы на вас всё равно будут собирать. Особенно если залезете на территорию других сотрудников обкома, там все сферы поделены и к подобным вещам относятся очень ревностно. В общем, тот ещё серпентарий, и так в любом обкоме, не только в Свердловском. Так что понемногу начинайте собирать свою команду. А пока…

Он раскрыл портфель и протянул мне тонкую папку.

— Здесь кое-какой материал на товарищей из Свердловского обкома. Скажем так, характеристики. Может, пригодится, когда будете обустраиваться на новом месте. И мой совет — сами понемногу собирайте компромат на окружение. Особенно на тех, кто может вставлять палки в колёса. А поначалу в случае чего вам будет к кому обратиться. Хомякова ведь знаете? Он по-прежнему остаётся вашим куратором, только с несколько расширенными полномочиями. А в первую голову над вами возьмёт шефство сам Рябов.

— Яков Петрович?

— Угу, он. С ним уже связывались перед тем, как сделать вам это предложение, и он обещал в случае вашего согласия оказать всемерное содействие.

Ха, ещё бы он не пообещал, если за всем этим стоит сам Брежнев. Нет, вполне вероятно, что с Рябовым и не Брежнев общался, но по-любому как минимум товарищ из ЦК, который мог намекнуть, от кого всё это идёт. И попробуй тут встань в позу.

— Между прочим, должность новая, создана специально под вас, — продолжил между тем Судоплатов. — Так что начинать придётся с нуля. Вот телефон приёмной Рябова, — он протянул мне вырванный из записной книжки листок, — позвоните и скажете, что вы тот самый Покровский, секретарь в курсе должна быть, скажет, когда приходить на встречу с Яковом Петровичем. Но, наверное, нужно выждать какое-то время, с таким лицом идти…

— Больничный возьму на недельку.

— Вот-вот, лучше выждать… И ещё один совет. Прежде чем что-то предлагать — лучше сто раз обдумайте, под каким соусом это подать. Если коллеги увидят, что с этих начинаний у них тоже могут появиться дивиденды, то поддержат и помогут. А если увидят угрозу своей «поляне», то могут бойкотировать. А то и чего похуже придумать.

— Учту, — кивнул я.

— Да, всё хотел спросить, как вам Штаты?

— Тот же вопрос мне задавал Леонид Ильич, — невольно хмыкнул я. — Я ему сказал, что под яркой обёрткой скрывается гнильца. Но, если говорить более обстоятельно, то нам есть к чему стремиться. Нужно поднимать свою экономику. И хватит уже разбазаривать золотовалютные резервы на помощь «братским» компартиям. Валюта и золото самим нужны. В первую очередь — это моё мнение — на развитие лёгкой промышленности и электроники. В общем-то, в своих записях я более подробно всё это расписывал, думаю, нет смысла лишний раз повторяться.

Судоплатов на этот раз не торопился с ответом, явно обдумывая мною сказанное. Он смотрел на школьников, увлечённо шагающих на лыжах, словно бы это сейчас было самым важным в его жизни.

— Хорошо, примем к сведению, — наконец произнёс Павел Анатольевич и хитро покосился ан меня здоровым глазом. — Евгений, а зачем вам счёт в американском банке?

Надеюсь, я не переменился в лице, впрочем, за синяками это было бы трудно разглядеть. Но холодок по спине пробежал, и мне немалых усилий стоило ответить недрогнувшим голосом:

— А что мне с этими деньгами в Союзе делать? Пусть лежат, может, в следующий раз, как за границу выберусь, пригодятся. На сувениры, так сказать.

— Хм, хорошие сувениры можно будет прикупить на такие деньги, — усмехнулся Судоплатов. — Но в целом логично.

Он поёжился.

— Кажется, начинает холодать. Или только кажется… Женя, у вас ко мне есть какие-нибудь вопросы? Нет? Тогда вы уходите первым, а я пока посижу для видимости. Ещё раз спасибо за подарок!

— Погодите!

Про Киселёва, вернее, про авиакатастрофу, в которой погибнут дети главного редактора газеты «Советский спорт», я вспомнил последний момент, и тут же выложил всё Судоплатову. Тот записал информацию в блокнот, после чего мы окончательно распрощались.

В этот вечер я спать лёг рано, всё-таки рейс у меня ни свет, ни заря, но успел заказать такси. Утром поразглядывал свою физиономию в зеркале. Ну, может и лучше, но ненамного.

Таксист, увидев мою физиономию, с перепугу чуть не отказался от заказа. Пришлось признаваться, что я тот самый Евгений Покровский и есть. Мужик сначала не хотел верить, затем, как следует приглядевшись, покачал головой:

— Вот это он тебя отмудохал.

— Так ему ещё больше досталось. Ну что, едем?

— Едем, — вздохнул таксист. — Сейчас багажник открою, а то куда в салон с такими сумками…

По пути он меня буквально достал расспросами про Америку и сам бой с Али. Я отвечал вяло, в итоге он понял, что пассажир не горит желанием общаться, и обиженно замолчал. А я смотрел в окно на крупные хлопья падающего снега. Размышляя, разрешат ли вылет в такую погоду, и слушал методичное щёлканье счётчика, отсчитывающего рубли и копейки. В итоге «нащёлкало» три рубля двадцать семь копеек. Я сунул водиле пятёрку.

В «Домодедово» подошёл к только что открывшемуся киоску «Союзпечати». Сегодняшний номер «Светского спорта» ещё не поступил, зато увидел свежий номер журнала «Приключения и фантастика». Подумав, всё же купил. Так-то я на него подписан, но опять же, чем занять себя в полёте?

Внутри издания обнаружил первую часть повести Крапивина «Звёздный час Серёжи Каховского» из серии «Мальчик со шпагой». Класс! Плюс рассказ Кира Булычева «Монументы Марса». Ольга Ларионова — ещё одна знакомая, пусть и не столь известная фамилия. Она отметилась тоже рассказом под названием «Двойная фамилия». Произведения ещё нескольких молодых авторов… Скучать точно не придётся. К тому же я выспался, лёг-то рано, так что будет чем себя занять на время полёта.

Народ, правда, косится… Оно и понятно, рожа у меня такая, что я бы на месте каждого милиционера документы на проверку спрашивал. Может, тип в розыске находится? Ну да, одет прилично, да ещё и самолётами летает, но физиономия так разукрашена, что мама не горюй! Ох, быстрее бы вся эта палитра сошла, а то ведь на улицу из дома лишний раз не выйдешь.

А тут ещё и сессию задним числом сдавать, ведь совершенно не готовился, рассчитывая на полученные ещё в прошлой жизни знания. Да и куда я с такой физиономией? Так и придётся взять больничный, недельку ещё дома поваляться. А потом можно и в институт, и в обком партии, на приём к Рябову.

Аэропорт «Кольцово» встретил ясной погодой и 30-градусным морозом. Полинка сразу же кинулась ко мне с объятиями, нежно провела пальцами по залепленному уху, которое я прятал под всё той же чёрной шапочкой.

— Бедненький мой, как же это так, — запричитала она.

— Да-а, отделали тебя, — добавил подошедший Вадим, а Настя только ахала и охала.

Я усмехнулся:

— Ерунда, синяка сойдут, а ухо волосами прикрою. Или шапкой в зиму можно. Буду норковую носить, как начальник.

Блин, едва не проговорился про новую должность. Не следует раньше времени верещать об этом.

Среди встречающих были также Репьёв, сердечно меня поздравивший с победой, и представители местных СМИ, включая съёмочную группу свердловского телевидения. Когда они ко мне кинулись, я замахал руками:

— Да у меня лицо-то какое, страшно по телевизору показывать!

— Ничего, зато сразу видно, что человек бился за честь Родины, — возразил телевизионщик. — И шапочку можно снять, пусть ваше откушенное ухо вся область увидит.

— Нет уж, давайте я в шапочке останусь.

— Жаль, — вздохнул телевизионщик, — так картинка получилась бы более сочной.

В общем, пришлось несколько минут говорить на камеру, а газетчики тут же записывали в блокноты. Вернее, один в блокнот, а второй, постарше, был вооружён компактным магнитофоном с маленьким микрофоном на держателе. О моём новом назначении никто не спрашивал, значит, люди не в курсе. Своим скажу позже. Полине дома, а Вадиму… Вадиму — когда уже точно обустроюсь на новом месте. А то вдруг что-то пойдёт не так.

Про подаренную 'Волгу, пожалуй, можно будет сказать, но уже дома, лишние уши тут ни к чему.

Отделавшись от прессы, с Полиной, Настей и Вадимом отправились ловить такси. Надо Польке тоже, что ли, на права выучиться… Всё-таки у меня теперь «Волга», а она могла бы на «Москвиче» разъезжать. Правда, «Волга» в гараж уже не влезет, надо второй покупать.

Я, как самый большой, уселся в такси на переднее пассажирское. Вадик, Настя и Полина втиснулись на заднее. Хорошо ещё, что салон у «Волги» просторный. Чемодан и сумка отправились в багажное отделение.

В почтовом ящике у калитки обнаружил… свежий номер «Советского спорта». Тираж, конечно же, не летел вместе со мной, его отпечатали в типографии «Уральского рабочего», это обычная практика, когда полосы передают по телетайпу или как там у них всё это делается… И на первой же полосе я с Али на ринге. Фото ТАСС… Надо же, я их представителей там и не заметил. Ну а здесь же под фото начало интервью и окончание на 3-й полосе. Ладно, потом полистаем.

Дом, милый дом… Надо же, Полина уже успела без меня в доме ёлку поставить и нарядить. Правда, как выяснилось, новогоднюю красавицу с ёлочного базара ей тащил Вадим, а наряжали они вдвоём с Настей.

— Слушайте, а давайте снова у нас Новый год встретим, — предложил я друзьям. — Пусть это станет доброй и хорошей традицией. Если, конечно, моя жена не против.

Полина была не против, наоборот, обеими руками ЗА. Вадим с Настей также не имели ничего против такого времяпрепровождения в новогоднюю ночь, к тому же в их распоряжении снова была вторая спальня. Если, конечно, останутся силы ещё и на интимные дела.

Затем настал черёд раздачи подарков. Джинсы Полине пришлись впору — не подвёл меня глазомер, хе-хе… А уж как сумке от «Louis Vuitton» она обрадовалась! Впрочем, для Насти с Вадиком у меня тоже были заготовлены презенты, в том числе всё те же пиндосовские джинсы… Эх, когда же у нас-то научатся их шить⁈ Ведь доходное будет предприятие, при себестоимости в двадцать рублей можно будет по 50 продавать, а не по 200, как у спекулянтов. Понятно, там больше за фирму́ платят, но фирма́ подразумевает и качество пошива. Но налепи ты красивый лейбл, пусть и не такой известный, как «Lee» или «Levi’s» — и штанишки легко пойдут в народ. Тем более у скромно живущих слоёв населения выбора не будет, станут брать то, что имеется.

Показал купленные тёще и маме сумки, подумав, что на днях хорошо бы съездить в Асбест, заодно и отцу подарок отдам в виде курительного набора. Тот по требованию матери курить вроде как стал меньше, но никак от этой привычки не отучится. Пусть хоть делает это красиво, похвалится лишний раз перед товарищами.

Помнил я и том, что в 57 лет отец схлопочет тромб, который окажется для него смертельным. Напрямую им с матерью об этом я сказать не мог, не говорить же, что приснился сон, который может оказаться вещим… Буду, как и раньше, давить на то, чтобы батя почаще проходил диспансеризацию. Мы с мамой вместе давим, и отец, не выдержав этого, вынужден был подчиниться. Сейчас проходит полное обследование ежегодно, тогда как в прошлой моей жизни он делал этот со скрипом раз в пятилетку, и то под давлением начальства.

А тёща… Может, и до неё доберёмся, ну или Полина домой одна съездит. А у меня ещё остались презенты для Ельцина и Хомякова.

Тут я наконец решился при всех рассказать про «Волгу» в обкомовском гараже. Выждав, когда стихнут восторги, услышал вопрос от Вадима, куда я собираюсь девать «Москвич».

— Да вот думаю, пора бы уже Полине выучиться на права.

— Ой нет! — замахала та руками. — Я и машина — понятия несовместимые.

— Да ладно, это тебе так кажется…

— Нет, нет, нет, я обязательно куда-нибудь врежусь.

— Ладно, пусть стоит, будем за город на нём ездить, на природу.

А что, машина неприхотливая, клиренс высокий, не то что у «Волги».

Когда Настя с Вадиком ушли, крайне довольные привезёнными из Штатов подарками,

я наконец признался Полине, что мне предложили должность в обкоме, и я согласился возглавить отдел по делам молодёжи.

— Хотя пока весьма смутно представляю, что входит в круг моих обязанностей и какими буду наделён полномочиями. Надеюсь, это разъяснится при разговоре с Рябовым.

Для супруги эта новость стала очередным, надеюсь, приятным потрясением. Столько всего свалилось на меня и неё в эти полгода, что просто диву даёшься. Олимпиада с террористами, потеря ребёнка, встреча с Брежневым, разборки с мажорами в Пятигорске, турне в Штаты и бой с Али… Не успел вернуться — дарят «Волгу» и должность в обкоме партии. Вот жизнь меня крутит! Не сверзиться бы.

Когда Полина, накормив меня домашним борщом и макаронами с лично нажаренными к моему приезду котлетами, умчалась на вечернюю репетицию в филармонию, я набрал домашний номер Ельцина. Трубку взяла его младшая дочь, сказала, что папа ещё не пришёл с работы. Время почти шесть, логично. Небось он ещё и засиживается допоздна в своём кабинете. А может, летает по стройкам области, Николаич — он такой, активный товарищ.

Ладно, позже позвоним. Хомякова набрал в половине седьмого, но его тоже дома не оказалось. Придётся и этому звонить позже.

Взгляд упал на привезённую из Штатов пластинку «Альфы». Из конверта ещё вынуть не успели, так и лежала на тумбочке. Надо будет, как синяки сойдут, встретиться со своими юными музыкантами, рассказать им о — не побоюсь этого слова — грандиозном успехе нашего первого альбома в Штатах… Хотя по-другому с таким подбором песен и быть не могло, невзирая на статус группы-дебютанта.

И надо же, не успел я об этом подумать, как раздался звонок.

— Женя? Приве-е-ет! — раздался на том конце провода восторженный голос Саши Горелого. — Смотрел твой бой… Это было что-то с чем-то! Слушай, а правда, что Али тебе ухо откусил? А как там у них наш альбом приняли?

— Стоп, стоп, стоп! Ишь ты, разогнался, сколько вопросов сразу… С альбомом всё отлично, там реально пластинки нарасхват, и на американских радиостанциях крутят наши песни. И как только моя физиономия из лилово-жёлтой станет нормального цвета — встретимся на базе, обсудим наши дальнейшие планы. Напоминаю, что гонорар за проданный в Штатах альбом мне как руководителю коллектива обещали перечислить в ближайшее время. Каждый из вас получит равную долю от 50%, как договаривались, а свои 50% я обещал потратить на благотворительные цели. Вы со своими деньгами можете делать что угодно. Плюс доходы от ротации по радио… Ну да это не телефонный разговор, пока не будем делить шкуру неубитого медведя. Для нас, молодых и задорных, во главе угла должно стоять творчество. Правильно я говорю?

— А то! — согласился Саня. — Но денег тоже много не бывает. Я вот себе басуху клёвую присмотрел, немецкую, отдают с рук за триста рублей, вот только там вроде и без меня есть охотники её купить…

— Триста рублей я тебе одолжу. Можешь сегодня ко мне домой подъехать. Помнишь, где живу? Ну вот заскакивай, я в ближайшие дни, пока в лицо в норму не приведу, из дома только в поликлинику, за больничным и на осмотр с перевязкой.

Саня заскочил буквально сорок минут спустя после того, как я положил телефонную трубку.

— Ух ты, ну и здорово тебе досталось!

— Ему ещё больше, я Али челюсть сломал, только наше телевидение этого уже не показало. Но мне организатор с «Си-Би-Эс» обещал кассету с плёнкой прислать, надеюсь, выполнит своё обещание. На видеомагнитофоне посмотрим.

А ещё, подумал я, можно будет одолжить её свердловскому телевидению, пусть полностью покажут бой по местной программе.

Санька счастливый унёсся с тремястами рублями в кармане, а вскоре вернулась из филармонии Полина, ужинали, и всё не могли наговориться. А потом…

— Женя, я очень хочу детей! — сказала она, глядя мне в глаза.

— Давай попытаемся претворить твоё желание в жизнь, — ответил я, не отводя взгляд.— —

Готов заняться этим прямо сейчас.

Мы и занялись… В общем, звонил я Ельцину и Хомякову уже в десятом часу вечера. Застал обоих. Ельцин пообещал выкроить минут двадцать из своего графика, со мной спуститься в гараж, посмотреть машину. Хомяков, поздравив с победой, сказал, что пока с временем у него напряг, очень важная и неотложная работа, как-нибудь при случае после Нового года примет от меня американский презент.

С утра, проводив Полину, я сходил в свой гараж, проверил, как заводится «Москвич», поставил аккумулятор на зарядку. Потом покатался по району, удостоверился, что всё в порядке, «ёлочка» по-прежнему предоставляет хорошее сцепление с обледеневшей дорогой, и поставил машину обратно в гараж.

Эдак придётся второй покупать, под 'Волгу, думал я, неторопливо двигаясь пешком в направлении поликлиники. Вот тут пришлось посидеть в очереди, прежде чем попал на приём к терапевту, которая выписала мне больничный на 10 дней, а затем уже по её направлению отправился к перевязочную, где бальзаковского возраста медсестра осмотрела моё ухо.

— Это где ж вас так угораздило? — спросила она. — Кто вам накладывал швы?

— В Америке, — честно сознался я. — Мухаммед Али откусил, а местный эскулап заштопал.

— Постойте, — она посмотрела в мою карточку, потом снова на меня. — Вы что, тот самый Евгений Покровский?

— Выходит, тот самый криво усмехнулся я.

— А что значит откусил?

Пришлось вкратце пересказывать то, что не показывали по нашему телевидению. Медсестра охала, но своё дело делала. Главное, что на мне всё заживало, как на собаке.

Из поликлиники отправился также пешком в обком, благо идти было не более 15 минут. На моё имя, как Ельцин и предупреждал, был заказан пропуск, поднялся на третий этаж, постучал в дверь его кабинета. Минуту спустя уже пил чай с сушками, и рассказывал о своём заокеанском турне, не забыв вручить подарок из Америки. А потом Ельцин позвонил завгару, выслушал ответ и предложил спуститься в гараж, располагавшийся большей частью под зданием обкома.

Завгар Иван Иванович — круглый, подвижный мужчинок с венчиком седоватых волос вокруг блестящей залысины и в синем халате поверх костюма, предложивший звать его, как все, просто Иваныч — встретил нас у входа в гараж. Тут же крутилась какая-то безродная псина, обнюхавшая меня и тут же завилявшая хвостом. Ельцина она уже, похоже, узнавала по запаху.

Моя «Волга» стояла в дальнем углу огромного гаража, как бы особняком. ГАЗ-24 первой серии, насколько я разбирался в машинах. Всё блестит, хотелось верить, что эта «Волжанка» прослужит долго.

— А, какова красотка! — расплылся в улыбке Иваныч. — Между прочим, это ваше место, никто на него покушаться не будет. И обслуживание авто будем проводиться сами, здесь же. Разве что если какая запасная деталь понадобится, а у нас её не окажется…

— Достану, — улыбнулся я, поняв намёк завгара.

Тот вытащил из кармана халата ключи и открыл водительскую дверь.

— Права ведь у вас есть?

— С собой, — кивнул я, и полез во внутренний карман пальто.

— Верю! — отмахнулся он. — Знаю, что у вас «Москвич», и навыки вождения имеете. Сейчас желаете прокатиться? Бак залит под завязку.

— Можно, — кивнул я плечами, мягко при этом отпихивая тёршуюся о мою ногу псину.

— Тогда я сяду рядом с вами, на переднее пассажирское. Так, на всякий случай, буду страховать. Но давайте всё же объясню для начала специфику управления данным автомобилем.

Собственно, я ещё более-менее помнил, что из себя представляет эта «баржа» отечественного автопрома, но всё равно выслушал небольшую лекцию. К её окончанию Ельцин нас покинул, мол, дела, и мы сердечно попрощались. Странно, почему-то к этому человеку я уже испытывал какую-то симпатию. То, что он натворил в моей прошлой жизни, как-то уже стиралось из памяти. Может, в этой всё будет по-другому?

— Ну что садитесь за руль, молодой человек, — предложил Иваныч. — а я на пассажирское рядышком пристроюсь. Только сначала ворота открою.

В общем, покатались. В управлении по сравнению с «Москвичом» машина была тяжеловата. Но это дело практики. А уж к плавности хода никаких нареканий просто не могло возникнуть.

Мы покатались по центру и вернулись в гараж

— Ну как впечатления? — поинтересовался Иваныч. — По глазам вижу, что понравилась машинка. Ставить тут будете или гараж есть?

— Есть, но там у меня «Москвич». Давайте и правда, пусть тут стоит. У вас какой графи работы гаража? С 8 до 21-го? В этот промежуток, если что, и буду брать машину.

— Ну и отлично! А за документами на неё в ГАИ зайдите, там получите. А то права-то — хорошо, но и документы на машину должны быть. Иначе не посмотрят, что вы там какого-то американца побили, могут быть неприятности.

Неплохой человек всё же этот Иваныч, думал я, попрощавшись с ним и топая не спеша домой. Надо будет ему проставиться, что ли, а то как-то неудобно выглядеть халявщиком. Но главное — подготовка ко встрече с Рябовым. Надо обдумать, что я буду ему говорить, не дело с пустыми руками, без идей приходить на такую важную встречу. «Есть ли у вас план, мистер Фикс? Есть ли у меня план? Да у меня есть целых три плана!»[4]. Неделька примерно есть в запасе, что-нибудь придумаем.

[1] Имеется в виду Президент ЦАР Жан Бедель Бокасса, посещавший СССР с официальным визитом в 1970 году.

[2] Имя любимой женщины Брежневу всегда казалось мужским и каким-то неестественным. Пытаясь называть жену ласково, он называл ее Витей. Как вспоминала сама Виктория Петровна, он так стал называть с первого дня их знакомства. Потом жену Брежнева так называли не только муж, но и его мать, и другие близкие родственники.

[3] Леонид Ильич из спиртных напитков любил настойку «Зубровка», а из прохладительных почему-то предпочитал «Колокольчик» эстонского производства.

[4] Монолог мистера Фикса из австралийского мультфильма «80 дней вокруг света».

Глава 7

Через пять дней я выглядел уже более-менее сносно. Синяки практически выцвели, а край уха был залеплен тонкой полоской пластыря, под которым аккуратный шрамик был почти незаметен. Правда, и ухо выглядело неровным, но я надеялся, что в будущем отросшие волосы его прикроют.

В череде будней, словно бы между делом встретили Новый год, как и договаривались, вчетвером. Посмотрели Полину в очередной раз в «Голубом огоньке», для которого я ей подарил песню «Мне нравится, что вы больны не мной» на стихи Цветаевой и музыку Таривердиева… То есть уже на мою. Прозвучит ли она в фильме «Ирония судьбы или С лёгким паром» — не знаю, но в «Голубом Огоньке» прозвучала, добавив драматизма в этот новогодний балаганчик.

И с Хомяковым повидался, всё на той же явочной квартире, рассказал о поездке, своём возможном назначении и вручил обещанный подарок.

— За подарок спасибо… А с чего решил счёт открыть в американском банке? Какова мотивация?

Вот тебе раз, и этот в курсе! Повторил чуть ли не слово в слово то, что говорил Судоплатову. Может, он от него и узнал? Или у них общий информатор? В общем, мой ответ собеседника вроде как удовлетворил. Далее разговор пошёл о моём новом месте работы. От своего куратора я услышал слова поддержки, пожелание ничего не бояться, но и на рожон дуром не лезть.

— Если что — звони прямо на домашний, не стесняйся, — предложил Хомяков.

Но пока мне позвонила секретарша Рябова и передала приглашение прийти к нему на приём. О фигуре первого секретаря обкома партии помимо того, что мне подсунул Судоплатов, я кое-что знал из своих прошлых-будущих воспоминаний. Яков Петрович Рябов, ныне первый секретарь Свердловского обкома партии, впоследствии с 1976 года по 1979 год секретарь ЦК КПСС, курировал отрасли оборонной промышленности. Освобождён от должности секретаря ЦК КПСС из-за того, что, якобы будучи в 1979 году в Нижнем Тагиле, позволил себе на тему плохого здоровья Брежнева пооткровенничать с местным партактивом, а также из-за серьёзных разногласий с министром обороны СССР Дмитрием Устиновым, после чего был переведён на пост 4-го первого заместителя председателя Госплана СССР. Что это за должность такая — я вообще слабо представлял. В общем, много тогда слухов ходило по Свердловску, и только годы спустя кое-что начало всплывать наружу.

Того, что с ним случится, в папке, переданной мне Судоплатовым, естественно, ничего такого не было. Зато имелась подробная характеристика на Рябова, да и на некоторых его замов, в том числе на Ельцина. С интересом ознакомился. На Ельцина, каких высот он может добиться и какой мог стать сволочью, я Судоплатова информировал. Но характеристика была суха, напоминая характеристику на Штирлица в известной телеэпопее.

Я остановился напротив здания обкома партии и располагавшемся здесь же облисполкома, перед которым возвышалась статуя Ильича. По всей огромной территории Советского Союза раскиданы такие вот «крепости», образующие нерушимую основу главной и единственной партии страны. Именно отсюда рассылаются директории по всей области, которые обязаны на местах немедленно претворяться в жизнь. Это храмы, в которых свои ежедневные службы проводят партийные жрецы в соответствии с решениями и указаниями высшего руководящего органа — Центрального комитета Коммунистической партии Советского Союза.

По моим сведениям, Областной комитет КПСС состоял из бюро, секретариата и отделов… Организационно-партийной работы, агитации и пропаганды, партийной комиссии, общего отдела, финансово-хозяйственного, промышленно-транспортного, лёгкой и пищевой промышленности, строительства, науки и учебных заведений, сельскохозяйственного, административных и торгово-финансовых органов. И куча народу в них работают, а может, просто протирают штаны. Теперь ещё вот один отдел добавился. Надеюсь, наша работа пойдёт людям во благо. На такие встречи с пустыми руками ходить вроде как неприлично и поэтому я, посидев часок, напечатал на машинке интересное на мой взгляд предложение, которое заинтересует партийную главу региона.

Я вздохнул, поправил меховую шапку, которую нацепил сегодня по случаю ответственного визита, и зашагал в направлении больших входных дверей.

— Ну здравствуйте, Евгений Платонович! Давно мы с вами не виделись, всё больше в газетах да по телевизору вас смотрю.

Первый секретарь Свердловского обкома партии Яков Петрович Рябов вышел из-за стола, крепко пожал мою руку и предложил садиться. Я вспомнил, что мы и виделись-то с ним один раз, но и впрямь давненько.

— Чайку?

— Не откажусь, — кивнул я.

Далее мы за чашечкой чая с сухарями и конфетами, которыми нас обеспечила секретарша Вера Афанасьевна — дама бальзаковского возраста в больших очках с роговой оправой — обсуждали моё будущее в стенах главного здания Свердловской области. Эпицентра силы и власти на многие километры вокруг. Здании, в котором могли пройти лучшие годы моей жизни.

Хотел ли я себе такого чиновничьего будущего? Честно говоря, не очень… Но раз уж взялся за гуж — изволь тянуть. Тем более от предложений, которые делает Генеральный секретарь ЦК КПСС, отказываться не принято.

Мой взгляд снова скользнул по лежавшей на столе «Правде», словно бы специально (скорее всего так и есть) раскрытой на странице с заметкой про меня под подписью Стрельникова. Я уже читал этот номер, к счастью, собкор ничего не исказил, лишь кое-что убрал из моей прямой речи, но это было некритично.

— Я знаю, у вас сложились доверительные отношения с Борисом Николаевичем, — между тем говорил Рябов. — Он мне о вас хорошо отзывался и, прежде чем пригласить вас на новую должность, я с ним посоветовался. Он выразил уверенность, что вы не подведёте.

Ага, с Ельциным он советовался… Как будто это что-то решало. Тебе позвонили из ЦК, сказали, что делать — вот и выполняй. Хотя то, что Ельцин мою кандидатуру одобрил, всё же внушало некоторый оптимизм.

— А как у вас вообще настроение? — поинтересовался он, размалывая сушку крепкими, крупными зубами. — Опыта руководящей работы вы, насколько я знаю, не имеете. Не страшно браться за такое дело? Только честно.

— Честно? Вы совершенно правы. Никакого опыта ни руководящей, ни аппаратной работы у меня нет. Согласитесь, что это очень важно. Одно дело, если бы я к вам сюда был бы назначен имея опыт работы хотя бы в горкоме. А так… Вот представьте, берут и назначают директором завода какого-нибудь токаря. А что? Молодой, не дурак, орденоносец, член партии. Тем более на собраниях активный. А у нас в стране, вы, наверное, в курсе, каждый знает, как управлять государством и играть в футбол. И вот через пару месяцев, а может быть и раньше, наш токарь понимает, что одно дело материть мудака-директора в курилке, и совсем другое — руководить производством. Так что, если действительно не дурак, то полетит этот парень в профильное министерство и партком, где Христом Богом будет умолять вернуть его к родному станку. Вот такое у меня на сегодняшний день мнение о моём назначении. Вопросов больше, чем ответов. Но, как сами понимаете, отказываться от назначения я не имел никакого права. Партия сказала: «Надо», а нам, рядовым бойцам остается только козырнуть: «Есть», и вперед, с песней.

— Это верно, — немного самодовольно усмехнулся Рябов. — Я рад, что вы понимаете, как на этом этапе будет важна помощь от старших товарищей. Помню, сам, когда в 60-м стал первым секретарём Орджоникидзевского райкома КПСC, всю ночь не спал перед встречей с Кириленко. Вот как я сейчас с вами, и мы тогда с ним общались, и тоже я внутри трепетал, хотя за плечами была руководящая должность секретаря парткома крупного предприятия. Но у вас на первых порах будут помощники, которые пока числятся инструкторами по идеологии. Геннадий Куропаткин и Валентин Новицкий, потом познакомитесь. Оба ненамного старше вас, ребята инициативные, так что, думаю, сработаетесь.

— Надеюсь, сработаемся, — чуть улыбнулся я. — Только тут вот опять же вопросов много. И самый главный, как вообще работает система? Как происходит взаимодействие с другими отделами обкома? С низовыми организациями? Как ведется документооборот? Вот, допустим, у меня есть предложение.

Я открыл папку и вынул из нее несколько листов машинописного текста.

— Ну-ка, ну-ка… Интересно… Молодец, что не с пустыми руками пришли. Так… «Сценарий проведения Дня города в 1973 году». Это как?

— Очень просто. Если кратко, то в этом году исполняется 250 лет нашему Свердловску, ранее Екатеринбургу. Вы же ведь в курсе, я думаю?

— Да, конечно. Но там вроде в ноябре годовщина…

— Правильно. Но согласитесь, что праздник лучше проводить летом, в хорошую тёплую погоду, чем глубокой осенью. Например, в последнее воскресенье августа. И потом, это официальная дата. А может, Указ в канцелярии Екатерины I месяца три провалялся, пока его не подписали. Может быть такое? Конечно! Надо местных историков-краеведов этой темой озадачить и, уверен, что они найдут правильное решение данного вопроса.

— Ну да, — хмыкнул понятливо Рябов. — Наши краеведы что хочешь раскопают, если партия поставит перед ними такую задачу. Хм… Так, значит, последнее воскресенье августа выходит?

— Более того, мне кажется, что «День города» надо будет сделать ежегодным. Ведь в нашей стране нигде таких праздников ещё нет. А тут наша очень своевременная и разумная, на мой взгляд, инициатива, окажется весьма кстати, глядишь, и другие города подхватят.

Яков Петрович покачал головой, немного недоверчиво улыбаясь:

— М-да, немного на воздушный замок похоже, но рациональное зерно имеется. Ладно, я вас понял. Что для осуществления этой затеи нам понадобится?

— Вопросов, поверьте, громадьё. Во-первых, надо ли получать разрешение или может проводить согласование с Москвой?

— Думаю, что не надо. Это наши заботы. Хотя об инициативе и дне проведения в известность поставить надо будет в обязательном порядке.

— Отлично! Я просто не знаю, сколько времени нужно на согласование такого вот мероприятия. Теперь, во-вторых. Как будет проходить взаимодействие с горкомом, с райкомами города, с комсомольскими и профсоюзными организациями?

— Тут проще. Проводим заседание обкома совместно с горкомом и утверждаем решение.

— Просто замечательно! — невольно улыбнулся я. — А что, против никого не будет?

— Нет, конечно, — тоже улыбнулся Рябов. — Это коллегиальное решение.

— Это, как я думаю, что на словах все будут «за». А вот на деле…

— В смысле?

— Вот скажите мне, коммунальщики, строители будут рады такой инициативе? У них своих дел по горло! Планы опять же, фонды как материальные и денежные уже на год вперёд расписаны. А тут ведь город очень серьёзно надо будет в порядок приводить. Одной покраской фасадов домов в центре и латанием дыр на асфальте не отделаешься. Из Москвы уж точно приедут посмотреть, как оно тут сложится. Вот и боюсь я, как бы эти службы под благовидными предлогами и ссылками на объективные трудности всё дело не запороли.

Собеседник на какое-то время задумался, глядя в окно и беззвучно шевеля губами, словно что-то беззвучно подсчитывая. Наконец, перевёл взгляд на меня:

— Деньги найдём. А с соответствующими отделами будет проведена определённая работа.

— Тогда сразу предлагаю на этом совместном заседании принять решение об образовании «Штаба проведения Дня города» в который войдут как представитель обкома, так и представители соответствующих служб как города, так и области. В том числе и от УВД Свердловского облисполкома.

— Правильно. У меня тут вопрос к вам появился. Вы нигде раньше ни в какой общественной организации такими вещами не занимались? Очень уж профессионально к вопросам подходите.

— Нет, как-то не приходилось. А по поводу подхода… Не бегать же мне всё время к вам, чтобы просить животворительного пинка для ускорения процесса кому-нибудь отвесить.

— Хорошее выражение, надо будет запомнить… Но вы ведь понимаете, что представителем от обкома в этом Штабе вам придется быть?

— Кто бы сомневался? — снова улыбнулся я. — Инициатива, как говорится, имеет инициатора.

— Вот это верно! С этим понятно всё, вы молодец, Евгений Платонович, интересное дело придумали. Теперь конкретно о вашей работе. Отдел у вас на первых порах небольшой, будете все сидеть в одном кабинете. Секретарша вам пока не положена… Пока, во всяком случае.

— Да мы и без секретарши как-нибудь, — улыбнулся я, и тут же придал своему лицу серьёзное выражение. — Яков Петрович, тут вот какое дело… Я, как раньше говорил, не против новой должности, но есть определенные моменты и обязательства.

— Да, я слышал, что вы не собираетесь заканчивать с боксом…

— Не только с боксом, но и с музыкой. И не только с композиторской деятельностью. В СССР, а следом и в США прогремел альбом моей группы — не вокально-инструментального ансамбля, а именно группы, и мы сейчас, если можно так выразиться, в начале своего творческого пути. Как говорится, куй железо… В общем, если репетировать мы можем и вечерами, после работы и учёбы, равно как и в выходные (то же самое касается выступлений в Свердловске и близлежащих населённых пунктах), то если вдруг отправимся в полноценный гастрольный тур, то это может затянуться и на месяц, если не на больше

— Можете организовать гастроли на время своего отпуска, — предложил Рябов.

— На время отпуска хотелось бы с женой на нормальный отдых съездить, — возразил я. — В конце концов, у меня же будут толковые помощники, вы же сами только что сказали.

— А я и не отказываюсь от своих слов. Ладно, у вас ведь не вот гастроли начинаются? Пока работу налаживайте, а там видно будет. Будет день — будет и пища, как говорила моя бабка.

— Спасибо за понимание, Яков Петрович, — улыбнулся я как можно радушнее. — Теперь бы хотел поговорить о создании собственной структуры. Мне ведь понадобятся помощники на местах, я же возглавляю не городской, а областной отдел. К примеру, каждый район объехать и заглянуть во все школы, ПТУ, кружки и секции, узнать, как у них обстоит дело, чем нужно помочь — это мне с помощниками года не хватит. Я так вообще, как говорит товарищ Брежнев, должен контролировать процесс и генерировать идеи, а не мотыляться по городам и весям. Хотя, конечно, иногда потребуется моё личное присутствие. Поэтому предлагаю при каждом райкоме партии… нет, лучше райкоме комсомола — всё-таки дело молодое — создать отдел, аналогичный нашему. Пусть он будет состоять всего из одного сотрудника, но ему по силам объехать свой район, провести опрос и оценить состояние материальной базы подростковых клубов. Ну и высказать свои предложения. Может, человек знаком с директором местного градообразующего предприятия, и ему по силам договориться о шефской работе. Поможете организовать мне помощников в районах?

Рябов задумчиво пожевал губами.

— Попробуем. Даю вам два месяца, чтобы создать структуру областного отдела работы с молодежью и предоставить мне план мероприятий по работе с именами ответственных из горкома и райкомов.

— Думаю, за два месяца управлюсь. Между прочим, сильных предприятий в Свердловске и области немало, некоторые вполне могут взять шефство над такими вот подростковыми клубами, помочь с оборудованием и материалами. А некоторые наверняка шефствуют, но из рук вон плохо, только для галочки. С такими руководителями придётся общаться жёстко. Я могу рассчитывать на вашу поддержку?

— Угм… Кхм… Э-э-э, — протянул немного обескураженно Рябов. — Ну, если там действительно всё так запущено, то, конечно, поддержим… Кстати, а почему насчёт зарплаты не спрашиваете? Или это вас не слишком интересует?

Я не обратил внимания на лёгкий сарказм в его голосе.

— Почему же, интересует. Но я и так знаю, сколько примерно буду получать.

— Да-а? — чуть подавшись вперёд, протянул Рябов. — И сколько же вы себе насчитали?

— В пределах 150 рублей. Возможны разного рода надбавки, в случае карьерного роста оклад опять же увеличится.

Возникла неловкая пауза. Рябов кряхтел, морщился, и всё же выдавил из себя:

— Экий вы, молодой человек, прозорливый… Но в целом правы, где-то так оно и есть. И что, устраивает вас такое?

Я пожал плечами:

— Почему бы и нет? Чем я лучше других?

— Это правильные слова, — покивал Рябов. — Значит, тут мы пришли к компромиссу. И вроде бы как всё обсудили?

Он многозначительно посмотрел на часы.

— У меня совещание через 10 минут… Давайте я сейчас завхоза вызову, он вам покажет ваше рабочее место.

Рябов поднял трубку, и вскоре уже общался с невидимым завхозом, предлагая тому с ключами от нового отдела подойти к его кабинету.

Ишь ты, вон как вокруг брежневского протеже суетится, усмехнулся я про себя. Пару минут спустя появился и завхоз — плотный, невысокий мужик с абсолютно лысой и блестящей, как бильярдный шар, головой. На нём был не новый, но аккуратный костюм, поверх которого красовался синий халат нараспашку.

— Знакомьтесь, — сказал мне Рябов, — Василий Николаевич Панкратов, царь и бог всего нашего обкомовского хозяйства. А это знаменитый боксёр Евгений Покровский, он теперь будет возглавлять новый отдел, о котором я тебе говорил.

Рукопожатие у Василия Николаевича было крепким, впрочем, я ещё не встречал ни в той, ни в этой жизни вялых завхозов. Среди мужиков уж точно. Это обычно такие живчики — мастера на все руки, могут и проводку починить, и гвоздь куда надо забить, в общем, везде всё успевают при своей видимой неторопливости. Василий Николаевич мне сразу показался одним из таких.

— Василий Николаевич, проводи потом человека в отдел кадров, пусть напишет заявление о приёме на работу. Я им сейчас сообщу, чтобы ждали. Паспорт и трудовую не забыли? Вот и отлично! Кстати, в 9.00 по понедельникам у нас планёрка в моём кабинете.

Мы пожали друг другу руки, и я в сопровождении завхоза отправился этажом выше, на четвёртый, и вскоре остановились у ничем неприметной двери. Таблички на ней не было.

— Завтра же табличку прикреплю, — сказал Василий Николаевич. — «Отдел молодёжной политики», верно?

Он отпер дверь, и мы прошли внутрь. Да-а, не очень большая комнатушка. Но окно выходило на площадь перед зданием обкома, и сторона была солнечной в дневное время. В помещении уместились три стола со стульями и один сейф, по виду явно изготовленный в бог весть какие лохматые годы. В замочной скважине торчала связка из двух ключей. На сейфе — печатная машинка под чехлом. Интересно, что за модель… Приподняв чехол, обнаружил машинку «Rheinmetall». Причём не такую уж и древнюю, и с кириллической клавиатурой.

— Мало ли, вдруг какой доку́мент напечатать придётся, — пояснил Василий Николаевич, в слове «документ» сделав ударение на букву «у». — Машинка рабочая, сам проверял. Лента в машинке новая вроде, а бумага в столе лежит.

Я выдвинул верхний ящик, и действительно обнаружил там стопку писчей бумаги сероватого оттенка.

— Шариковые ручки есть или обеспечить?

— Да уж принесу, — хмыкнул я.

На моём столе помимо настольной лампы стоит телефон с дисковым набором, под оргстеклом — отпечатанный на машинке список коротких номеров обкома, начинавшийся, естественно, с номера приёмной Рябова. На соседних столах только по настольной лампе, все одинаковые и, уверен, на донышке каждой стоит инвентарный номер.

Словно прочитав мои мысли, завхоз заявил, что инвентаризация проводится раз в полгода, и каждый сотрудник несёт материальную ответственность за закреплённое за ним имущество.

— И часто у вас что-нибудь пропадает? — не удержался я от вопроса.

— Не без этого, — мрачно вздохнул Василий Николаевич. — Но надеюсь, с вами подобного не случится. Вы, я слышал, и так неплохо зарабатываете на песнях. Да и за бой с этим негром небось что-то заплатили.

— Пока ещё нет, — уклончиво ответил я.

— Все ключи находятся на вахте, при входе, — сменил тему завхоз. — Пришли утром, взяли под роспись, вечером пошли домой — сдали, опять же под роспись. Составьте список, кто ещё кроме вас сможет брать ключи, этот список будет лежать на вахте.

— А где моё место, за каким столом? — спросил я.

— Да за любым! Вы тут хозяин — вам и решать.

— Тогда сяду у окна.

— Я бы тоже это место выбрал. И сейф прямо за спиной.

— Кстати, а зачем он мне?

Тот пожал плечами:

— Мало ли… Документы там какие… секретные. Он тут испокон веку стоял. Ну и подумали, чего его с места на место таскать? Тяжеленный, зараза!

— А что здесь раньше было, в этом помещении?

— Архив был. Потом доку́ментов много стало, архив перевели в другое помещение на нулевом этаже. А сейф не стали тащить, им туда несгораемые ящики привезли. Так что, оставить или…

— Оставляйте, — махнул я обречённо рукой.

Невольно вспомнился фильм «Зелёный фургон», где герой Харатьяна, открыв сейф, обнаружил в нём сапоги. Оказалось — взятка новому начальнику милиции от местных сельчан. Я не удержался, тоже открыл сейф, но внутри было пусто.

— Нет там ничего, — подтвердил завхоз. — Ну что, осмотрелись? Тогда пойдёмте провожу в отдел кадров.

Полчаса спустя я выходил из стен обкома. Двигался на своих двоих, как и сюда пришёл, размышляя о том, что ждёт меня в будущем. В случае карьерного роста на руководящем посту я могу сделать больше, нежели просто боксёр, пусть и олимпийский чемпион, или композитор, который на самом деле ноты-то не так давно выучил. Хотя проект «Альфа» выглядит достаточно перспективно. Кто знает, каких вершин мне суждено достичь в костюме при галстуке… Кстати, костюм у меня имеется, неплохой костюм, но только один, тот, который сейчас на мне. Был у меня когда-то ещё костюм от «Большевички», купленный в Москве проездом пару лет назад, но он сильно поизносился, и я отвёз его домой, в Асбест. Бате он оказался впору, ему и оставил, а то его единственный костюм пребывал в ещё более плачевном состоянии. Хотя деньгами я родителей снабжал, но отец считал, что тратить их на одежду такого рода ему, простому работяге — непозволительная роскошь. А вот мне на работу придётся ходить пять дней в неделю, и менять костюмы нужно будет регулярно. А то свой единственный заношу до дыр, а это, согласитесь, не дело.

По пути из обкома заглянул в сберкассу. Раньше не заходил, опять же, из-за разноцветной морды, а сегодня решил: гулять так гулять! И к первому секретарю наведался, и вот в сберкассу. Со времени моего последнего визита сюда прошло почти два месяца, и за это время набежало ни много ни мало почти 6 тысяч. Неплохо, но всё же хотелось бы знать, когда мне наконец перечислят гонорар за бой с Али и проданные в Штатах пластинки. Не то что жить не на что… Просто человек должен за свой труд получать соответствующее вознаграждение. Тем более бо́льшую часть с боя забирает государство.

В СССР независимо от выпущенного тиража каждый музыкант получал за вышедшую пластинку 112 рублей. 448 рублей мне перечислили, равно как и всем членам моего коллектива, но я на такие суммы даже не обращал внимания. Всё равно свою часть с доходов от продажи пластинок — а это 50% от общего гонорара — пущу на благотворительность, и сотней больше, сотней меньше — роли не играет.

А вот 100 тысяч долларов за бой, которые после конвертации должны превратиться в 83 тысячи рублей, моё сердце неплохо бы так согрели. Их я собирался потратить только на себя и своих близких. Впрочем, скорее даже не потратить, а опять же положить на срочный вклад, дающий 3% ежегодного дохода вместо 2% на обычном вкладе до востребования. Мелочь вроде, но тем не менее… Вот и сейчас по традиции я 5 из «накапавших» почти 6 тысяч перевёл на срочный вклад.

На следующий день отправился шить костюм на заказ, потому как то, что предлагалось в наших магазинах, ни в какие ворота не лезло. Знал же ведь! Надо было купить бы приличный костюм в Штатах, пусть и пришлось бы заплатить солидно. В общем, по совету жены обратился в известное ей ателье, там сняли мерки, обещали пригласить на первую примерку где-то через неделю. Глядишь, одну неделю в старом костюме прохожу, а вторую уже в новом. Если портнихи, конечно, успеют доделать.

За два дня до закрытия больничного съездили с женой в Асбест. По приезду с родителями общался только по телефону, и в отчем доме меня серьёзно заждались. Трасса была очищена от снега, ровной, и я решил ехать на «Волге». Полина тоже напросилась, мол, всё равно репетиций и выступлений в воскресенье нет, в кои-то веки полноценный выходной. Завтра у меня первый рабочий день в Свердловском обкоме КПСС. Но это завтра, а сегодня мы едем к моим родителям.

В воскресенье обком не работал, как и гараж, поэтому «Волгу» пришлось забирать накануне и ставить на ночь во дворе. Кстати, надо будет установить самопальную сигнализацию. В прошлой жизни доводилось такие делать и на свою машину, и для товарища. Так-то она в обкомовском гараже стоит, но иногда могут выпадать вот такие случаи. Да и в другом городе придётся оставлять машину на улице, вот как сегодня в Асбесте. Правда, сегодня не на ночь — мы к вечеру собирались вернуться.

День выдался солнечным, даже пришлось опустить солнцезащитный козырёк. Я не гнал, ехал на скорости 80 км/ч, а куда, собственно говоря, торопиться… «Волга» двигалась плавно, радио негромко вещало на волне «Маяка», сидевшая от меня справа на переднем пассажирском месте Полина уже начинала клевать носом.

Миновали Берёзовский, Старопышминск… Далее следовал весьма протяжённый и относительно пустынный участок дороги, без приткнувшихся к трассе населённых пунктов. Неожиданно глаз зацепился за стоявшую чуть в стороне от трассы аккуратную деревянную церквушку с единственным куполом-луковичкой, тоже деревянным, увенчанным кованым, с завитушками крестом. Странно, сколько тут ездил — и ни разу этой церкви не видел. Может, недавно только в этой реальности построили?

— П-о-оль, — протянул я, не сводя взгляда с дороги.

— Что? — послышался её сонный голос.

— Ты не знаешь, что это за церковь? — кивнул я в ту сторону подбородком. — Вон, справа… Вроде раньше я её не видел.

Полина, прищурившись, всмотрелась в указанном направлении.

— Не-а, что-то не припомню.

— Может, зарулим? — спросил я, сбавляя ход. — Вроде как и дорога вон за поворотом расчищена.

— А если тебя там кто запомнит и доложит твоему новому начальству в обком?

— Я же не молиться собрался, так, чисто из любопытства, — сказал я, поворачивая направо.

Дорога в ширину, что едва могла проехать «Волга», и впрямь была расчищена прямо до церкви, ехать до которой с трассы было метров двести. Причём расчищена явно не трактором. Тут вообще не было ни гусеничных, ни колёсных следов, словно кто-то орудовал лопатой.

У входа ни машин, ни людей. Наверное, и церквушка закрыта, подумалось вдруг, хоть я и не увидел на дверях навесного замка. Заутреня по идее должна была уже пройти, до обедни ещё рано. Я вообще-то не большой специалист в церковных делах, так что мог и ошибиться, но что в церквях служат заутрени и вечерни — помнил точно.

— Ты посиди пока, я посмотрю, может, там закрыто, — сказал я Поллине, прежде чем выбраться наружу.

Ступени церкви были очищены от снега, я поднялся, дёрнул за витую ручку правой створки, и та с лёгким скрипом подалась. Я заглянул внутрь… Да-а, такое ощущение, что попал лет на сто в прошлое. «Царских ворот» нет, но имеется возвышенность напротив входа, со стен сурово взирают потемневшие от времени лики святых. Перед расположенной у противоположной стены большой иконой Спаса Вседержителя теплилась лампадка. При этом никакого намёка на электрические провода и лампочки накаливания, одним словом, ничего, что напоминало бы о том, что на дворе 20-й век. И запах… Да, точно, так пахнет ладан.

Раздавшиеся сзади шаги заставили меня обернуться. Это была Полина, в распахнутой дублёнке, под которой виднелась синяя кофта.

— Как здесь… необычно, — тихо произнесла она, оглядываясь.

Когда она говорила, из её рта вырывались клубочки пара. Понятно, что никакого отопления тут не было и в помине, а на улице стоял морозец порядка 15 градусов.

— Интересно, а почему никого нет, если двери открыты? — спросила она.

Я повернулся к ней и пожал плечами:

— Не знаю, может, батюшка куда-то по делам вышел? Пойдём, наверное, а то вдруг вернётся — а тут мы. Ещё за грабителей примет, сообщит в милицию.

Не успел я закончить фразу, как увидел, что Полина смотрит куда-то мне за плечо, и глаза её расширяются. Я обернулся… Перед иконой Спаса Вседержителя стоял пожилой священник в видавшей виды рясе, подпоясанной тонким кожаным ремешком, и с непокрытой головой. Его узкое, изборождённое морщинами лицо внизу венчалось редкой, седой бородкой. Из-под кустистых, таких же седых, но куда более густых бровей строго, и в то же время доброжелательно на меня смотрели глубоко посаженные глаза. Откуда он здесь взялся⁈ Вроде никаких потайных дверей не видно… Словно из воздуха материализовался.

— Здравствуйте! — выдавил я из себя.

— Здравствуйте! — тут же повторила Полина.

— И вам доброго здоровьичка! — улыбнулся батюшка. — С чем пожаловали?

— Да-а… — немного растерянно протянул я. — В общем-то, ехали мимо, смотрим — церковь незнакомая. Вроде сколько тут ездили, а не помним, чтобы тут храм стоял. Решили заглянуть, посмотреть… Простите, если что не так.

— Прощения просить не за что, — снова улыбнулся священник. — Собор Богоявления Господня стоит тут давно, наверное, раньше просто не обращали внимания. А сейчас, значит, нужда какая-то случилась, раз заметили и свернули с дороги.

Речь его текла мягко и неторопливо, словно бы убаюкивала, и я почувствовал себя хорошо и безмятежно, как не чувствовал, наверное, с детства. И образа на иконах не казались уже такими мрачными, храм будто бы наполнился изнутри каким-то странным свечением.

— Господь милостив даже к тем, кто забыл о нём, — между тем говорил батюшка. — Так что тебя и жену твою привело в храм?

— Откуда вы знаете, что она моя жена?

— Господь всё знает, — туманно изрёк старик. — И иногда даёт второй шанс, как дал его тебе. Знает он и о потере, вселившей в ваши души скорбь. Но печалиться не стоит, его душа не успела испытать всех горестей земной жизни. Но и вам хочется Подойди сюда.

Он неожиданно поманил к себе жестом Полину, и та, будто сомнамбула, послушно приблизилась к священнику, встала напротив него. А тот приложил левую ладонь к её лбу, а правую к животу, закрыл глаза и, как мне показалось, целую вечность так стоял, что-то неслышно бормоча себе под нос. Затем наконец открыл глаза, убрал руки со лба и живота Полины, улыбнулся.

— Всё будет хорошо… А теперь езжайте.

И мы, словно бы подталкиваемые неведомой силой, двинулись к выходу. В себя я пришёл, только когда уже сидел за рулём «Волги». Полина сидел рядом и, моргая, смотрела прямо перед собой.

— Жень, что это сейчас было? — наконец спросила она, по-прежнему глядя перед собой. — У меня в голове всё ещё какой-то туман, а в животе… В животе какое-то странное тепло.

— Может, он гипнозом владеет, этот батюшка? — предположил я и посмотрел ан часы. — Ладно, чего гадать, поехали. Вроде были-то минут десять от силы, а оказывается, что почти час прошёл. Бывает же такое.

Я выжал сцепление и включил первую передачу, «Волга» плавно тронулась, переключил на вторую, ускоряя полуторатонную машину, а сам всё размышлял над словами этого странного священника. Что за второй шанс? На что он намекал? Неужто… Да нет, мистика какая-то. А с другой стороны, разве то, что моё сознание вселилось в моё же молодое тело — не мистика?

Я посмотрел в зеркало заднего вида. Храма видно не было, наверное, остался где-то за поворотом, за вон тем перелеском. Почему-то у нас с Полиной больше не возникало желания обсуждать это происшествие, которое и происшествием можно назвать с натяжкой. Так, необычная встреча, не более того… В общем, нашли другие темы для разговоров, так и доехали до Асбеста. Договорились, что родным — да и вообще никому — о посещении церкви ни слова. Всё, что было — остаётся между нами. Не хватало ещё, чтобы слухи о том, что член партии и работник обкома бывает в местах отправления религиозных культов. Для полноты картины не хватало заскочить ещё в мечеть и синагогу.

Тем более дома было чем заняться. Встреча с родными, друзьями, с моим первым наставником, который даже в воскресенье тренировал ребят — всё это растянулось почти до самого вечера, когда нам уже нужно было отправляться в обратный путь. Правда, я всё же как бы между делом поинтересовался у мамы, не крестили ли меня случаем в детстве. Та замялась, потом, пряча глаза, сказала, что, когда мне было три годика, бабушка тайком водила меня в храм, где меня и окрестили. И даже крестик остался, маленький, серебряный, на простом витом шнурочке.

— А где он? — спросил я.

Вздохнув, она пошла рыться в своих сундуках, и вскоре вернулась, сунув украдкой мне в ладонь этот самый крестик. Простенький, но почему-то мне сразу показалось, что в нём заключена часть моей души. Нашею не надел, но в карман спрятал, пусть всё равно будет при мне.

Перед отъездом родители нагрузили багажник «Волги» банками с соленьями и вареньями, туда же отправился завёрнутый в вощёную бумагу шматок сала весом чуть ли не на килограмм. Хотели ещё мешок картошки сунуть, но я воспротивился. Нечего машину перегружать, картошку мы на базаре покупаем, денег покамест хватает.

На обратном пути я опять не спешил, даже ещё медленнее ехал. Нечего в таких потёмках гнать по заснеженной трассе. Да ещё и небольшая метель разыгралась. Так что дорога заняла больше двух часов. Я примерно помнил, где стояла церквушка, и когда проезжали это место, пытался высмотреть силуэт Собора Богоявления Господня, но тщетно. Я даже поворот с противоположной стороны трассы не смог разглядеть. Уставшая от поездки в гости Полина снова клевала носом, и я не стал её тревожить, чтобы поделиться своим недоумением по поводу исчезнувшей церкви.

«Волгу» снова загнал во двор, Полина отправилась принять душ перед сном, а я перетаскал в погреб из багажника банки. Не утерпел, отхватил от шмата сала несколько ломтиков, положил на кусок чёрного хлеба, и с наслаждением схомячил. Тут и душ освободился.

Несмотря на утомительную поездку, у нас с женой хватило сил на бурное выражение своих чувств, всё-таки какие наши годы⁈ Так что потом снова пришлось двигать в душ, причём принимали мы его на этот раз вместе. Окончательно легли чуть ли не в полночь, встали по будильнику ровно в 6, не совсем выспавшиеся, но полные надежд на новые свершения. Полина репетировала со своим коллективом песни для нового альбома, которые я им сочинил сразу по возвращении из Америки, и на днях предполагалась запись в студии — они уже успели забронировать её на всю среду. В альбом помимо исполненной на «Голубом огоньке» песни «Мне нравится, что вы больны не мной» вошли ещё семь песен: «Когда цвели сады» из репертуара Анны Герман, «Старинные часы» и «Паромщик» из репертуара Пугачёвой, «Лаванда», которую уже не суждено исполнить Ротару, «Мама», которую в моей истории пела Светлана Лазарева, «О нём» Ирины Дубцовой, «Не плачь» и «Колыбельная» Татьяны Булановой. То есть альбом получился таким грустно-романтичным. А «Колыбельную» Полина исполняла так трогательно, что даже у меня ком подступал к горлу. Да и у неё на глазах блестели слёзы. Мы оба, думаю, вспоминали в этот момент нашего неродившегося малыша.

Итак, первый рабочий день! Без четверти девять я переступил порог своего нового кабинета. Думал, буду первым, но как бы нет! Оба стола были заняты молодыми мужчинами, которые при моём появлении дружно встали и расплылись в улыбках.

— Здравствуйте, Евгений Платонович! — приветствовал меня тот, что был повыше и чернявым.

— Здравствуйте! — повторил тот, что был пониже и светло-русым.

— Привет! — я пожал им поочерёдно руки. — Я так понимаю, один из вас Геннадий Куропаткин, а второй Валентин Новицкий?

— Точно, я Куропаткин, — снова расплылся в улыбке чернявый.

— А я Новицкий, — представится второй.

— Давайте договоримся так… При других можно на «вы», а наедине будем общаться на «ты». Не против?

Коллеги были не против.

— Так, мне на планёрку сейчас идти, — посмотрел я на часы, — а как вернусь — познакомимся поближе и обсудим план действий на сегодня. Или у вас какие-то свои идеи есть?

Коллеги переглянулись и со слегка виноватым видом синхронно пожали плечами.

— Понятно… Ладно, я найду, чем вас занять.

Пока же поставил пустой портфель (нечего мне пока было в него класть) на сейф и выложил в верхний ящик стола три шариковых ручки. На столе помимо прочего стоял перекидной календарь. Завхоз, похоже, постарался.

Ну а мне пора шлёпать на планёрку. В прошлой жизни, случалось, сам проводил, будучи директором своей компьютерной фирмы. А теперь вот меня приглашают.

По прибытии в кабинет первого секретаря обкома мне пришлось довольствоваться местом не за столом, а на одном из выстроенных вдоль стены стульев, как и ещё десятку чиновников. За моей спиной аккурат оказалась батарея отопления, топили хорошо, спине сразу же стало тепло даже через спинку стула. Увидев входившего в помещение Ельцина, невольно начал приподниматься, но затем осадил себя и принялся сидеть дальше с невозмутимым видом. А вот Борис Николаевич меня заметил и двинулся навстречу с радушной улыбкой. Пришлось вставать, обмениваться рукопожатием.

— Первый день сегодня? — спросил он.

— Первый, — кивнул я.

— Ну, надеюсь, первый блин не будет комом, — гыкнул он и отправился на своё место.

А тут и все остальные участники планёрки подтянулись, включая Рябова. Тот ограничился кивком в мою сторону, когда шёл к своему месту во главе стола. Зато планёрку начал с моего представления.

— Доброе утро, товарищи! Прежде чем приступить к обсуждению текущих вопросов, хотел бы представить нашего нового сотрудника. Многие уже его знают, как автора гремящих на всю страну песен, и как знаменитого боксёра, олимпийского чемпиона Мюнхена. Где он к тому же отличился, помогая обезвреживать террористов. Итак, прошу любить и жаловать — Евгений Платонович Покровский.

Пришлось вставать, и стоять, словно истукан, на виду у всех.

— Евгений Платонович возглавил новый отдел, будет курировать молодёжную политику. Как планируете строить работу?

Вот предупреждать вообще-то надо о таких вещах, Яков Петрович! Впрочем, врасплох он меня не застал.

— Как я вам и говорил при нашей личной встрече, для начала необходимо разработать структуру организации. То есть выстроить цепочку: обком, горком, райкомы. И познакомиться с людьми, которые в низовых организациях будут решать поставленные перед ними задачи. Когда станет понятно, сколько у меня подчинённых (не считая двух уже прикреплённых), то можно будет здесь, в обкоме, провести своего рода совещание на предмет планирования работы.

— Согласен, — кивнул Рябов. — Заодно уж поделитесь с собравшимися товарищами своей задумкой с Днём города.

Пока я вещал заученный текст, сидевшие за столом время от времени переглядывались, мимикой выражая свои мысли. Когда я закончил, Рябов благосклонно разрешил мне сесть.

— Как, товарищи, вам такая идея? Вы что скажете, Геннадий Васильевич? — обратился он ко второму секретарю обкома Колбину.

Тот с важным видом откашлялся, сдвинув брови, изрёк:

— Задумка в целом неплохая, интересная. И, как мне кажется, эта традиция укоренится в нашей области. Да и остальные регионы страны примут на вооружение.

— Все согласны с мнением Геннадия Васильевича?

Рябов обвёл взглядом собравшихся. Естественно, никто не высказался против, да и если бы предложили проголосовать, думаю, и воздержавшихся не было бы. Было принято решение в конце недели провести заседание совместно с горкомом и формировать штаб проведения мероприятия. После чего ещё сорок минут слушал обсуждение текущих вопросов, с трудом сдерживая зевоту. Всё-таки выспаться после бурной ночи — вернее, позднего вечера — толком так и не удалось, и теперь хоть спички в глаза вставляй.

По пути из кабинета меня нагнал Ельцин.

— Проставляться будешь? — негромко спросил он.

Хм, а вот этот момент я как-то не продумал. А ведь и правда, надо бы проставиться.

— Приглашаю сегодня после работы в ресторан, — сказал я. — Сможете?

— Ради такого случая — конечно, — ещё шире улыбнулся Ельцин. — Своих из отдела тоже позовёшь?

— М-м-м, думаю, не стоит. Мало ли что мы с вами обсуждать там будем, ни к чему лишние уши. Тем более я их совсем практически не знаю, своих новых помощников. Лучше завтра после работы бутылку коньяка на троих разопьём, да хорошо закусим.

— Логично, — кивнул Борис Николаевич. — В какой ресторан рванём?

— Предлагаю при Доме офицеров. У меня там друг детства в ансамбле играет, да и вообще знают меня там.

На том и порешили. А впереди ещё целый рабочий день, и вечером ресторан. Фух, где бы на всё это сил взять…

Первым делом по возвращении с планёрки я спросил у ожидавших меня в ничегонеделанье помощников:

— Так, а теперь давайте познакомимся поближе. Рассказывайте каждый свою биографию. Кто начнёт?

Начал Гена. С его слов, он родился в обычной интеллигентской семье. Мама преподаёт русский и литературу в школе, папа работает в НИИ, каким-то завсектором. Сам Геннадий закончил Свердловский пединститут, где был комсоргом группы, потом поработал в школе, преподавал, как и мама, русский язык и литературу, а затем попал в райком комсомола, где стал членом КПСС. И оттуда уже год назад сюда, в обком партии.

— А в чём ты видишь своё предназначение? — спросил я его.

— Главными целями коммунистов является построение справедливого общества, достижение социального равенства…

— Стоп, стоп! Эти постулаты я и сам наизусть помню. Ты мне чисто по-человечески скажи, чего ты хочешь от жизни?

— Ну-у, — замялся Куропаткин. — Чего хочет каждый человек? Семья, дети, хорошая работа… Быть полезным обществу, в конце концов.

— Так, понятно… А ты, Валентин?

В общем, биография Новицкого мало чем отличалась от биографии Геннадия. Разве что родители работали инженерами в каком-то «почтовом ящике», которых в Свердловске было немало, да и закончил исторический факультет университета. В отличие от товарища, он уже два года как был женат на сокурснице, но детьми пока не обзавелись.

Объяснил им суть нашей работы, поделился планами, они слушали меня с серьёзным видом, периодически что-то записывали в свои блокноты.

На обед мои помощники рванули в обкомовскую столовую. Я же сказал, что приду чуть позже. Едва за ними закрылась дверь, набрал номер ресторана, попросив пригласить к телефону помнившего меня администратора, и поинтересовался, можно ли забронировать столик на сегодняшний вечер, добавив, что нас будет всего двое.

— Организуем, — без лишних экивоков пообещал тот.

Отлично, теперь нужно проинформировать Ельцина. Отдел строительства, которой он возглавлял, находился на этом же этаже, занимая три комнаты. А его кабинет предварялся приёмной, что говорило о солидности отдела. В приёмной я обнаружил молоденькую и довольно миловидную секретаршу, пившую чай под бутерброд. При моём появлении она смущённо покраснела.

— Приятного аппетита! — улыбнулся я. — Борис Николаевич на месте?

— Он на объекте, обещался быть к четырём, у него встреча назначена. А вы с ним договаривались?

— Да нет, просто хотел проинформировать кое о чём… Ладно, забегу тоже к четырём.

— Вы ведь Евгений Платонович Покровский, начальник нового отдела?

— Он самый.

— Ой, вы же знаменитость!

— Сейчас я рядовой… или почти рядовой чиновник. Ладно, побегу, ещё раз приятного аппетита! — попрощался я, не дожидаясь, когда дело дойдёт до автографов.

Столовая располагалась на нулевом этаже, где и архив. Кормили тут вполне неплохо, ещё и стоило всё сущие копейки, дешевле, наверное, чем в заводской. Это меня слегка покоробило. Жируют, суки… Понятно, что заводчане в массе своей зарабатывают больше, чем рядовой чиновник даже областного уровня, и могут себе позволить не только столовую, но и ресторан, пусть хотя бы раз в неделю. Однако сотрудники обкома, как мне кажется, и так находятся в привилегированном положении, и не так уж и мало зарабатывают, чтобы питаться за счёт налогоплательщиков. Опять же, льготы с пайками… Впрочем, эти мысли не помешали мне умять обед, ещё и поразмыслив над выбором блюд. Салат из огурцов, селёдка с луком, винегрет… На первое предлагались борщ, рассольник, гороховый суп и куриная лапша. На второе — котлеты, бифштексы и жареная рыба с гарниром из картофельного пюре, риса и макарон. Можно было взять и омлет. В качестве третьего блюда предлагались чай, кофе, компот и томатный сок. Ну ещё и полстакана сметаны. Из выпечки имелись пирожки с луком и яйцом и пирожки с повидлом, а также сочни и коржики. Я взял винегрет, борщ, пюре с бифштексом, компот и коржик, отдав за всё 27 копеек.

Без пяти четыре я снова появился в приёмной Ельцина. На этот раз тот был на месте, и я проник в его кабинет, только чтобы сказать, что к 7 вечера жду его в ресторане Дома офицеров, и что столик забронирован.

— Буду, — пообещал тот.

Ресторан Дома офицеров даже вечером понедельника не пустовал. Я успел побывать дома, предупредить только саму только что вернувшуюся из филармонии Полину, что проставляюсь и иду в ресторан с Ельциным, взял бы и её, но сегодня у нас чисто мужская компания, так что приду, возможно, ближе к полуночи. После чего чмокнул её в щёку и на вызванном такси отправился к Дому офицеров. Предполагалось, что придётся пить, и я не рискнул садиться за руль.

Без десяти семь я располождился за дальним, забронированным столиком, перед этим на входе сунув трояк швейцару и «синенькую» администратору. Сейчас передо мной лежало раскрытое меню, которое я лениво изучал в ожидании Ельцина. Тот появился почти четверть восьмого.

— Прошу прощения за опоздание, — сказал тот, пожимая мне руку и усаживаясь за стол. — Пришлось на объект внепланово выезжать, где был уже сегодня днём. Разгильдяи, сорвали поставку цемента, вся стройка стоит, а они работают в две смены. Вставил пистоны кому надо… Так, чем тут сегодня угощают?

Пока мы выбирали, чем отужинать, на сцене появились музыканты. И Серёга Зинченко тут, за клавишными. Окинул сквозь очки цепким взглядом зал, увидел меня, расплылся в улыбке. Я тоже улыбнулся, помахал ему рукой.

Пить мы решили коньяк. Памятуя сцену из фильма «Вокзал для двоих» с ужином Гурченко и Басилашвили, во избежание бодяжничества (кто его знает, хоть вроде и приличный ресторан) я попросил принести не раскупоренную бутылку «КВ». Чёрная икра в красивой стеклянной икорнице в виде осетра, язык заливной, редкие по этому времени года свежие огурцы и помидоры, шашлык, кувшин холодного морса, минералка… В общем, было что выпить и чем закусить после трудового дня.

Ну и поговорить, куда ж без этого.

— Как тебе, Женя, твой первый рабочий день? — спросил Ельцин, намазывая икру на хлеб.

— Считаю, что неплохо, Борис Николаевич, продуктивно. Сегодня обзвонил все горкомы партии Свердловской области, пообщался с людьми, в большинстве случаев нашёл понимание. Только в Нижнетагильском горкоме зам первого секретаря, с кем я общался, встал в позу. Мол, даже если ты и тот самый Покровский, то ни о каких твоих полномочиях я не извещён. Пришлось Рябову докладывать, тот пообщался с их первым, в итоге вопрос был улажен.

— Да, немало ещё на этом пути будет кочек и оврагов. Я в этом на собственной шкуре убедился.

— Борис Николаевич, а вот скажите только честно, моя инициатива по поводу празднования дня города ваш отдел сильно напряжёт?

— Честно? Не сказал бы, что прямо уж в восторге. Придётся на ходу некоторые планы менять, деньги выбивать, да и с материалами у нас не всё так гладко. Но ничего, прорвемся. А в целом идея отличная.

— Ну да… Пахать придется всем по двадцать пять часов в сутки, как в том анекдоте.

— Это в каком?

— Старшина построил молодых и говорит: «Через неделю комиссия из округа приезжает, так что пахать будете по 25 часов в сутках». «Товарищ старшина, — говорит один из молодых, — в сутках ведь двадцать четыре часа!». Правильно, вот и будете вставать на час раньше'.

Отсмеявшись, Ельцин заметил, что теперь уж точно кое-кому придется себе подъем пораньше устраивать.

Между тем гитарист и вокалист ресторанного ансамбля Андрей Козырев объявил в микрофон:

— Дорогие друзья! Сегодня в этом зале присутствует, не побоюсь этого слова, настоящая знаменитость не только Свердловска, но и всего Советского Союза! Олимпийский чемпион по боксу, недавно победивший в Америке самого Мухаммеда Али — даже я знаю, кто это, — улыбнулся Козырев. — Знаменитый композитор и автор песен, которые поёт вся страна, и которые исполняет так же наш ансамбль, причём некоторые песни с позволения автора мы исполнили первыми, чем весьма гордимся. Вот он, скромно сидит за дальним столиком, Евгений Покровский! Давайте поприветствуем нашего дорого гостя!

Что-то мне это напомнило. Ну да, когда мы тут с Полиной свадьбу нагуляли, Серёга меня так же представлял публике. Правда, тогда я ещё был просто чемпионом Европы. Но и тогда собравшиеся аплодировали, и сейчас зал взорвался овациями. Ну Козырь, ну подставил… Я поднялся си с вымученной улыбкой одарил собравшихся парой лёгких кивков, после чего уселся обратно на мягкую сидушку стула.

— Женя… Извини, что вот так на «ты», мы с тобой не первый год знакомы, — улыбнулся Козырев, — Сегодня в твою честь мы хотели бы исполнить написанную тобой же песню «Поверь в мечту».

Хм, так-то, конечно, она не моя, а Антонова, если не брать в расчёт слухи, что все свои хиты написал не он, а просто купил чуть ли не за бутылку водки тетрадочку с песнями у одного спившегося музыканта… Как бы там ни было, а всё равно приятно.

За ужином говорили о многом. В частности, затронули вопрос производства джинсов в Свердловске и области. Ельцин в общем-то по строительству, но ведь помог же когда-то студию обустроить. И в деле пошива джинсов проявил понимание.

— Можно загрузить нашу швейную фабрику, для начала выпустить небольшую партию и посмотреть, как разойдутся, — сказал он. — Поговорю завтра с начальником отдела лёгкой промышленности, он мужик нормальный.

В половине десятого, взглянув на часы, Ельцин вздохнул.

— Пора уже и честь знать. Моя просила долго не задерживаться. Да и с утра у меня завтра совещание на выезде с прорабами, нужно быть в форме.

После чего полез во внутренний карман пиджака за кошельком.

— Борис Николаевич, ну что вы… Мой первый день, я угощаю.

— Ну, коли так, тогда ладно, — он с улыбкой убрал кошелёк обратно.

А я полез за своим:

— Я своей тоже обещал сильно не засиживаться.

Из ресторана вышли вместе. К этому времени администратор вызвал такси, которое нас и развезло по домам. Сначала Ельцина, затем меня, тут я снова платит сам. Ну так не на последние гуляем.

В воскресенье, когда Полина с утра отправилась записывать альбом на студию со своими музыкантами из «Свердловчанки», я уединился в зале, и сел за пишущую машинку. Решил, что пора очередные свои мысли отправить Судоплатову, а тот уж пусть думает, что с этим делать. Собравшись с мыслями, приступил:

«Когда в моём будущем писали, что в СССР имелись уникальные компьютерные наработки (какая-нибудь Сетунь с троичной логикой от 1959 или аналоговые вычислительные блоки с километрами золотой проволоки внутри), то предполагают, будто СССР конкурировал с США на равных, но из-за вредительства, из-за управленческих ошибок или из-за других досадных неурядиц вынужден был сойти с дистанции. Боюсь, что проблема гораздо глубже. Развитый социализм был обречён на технологический проигрыш, так как в нём отсутствовало важнейшее инженерное звено. Техническое образование в СССР было отличным. К 1917 Российская Империя делила с США первое место по числу студентов технических вузов и, несмотря на огромную потерю кадров в ходе революционной разрухи, СССР унаследовал от Империи значительную долю её инженерной мощи. Так как техническое образование в Союзе считали более важным, нежели любое другое, и так как интеллектуалы в советскую эпоху мало где могли себя применить, самые умные ребята шли учиться именно на инженерные специальности. По этой и по некоторым другим причинам лучшие советские инженеры как минимум не уступали своим немецким или американским коллегам, а кое в чём и превосходили их. С академической наукой в СССР тоже было всё хорошо. Не так хорошо, как с инженерами, так как учёным для работы нужно и оборудование, и обмен опытом с заграницей, и ещё много чего, но достаточно хорошо, чтобы мы стремительно продвигались, например, в освоении космоса и в строительстве АЭС. Чего у нас не было — вот просто начисто не было, ноль баллов из десяти — так это среднего звена. Процитирую Генри Форда, построившего для Сталина Горьковский автомобильный завод. Это из книги 'Сегодня и завтра»: «Мы никогда не занимаемся тем, что иногда амбициозно зовётся исследованиями, если это не связано с нашей единственной целью: делать моторы и ставить их на колёса. Всё остальное — за пределами наших интересов, и делать что-либо там означает не сделать чего-то здесь. Наша лаборатория в Дирборне оборудована всем, что может понадобиться для экспериментов… Наша главная обязанность, как мы её понимаем, — не удивляться разным сюрпризам на нашем пути, а осваивать производство одной вещи как можно лучше. Этот процесс выводит нас во многие сферы…»

Ничего подобного в СССР не было, так как не было в СССР и аналогов Генри Форда: советский инженер не мог открыть свою мастерскую или завод, чтобы делать там, например, автомобили или, может быть, радиоприёмники, или хотя бы комплектующие для них. Таким образом, советская техническая отрасль выглядела как изувеченная пирамида: умные инженеры были, научные лаборатории были, а частные мастерские и частные заводы отсутствовали. С точки зрения советских властей проблемы это не представляло. Государственными заводами управляли номенклатурные работники, зачастую также с инженерным образованием, при заводах имелись всякие экспериментальные цеха, существовала целая система изобретательства и рацпредложений. Однако в условиях административно-командной экономики все эти костыли работали плохо. В первую очередь по той причине, что увлечённый своим делом инженер не мог получить у начальства достаточно ресурсов, чтобы производить, к примеру, двигатели для автомобилей или хотя бы нормальные наборы гаечных ключей. Как итог, несмотря на наличие собственных мозгов, СССР вынужден был покупать заводы и современное оборудование для них на Западе. К примеру, в конце 1960-х итальянцы продали нам АвтоВАЗ, а в 1987, незадолго до развала страны, разразился большой скандал с закупкой Советским Союзом мощных японских фрезерных станков. Да, мы живём в глобальной экономике, и все страны, включая Италию с Японией, многое импортируют. Разница в том, что для Италии с Японией импорт был вопросом экономии, тогда как для СССР — вопросом необходимости. Условный Иван Иванов не открыл в 1930-е мастерскую по выпуску коловоротов, не перешёл позже на сверлильные станки, не развернул к 1987-му производство огромных фрезерных станков для обработки винтов подводных лодок. Как результат, пришлось сначала покупать нужные станки в Японии, а потом, когда детали сделки стали известны американцам, искать для импорта какие-то другие подпольные пути. СССР пытался перескочить через этап, через который перескакивать было нельзя: сразу купить завод, чтобы он делал готовый высокотехнологичный продукт. Но в атмосфере бюрократической суеты инновации внедрялись медленно, нормальных комплектующих было не достать, поэтому итоговое качество продукции получалось недопустимо низким. Когда началась компьютерная гонка, проблема стала особенно наглядной. В США был, например, Майкл Делл, сын зубного техника. В 1984, в возрасте 19 лет, он начал собирать компьютеры из комплектующих и продавать их всем желающим. Когда заказов стало больше, нанял ещё трёх студентов с отвёртками себе в помощь. Вскоре корпорация Делл стала компьютерным гигантом. В моём будущем там работали 160 тысяч человек, выручка за 2021 год была почти 100 млрд долларов. В Британии был, например, Клайв Синклер. Инженер в третьем поколении, он открыл в 1962 маленькую компанию по производству радиодеталей, через 10 лет переключился на электронные часы и маленькие телевизоры, а в 1980 создал знаменитый компьютер «Синклер ZX80», более известный в моём прошлом-будущем как «ZX Spectrum». В США был, например, Гэри Килдалл, преподаватель математики. В 1972 он купил за 25 долларов процессор Intel 4004 и начал писать для него программы для судовой навигации. Позже он разработал язык программирования PL/M, а ещё чуть позже написал на этом языке операционную систему СР/M, которая вдохновила Билла Гейтса на создание DOS, предшественника знакомой всем системы «Windows». Идея такова, что деятельный капиталистический инженер мог заняться производством чего-нибудь технологичного немедленно, и с годами развивать своё детище, постепенно выпуская всё более качественный и сложный продукт. Советскому инженеру для реализации инициативы снизу нужно было пройти семь кругов бюрократического ада, получая отказы от всё более и более важных чиновников. Как зовут советского инженера, которого можно сравнить Клайвом Синклером или с Майклом Деллом? Мы не знаем. Потому что в моём 1980 году, когда советские инженеры пришли к замминистра радиопромышленности СССР с предложением выпускать персональные компьютеры, тот ответил им знаменитой репликой: «Ребята, хватит заниматься ерундой. Персонального компьютера не может быть. Могут быть персональный автомобиль, персональная пенсия, персональная дача. Вы вообще знаете, что такое ЭВМ? ЭВМ — это 100 квадратных метров площади, 25 человек обслуживающего персонала и 30 литров спирта ежемесячно!». Подытоживая вышесказанное, именно частники — передний край науки, так как, напомню, станки для обработки лопастей подводных лодок СССР повторить даже в единичном экземпляре не мог. Во-вторых, бесчисленные частные заводы и мастерские — это база для промышленности, и без этой базы не мог бы открыться ни один современный завод, так как ему пришлось бы или заранее мириться с низким качеством продукции, или делать самому абсолютно всё, начиная от тех самых отвёрток и заканчивая привитием производственной культуры работникам. В-третьих, развитая промышленность — это необходимая питательная среда для академической науки, так как промышленность даёт учёным и ценные кадры, и лабораторное оборудование, и материал для исследований — не говоря уже про частные институты с университетами, которые «проклятые буржуины» традиционно строят в избытке. Надеюсь, эта информация попадёт в нужные руки, где сумеют сделать необходимые выводы'.

Письмо отправил на следующее утро по пути на работу, сделав небольшой крюк на «Волге» к неприметному почтовому ящику на улице Радищева. Раньше-то всё из Москвы отправлял в целях конспирации, сейчас, собственно, кому надо, знают, кто отправитель.

А ближе к обеду на моём столе затрезвонил телефон. Оказалось, звонили из Москвы, из Внешторгбанка, чтобы сообщить, что на мой текущий вклад в этом самом банке переведены 100 тысяч долларов — гонорар за бой, и ещё 250 тысяч «зелёненьких» — гонорар за проданные в США пластинки. Так что я могу подъехать и либо обменять их на рубли, либо забрать чеками. Был и третий вариант: часть чеками — часть рублями.

М-да, вот так вот по телефону, открытым текстом, о таких суммах… Святые «застойные» времена! Телефонистка на АТС, небось, в обмороке. И кстати, как они разузнали мой рабочий номер? Впрочем, для такой организации, как Внешторгбанк, это, думаю, не составляет особого труда.

— А когда можно подъехать? — поинтересовался я.

— В любое удобное для вас время с 9 утра до 6 вечера, кроме субботы и воскресенья. При себе обязательно иметь паспорт.

Короче говоря, на пару дней пришлось отпроситься с работы, дабы слетать в Москву и обналичить валюту. Общая сумма в рублях выходила солидная — 290 тысяч. 270 тысяч рублей взял наличными, а ещё 20 тысяч обналичил в чеки «ВТБ». Пригодятся, мало ли… Сразу же отправился в ближайшую сберегательную кассу, чтобы положить деньги ан аккредитив — не с собой же везти такую сумму! Кассирша, увидев перед собой растущую стопку из пачек денег, впала в лёгкую прострацию, а затем сорвалась за заведующей отделением. Но та оказалась женщиной опытной, даже не подала виду, что удивлена, а может, даже и узнала меня, тем более заглянув мой паспорт. В общем, всё обошлось.

С полегчавшим портфелем и лёгким сердцем направился к ближайшей «Берёзке», где приобрёл цветной телевизор «VEGA» немецкого производства. Подкупил он меня своей какой-то необычной, «космической» конструкцией, ещё и лёгкой к тому же. А взял я его в подарок новобрачным. То есть Вадиму и Насте, которые наметили свадьбу на первую субботу марта. Не нашлось у них сил дождаться получения дипломов, так и рвутся в семейную жизнь. С рестораном я подсобил, естественно, празднество пройдёт в почти уже родном ресторане Дома офицеров, где я забронировал VIP-зал на тридцать персон. Много-то народу не ожидалось: несколько человек родни с каждой стороны, десяток сокурсников, да мы с Полиной. На банкет и на платье невесты Вадик с Настей, с их слов, уже накопили, ну да если что — я помогу. Причём могу помочь и безвозмездно, о чём сразу сказал другу, но тот замахал руками, мол, ты что, даже не думай, если только в долг…

С парнями из «Альфы» я рассчитался на следующий же день после возвращения, сняв перед этим часть денег со сберкнижки. Радости их не было предела, но я посоветовал тратить деньги с умом. Обещали не дурить.

Не забывал я и о тренировках. Всё ж таки всё ещё входил в состав сборной, а в апреле пройдёт первенство «Динамо», приуроченное к 50-летию динамовского общества. По его итогам будут отбираться участники на осенний чемпионат страны, который принимает Вильнюс.

Одним словом, жизнь, декорированная новыми целями и задачами, входила в привычное русло, и хотелось верить, что впереди меня лично и моих близких (а по возможности всю страну) ждёт светлое, беззаботное будущее.

Глава 8

— Яков Петрович, у меня к вам предложение?

— Опять?

Не опять, а снова, хотел было пошутить я, но сдержался. На приём к первому секретарю записался без проблем. Мог бы, конечно, выступить на понедельничной планёрке, но решил всё же сначала обсудить этот момент с Рябовым наедине.

— Впереди у нас знаменательная дата, 9 мая, День Победы. До него ещё больше двух месяцев, но мы при правильной организации легко успеем подготовиться.

— К чему подготовиться? — начал терять терпение Рябов.

— К акции «Бессмертный полк».

— Это что ещё за «Бессмертный полк»?

Он нахмурился, ожидая разъяснений. За ними дело не стало. Идея «Бессмертного полка» в моей голове угнездилась достаточно давно, чуть ли не с момента моего появления в собственном прошлом. Я ещё в своих записях об этом писал, с которыми должен был ознакомиться Судоплатов. Но что-то мне претило вылезать с этой идеей, со стороны это казалось каким-то дешёвым самопиаром. А вот как только перебрался работать в обком, так эта мысль преследовала меня практически неотступно. Однажды мне даже приснилось это самое шествие с портретами погибших героев.

Поднаторев в обкомовской работе, решил организовать как бы инициативу «снизу». Для этого встретился с Вадимом и попросил его помочь мне в реализации этой идеи. На вполне законный вопрос, а чего я сам не хочу предложить организацию этого мероприятия, ответил, что, если это предложение пойдёт от первичных организаций, то велика вероятность того, что руководство области почти наверняка согласится воплотить эту идею в жизнь. Мой друг буквально за неделю развил бурную деятельность, в результате которой на свет появились решения общего собрания комсомольцев нашего института о проведении марша «Бессмертного полка», одобренного на бюро комсомола и парткомом института. В дополнение к этой инициативе я разработал и распечатал на машинке собственно сам план проведения мероприятия. Позвонил Рябову и попросил уделить мне полчаса времени для решения одного очень важного вопроса.

— Думаю, необходимо поднимать патриотический дух советской молодёжи. Выступления ветеранов перед школьниками — всё это замечательно, но этого мало. Поэтому комсомольцы моего института вышли с предложением проводить 9 Мая шествие с портретами родственников — погибших участников Великой Отечественной войны. Идти с портретами будут все желающие, молодёжь в том числе, а называться такое шествие будет «Бессмертный полк». Вот у меня тут, — я подвинул ему папку, — решение первичных организаций и подробное описание, как всё это должно выглядеть.

Яков Петрович, открыв папку, пробежал глазами листы с напечатанным текстом. Крякнул, качнув головой:

— Однако… Молодцы, ребята! Очень правильная идея. И, главное, всё верно оформили. Я-то сам в войне не участвовал, с четырнадцати лет за станком стоял. А вот родственников погибших у меня более чем достаточно. Так что двумя руками эту инициативу поддерживаю. На ближайшем бюро обкома примем решение о проведении этого мероприятия. Да, кстати… В Москве заинтересовались нашим Днём города.

— Я так понимаю, инициативу одобрили? — сразу подобрался я.

— Во всяком случае, негативных отзывов пока не поступало. Будем наделяться, что наша задумка сработает.

Наша… Не удивлюсь, если в итоге окажется, что идея провести День города принадлежит Рябову. Впрочем, лавров мне и так хватает, одним лавровым венком больше, одним меньше… Главное — себя зарекомендовать перед непосредственным руководством, да чтобы инициативы реализовывались.

А вообще я считал во многом свою миссию после своего второго «рождения» выполненной. Те, от кого может зависеть судьба страны, получили от меня всю информацию, которой я располагал и которой посчитал нужным поделиться. Теперь можно немного расслабиться, сосредоточившись на боксе и музыке. Правда, если песни я могу, не напрягаясь, пачками выдавать на гора, то на ринге такой финт не прокатит. Там, в 20-футовом квадрате[1], невзирая на мою нечеловеческую выносливость, всё равно приходится выкладываться, и обычно по полной.

В общем, прыгать выше головы, пытаясь что-то изменить в этом мире в лучшую или худшую сторону, я не собирался. Пока, во всяком случае.

Хоть я уже и был коммунистом, но и о комсомоле не забывал. А так как в этом году ВЛКСМ отмечал 55-летие, то к этой дате я подарил оркестру Силантьева и Льву Лещенко в частности песню «Любовь, Комсомол и Весна». День рождения комсомола будет отмечаться в октябре, так что времени на шлифовку вполне хватит. Силантьев, которому композиция пришлась по душе, в этом плане был со мной полностью солидарен. Даже заверял, что вещь будет готова намного раньше, и предлагал исполнить её загодя на каком-нибудь мероприятии, обкатать, так сказать. Но я настаивал, чтобы песня прозвучала именно на праздничном концерте, и Юрий Васильевич вынужден был пойти мне навстречу.

Ради этой песни мне снова пришлось мотануться в столицу. Было это в последних числах февраля, а 3 марта, в первую субботу месяца, мы с Полиной гуляли на свадьбе наших лучших друзей. Казалось бы, не так уж и давно мы с Полькой сами вот так же с трепетом переступали порог ЗАГСа, давали клятву верности, надевали друг другу на пальцы обручальные кольца… А словно бы уже целая вечность прошла. Столько всего произошло, что впору приключенческий роман писать. Может, и правда когда-нибудь напишу, автобиографический. Причём ничего не приукрашивая, раз уж моя вторая жизнь оказалась так богата на разного рода события.

Но это ближе к пенсии, а то и после преодоления пенсионного порога. Пока мне есть чем заняться и без этого. Например, погулять на свадьбе Вадима и Анастасии Верховских — теперь до конца жизни, как всем хотелось верить, она будет носить эту фамилию. И нам с Полиной очень важно было, что бы память об этом дне навсегда осталась у наших друзей. Поэтому предложил жене подготовить два музыкальных номера. Пришлось даже несколько раз выезжать в ресторан и репетировать с ансамблем и коллегами жены.

«Волга» и «Москвич» из моего личного автопарка в свадебном кортеже задействованы не были. Всё-таки хотелось расслабиться, а выполнять обязанности «кучера», которому и глоток спиртного нельзя сделать, в мои планы сегодня как-то не входило.

Нет, конечно, ничего лишнего я бы себе не позволил. С тех пор, как я занял пост руководителя отдела молодёжной политики, каждый мой шаг рассматривается под микроскопом. И не дай бог где-то оступиться… Всё-таки известность вкупе с такой должностью накладывают дополнительную ответственность. Но и становиться бирюком, «человеком в футляре» я не собирался.

В Ленинском ЗАГСе на улице Сакко и Ванцетти под вспышками фотокамеры прошла роспись. Счастливые молодожёны обменялись кольцами, слились в поцелуе, там же на крыльце новобрачные и гости выпили шампанского.

Свадебный кортеж состоял из четырёх «Волг». Решили не мелочиться, я сам договаривался с таксопарком об аренде автомобилей. На первой, белой, украшенной цветными лентами, ехали жених с невестой. Следом за ними двигались две «Волги» с родственниками новобрачных — родителями и бабушками с дедушками. Замыкал кортеж автомобиль, в котором разместились мы с Полиной и свидетели жениха и невесты — мой бывший одногруппник Толя Рыбчинский и подруга детства Насти — пухленькая и улыбчивая особа по имени Валя.

Возложили цветы к Вечному огню у Мемориала памяти Уральских коммунаров, а оттуда рванули в ресторан ОДО. К нашему приезду на столах уже стояли холодные закуски и напитки: шампанское, водка, красное и белое грузинское вино, лимонад и кувшины с неизменным здесь охлаждённым морсом.

Малый зал был отдельным, но при желании можно было выйти потанцевать в общий зал. Правда, музыканты сцену оккупируют в 6 вечера, то есть ждать оставалось чуть больше двух часов. Ну ничего, к тому времени народ как раз разогреется. Остальные гости уже были здесь и ждали только команды занять места за столом. В роли тамады выступала женщина со сложной причёской на голове, предложившая обращаться ней просто Галина. Вадик говорил, приглашали массовика-затейника из Дворца культуры «Уралмаша», видно, это она и есть.

— Рассаживайтесь, гости дорогие! — с широкой, сверкавшей золотыми коронками улыбкой предложила Галина. — Молодожёны — вот сюда, свидетель — рядом с женихом, свидетельница — рядом с невестой. Здесь рассаживаются родители новобрачных, дальше гости как пожелают.

Мы заняли места рядом с родителями жениха.

— Тебе шампанского? — спросил я супругу.

И тут она меня удивила.

— Жень, я спиртного, наверное, пить не буду.

Я с недоумением посмотрел на неё.

— А что случилось?

— Ну, понимаешь…

Она прикусила губу, отведя взгляд, затем всё же посмотрела мне в глаза и тихо произнесла:

— Жень, кажется, я беременна.

Ничего себе фокус! Мне понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя.

— Э-э-э-м… Так кажется или беременна?

— Я к врачу пока не ходила, только собираюсь, но ощущения точно такие же, как были во время…

Она запнулась, видно было, что эти слова даются ей тяжело.

— Как во время первой беременности, — закончила наконец она.

— Понятно, — протянул я. — Радоваться раньше времени не буду, чтобы потом в случае чего сильно не огорчаться, подождём твоего похода к врачу. Может, хоть шампанского?

Она с сомнением посмотрела на бутылку «Советского».

— Давай не будем рисковать, Жень, на этот раз хочется исключить даже малейшую случайность.

Я потянулся к кувшину с морсом.

— Надеюсь, от прохладительных напитков ты не откажешься? Лимонад не предлагаю, это же, как и шампанское, тоже шипучка, мало ли, может, углекислый газ беременным вреден, если это действительно беременность. Кстати, как насчёт бутерброда с красной рыбой?

— Думаю, в еде можно себя не ограничивать, — улыбнулась она, принимая бутерброд и запивая его морсом.

В общем, весь вечер я провёл под впечатлением потенциальной беременности моей жены, с радостно бьющимся сердцем.

Из главного зала уже доносились звуки музыки. Естественно, Серёга был на сцене, и находился в курсе происходящих событий, впрочем, как и другие музыканты. Потому ведущий и проинформировал собравшихся о проходившей в соседнем зале свадьбе, пригласив её гостей не стесняться и присоединяться к общему веселью. После чего объявил «белый танец». Полина пригласила меня на медляк, а Настя — Вадима. Судя по доносившимся возгласам, некоторые из гостей ресторана меня признали, но я решил на них не отвлекаться, если только не полезут с просьбой дать автограф.

— Уважаемые гости! — услышал я вдруг из динамиков голос говорившего в микрофон Серёги. — Сегодня в нашем ресторане присутствует Евгений Покровский, наш земляк, которого вы прекрасно знаете, как олимпийского чемпиона, как победителя в суперматче по боксу с Мухаммедом Али, а также как известного композитора, автора замечательных песен! Женя! Просим тебя на сцену!

Я поднялся на сцену, сказал в микрофон:

— Дорогие друзья! Сегодня у меня и у моей жены праздник! Друг женится! И очень хочется, чтобы этот день стал для них одним самым запоминающимся в их жизни. Вы знаете, что у нас в России на свадьбах есть три традиции: наличие генерала, драка и цыгане. С генералом как-то вот не получилось, драку затевать не рекомендую, — в зале рассмеялись, — а вот с цыганами — это пожалуйста! Поэтому в качестве подарка молодоженам — цыгане!

И понеслось! Не зря мы несколько раз репетировали! Песни «Мохнатый шмель» и «Молодая» в исполнении и подтанцовкой переодетых в цыган ребят из филармонии приняты были на ура! Честно говоря, я даже особо не рассчитывал на такой эффект. А тут… В общем, плясал весь ресторан. На бис исполняли раза четыре, а может и пять, я сам сбился со счёта. Недаром сатирик сказал: «Как компания собирается, так цыгане в нас просыпаются…». В общем, новобрачным угодили. Только бы не забыть зайти в ближайшее время в соответствующую организацию и застолбить за собой эти песни. Правда, автором слов к «Мохнатому шмелю» всё-таки придется Киплинга указать.

А ещё после первой репетиции Серёга подлетел ко мне, уморительно сложив брови домиком:

— Женька, ты должен эту песни отдать нам! По крайне мере разрешить нам исполнять её на этой площадке.

— Ладно, ладно, отдам, только сначала зарегистрирую, чтобы вам было что в рапортичку вносить, и чтобы отчисления с неё шли.

— Само собой, подождём, потом будем исполнять не меньше трёх раз за вечер.

Из солидарности с Полиной я в этот вечер пил мало, предпочитая морс и минералку. Ведущая докопалась было, чего это мы трезвенниками сидим. Объяснил, что у меня режим, я всё-таки действующий спортсмен, что, собственно, являлось правдой. Тем более я уже начинал подготовку к первенству «Динамо». Насчёт Полины отбоярились, что она не очень хорошо себя чувствует, оттого и спиртное опасается пить. Да и ела она, если честно, не очень много, в последнее время озаботилась фигурой, решила, что начала полнеть, хотя я ничего такого вроде не замечал. Но женщины если что-то втемяшат себе в голову…

В общем, даже Настя пока не знала о возможной беременности близкой подруги. Да что там Настя, Полька даже матери ничего не сообщила. Все новости будут после похода к врачу.

На приём к гинекологу в поликлинику она записалась на среду, на 14,30, отпросившись с обеда. У них там, в филармонии, тоже свои порядки, хоть и не такие строгие, как на моей работе. Так что у меня отпроситься и свозить её самому не было никакой возможности, впрочем, моя жена могла позволить себе поездки на такси, что она и сделала. Обещала позвонить мне на рабочий, как вернётся домой, и потому я, начиная где-то с трёх часов дня, то и дело поглядывал на телефонный аппарат, в любую секунду ожидая звонка.

Моё волнение не укрылось от моих помощников, во всяком случае Гена, положив трубку после звонка в район (я добился, чтобы в наш кабинет провели ещё один телефон), осторожно поинтересовался:

— Женя, ты чего такой напряжённый?

— Что? А… Да вот думаю, в Верхней Пышме медеэлектролитный завод потянет содержание местной ДЮСШ? Или стоит и другие предприятия поднапрячь?

— Думаю, потянет, — уверенно заявил Валентин. — У них обороты солидные, по всей стране продукция нарасхват.

В этот момент затрезвонил телефон на моём столе, и я с трудом удержался, чтобы не схватить трубку с такой скоростью, словно от этого зависела моя жизнь. Поднеся мембрану ко рту, нарочито спокойным голосом произнёс:

— Алло?

— Женька, это я, — услышал я на том конец провода голос Полины. — Я беременна!

В горле сразу пересохло, сглотнув ком, я выдавил:

— Отличная новость! Я люблю тебя!

Гена и Валя переглянулись, понимающе улыбнулись. У шефа на личном фронте, похоже, случилось что-то положительное, а когда у начальника хорошее настроение, то и с подчинёнными он ведёт себя соответственно. Впрочем, до сегодняшнего дня оба пока не давали повода даже повысить на них голос. Порученные задания выполняли старательно и быстро.

Домой я летел как на крыльях. Быстро припарковав «Волгу» во дворе, на вымощенном ещё прошлым летом пятачке с подъездной дорожкой (не в грязи же ставить машину), я ворвался в дом и кинулся к улыбавшейся Полине.

— Женька, аккуратнее! — взвизгнула она, когда я подхватил её на руки.

Я тут же поставил её на место.

— Да, извини, это я на радостях. И ты сама лишний раз не перенапрягайся, теперь ничего тяжелее…

Чуть было не сказал традиционное «стакана», но вдруг жена обидится? Поэтому после небольшой паузы закончил фразу словами:

—…микрофона не поднимай.

— Ну, это ты рано мне запрещаешь, — улыбнулась она. — Пока можно и хозяйственные сумки потаскать. А вот через два-три месяца — тогда да, пожелание насчёт микрофона окажется актуальным. Ладно, садись ужинать. Сегодня, правда, без изысков, в выходные что-нибудь этакое сготовлю.

Дальше жизнь потекла своим чередом. О том, что Полина беременна, первыми, естественно, узнала её мама и мои родители. Потом Настя с Вадиком, воспринявшие эту новость восторженно и заявившие, что и сами не против после получения дипломов обзавестись ребятёнком.

А тем временем мне и впрямь нужно было как следует подготовиться к первенству «Динамо», которое проходило во Фрунзе с 16 по 22 апреля. Финалы аккурат в день рождения Ильича. Поэтому, начиная с середины марта, я пять дней в неделю после работы занимался у Казакова. Пахал на позитиве так, что Лукичу даже приходилось меня осаживать. Дошло до того, что оба спарринг-партнёра боксировать со мной отказались наотрез. Пришлось клятвенно пообещать, что сбавлю обороты, только после этого они согласились снова со мной спарринговать.

Тут между делом обещанный альбом вышел «Евгений Покровский и группа 'Альфа» под названием «Поверь в мечту!». Помимо одноимённой песни в него вошли композиции «Мечта сбывается», «Нет тебя прекрасней», «О тебе и обо мне», «Снегири», «Я постелю тебе под ноги небо» и «Комарово». Пластинка тут же стала хитом продаж, впрочем, иного трудно было ожидать. Из радиоприёмников, с проигрывателей и магнитофонов неслось:

Поверь в мечту, поверь в мечту, Поверь в мечту скорей, Поверь в мечту, поверь в мечту, Как в доброту людей, Поверь в мечту, как в красоту, Поверь когда-нибудь, Поверь в мечту, поверь в мечту, Поверь в мечту и в путь!..

Впрочем, остальные вещи тоже моментально стали шлягерами, и заглавной песне в популярности практически не уступали.

Не успел диск выйти, а парни из «Альфы» уже начали требовать записи следующего. Этот-то, можно сказать, был для внутреннего пользования, рассчитанный на советскую аудиторию, а для зарубежных поклонников, коими мы уже успели обзавестись, нужно что-то на английском, и чтобы звучание пожёстче, ближе к року.

— Согласен, о нашем западном слушателе забывать нельзя, чтобы он сам о нас не забыл, — сказал я. — Кое-что у меня уже есть, но и вы сами не сидите сложа руки.

— А мы не сидим, — заявил Горелый. — У нас уже парочка вещей почти готова. Кстати, на английском. Когда на репетицию заглянешь?

Заглянул через пару дней, послушал… Конечно, творчество моих ребят отдавало вторичностью, но одна песня была вроде ничего. Правда, предстояло ещё поработать с текстом, я пообещал довести его до ума. У меня же были планы на «Livin» on the Edge' и «Cryin»' с любимого альбома «Get a Grip» группы «Aerosmith», «Behind Blue Eyes» от «Limp Bizkit» и «Sunday Bloody Sunday» ирландской группы «U2». Как раз прошлой зимой случилось так называемое «Кровавое воскресенье», когда британские солдаты расстреляли безоружных протестующих в Ирландии, думаю, нашим цензорам понравится идея песни.

Однако песни песнями, а бокс никто не отменял. До Бишкека… то есть до Фрунзе мы с Лукичом добирались самолётом. Напрямую, благо из «Кольцово» до столицы Киргизской ССР существовали прямые рейсы. Причём аэропорт так же и назывался — «Фрунзе». На фасаде здания аэровокзала красовались два больших портрета — Брежнева и какого-то местного босса в очках.

— Не подскажете, кто это на портрете рядом с Брежневым? — поинтересовался я у какого-то киргиза в костюме и сплюснутым, словно по нему ударили сковородкой, лицом.

— Это первый секретарь ЦК компартии Киргизии товарищ Турдакун Усубалиевич Усубалиев, — с торжественностью в голосе ответил он.

— Понял, спасибо, больше вопросов не имею!

Фамилия Усубалиев мне вспомнилась, был такой деятель. Долго рулил вроде бы республикой, и умер, если память не изменяет, в глубокой старости. Может, и в этой реальности протянет до преклонных лет.

Столица республики располагалась в Чуйской долине, и вдалеке на юге виднелись горы Алатау. Поселили участников турнира в Доме отдыха на окраине Фрунзе. Причём назывался он «Иссык-Куль», хотя до знаменитого горного озера отсюда добираться было более полутора сотен километров. Оказалось, что для желающих туда будет организована экскурсионная поездка. Хотя что делать на Иссык-Куле в апреле… Летом я бы с удовольствием там поплавал, хотя горная вода в этом озере даже в самую жару остаётся, наверное, достаточно холодной.

Итак, живём и питаемся в «Иссык-Куле», а тренируемся в спортзале «Динамо», посменно. Всё-таки больше 80 участников, за один раз все просто не втиснутся. Среди ребят встречались и знакомые лица, кого-то помнил наглядно, с кем-то доводилось и на ринге пересекаться. Сароян, Иняткин, Илюк, Ващюк… Не скажу, что они выглядели сильно счастливыми при встрече со мной. Из вежливости, конечно, улыбались, жали руку, но, видимо, понимали, что, раз я приехал (вернее, прилетел), то им о победе можно забыть.

Нет, они наверняка рассчитывали всё же побороться за Кубок и грамоту победителю, и это здорово, никогда нельзя сдаваться раньше времени. Просто я реально фаворит и, если бы можно было делать ставки, то все однозначно ставили бы на меня. Я бы и сам на себя поставил, хоть на Западе, например, такое почему-то запрещено. Нет, понятно, если человек ставит на своё поражение и «сливает» бой, а если на свою победу? Почему это запрещено?

Я слышал — вернее, читал где-то в интернете — что в СССР, не считая официальных на ипподромах, существовали подпольные тотализаторы, где можно было сделать ставки на те же боксёрские поединки. В таком случае не исключено, что и на меня кто-то поставил, надеясь что-нибудь заработать. Правда, если все будут ставить на фаворита, то выигрыш составит не очень большую сумму. А вот если я неожиданно проиграю…

Хм, лучше о таких вещах не думать. Нужно сосредоточиться исключительно на боксе, отбросив в сторону посторонние мысли. Хотя, например, как отбросишь мысли о беременной жене? Вольно или невольно, но я чуть ли не постоянно думал о ней и молил про себя Бога доносить плод, дать родиться ему здоровым и в срок.

В нашей весовой категории было 8 участников, таким образом, мы начинали с ¼ финала. Первым моим соперником по жребию выпало стать боксёру из Ленкорани Ильхаму Исмаил-Заде. Впервые увидел его только на взвешивании. Чуть крупнее меня, чуть выше, руки чуть длиннее… В общем, всего по чуть-чуть больше, включая нос. Кроме, разве что, длины чёрных, курчавых волос.

Мои-то отросли вполне себе, чтобы можно прикрыть верхнюю часть ушей, но чёлку я попросил парикмахера сделать покороче, чтобы во время боя волосы не лезли в глаза. А ухо, кстати, вполне себе зажило, только неровность ушной раковины напоминала о людоедских наклонностях Мухаммеда Али. Надеюсь, больше каннибалов на моём боксёрском пути не встретится, а то так можно вообще без ушей остаться.

Если в глазах окружающих я видел уважение и даже некоторое подобострастие, то этот азербайджанец смотрел на меня как на равного, можно сказать, с некоторым вызовом. Ну-ну, посмотрим, что ты покажешь на ринге.

На удивление, соперник держался хорошо. Или я, может, недостаточно настроился, хотя дважды посылал оппонента в нокдаун. Вроде и в концовке прибавил, но соперник удачно оборонялся, хорошо двигаясь на ногах. Как бы там ни было, нам пришлось провести на ринге все три раунда, по итогам которых судьи единогласно отдали мне победу.

— Что-то ты расслабился, — попенял мне Лукич, когда мы шли в раздевалку. — В спаррингах вон как лев дрался, а тут… Не хватило тебе спортивной злости.

— Сам знаю, Семён Лукич, — вздохнул я покаянно. — Постараюсь в следующем бою не оплошать.

Моим соперником в полуфинале стал Камо Сароян. Так вот, один за другим представители двух исстари ненавидящих друг друга наций. Вот если бы они сошлись на ринге… Представляю, какая была бы рубка.

Конечно, в СССР все народности якобы жили в мире и дружбе, даже в Баку проживало немало армян, но просто советская власть умела прижать к ногтю националистов, которые сидели тише воды — ниже травы. А как только эта советская машина начала работать со сбоями — тут сразу всё дерьмо и полезло. А яблоком раздора стал Нагорный Карабах, который и в моём будущем всё никак не могли поделить армяне с азербайджанцами.

Но меня эти политические дрязги в данный момент волновали меньше всего, на кону стоял выход в финал, и потому я постарался перед боем набраться той самой спортивной злости, без которой победа даже над заведомо слабым противником может стать проблематичной.

Камо, к моему удивлению, не стал проводить разведку, а сразу пошёл вперёд, выбрасывая удар за ударом. Мне даже пришлось какое-то время от него побегать, как-то не хотелось сразу же ввязываться в драку, толком не разогревшись. Но к середине первого раунда стартовый запал Камо иссяк, и я постепенно начал перехватывать инициативу. Не знаю, что там по очкам, но у меня под левым глазом взбухала гематома, а у моего соперника кровоточила разбитая губа. Повреждение редкое, учитывая наличие во рту капы, и достаточно дискомфортное. Каждое следующее попадание усугубляет травму. И хоть я, повинуясь неписаному кодексу чести, старался специально в эту часть лица не бить, во всяком случае акцентированно, но то один, то другой скользящий удар задевал и расширял рану. Закончилось всё тем, что на исходе второго раунда рефери остановил бой, пригласил на ринг врача, и тот, осмотрев повреждение, покачал головой:

— Тут и так глубокое рассечение, придётся накладывать швы. Думаю, не стоит усугублять.

Сароян чуть не плакал, услышав вердикт. Когда меня объявили победителем, мне оставалось лишь похлопать соперника по плечу, мол, не грусти, всякое бывает. Камо вяло отмахнулся, из последних сил сдерживаясь, чтобы не пустить слезу.

Ну не знаю, он что, всерьёз рассчитывал на победу? Ведь по ходу боя я доминировал, и если не считать относительно равный промежуток на старте поединка, то в дальнейшем я Сарояна просто перебил и перебегал. Моя выносливость никуда не делась (тьфу-тьфу), и в третьем раунде я планировал ещё больше взвинтить темп. Кто знает, может, всё закончилось бы нокаутом, и снятие из-за травмы — это ещё вполне достойный исход для моего соперника.

Перед воскресными финалами у нас был день отдыха. Как раз в субботу предлагалось посетить Иссык-Куль. Так как по Фрунзе я уже спел побродить и ничего интересного для себя здесь не обнаружил, то всё же согласился сесть в автобус и отправиться к знаменитому озеру, которое совсем скоро, в мае будет окружено морем маков. Но трава уже зеленела, так что пейзаж был не настолько унылым, каким я ожидал его увидеть.

Все желающие — а боксёров и тренеров набралось около полусотни — уместились в один автобус. С нами был, естественно, экскурсовод, причём русский, представившийся Владимиром Сергеевичем, который бубнил в маленький, на витом шнуре микрофон:

— Иссык-Куль буквально переводится как «Горячее озеро». Любопытно, что в него втекает более 80 рек и ручейков, и нет ни одной вытекающей. Из-за этого происходит скопление солей, и вода в озере слабо-солёная, а потому непригодна для употребления ни людям, ни животным. За это в старину озеро называли Туз-Куль, что означает соленое озеро.

Рассказал он и про окружающую природу, тоже сожалея, что сейчас не май и мы не можем увидеть, как вокруг нас полыхает ковёр алых маков.

— А лучше летом съездить, можно было бы позагорать, — негромко прокомментировал сидевший перед нами с Лукичом белобрысый парень.

Боксёр, средневик, видел вчера его бой, по очкам одолел соперника из Латвии и вышел в финал. Имя и фамилию вот только запамятовал.

Широкая гладь озера показалась как-то неожиданно, когда наш автобус обогнул гору.

— Вот он, красавец Иссык-Куль, — уже не в микрофон, но достаточно громко сказал Владимир Сергеевич и обернулся к нам. — Сейчас выгрузимся, два часа у нас на прогулку на небольшом теплоходе по озеру, затем обед в пансионате, после чего возвращаемся обратно. Я смотрю, кое-кто и фотоаппарат прихватил, — посмотрел он со значением на меня. — Правильно, тут есть прекрасные места, на фоне которых можно запечатлеть себя и друзей на память.

Пансионат «АК-Жол» располагался на северном берегу Иссык-Куля, куда мы, собственно, и подъехали. У пристани на гонимых ветерком волнах покачивался небольшой прогулочный теплоходик с выведенной на белом борту голубой краской надписью «Елена». По идее все должны уместиться на палубе, правда, мест на принайтованных к бортам двух скамейках всем не хватит, кому-то придётся постоять.

Я подумал и сказал Лукичу, что лучше прогуляюсь по бережку в поисках обещанных видов для фото, и тот выразил желание составить мне компанию.

— С детства не переношу качку, — признался тренер. — Поэтому и в мореходку не стал поступать, а ведь мечтал стать моряком.

— Откуда у нас в Свердловске мореходка?

— Так я в Одессу хотел ехать, там есть мореходное училище. Глядишь, в войну на море воевал бы, а так все четыре года в пехоте. Вот этими ногами дошёл до Будапешта, там и Победу встретил.

Казаков никогда не рассказывал о войне, да никто из его учеников, включая меня, и не настаивал. Однажды лишь, на 9 мая, я видел его в костюме с десятком медалей под левым лацканом и орденом «Отечественной войны» II степени. И то Лукич как-то смутился, увидев меня.

— Хорошо, можете гулять, — сказал нам на наше предложение Владимир Сергеевич и посмотрел на циферблат своей «Ракеты». — Только далеко не уходите, к 13 часам собираемся у входа в пансионат и идём обедать.

Мы шли с Казаковым вдоль пологой береговой линии, где волны лениво наползали на прибрежный песок. Никаких скал по типу крымских, с которых можно было бы нырять в воду, не наблюдалось. В основном сплошные песчаные пляжи, где-то почище, где-то погрязнее, но в целом ландшафт был довольно однообразным. Иногда попадались деревца, кривые и невысокие. Хотя дальше от берега за одним из санаториев у подножия горы виднелся хвойный лесок. Ещё дальше по берегу слева был виден какой-то посёлок, а справа метрах в ста от берега с утлой лодчонки ловили рыбу двое мальчишек, на вид лет по 10–12.

— И не боятся, — покачал головой Лукич. — Погода-то вон какая неспокойная, и лодка у них так и прыгает по волнам.

— Да они местные, думаю, не первый раз, знают, что делают. Может, даже родители в курсе, чем они занимаются.

В этот момент с озера налетел особенно сильный порыв ветра, лодка с юными рыбаками взлетела на гребень волны и… тут же судёнышко накрыла следующая волна. А мгновение спустя мы увидели, что в лодке, явно набравшей воды, остался только один рыбак.

— Твою ж мать, а второй куда делся? — задал невысказанный мною вопрос Казаков. — Неужто смыло?

Парнишка в лодке стоял согнувшись, держась руками за борт, и всматривался в воду. Ещё и кричал что-то, но отсюда было не разобрать, что, хоть ветер и дул в нашу сторону. И тут я увидел, что метрах в пятидесяти от лодки параллельно берегу в воде что-то мелькнуло. Точно, голова!

Я тут же принялся стягивать с себя куртку, рубашку, кроссовки и джинсы. Лукич хотел было что-то сказать, да махнул рукой, мол, понимаю, что вода ледяная, да пацана спасать надо. А сам я уже не в том возрасте, так что извини.

Я бы и сам пожилого тренера в воду не пустил, ещё и его потом спасай. И без того неизвестно, получится ли парня вытащить, да и самому выплыть.

Я с разбегу влетел в воду… Ух, и впрямь ледяная! Дыхание на несколько секунд перехватило, в какой-то миг подумалось, что вдохнуть так больше и не удастся, но ничего, продышался. Часто работая руками, кролем рванул в сторону, где последний раз видел тонущего горе-рыбака.

Волны накатывали одна за другой, то и дело приподнимая меня вверх и бросая вниз. Пока доплыл до примерного места — нахлебался солоноватой воды. На очередном гребне успел осмотреться. Ага, вон лодка, паренёк на ней, лицо явно азиатского типа, что-то кричит и показывает рукой чуть правее. Понятно, значит, второй там, вот только уже и головы его не видно…

Умом я понимал, что, если парень нахлебался воды и пошёл ко дну, то шансы найти его практически равны нулю. Не знаю, что тут с подводными течениями, но мальчишку вполне могло отнести в сторону.

Я набрал воздуха и нырнул. Насколько же под водой тише, чем сверху. Только чем глубже, тем больше вода на уши давит. И видно плоховато. Это в тихую погоду, я слышал, вода тут прозрачная, а сейчас вроде и дно не так близко, чтобы с него муть поднималась, а всё равно вижу только на расстоянии вытянутой руки.

Воздух в лёгких почти закончился, и мне пришлось вынырнуть на поверхность. Лодка оказалась дальше метров на двадцать. То ли меня отнесло, то ли её, то ли всех вместе… Парнишка с отчаянием смотрел на меня, уже не делая никаких жестов, в его глазах читалась одновременно отчаяние и надежда. Ну ладно, с Богом!

Да, сейчас только на НЕГО и остаётся рассчитывать. А если бы был древним греком, то вознёс бы молитву Фортуне. Или это древнеримская богиня? Да какая разница, тут кому угодно молиться начнёшь, чтоб ребёнка спасти, хоть богу, хоть чёрту. Хотя лучше со вторым дела не иметь, иначе плата за услугу может быть слишком высокой.

Мне повезло. Когда я уже собирался снова всплывать, увидел под собой какой-то тёмный сгусток, протянул руку, и мои пальцы коснулись чьего-то плеча. Ну, чьего — понятно, вряд ли тут плавали ещё какие-то утопленники. Я кое-как ухватил парня за короткие волосы и, усердно работая тремя свободными конечностями, начал выкарабкиваться наружу. Только бы хватило воздуха, думал я, выгребая к свету. Хватило…

Уже на поверхности заглотнул солоноватой воды из поднявшей меня вместе с моей добычей волны. Едва не вырвало, но справился, и погрёб одной рукой в сторону лодки. Всё-таки ближе, чем до берега. Увидев, что я плыву, схватив его друга за волосы, парнишка вцепился в вёсла и сам стал грести в нашу сторону.

— Дяденька, давайте я помогу Абакира вытащить!

Подняв голову, я увидел склонившееся надо мной конопатое лицо с мокрыми, прилипшими ко лбу волосами. Оказывается, лодка вот она, едва в борт головой не врезался.

— Помогай, — согласился я и, насколько мог, приподнял обмякшее тело Абакира.

Парень ухватил его подмышками, от натуги на его шее выступили жилы, я же продолжал толкать утопленника вверх. И наконец он оказался в лодке.

Какое-то время я приходил в себя, держась обеими руками за верхний край борта раскачивавшейся лодки. Это даже при моей выносливости я так выдохся, а обычный человек… Он бы сам камнем на дно пошёл.

Потом сделал усилие и, подтянувшись, перевалился через бортик, оказавшись снова в воде, которой тут было по щиколотку. Но на плаву судёнышко всё же держалось, главное, что не видно трещин в корпусе.

— Как он?

— Не дышит, — чуть не плача, сообщил на почти чистом русском паренёк.

Я приложил два пальца к сонной артерии… Нет, не бьётся. Так, понятно, нахлебался воды утопленник, находится в состоянии клинической смерти. Если не запустить сердце в течение двух-трёх минут — всё, можно сразу нести пацана на кладбище.

Что там делают в подобных случаях? Давить на грудную клетку — можно и рёбра несформировавшиеся переломать, которые, чего доброго, проткнут острыми концами лёгкие. Можно попробовать другой способ.

Я положил парня животом на своё колено, сделав так, чтобы его голова оказалась ниже груди, легонько нажал… Никакого эффекта. Тогда нажал посильнее, и изо рта утопленника полилась вода. А затем он закашлялся, начались рвотные позывы, и у меня камень свалился с души. Ф-фух, кажется, обошлось!

Через пару минут Абакир почти полностью пришёл в себя. Что-то кричал с берега, размахивая руками, Казаков, но отсюда было не расслышать.

— Тебя как звать? — спросил я обрадованного товарища Абакира.

— Уркаш.

— Давай-ка, Уркаш, снимай с себя куртку, а я пока с него мокрую одежду стащу. И греби понемногу к берегу.

Абакира колотило мелкой дрожью. Посиневшими губами он кое-как, прерываясь, выдавил что-то на своём, потом, видимо, сообразив, что перед ним русский, перевёл:

— Даже не понял, как меня за борт смыло. Вы меня спасли? Спасибо вам, дяденька!

— Потом благодарить будешь. Эх, спирту бы сейчас, по идее тебя растереть как следует надо.

Да и мне не помешало бы пару глотков сделать, подумал я, чувствуя, как и меня начинает лихорадить на пронизывающем ветру. Тогда уж лучше я физическим трудом разогреюсь.

— Ну-ка, Уркаш, уступи место старшим.

Не скажу, что я большой мастер гребли, но кое-какой навык с прошлой жизни имел. Да и берег стал значительно быстрее приближаться, когда я взял весла в руки. Правда, лодчонку то ли каким-то течением, то ил просто ветром пыталось отнести от берега, поэтому приходилось прикладывать дополнительные усилия.

— Живой?

Не знаю, к кому относился этот возглас Казакова, но, поскольку все вроде были живы, я, вытаскивая с помощью Уркаша и того же Лукича лодку на песок, ответил:

— Живой. И я, и спасённый.

— Ну слава Богу!.. Как же тебя угораздило в воду свалиться?

Это он уже к Абакиру обращался. Тот испуганно жался в куртку друга. На берегу вроде как казалось не так холодно, как на воде, но всё равно после пережитого ещё и от нервов, наверное, нас с ним колотило.

— Вы где живёте? — спросил я Уркаша.

— Да вон в том посёлке, в Бостери.

— Ну и чешите тогда домой. Ты, Абакир, так и скажи родителям, что в воду свалился, пусть тебе лекарства какие-нибудь дадут на всякий случай, а ещё лучше врачу покажут. Есть у вас тут врач?

— Фельдшер есть, — ответил за него Лёшка.

— Ну хотя бы фельдшеру. Всё, бывайте, пацаны!

И мы с Казаковым поплелись обратно к пансионату. Хорошо, что, перед тем, как устроить заплыв, я догадался снять с себя одежду и обувь, оставалось лишь выжать трусы и носки, которые я всё же не догадался стянуть.

Всю дорогу Казаков не уставал костерить современную молодёжь, которая ни о себе, ни о своих родителях не думает.

— Вот утони он — это какое же горе было бы родителям! — возмущался он. — Тем более если единственный ребёнок в семье. Нет, я понимаю, молодость, всё такое… Сам в детстве был сорванцом. Но всё же, всё же… Эх! Ты сам-то себя как чувствуешь? Не знобит?

— Ну как… После такого купания всё ещё зуб на зуб не попадает. Сейчас нужно будет в столовой водочки грамм двести взять. Если получится, конечно.

— Может, магазинчик какой попадётся? — предположил Лукич.

— Да что-то пока шли оттуда, никаких магазинов я не заметил. Это надо было тогда в тот посёлок идти, как его… Бостери.

В столовую попасть так быстро не удалось. Пришлось ждать, когда вернётся прогулочный теплоходик, когда все соберутся и мы организованным строем войдём на территорию пансионата и затем в отдельно стоявшее здание столовой. Впрочем, в него можно было попасть через переход и из здания самого пансионата, но мы вошли с улицы. К этому времени я уже чувствовал, как меня начинает лихорадить по-настоящему, и похоже, водкой уже было не обойтись.

Её, впрочем, в столовой и не оказалось. Спиртное разливали в баре, но нам туда, как посторонним, ход был заказан. К местным врачам я обращаться не стал, пришлось терпеть до возвращения в Дом отдыха, при котором имелся собственный врач-терапевт. Вернее, врачиха — задастая тётка лет под пятьдесят в больших очках.

— Что случилось?

— Да вот искупался в Иссык-Куле, и чувствую, что лихорадит. Не простыть бы…

— Да вы что, молодой человек! Вода-то ещё ледяная! Вы зачем полезли⁈

И ещё минут пять в таком духе. Можно было бы, конечно, рассказать истинную причину моего «купания», но я чувствовал, что мне становилось всё хуже и хуже, и потому попросил врачиху дать мне какие-нибудь таблетки.

— У вас температура 38.2, — констатировала она, посмотрев на отобранный у меня градусник. — И я боюсь, что это не простая простуда. Хрипов в лёгких и бронхах я пока не слышу, но так рано они могут и не появиться. Давайте-ка мы вас в больницу отправим, в город.

— Какая больница, товарищ доктор⁈ У меня завтра финал!

— Какой финал⁈ — в тон мне повысила голос терапевт. — Ещё неизвестно, сможете ли вы с постели завтра встать! Пока прописываю постельный режим, а вечером ещё зайду, послушаем вас и померяем температуру. Вы из какого номера?

— Тридцать восьмого…

— Вот и ждите, где-нибудь после ужина загляну. Если состояние ухудшится, то придётся вызывать «скорую». А пока давайте-ка я вас уколю.

— Ну что? — спросил поджидавший за дверью Казаков.

Я махнул рукой:

— Сделала укол, прописала постельный режим и дала таблеток всяких. Вечером зайдёт проверит.

— Ё-моё, а ведь у тебя завтра бой… Это что же, снимаемся?

— Погоди, Семён Лукич, может ещё и обойдётся.

Не обошлось… К вечеру мне совсем поплохело, несмотря на укол и таблетки, и когда врачиха пришла меня проведать, я видел её словно в каком-то мутном мареве. Она приложила показавшуюся холодной ладонь к моему лбу и спустя пару секунд отдёрнула.

— Однако… Ну-ка давайте градусник поставим.

Градусник показал 39.3. Прослушивание лёгких и бронхов при помощи стетоскопа подтвердило наличие посторонних шумов, и вердикт доктора был однозначен — госпитализация. И ещё один укол в мягкое место, после которого мне стало чуть легче.

— Ладно, Лукич, это же не финал Олимпийских Игр, и даже не чемпионата страны, — успокаивал я его, пока мы дожидались «скорой».

Ночь я провёл в Республиканской клинической больнице Минздрава КССР, под капельницей, в полубессознательном состоянии. Свозили на рентген, оказалось — пневмония. Хорошо, не двусторонняя, обошлось без реанимации.

Перед тем, как пройти в палату и лечь под капельницу, попросил разрешения выскочить в приёмное отделение, чтобы сказать пару слов Казакову.

— Семён Лукич, как прилетишь домой — позвони моей Полине. Наверняка переживать будет, когда я не вернусь в срок, а ей нельзя, она у меня в положении…

— Беременная⁈

— Ага. Ты извини, что не сказал раньше, сглазить боялся…

— Да ладно, я не в обиде.

— В общем, чтобы не сильно волновалась, скажи, что палец на ноге сломал.

— Я без тебя никуда не полечу, — насупившись, заявил тренер. — Буду здесь, пока ты не выздоровеешь, вместе полетим в Свердловск.

— Семён Лукич…

— Не спорь!

— Уболтал, — вздохнул я и закашлялся.

Вот ещё и кашель привязался, причём такой, что, казалось, выхаркаю лёгкие. Откашлявшись, протянул наставнику четыре 25-рублёвых купюры:

— Жить тебе где-то надо будет, питаться, передачки мне носить… Бери, это расходы на меня.

Казакова с передачкой пустили только на четвёртый день моего пребывания в больнице. К тому времени я три дня провалялся под капельницей, и только когда пошёл на поправку и иглу вытащили из моей вены, разрешили посещение.

— Звонил?

— Звонил. Переживает очень.

— Хм… Если бы узнала про воспаление — переживала бы ещё больше.

Лукич чуть помялся, потом всё же выдал:

— Из-за твоего неучастия в финале такой скандал был… Мол, что ты себе позволил, как мальчишка, в холодном озере купаться. Ну я и не выдержал, рассказал, как дело было. Что, мол, парнишку спасал. Обещали проверить данный факт.

В итоге в больнице я провалялся 10 дней. За два дня до выписки меня навестил лично главный врач Жунус Султанбаевич Жунусов в сопровождении ещё какого-то представительного, русского по виду дядьки и представительной же тётки-киргизки. Интересовался состоянием моего здоровья, да так обходительно общался, словно я какая-то шишка. С чего бы?

А в день выписки с утра порог моей палаты в сопровождении всё того же главного врача важно переступил не кто иной, как глава республики Турдакун Усубалиевич Усубалиев. Я его сразу узнал — сходство с висевшим в аэропорту портретом было несомненным, хотя в жизни он выглядел всё же постарше. Помимо главврача его сопровождал ещё один важный товарищ в белой форме и в фуражке с белым же верхом, со значком «ОСВОД» на груди. Я сидел на постели, но при появлении столь представительной делегации поднялся, пару секунд спустя пожимая протянутую руку.

— Здравствуйте, Евгений Платонович! — сказал первый секретарь ЦК компартии Киргизии на чистом русском. — А вы, оказывается, у нас герой, спасли тонущего ребёнка, не испугались кинуться в ледяную воду. Ещё и вытащили мальчишку, можно сказать, с того света. При этом никому об этом не сказали и, если бы не ваш тренер — так бы никто ничего и не узнал. Те ребята тоже язык за зубами держали, боялись наказания от родителей. Что ж, скромность украшает человека, хотя при ваших регалиях вы могли бы ходить, задрав нос. Жолон Кудайкулович, давайте.

Он обернулся к сопровождавшему ему осводовцу, тот достал из портфеля грамоту и с торжественностью в голосе произнёс:

— Дорогой товарищ Покровский! Позвольте от лица республиканского Обществ спасения на водах выразить вам благодарность за спасение человека, вручить вам эту грамоту, а также значок «ОСВОД».

После чего ещё и пришпилил мне на лацкан больничной пижамы этот самый значок.

— А я от себя также хочу выразить благодарность, — добавил Усубалиев. — И также преподнести… Нет, не грамоту, а вот такой настоящий мужской подарок.

Жолон Кудайкулович снова подсуетился, быстро извлёк из портфеля какой-то продолговатый свёрток и протянул главе республики. А тот развернул кусок материи, и моим глазам предстал то ли нож, то ли изогнутый кинжал в красиво отделанных ножнах. Усубалиев протянул его мне, я принял презент с некоторым даже благоговением. Вытащил наполовину клинок из ножен, по лезвию шёл витиеватый узор.

— Дорогая работа, — довольно улыбаясь, прокомментировал Усубалиев. — Такие делает только один кузнец на всю Киргизию, живёт он в горах, его предки тоже были кузнецами… А это — вашей супруге. Я знаю, она у вас певица, сам по телевизору её видел, для сцены будет в самый раз. Тоже ручная работа.

И он протянул очередной подарок. На этот раз это был широкий браслет с большим зелёным камнем посередине. Мне оставалось только искренне поблагодарить за подарки.

Когда гости попрощались и покинули палату, я снова принялся вертеть в руках клинок. Да-а, и впрямь штучная работа, стоит, наверное, немало… А в самолёт с ним пустят? Впрочем, в это время ручную кладь досматривают не столь придирчиво, как это было в моём будущем. Конечно, не как в «Бриллиантовой руке», когда таможенник просто ставил всем подряд мелом крестики на чемоданах, но во всяком случае в личных вещах никто не роется.

Да и Полине, думаю, подарок придётся по вкусу, смотрится солидно. Куда всё это спрятать, пока меня не выписали… Ладно, пока в карманы засуну, благо что они широкие и глубокие. А значок не забыть потом отцепить, а то какому-нибудь больному достанется после меня. Нет, так-то понятно, что одежду после каждого больного должны по идее стирать, тогда значок достанется сестре-хозяйке.

Дверь палаты снова приоткрылась, на этот раз заглянула дежурная медсестра Варя — довольно миловидная девушка с русой косой из-под медицинской шапочки.

— Покровский, собирайтесь, на выписку.

На крыльце больницы меня поджидал Казаков. Пожали друг другу руки, а потом ещё он и обниматься полез, но так, скупо, по-мужски.

— Рад, — сказал он, — рад, что всё обошлось. Вчера снова твоей звонил, обрадовал, что сегодня выписываешься. Всё ещё думает, что палец лечил.

— Ну пусть пока думает, дома уж растолкую, что к чему. Да и подарки вон, гляди, какие везу.

Показал кинжал и браслет, оружие Лукича, естественно, заинтересовало больше, повертел в руках, осмотрел внимательно лезвие, проверил ногтем остроту заточки, поцокал языком.

— Да-а, знатная вещь… Ладно, держи свой ножик. Поехали в аэропорт, через два с половиной часа самолёт на Свердловск.

На работу я вернулся через три дня, даже не успев закрыть больничный. Не думал, что так соскучусь по чиновничьим делам. Хотя чиновничьими их можно было назвать с натяжкой.

С работы мне ещё домой звонили, в том числе те же Гена с Валей, наперебой выражали своё восхищение моим поступком, о котором гудит весь обком, и намекали, что местное начальство меня так же отблагодарит за проявленный при спасении ребёнка героизм. А Ельцин так лично заехал после работы, пришлось его чаем с вареньем поить, он, наверное, литра два выдул за разговорами, ну да и чай, и варенье у меня знатные. Покалякали о делах наших скорбных, которые на самом деле не такие уж и скорбные, а вполне себе животрепещущие.

Например, о том, что на местной швейной фабрике выпустили пробную партию джинсов, которая со дня на день должна поступить в продажу. А тут ещё 9 мая на носу с акцией «Бессмертный полк», в котором мы с Полиной тоже собирались принять участие. Я планировал пронести портрет одного из двух воевавших дедов, того самого, что не вернулся с войны. Так-то у меня и батя воевал, но он и второй дед были живы, тьфу-тьфу. А Полина тоже понесёт портрет умершего двадцать лет назад деда, и тоже по материнской линии.

Тут ещё пресса подоспела, и не только местная. Наших-то интересовало только спасение ребёнка, а «Комсомолку» — идея проведения Дня города и «Бессмертного полка». Скорее всего, главреду газеты просто подсказали, что надо бы просветить советских граждан насчёт таких тем, глядишь, хороший пример окажется заразительным.

Так что пришлось давать интервью, тщательно выверяя каждое слово. Вроде ничего лишнего не сболтнул, и всё, что нужно, упомянул. Номер с моим интервью вышел аккурат 8 мая. А 9-го мы с женой шли в колонне «Бессмертного полка». Я держал в руках портрет своего деда по материнской линии Якова Ивановича Фурсова — рядового, погибшего 23 сентября 1943 года при форсировании Днепра. Полина несла портрет также своего деда Порфирия Никаноровича Земцова, повоевавшего ещё и в Первую Мировую, а затем прошедшего всю Великую Отечественную, закончившегося войну в звании старшины и скончавшегося в 1953 году, аккурат через неделю после смерти Сталина.

В колонне шло около двух тысяч человек. Растиражированная прессой, включая телевидением, куда меня тоже приглашали в студию, акция нашла отклик в сердцах жителей Свердловска. И я, как и окружавшие меня люди, испытывал самый настоящий душевный подъём, аж ком к горлу подкатывал под звуки песни «Вставай, страна огромная!».

На следующий день спустя Рябов пригласил меня к себе. Вид он имел весьма довольный.

— Очень, очень понравилось, и не только мне, — сказал Яков Петрович. — Из Москвы звонили, поздравляли.

Он явно дожидался от меня какой-то реакции, и я изобразил на своей физиономии благодарную улыбку, мол, без вас, Яков Петрович, у нас ничего бы не получилось.

— Я вас, Евгений Платонович, собственно, зачем пригласил… Как вы смотрите на то, чтобы принять участие во всесоюзной конференции по патриотическому воспитанию? Выступите там с докладом, как реализуете проект на уральской земле, поделитесь, так сказать, опытом. Во всяком случае, на вас поступило официальное приглашение.

— Да в общем-то не против. А где это будет проходить?

— А я что, не сказал? Старею… Во Львов придётся лететь.

— Львов⁈ Хм, не ближний свет, — качнул я головой.

— Не ближний. Но есть шанс заявить о себе на весь Советский Союз. И Свердловск заодно лишний раз упомянуть не помешает.

— Ну, если уж Свердловск, то конечно, — улыбнулся я. — Когда эта самая конференция?

— С 17 по 19 мая включительно, с четверга по субботу, — уточнил он, полистав календарь.

На Львов из Свердловска прямых рейсов не было, пришлось лететь с пересадкой через Москву. Занятие утомительное, которое я скрашивал чтением прессы и свежего номера нашего иллюстрированного альманаха «Приключения и путешествия». Да ещё зубрил доклад, с которым мне предстояло выступить. Сильно мыслью по древу я не растекался, памятуя, что краткость — сестра таланта. Должен уложиться в пять-семь минут, после чего могут последовать вопросы из зала.

Аэропорт «Львів», куда приземлился наш самолёт, находился в 7 километрах от столицы Западной Украины. Солнечно, тепло (даже, я бы сказал, жарко), вдалеке виднеются горы, Карпатские, наверное… Участники конференции приезжали и прилетали каждый сам по себе. Поэтому меня никто не встречал, но десятка, которую я сунул водителю такси, позволила без проблем добраться до гостиницы «Турист». Когда я садился на заднее сиденье, укладывая рядом спортивную сумку с вещами и «дипломат», хмурый таксист спросил:

— Московським рейсом прилетіли? Це москаль?

— Из Свердловска я, добирался с пересадкой.

— А, с Урала… А к нам чего? Отдохнуть или по делам? — перейдя на чистый русский, спросил дядька.

— Конференция у вас проходить будет завтра и послезавтра, я на ней выступаю.

Я смотрел сквозь приспущенное по причине жаркой погоды стекло, рассматривая мелькавший мимо пейзаж. Поля, домики, трактора… Словно по родной Свердловской области еду.

— А что за конференция? — не успокаивался таксист.

— По патриотическому воспитанию молодёжи.

— Вона чово… І як же потрібно її виховувати, молодь? — неожиданно вновь перешёл на украинский водитель.

— В духе любви к Родине… Вы знаете, я устал после перелёта, если хотите узнать больше о патриотизме, то приходите на конференцию. Я, правда, пока не знаю, где она будет проходить, но, если захотите — сможете это выяснить.

Не сказать, что я и в самом деле так устал, что сил говорить не было, просто чувствовал, что этот тип начинает стебаться, а я очень не люблю, когда надо мной стебутся. Могу и ударить… Ну а таксист обиженно замолчал и до конечной точки маршрута больше рта не открыл. Лишь когда припарковались возле гостиницы, буркнул:

— Приехали.

— Дякую! — радушно улыбнулся я, и таксиста, увидевшего мою улыбку в салонном зеркале, буквально перекосило.

С сумкой в одной руке и «дипломатом» в другой я вошёл в фойе и направился к столику, на котором стояла табличка: «Регистрация участников конференции». Представился сидевшей за столиком женщине, показал паспорт, после чего был проинформирован, что конференция будет проходить в здании областного Дома профсоюзов. Завтра, 17 мая, первый день конференции, выступают одиннадцать докладчиков, я со своим рефератом в списке пятый. До обеда должны отстреляться, после чего для участников намечена экскурсия по Львову. Но это по желанию. А на второй день с утра состоится своеобразное подведение итогов.

— Питание трёхразовое, бесплатное. Вот талоны, на два дня, не потеряйте. А сейчас подойдите к дежурной и зарегистрируйтесь, за вами забронирован номер.

Я так и сделал. Подошёл, протянул паспорт.

— Здравствуйте! Я на конференцию, за мной должен был быть забронирован номер.

— Покровский Евгений Платонович, — прочитала молодая женщина и глаза её под взметнувшимися вверх тонко выщипанными бровями округлились. — Ой, вы тот самый Покровский?

— Тот самый, — одарил я её улыбкой. — Так что насчёт номера?

— Ой, — снова ойкнула она, — извините… Одну секунду… Номер 123, это 3-й этаж. Вот ключи. Только номер двухместный, с вами будет жить командированный из Эстонии, тоже на конференцию, он пока не регистрировался.

Номер оказался так себе. Даже телевизора не имелось, он стоял в аппендиксе коридора, типа комнаты отдыха без двери, и так, как я понял, было на каждом из 9 этажей. В принципе руководство гостиницы можно понять — слишком уж затратно в каждый номер ставить по телевизору.

Зато санузел в номере имелся, и я первым делом с дороги принял душ, после чего переоделся в трико. Только сунул ноги в привезённые из дома тапки, как раздался стук в дверь. Оказалось, товарищ из Эстонии пожаловал.

— Добрый день! Иво Коппел, — произнёс он с характерным акцентом, протягивая руку. — Можно просто Иво.

Ага, была вроде бы такая фамилия среди докладчиков.

— Очень приятно, Евгений Покровский. Можно просто Евгений.

Мы рассмеялись. Эстонец, на вид будучи старше меня лет на десять, вызывал симпатию. Не все же они там националисты, ненавидящие русских. Всё-таки им с детства вдалбливали, что СССР — это из Родина, оплот мира во всём мире, страна равных возможностей, где каждый получает по труду, и так далее. Хотелось верить, что и Иво Коппел чужд националистическим убеждениям и верит в идеалы коммунизма.

— А вы ведь тот самый Покровский? Олимпийский чемпион, победитель Мухаммеда Али и автор песен, которые знает вся страна. А ваша пластинка с группой «Альфа», та, что в Америке вышла… Вы не представляете, чего мне стоило её достать.

На ужин мы отправились вместе. Те, кто предъявлял талоны участников конференции, получали ограниченный набор блюд, но с западноукраинским колоритом и в объёмах, достаточных для того, чтобы нормально наесться. В качестве основного блюда предлагались тушёная капуста с грибами и мясом, либо закарпатский бограч, представлявший собой по сути гуляш, приготовленный в казанке из нескольких видов мяса с карпатскими травами, кореньями и венгерской паприкой. Я выбрал бограч. Также на моём подносе оказались картофельные драники со сметаной (был вариант с варениками), львовский штрудель с яблоком, стакан компота и стакан ряженки.

Затем посидели в «красном уголке» перед телевизором. Вернее, постояли, так как сидячие места на двух обитых дерматином диванчиках, двух креслах и нескольких стульях были заняты. Шла как раз программа местного телевидения, показывали новости, причём на мове. В принципе, понять, о чём говорит диктор, было можно, но это нужно было напрягать мозг, и информация доходила с запозданием. Я то и дело ловил на себе любопытные взгляды. В общем-то давно успел привыкнуть к повышенному вниманию к своей персоне и перестал обращать на это внимание. Тем более никто пока не рвался за автографами.

После новостей поставили запись оперы Вериковского «Наймычка» Львовского театра оперы и балета. Я поглядел минут десять и шепнул Иво, что пойду в номер. Мол, устал после этих перелётов, глаза слипаются.

— Да и я, пожалуй, пойду, — он с трудом скрыл зевок.

На следующее утро после завтрака участники конференции собрались в фойе, были перечислены по списку и получили приглашение садиться в поджидавший нас автобус. Дом профсоюзов располагался на проспекте Шевченко, 7, ехать оказалось не так уж и далеко. Здесь нас снова зачем-то регистрировали, после чего мы проходили в довольно вместительный актовый зал. Докладчики занимали места в первом ряду, мы с Иво сели рядом. Здесь же по центру расположились сам первый секретарь ЦК ВЛКСМ Евгений Тяжельников, первый секретарь ЦК ЛКСМ Украины Андрей Гиренко, какой-то местный начальник и… исполняющий обязанности заведующего отделом пропаганды ЦК КПСС Александр Яковлев. Тот самый, что стал одним из идеологов Перестройки и развала страны в моей прошлой жизни. О том, что будет Тяжельников, я знал заранее. А вот про остальных был не в курсе. Так что появление Яковлева для меня стало полной неожиданностью.

Выглядел он, конечно, моложе, нежели на известных мне по будущему фотографиях, но узнаваемо. Я на всякий случай решил подождать, когда его объявят, если объявят, конечно.

Наконец все расселись, вышел ведущий — лощёный тип в сером с отливом костюме — объявил конференцию открытой, и мы встали под звуки гимна СССР. Когда снова сели, ведущий перечислил почётных гостей (и да, среди них был Яковлев!), а затем пригласил на сцену для приветственного слова к участникам всесоюзной конференции Тяжельникова.

К счастью, речь Евгения Михайловича была не слишком длинной, всего-то минут на пять, после чего наступило время докладчиков. Я немного волновался, когда выходил к трибуне с папкой в руке, но, едва начав доклад, тут же успокоился. Рассказал о наших инициативах не только с «Бессмертным полком», но и Днём города. Этот праздник, по моему глубокому убеждению, также способствует укреплению патриотизма к родному краю. Сильно мыслью по дереву не растекался, памятуя о том, что краткость — сестра того, чего у меня вроде бы в избытке. Получил свою порцию аплодисментов и вернулся на место, а меня за трибуной сменил Иво. Даже вопросов из зала не было, как-то всё слишком уж казённо проходит.

Закончилось всё около двух пополудни. Автобусом нас отвезли обратно в гостиницу, где мы успели переодеться, избавившись от костюмов с галстуками, пообедать, а затем предлагалось грузиться в тот же, приданный нам автобус, чтобы на нём совершить экскурсию по Львову.

— Поедем? — спросил меня Иво.

— Знаешь, я лучше, пожалуй, прогуляюсь дикарём. Не очень люблю все эти хождения строем.

— А можно я с тобой?

В его глазах было столько мольбы, что я не выдержал, улыбнулся:

— Да пошли, что мне, жалко, что ли… Я вон и фотокамеру прихватил, потом тебе фото по почте вышлю, только адрес свой оставь. Начнём с центра? Думаю, там находятся основные исторические достопримечательности.

Надо же такому случиться, что у городской ратуши мы наткнулись на экскурсию, от которой сбежали. Гид объясняла участникам конференции, что четвёртая по счёту ратуша построена в 1835 году, и вот этих двух львов, которые охраняют вход, жители Львова называют бургомистром и мэром.

Оттуда мы с Иво направились к дворцу Потоцких, посмотрели собор святого Юра и костёл Иоанна Крестителя XIII столетия. Вот же, лавки для прихожан, не нужно стоять всю службу, как в православном храме, что для пожилых и больных весьма затруднительно.

Не смогли пройти мимо Латинского собора и Доминиканского монастыря с собором, в котором сейчас располагался музей истории и религии, экспозицию которого мы по ходу дела осмотрели.

— Ну что, может, обратно двинем? — спросил явно подуставший Иво, глянув на часы.

— Согласен, тем более ужин скоро… А может, перекусим вон в той харчевне?

Я кивнул в сторону занимавшей первый этаж жилого дома постройки прошлого, а то и позапрошлого века харчевни под вывеской «Карпаты». Иво не имел ничего против.

Внутри харчевня была оформлена весьма живописно. Повсюду дерево, на стенах пейзажи Карпат, головы оленей и кабанов, чучела птиц… Обслуживали посетителей официантки в национальных нарядах. Мы нашли свободный столик, заказали борщ на свекольном квасе, львовские колбаски с гарниром из картофеля, запечённую с грибами под сметанным соусом форель, и местное пиво, на вкус оказавшееся весьма отменным. Недаром вывеска на стене гласила: «Кто львовское пиво пьет — сто лет проживет».

Из харчевни мы вышли наевшимися и разомлевшими.

— Лепота, — протянул я, вдыхая воздух полной грудью.

— И цены приемлемые, — поддакнул Иво.

Тут он был прав, каждый из нас раскошелился на три рубля с копейками. Причём порции были достойные, недаром так и тянуло сыто рыгнуть.

Не успел я додумать эту мысль, как левое плечо обожгло болью. Что за хрень⁈ Морщась и шипя сквозь зубы, я перевёл взгляд вниз, увидев, что на рукаве куртки, из которой был выдран кусок, расплывается тёмное пятно.

— Эй, что это? — услышал я голос Иво. — Ты что, ранен?

Вот именно, что ранен. Что это ещё могло быть, кроме выпущенной в моё плечо пули, причём выпущенной из оружия с глушителем? И следующая могла стать уже смертельной.

— Бежим! — крикнул я попутчику, хватая его за руку и увлекая за угол.

За углом, прижавшись к стене дома под удивлёнными взглядами прохожих я лихорадочно размышлял, откуда же всё-таки стреляли и кто стрелял? Кому я перешёл дорогу? Те же вопросы, похоже, донимали и Иво, который

— Женя, ты так кровью истечёшь. Нужно вызвать «скорую помощь». И милицию, тебя ведь чуть не убили.

— Чуть не считается, — криво усмехнулся я.

Я снял куртку, стянул рубашку и осмотрел рану. На самом деле всё оказалось не так страшно, как я мог предполагать. Пуля прошла навылет, через мышцу, но главное — кость была не задета.

Тут уже и народ вокруг стал собираться.

— Что случилось? Що сталося? — слышалось со всех сторон.

— Товарищи, здесь небезопасно, — громко предупредил я. — Какой-то псих стреляет по людям, расходитесь.

Повторять не пришлось, и уже несколько секунд спустя вокруг нас было пусто. Я же, действуя одной рукой, вытащил из джинсов ремень и попросил Иво перетянуть руку выше раны, практически подмышкой. Закончив, эстонец спросил у проходившей мимо и ничего ещё не подозревающей женщины:

— Не подскажете, где тут ближайший телефон-автомат?

— Так вот же, на следующем перекрёстке.

Туда мы и рванули. Телефон, к счастью, работал, Иво сначала вызвал «скорую», и тут же позвонил в милицию. Жовто-блакитных цветов «УАЗик» (жёлтый с синей полосой на боку) примчался минут через семь. Из него выскочили трое патрульных, один держал в руках АКМС.

— Что случилось? — спросил капитан, косясь на моё окровавленное плечо.

— Стреляли, — ответил я фразой Саида, после чего вкратце обрисовал ситуацию.

Капитан тут же по рации из машины доложил своему руководству. «ПАЗ-653» с целым, наверное, взводом милиционеров прибыл одновременно с чёрной «Волгой» чекистов, а буквально минуту спустя появилась и «скорая», и тоже на шасси «ПАЗ-653». К этому времени раненая рука почти полностью онемела, и врач слегка ослабил повязку.

— Мы у вас его забираем, — сказал он общавшемуся со мной чекисту. — Нужно срочно почистить раневой канал, в нём могут застрять ворсинки одежды, и делать это лучше не в полевых условиях.

— Хорошо, мы вас сопроводим, — сказал чекист, и они сели в «Волгу», готовясь следовать за нами.

Да-а, думал я, трясясь в салоне санитарной машины, теперь весь Львов не один день на ушах будет стоять. Слухи разлетятся вообще по всему Союзу. Как же, на известного спортсмена и композитора совершено покушение. Да ещё не с ножом или кастетом в подворотне, и из снайперской винтовки, ну или на крайний случай пистолета с глушителем. Прямо как в голливудских боевиках, мать его! Кому же я дорогу-то перешёл?

Ответа на этот вопрос у меня не было.

После того, как мне оказали всю необходимую помощь, под местной анестезией прочистив, заштопав и перевязав рану, я оказался в руках сотрудников регионального Управления госбезопасности. Допрос (по-другому это трудно было назвать) длился почти час, всё допытывались, кто мог испытывать ко мне неприязненные чувства.

— Что, так и не удалось никого задержать? — спросил я, улучив момент.

— Пока нет, мы работаем в этом направлении, — уклончиво ответил собеседник.

Закончилось всё тем, что с меня взяли расписку о неразглашении. Мол, языком насчёт покушения не надо трепаться, ссылайтесь якобы на бытовую травму. После чего ко мне приставили охрану вплоть до посадки на самолёт. В Москве меня должны были встретить также сотрудники столичного КГБ, там мне скажут, что дальше делать.

Ну хоть удалось с Иво попрощаться, когда заехал в гостиницу за вещами. Ещё раз поблагодарил эстонца за помощь и всё-таки записал его адрес, на который обещал выслать фото.

Больше на мою жизнь никто не покушался. Ни во Львове, ни в самолёте, ни в «Шереметьево», где приземлился наш борт. А из аэропорта меня повезли на такой же чёрной «Волге» сотрудники госбезопасности, вот только куда — не сказали. Оказалось, на какую-то явочную квартиру в центре Москвы, недалеко от Арбата. В сопровождении двух чекистов мы поднялись на второй этаж, один из них позвонил в дверь, кто-то с стой стороны посмотрел в глазок, щёлкнул замок, и на пороге я увидел…

— Здравствуйте, Павел Анатольевич!

— Здравствуй, Женя! Проходи.

Он отступил назад, давай мне войти. Мы обменялись рукопожатием. Интересно, зачем я ему понадобился… Неужто появилась какая-то информация по покушению?

— А вы пока свободны, ребята, спасибо за работу, — кивнул он чекистам, и те тут же испарились.

— Проходи, Женя, присаживайся. Сильно проголодался?

— Да не так чтобы уж очень…

— У тебя самолёт на Свердловск только завтра утром, торопиться всё равно некуда. Давай я сейчас яичницу с колбасой сделаю.

Пока он возился на кухне, я, принюхиваясь к вызывавшим повышенное слюноотделение запахам, рассматривал нехитрое убранство комнаты. Квартира была типа такой же, на которой мы с Хомяковым встречались в Свердловске. Наверное, все явочные квартиры одинаковые. В СССР, во всяком случае.

— А вот и яичница!

Судоплатов держал в каждой руке по тарелке. Ту, на которой порция была побольше, поставил передо мной.

— Я недавно перекусывал, пока тебя ждал, а ты ешь, не стесняйся.

Я взял из корзиночки ломоть «Бородинского» и принялся за еду. Потом был чай (из пачки со слоном, как сказал Судоплатов), вприкуску с пряниками, а после уже Павел Анатольевич с серьёзным видом произнёс.

— Наверное, гадаешь, зачем тебя сюда привезли? Просто мне нужно было тебе кое-что объяснить, а здесь нам никто не помешает поговорить. Прежде всего прими мои извинения.

— За что?

— Да вот за это, — он кивнул на висевшую на перевязи руку. — Мой человек стрелял.

— В смысле⁈

— Это была спланированная при моём непосредственном участии акция, в которой тебе отводилась центральная роль. Ты — фигура в стране известная, тебя любят… даже боготворят миллионы, и резонанс будет соответствующий. Ты там давал подписку о неразглашении, но это для проформы. На самом деле история с покушением на Евгения Покровского станет достоянием всей советской, и даже мировой общественности. Нам же нужен был повод, чтобы начать большую чистку.

— И что вашему человеку стоило меня пристрелить? Эффект был бы ещё больше, — криво усмехнулся я.

— Ну, Женя, не передёргивай, ты уж нас совсем за зверей держишь, — поморщился собеседник. — Мы такими людьми не разбрасываемся, которые нашей стране могут принести столько пользы. Ты так вообще личность уникальная. И стрелял настоящий профессионал, сказал, что даже кость не заденет — так и вышло. Через месячишко снова сможешь тренироваться, и к осеннему чемпионату страны будешь в норме.

— Ну, дай-то бог… А что за чистка?

— Будем прореживать чиновничий аппарат Украинской ССР. И особенно Западной Украины. Слишком уж много националистического отребья проникло во властные структуры, умело маскируясь под советских граждан. Я-то не понаслышке знаю, что такое националисты, приходилось, скажем так, сталкиваться, — немного грустно улыбнулся он. — Начнём с Украины, а после и за остальные республики примемся. Этих националистов хватает и в Прибалтике, и в Средней Азии. Поэтому будет якобы пойман стрелявший, который сознается, что стрелял в тебя из-за того, что ты москаль, да не простой, а знаменитый, тем самым желая вызвать серьёзный резонанс, в том числе на Западе. Вот и вызовет, только такой, что нужен нам. Ну что, прощаешь?

Я вздохнул.

— Ну что уж теперь, что сделано — то сделано. Надеюсь, эта операция действительно окажется полезной, пойдёт на благо нашему обществу. И спасибо, что раскрыли карты, ведь могли и ничего мне не говорить. Значит — доверяете, а доверие дорогого стоит. Так что обиды я не держу, тем более что ваш снайпер в самом деле профи высочайшего класса. За это отдельное спасибо!

Судоплатов расплылся в улыбке.

— Дилетантов не держим. Ладно, у меня дела ещё, — он посмотрел ан часы, — нужно ехать. Эта квартира в твоём распоряжении. В холодильнике еды достаточно: яйца, колбаса, курица варёная, консервы, даже фрукты есть. Хлеб в хлебнице. Пресса свежая в комнате на столе. Кстати, почитай, в той же «Комсомолке» сегодня уже вышла небольшая заметка. Ну и книги какие-то на полке стоят. Постельное бельё тоже свежее. И в ванной есть горячая вода. В 5 утра за тобой заедет мой человек, отвезёт в аэропорт. Билет уже взяли, спишешь в счёт выданных тебе командировочных.

Он встал, протянул, прощаясь, руку.

— Только я тебя на всякий случай запру снаружи. Мало ли… Мне так самому спокойнее будет.

Он ушёл, снаружи в дверном замке провернулся ключ, и я остался один. Включил чёрно-белую «Чайку-2», уселся в кресло, взял со стола свежий номер «Комсомолки», кое-как развернул с помощью висевшей на перевязи руки…

«Кто стрелял в Евгения Покровского?» Хм, нормальный такой заголовок. Заметка была на несколько абзацев, автор больше перечислял мои заслуги, нежели выдвигал какие-то версии покушения. И фото моё парадное, из Кремля. Блин, а ведь теперь Полина тоже прочитает, мы ведь выписываем газеты, или уж по-любому кто-то ей перескажет. А жене моей волноваться нельзя. Хорошо, что в конце заметки автор указывает, что сейчас здоровью отделавшегося ранением средней тяжести Евгения Покровского ничего не угрожает. Вот же Судоплатов, не мог подождать, когда Полинка родит…

И даже телефона нет, чтобы домой позвонить, сказать, что я живой и почти здоровый. Надо же, в прошлой жизни хромым стал, и больше ничего со мной не случалось. В этой же ногу спас, зато за пару лет получил несколько шрамов и даже откушенное ухо. Причём вроде бы как никаких усилия для этого не прикладывая. Не иначе карма, всё в этой Вселенной имеет свойства уравновешиваться.

Я отложил газету, закрыл глаза и под бубнёж телевизора вскоре задремал.

[1] Ринг имеет форму квадрата со стороной минимум 4,90 м (16 футов) и максимум 6,10 м (20 футов) внутри канатов. При проведении международных соревнований должен использоваться ринг со стороной 6,10 м.

Эпилог

Сегодняшнее утро пришло без боли. Три дня назад он отказался от приёма обезболивающих, после которых сознание словно бы погружалось в туман. Чувствовал, что финал близок, и решил свои последние дни провести, что называется, в ясном уме и твёрдой памяти.

Ирония судьбы, но и в этой реальности Евгений Покровский умирал от рака. Но не от рака лёгких, а поджелудочной. Первые признаки болезни появились полгода назад. Слабость, отсутствие аппетита, рвота, снижение веса… Полина чуть ли не силком отправила мужа на обследование, но было уже поздно. Онкология в неоперабельной стадии. Оставалась слабая надежда на химиотерапию, на которую он согласился лишь потому, что на этом настаивали Полина и их дети.

Что ж, в глубине души Покровский был готов к тому, что за шанс начать жизнь если не с нуля, то с точки бифуркации, когда он спас свою ногу, придётся рано или поздно расплачиваться. Получилось в общем-то поздно, всё-таки 75 лет — вполне достойный возраст.

Он приподнялся, насколько хватило сил, протянул исхудавшую, костлявую руку к палочке регулировки жалюзи, привёл створки в горизонтальное положение, давая проникнуть внутрь солнечному свету. За окном начинался очередной сентябрьский день 2024 года.

Сколько же всего случилось за эти полвека с небольшим, что прошло с момента переноса его сознания в самого же себя, 21-летнего… Одни успехи на ринге чего только стоят! Семикратный чемпион СССР, трёхкратный чемпион Европы, двукратный чемпион мира и также двукратный олимпийский чемпион. Победитель самого Мухаммеда Али, который впоследствии вновь стал чемпионом мира среди профи и несколько лет удерживал этот титул.

На музыкальном поприще Евгений Покровский так же снискал немалых успехов, хоть в глубине души каждый раз и корил себя за то, что приходится «заимствовать» у других авторов ещё не сочинённые ими произведения. Его песни пели и на правительственных концертах, и в телепрограмме «Утренняя почта», выпускались на дисках и множились на магнитофонных лентах. Отдельная история — творчество группы «Альфа», выпустившей один альбом для внутреннего, так сказать, пользования, и восемь на международный рынок. Каждый из этих восьми стал платиновым, плюс пять статуэток «Грэмми» от американской Национальной академии искусства и науки звукозаписи.

Для Полины он тоже расстарался, даже выведя её в итоге на международную орбиту с несколькими беспроигрышными хитами. Она до сих пор вела активную творческую и гастрольную деятельность, правда, в последние полгода из-за болезни почти сошедшую на нет. Полина хотела забрать мужа в их загородный дом, где могла бы обеспечить ему уход с нанятой сиделкой, но Покровский наотрез отказался. Мол, не хочу близким создавать неудобств. Тем более у меня тут персональная палата, и сервис вполне на уровне.

— Ничего, Полька, скоро отмучаюсь, хоть вздохнёте.

Она ругала его за такие слова, но сама с трудом сдерживалась, чтобы не пустить слезу. Не любил он, когда женщины плачут. Навещала его в последний месяц, как он лёг в клинику, почти ежедневно, иногда часами просиживая у его постели. Особенно когда начались сильные боли, и ему стали колоть наркотические анальгетики. Иногда его сознание прояснялось, и он корил жену, что она столько времени тратит на него, есть же кому за ним ухаживать. Но Полина оставалась непреклонна.

Он взял с тумбочки смартфон «Автора» производства питерского объединения «ЛОМО», на экране загорелись цифры 07.23. Подключился к отечественному браузеру «Синтаксис». Пролистал сводку новостей. Надо же, и советские, и мировые СМИ всё ещё держат в топе новость о его болезни. Впрочем, это уже не новость. Информация о том, что знаменитый в прошлом спортсмен и до сих пор выдающий изредка на гора классные песни композитор Покровский тяжело болен, стала достоянием общественности, едва он лёг в диспансер.

Он не стал закрывать аккаунты в соцсетях, в том числе в самой популярной соцсети СССР «Земляки», просто везде опубликовал один и тот же пост, где всем желал счастья и здоровья, отключив комментарии. Да, а ведь социальные сети — это было его изобретение, не говоря уже о том, что он приложил руку к развитию в Советском Союзе интернета. Первая соцсеть, появившаяся в 2002 году, и была «Земляки». Не прошло и года, как в Штатах появилась своя соцсеть «Америка». А вот с приложением для смартфона Евгений не стал ничего выдумывать, взял хорошо известное ему название «Instagram» с прицелом на международный уровень. Ожидания оправдались, на сегодняшний день насчитывалось более 600 миллионов пользователей приложения. «Instagram» приносил очень приличный доход, правда, бо́льшая его часть шла в казну государства. Но и Покровскому оставалось немало, достаточно сказать, что процентов за месяц ему хватило бы на покупку «Москвича». В этой реальности советский автопром входил в пятёрку лучших в мире, и тот же «Москвич» легко мог поспорить с каким-нибудь «Рено», а в топовой комплектации, пожалуй, и с не совсем топовой «Тойотой».

Многие бренды повторились и в этой реальности, но многие появились заново, чего, впрочем, вполне можно было ожидать. И Покровского радовало, что немало российских производителей сумели выйти на серьёзный международный уровень. Особенно приятно было сознавать, что в этом и его немалая заслуга.

Как и в том, получается, что в 75-м Брежнев по состоянию здоровья покинул пост Генерального секретаря, а его место занял бывший теперь уже первый секретарь ЦК КП Белоруссии Петр Машеров. Именно его кандидатуру Покровский советовал Судоплатову в числе немногих, кто мог бы встать у руля такой огромной страны.

Одним из первых решений внеочередного съезда партии стало принятие новой экономической и политической программы. Мы на несколько лет опередили китайцев, также взяв курс на социалистическую рыночную экономику, в которой сочетались две экономические системы: планово-распределительная и рыночная. Реформы Машерова основывались на постепенном переходе экономических структур на рыночные рельсы и сохранении коммунистического строя. Экономика СССР оказалась ориентирована на экспортное производство и массовое привлечение инвестиций. С этого момента Советский Союз провозгласил себя страной, открытой для расширения связей с другими государствами, что привлекло иностранных инвесторов. А либерализация внешней торговли и создание территорий особых экономических зон для иностранных предпринимателей привели к невиданному росту экспортных показателей.

Был снижен государственный контроль над многими секторами экономики и расширены управленческие функции руководителей предприятий. Всячески поощрялось развитие частного сектора, появились фондовые рынки. Серьезные преобразования коснулись аграрного сектора и промышленности.

В то же время была прекращена поддержка наших африканских «друзей» и прочих стран, присосавшихся к нашей экономике, словно пиявки. В общем, понемногу дело пошло на лад, и сегодня советская экономика стояла на ногах весьма крепко, находясь в тройке ведущих экономик мира. Первой всё ещё с небольшим отрывом оставалась американская, а второе и третье места, идя практически ноздря в ноздрю, делили после СССР и КНР. Китайцы во второй половине 70-х так же резво взяли с места в карьер, как и в прошлой истории Покровского. Но это была здоровая конкуренция, тем более что Поднебесная и Советы неплохо взаимодействовали между собой в плане экономики, поддерживая друг друга. Вернее, дружили против общего геополитического противника — Соединённых Штатов Америки.

Одно время, правда, отношения между СССР, КНР и США в плане политики обходились без серьёзной конфронтации, когда в 1979 году Джимми Картер, Хуа Гофэн и Пётр Машеров подписали на встрече в Токио «Договор о сотрудничестве». Однако к середине 80-х новая администрация США вновь стала обкладывать страны соцлагеря военными базами, пришлось нарастить количество ракет с ядерными боеголовками на Кубе и в некоторых странах Латинской Америки, где не без помощи СССР к власти пришли социалисты и коммунисты.

Обошлось и без военного конфликта Афганистана. Там наши специалисты заранее подсуетились, не позволив свергнуть Тараки, который не без помощи опять же советских специалистов ввёл диктатуру, калёным железом выжигая радикальный ислам и буржуазию. Сейчас это была вполне светская страна с памятниками тому самому Тараки чуть ли не в каждом городе.

Он свернул ленту новостей, открыл галерею с фотографиями. На душе сразу же потеплело, и в то же время сердце предательски сжалось. С экрана на него смотрели немолодые он сам с Полиной, снятые на 50-летнем юбилее их свадьбы в ресторане «Прага». Да, в Москву они перебрались в 1974-м, когда их сыну Даниилу исполнился годик. Ещё три года спустя на свет появилась дочка, назвали Варей. В 1988-м решили переехать за город, купив в Подмосковье симпатичный домик в два этажа с верандой. Сын к тому времени поступил на 1-й курс МГУ, дочь училась в школе, в город родители их возили по очереди. Сын сам заработал себе на машину на последнем курсе, с парой сокурсников написав программу, которая несколько лет впоследствии устанавливалась на второе поколение советских персональных компьютеров. Он так и пошёл по этой части, сейчас заведовал кафедрой информатики в альма-матер, был профессором и доктором технических наук. И старший внук пошёл по его стопам. А вот младший увлёкся боксом, в свои 19 лет уже стал победителем молодёжного первенства страны и молодёжного чемпионата Европы. Мечтал, как и дед, выиграть олимпийское «золото», а заодно поколотить какого-нибудь чемпиона среди профи.

А вот Варвара обошлась только дочкой, решив, что им с мужем (владельцем собственного автосервиса) одного ребёнка будет достаточно. Назвали Светланой. Сейчас Света заканчивала пятый курс МГИМО, готовилась стать переводчицей. Что интересно, за ней ухаживал парень из Львова. Причём вроде неплохой парнишка, без националистических замашек. С националистами покончили ещё в 70-е, а сигналом к началу большой чистки послужило «покушение» как раз на Покровского.

Он с трудом поднялся, принял сидячее положение, с полминуты посидел, унимая лёгкое головокружение, затем встал на ноги и нетвёрдой походкой направился в санузел, дверь в который находилась справа от входной. Здесь на полочке перед зеркалом в стаканчике стояли тюбик зубной пасты и щётка. Из зеркала на него посмотрело осунувшееся лицо с обострившимися скулами и мешками под глазами. От некогда шикарной шевелюры после нескольких курсов химиотерапии почти ничего не осталось, и теперь был заметен некогда прикрытый волосами край откусанного когда-то Мухаммедом Али уха.

Он вздохнул, принявшись за гигиенические процедуры. Даже нашёл в себе силы постоять под душем, впервые за последние пару недель. Наверное, надо было раньше отказываться обезболивающих, думал он, ощущая истончившейся кожей тёплые струи воды. Обтёршись махровым полотенцем, снова завернулся в халат и, наблюдая от слабости мельтешащих перед глазами «мух», кое-как доковылял до постели.

Несколько минут просто лежал, приходя в себя. Деликатный стук в дверь нарушил его одиночество. Секунду спустя в проёме приоткрывшейся двери показалась медсестра Тонечка.

— Евгений Платонович, доброе утро! Вы как себя чувствуете?

— На удивление неплохо. Даже душ принял.

— Ничего себе, да вы молодец! Давайте-ка выпьем таблеточки, а после завтрака поставим капельницу. Хуже точно не будет.

С завтраком он справился, и не вырвало, как нередко случалось. Потом сестричка ставила ему капельницу. Пока лежал — появился заведующий отделением Виктор Васильевич, проводивший утренний обход. Улыбчивый, в очках с тонкой золотой оправой, он производил на больных этого скорбного заведения обычно тонизирующее действие.

— Говорят, вы сегодня хорошо позавтракали, — продолжая улыбаться, сказал Виктор Васильевич. — Как самочувствие? Более-менее? Давайте-ка сегодня МРТ сделаем. Не думаю, что обнаружим какое-то улучшение, но, может быть, и ухудшения не заметим. А пока возьмём кровь на онкомаркеры, посчитаем их, безобразников.

И он снова улыбнулся, демонстрируя белоснежные вставные зубы, потому что свои в таком состоянии вряд ли бы дожили до пятидесяти с лишним лет.

А ближе к обеду пришла Полина. В накинутой на плечи белой накидке она показалась ему спустившимся с небес ангелом.

— Привет! — улыбнулась она ему.

— Привет! — улыбнулся он в ответ, приподнимаясь на подушках.

— Мне сказали, ты сегодня молодцом, даже душ сам принял. Да я и сама вижу, что выглядишь неплохо. Я тебе тут фруктов принесла, сок апельсиновый, как ты любишь…

Она положила на тумбочку пакет с принтом группы «Альфа», что вызвало у него лёгкую улыбку. А насчёт «выглядишь неплохо»… Ну, не так давно он имел возможность наблюдать себя в зеркале.

— Скоро обед принесут, ничего, если я в это время побуду с тобой? — спросила она.

— Мне будет только приятно, — улыбнулся он.

На обед принесли тарелку куриного супа с вермишелью, который он с удовольствием выхлебал, а гречку с приготовленной на пару котлетой не доел. Наверное, и желудок отвык от такого объёма пищи, думал он, запивая обед налитым из коробки женой в стакан апельсиновым соком.

— Женька, у тебя хоть аппетит появился, может, дело на поправку пошло? — осторожно предположила Полина. — Я правда, с результатами последних анализов ещё не знакомилась, надо будет с завотделением поговорить.

— Он на МРТ меня сегодня отправляет, — сказал Покровский. — На улучшение не надеется, но предполагает, что и ухудшения не обнаружат.

Она посмотрела на смарт-часы.

— Ой, на репетицию уже бежать надо. Семён, кстати, привет тебе передавал.

Семён Константинович был художественным руководителем коллектива, в котором работала его жена.

— И ему передавай.

— А попозже Варя обещала заехать, проведать тебя. Спрашивала, может, что-то привезти? И правда, может, купить ей что-то?

— Знаешь, пусть кефиру, что ли, привезёт… Что-то такого кисленького захотелось.

На прощание она чмокнула его в щёку, в дверях обернулась и одарила улыбкой, а в глазах таилась грустинка. Он улыбнулся в ответ и поднял руку, мол, пока. Почему-то ему казалось, что он видит жену в последний раз.

Покровский откинулся на подушки, прикрыл веки. С закрытыми глазами прошлое вспоминалось лучше, картинки были более яркими. Он видел, как принимает запеленатого сына на руки в роддоме, видел первые шаги Данилки, как принимает на руки уже в московском роддоме Варвару… Как с ребятами из «Альфы» гастролировал по Штатам, зарабатывая валюту для родной страны, и как в Лас-Вегасе на концертной площадке отеля «Caesars Palace» у них вдруг вырубилось электричество. Когда же это было… Точно, в 2008-м. Он тогда в турне, уже будучи немолодым, поехал в качестве лидера и вокалиста группы, хотя старался приучить поклонников, что парни прекрасно справляются и без него, тем более имелся штатный вокалист Толя Рыков. Он и по сей день неплохо справлялся с этой ролью. Но нужно было заработать для СССР валюту, так что в тот раз его согласия не спрашивали. Да и он не особенно сопротивлялся. В Норильск летал с гастролями, когда по его инициативе выступали перед шахтёрами, а уж в тёплую Америку чего бы не слетать… И когда в половине Вегаса на десять минут вдруг вырубился свет, в зале загорелись экраны кнопочных телефонов и смартфонов, и он начал петь а капелла, а зал подхватил. Зрелище, конечно, было грандиозное…

Из первоначального состава лишь один ушёл по своей воле — в 75-группу из-за разногласий покинул гитарист Женя Писак. На его место из «ЭВИА-66» переманили Георгия Ковина. В 2012-м от острой сердечной недостаточности скончался барабанщик Костя Осьмушкин, тоже нашли замену, претендентов было хоть отбавляй. Так что, несмотря на солидный возраст, «Альфа» цвела, как говорится, и пахла.

Вспомнилось, как по телевизору в 86-м объявляли об отставке Машерова по состоянию здоровья. У него действительно были проблемы с почками, Покровскому об этом рассказал Судоплатов, сам к тому времени по причине преклонного возраста отошедший от дел, но остававшийся в курсе происходящего в высших эшелонах власти. Среди претендентов на пост генсека выделяли Романова, Гришина, Долгих и Тихонова. К удивлению многих, страну возглавил не кто иной, как Борис Ельцин. До этого он шесть лет возглавлял Свердловскую область, затем в 79-м стал членом ЦК, ещё три года спустя оказался в числе самых молодых членов Политбюро за всю его историю. И на посту генсека Ельцин вполне неплохо, по мнению Покровского, «отсидел» два срока. Во всяком случае, это был совершенно не тот Ельцин, при котором в его прошлой жизни страна окончательно полетела под откос.

Покровский не заметил, как провалился в сон. Снилось ему, будто бежит он, мелкий совсем пацан, босиком по высокой траве, а над ним бездонное, преходящее в глубокую синеву, небо с редкими, лёгкими облачками. И вдруг ноги его отрываются от травы, и он, взмахивая руками, как крыльями, набирает высоту, и вскоре, словно птица, парит над бесконечным зелёным морем. И он кричит от переполняющего его счастья, потому что откуда-то знает, что жизнь прожил не зря, и что на этом ничего не заканчивается. Всё только начинается!

Content

Геннадий Марченко
Мой адрес — Советский Союз! Книга четвёртая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Эпилог