Ребекка Стед

Шпион и лжец

Посвящается Рэнди

Rebecca Stead

LIAR & SPY

Text copyright @ Rebecca Stead, 2012

© Е. Канищева, перевод на русский язык, 2019

© ООО «Издательство «Розовый жираф», издание на русском языке, 2019

Узнай свою судьбу

Перед нами неправильная карта человеческого языка. На ней показано, какими частями языка мы якобы ощущаем разные вкусы: горькое – задней частью, солёное – боковыми, сладкое – кончиком. Кто-то сто лет назад намалевал эту карту, и потом школьников сто лет заставляли её зубрить.

Но только она неверна. От слова «совсем». То есть правды в ней ровно ноль. На самом деле, говорит мистер Ландау (он преподаёт у нас в седьмом классе естествознание), все вкусовые сосочки одинаковы, они покрывают всю поверхность языка, и каждый из них ощущает все вкусы. Мистер Ландау развернул потрёпанный плакат с этой тупой картой и рассказывает, что с незапамятных времён люди совершенно неправильно понимали, как устроен вкус.

Сегодня все слушают внимательно, даже Боб Инглиш с Фломастером слушает, – потому что это первый день курса «Что такое вкус», известного также под названием «Узнай свою судьбу». Они все верят, что в ближайшие десять дней как минимум один человек в классе узнает, что́ ему или ей суждено: настоящая любовь или трагическая смерть.

Да, вот именно, только эти два варианта.

Боба Инглиша c Фломастером на самом деле зовут Роберт Инглиш, а прозвище дала ему в четвёртом классе наша мисс Диаматис, потому что он вечно с задумчивым видом что-то рисовал фломастером «Шарпи». «Боб Инглиш с Фломастером, – говорила ему мисс Диаматис, – напомни нам, пожалуйста, таблицу умножения на восемь». Её задачей было добиться, чтобы к пятому классу все научились умножать со скоростью света. С тех пор все его так и называют – Боб Инглиш с Фломастером.

Пока весь класс смотрит в рот мистеру Ландау и ловит каждое его слово, я смотрю на неправильный плакат с языком, и мне хочется, чтобы он не был неправильный. Эти жирные чёрные стрелочки как-то даже успокаивают: тут тебе кислое, там солёное, всему своё место. В отличие от полной неразберихи, которой на самом деле оказался человеческий язык.

Народ, народ

Пятница, последний урок. Физкультура. Мы с мисс Уорнер высоко поднимаем руки и приветствуем друг друга хлопком ладоней с растопыренными пальцами – хай-файв. Мы всегда так делаем по пятницам. Потому что я ненавижу школу, а она ненавидит работу, и мы оба всю неделю ждём не дождёмся пятницы.

Сегодня играем в волейбол. С восклицательным знаком. Мисс Уорнер так и написала на доске перед входом в спортзал: «Волейбол!».

Когда я вижу это слово и одновременно чувствую запах первого этажа, то есть запах столовой после обеда, в голове у меня возникает какое-то эхо, как будто крик издалека.

По утрам в столовой пахнет сладким и жареным, например печеньем и рыбными палочками. Но после обеда запах стоит совсем другой. Что-то вроде смеси пота и мусорного контейнера. А может, дело просто в том, что после обеда столовая пахнет не тем, что будет, а тем, что было.

Волейбол!

Мисс Уорнер стоит у сетки, упираясь руками в колени, выкрикивает что-то вдохновляющее и сияет улыбкой как ненормальная.

– Вот это от души! – кричит она, когда Элиза Доунен вяло отбивает мячик снизу. – Отличный удар!

Если не знать мисс Уорнер, можно подумать, что спортзал – её самое любимое место на земле. Может, она проверяет знаменитую теорию моей мамы о том, что если улыбаться без всякой причины, то и вправду начинаешь чувствовать себя счастливым. Мама всё время просит меня улыбнуться, надеясь, что рано или поздно я стану улыбчивым, и это, честно говоря, слегка напрягает. Но я понимаю, что она просто очень сильно за меня переживает – с того момента, как они с папой объявили, что наш дом придётся продать. Она даже записала для меня диск «Самые смешные домашние видео Америки»: такая смехотерапия.

Я в ответ прошу маму приберечь её чудодейственные методы для больницы. Она медсестра в палате интенсивной терапии, и ей положено проверять самочувствие пациентов каждые пятнадцать минут. Подозреваю, что если ты привык что-то проверять каждые пятнадцать минут, то потом очень трудно от этой привычки избавиться. Но я всё-таки смотрю этот диск и правда смеюсь. Попробуй не засмеяться над «Самыми смешными домашними видео Америки». Все эти нелепые зверушки. Все эти споткнулся-упал.

Я считаю, сколько переходов осталось до моей подачи, и кошусь на огромные часы на стене, защищённые проволочной сеткой. Прихожу к выводу, что шансы на спасение посредством звонка с урока – пятьдесят на пятьдесят, но в следующий миг обнаруживаю себя в дальнем углу, в одной руке у меня мяч, а другой я готовлюсь по нему ударить.

Не смотри на мяч.

Смотри туда, куда хочешь, чтоб он полетел.

Но этот совет, звучащий у меня в голове, бесполезен, потому что время замедляется, пока все голоса не сливаются во что-то похожее на подводное пение китов.

Ясно, что «подводное», говорю я себе, где же ещё водятся киты?

Надо думать о мяче, не о китах.

В тот самый миг, когда я уже почти по нему бью, у меня возникает предчувствие, что он улетит как минимум за сетку, возможно даже в заднюю линию, между Мэнди и Гейбом, которые очень стараются не стоять слишком близко друг к другу, потому что они тайно друг в друга влюблены.

Но предчувствие меня обманывает. Мяч взлетает и приземляется на пол между ног Далласа Луэллина, который стоит прямо передо мной. Моя подача – ровно то, что называется эпик фейл, и некоторые девочки начинают медленно хлопать в ладоши.

Хлоп.

Пауза.

Хлоп.

Пауза.

Хлоп.

Такие саркастические аплодисменты. Вы знаете этот философский вопрос: «Как звучит хлопок одной ладони?» Понятия не имею, как он звучит, но явно лучше, чем эти замедленные хлопки.

Мисс Уорнер вопит: «Народ! Народ!», как всегда, когда кто-то кого-то начинает гнобить, а она не знает, что с этим делать.

Даллас вручает мне мяч: вторая попытка. Я подаю сразу, не думая, просто чтобы побыстрее отделаться. На этот раз мяч летит куда-то влево, за пределы поля, потом звенит звонок, все несутся кто куда – и привет, неделя окончена.

Я бреду к мисс Уорнер, которая сидит на стопке матов, прислонившись спиной к стене, и что-то пишет на доске-планшете.

– Хороших выходных, Джи! – говорит она. – Мы это сделали. Нас ждут сорок восемь часов свободы и красоты.

Мисс Уорнер хочет, чтобы ко мне прилипло имя «Джи», по первой букве имени. Меня зовут Джордж, только в конце ещё пишется s, как во французском имени Жорж[1]. Поэтому, конечно, некоторые обзывают меня «Жо». Мне, в общем-то, плевать. Людей, бывает, обзывают и похуже.

– Джи! Ты здесь? – Мисс Уорнер машет свободной рукой прямо у меня перед носом. – Я сказала «хороших выходных»!

– Угу, – говорю я, но как раз сегодня мысль про выходные меня не радует, потому что в воскресенье мы переезжаем. Мама будет в больнице, так что папиным помощником официально назначен я.

Мисс Уорнер улыбается мне.

– Присаживайся, – говорит она и похлопывает по стопке матов.

Но я вместо этого ложусь на пол.

Несколько человек решили отметить конец школьной недели пулянием мяча в огромные часы. Повредить часы они не могут из-за проволочной сетки, но мисс Уорнер всё равно считает своим долгом навести порядок.

– Я сейчас, – говорит она мне, вскакивает и бежит к ним с криком: – Народ! Народ!

Лечь на пол было ошибкой. Если ты лежишь, значит, умер и к тебе слетаются стервятники. А если и не умер, то умираешь. И если не стервятники, то Даллас Луэллин.

Даллас возвышается надо мной. Не успеваю я моргнуть, как он ставит ногу мне на живот. Просто ставит, и всё.

– Шикарная подача, Жо.

Типичный мерзкий буллинг. Так сказала мама с месяц назад, когда увидела, что́ кто-то написал на моей закладке. Я бы ей ни за что не показал, но она иногда сама просматривает мои вещи. «Чтоб держать руку на пульсе» – так она это называет.

Носок Далласовой кроссовки упирается мне прямо в солнечное сплетение. Больно. Я применяю поверхностное дыхание, чтобы он не раздавил мне какой-нибудь внутренний орган.

– Мы всё равно проигрывали, – говорю я, хотя вовсе в этом не уверен.

– Нет, была ничья, – шипит он, и я пытаюсь пожать плечами – что не так-то просто, когда ты лежишь на спине, а в твоём брюхе утопает чья-то нога.

Мне хочется сказать ему то, что я знаю наверняка: судьба этого мира не зависит от исхода волейбольного матча семиклассников древней бруклинской школы, за сто лет насквозь пропахшей обедами в школьной столовке.

Но вместо этого я обхватываю обеими руками лодыжку Далласа и приподнимаю его ногу. Мы с папой уже около года делаем по утрам зарядку с гантелями – всего лишь с теми голубенькими пластмассовыми штуковинами, что торчат из-под родительской кровати, но тут явно сработал суммарный эффект: я без труда поднимаю ногу Далласа, он неловко вращает руками и приземляется на пол.

Это безобидное приземление. Я не хотел бы причинять ему боль. Я понимаю, что этот эпизод скоро станет для нас обоих разве что смутным воспоминанием. Но боль есть боль, и лучше обходиться без неё.

Мальчик твоего возраста

В воскресенье утром я стою в холле нашего нового многоквартирного дома и наблюдаю, как входят и выходят грузчики. Папа сказал мне придерживать для них дверь, но на самом деле эту дверь подпирает поцарапанный треугольный деревянный клинышек, напоминающий мне о кубиках в подготовительном классе. Так что я просто смотрю вниз на эту деревяшку и думаю о том, как мы строили с Джейсоном длиннющие эстакады, и как теперь Джейсон одевается будто скейтер, хотя он никакой не скейтер, и как всякий раз, когда Картер Диксон или Даллас Луэллин называют меня Жо, Джейсон просто стоит, и всё.

Я выглядываю наружу и верчу головой. Тротуар пуст, солнце светит очень ярко, деревья отбрасывают прохладные тени.

Папа в грузовике – следит, чтобы мебель разгружали в строго определённом порядке. Подозреваю, что толку с него примерно как с меня, охраняющего деревянный клинышек.

И тут я слышу звук. Это непонятный, очень высокий звук, такое тоненькое жужжание, и я, кажется, слышу его уже некоторое время, сам того не замечая. Это должно как-то называться – когда ты что-то слышишь и одновременно осознаёшь, что этот звук, оказывается, уже минут пять звучит у тебя в мозгу без всякого твоего на то разрешения.

Я озираюсь, пытаясь понять, что это жужжит. Сперва смотрю на древнюю жёлтую люстру над головой, потом на блестящий серебристый домофон на стене. На нём есть клавиатура и маленькая видеокамера, с помощью которой человек у себя в квартире видит, кто там стоит в холле, и решает, пускать его или нет. Папа уже показал мне, как эта штуковина работает.

Я делаю шаг к домофону, и жужжание прекращается.

Мои мысли снова возвращаются к Джейсону, который до конца шестого класса был моим лучшим другом в школе и после школы, потом уехал на семь недель в лагерь, а в сентябре внезапно сел в столовке за стол для крутых, как будто всю жизнь там и сидел.

Вдруг откуда-то сверху, прямо надо мной, раздаётся странный шум: что-то трещит, щёлкает и громко топает одновременно, и эхо разносит эти звуки по выложенному плиткой полу, а потом на лестничной площадке появляются две собаки, одна огромная светло-рыжая, а другая маленькая чёрная. А за собаками – мальчик примерно моего роста, в одной руке у него спутанные поводки, а другой он цепляется за перила.

Я распластываюсь по открытой двери, думая, что собаки сейчас пролетят мимо меня на улицу и вытащат парня за собой, но нет. Вместо этого они делают резкий, чуть ли не круговой поворот к двери под лестницей. Собаки закладывают этот вираж на такой скорости, что мальчик несколько секунд прыгает на одной ноге и чуть не опрокидывается, как в мультике.

Дверь под лестницей закрыта. Собаки нетерпеливо вертят хвостами, пока мальчик, ни разу не взглянув на меня, выуживает из переднего кармана джинсов гигантское кольцо с кучей ключей. Он выбирает нужный ключ, отпирает дверь и толкает её. Я вижу ещё один пролёт ступенек, ведущий вниз.

Псы бросаются вперёд и тянут мальчика за собой вниз по ступенькам. Дверь за ними захлопывается. Громко. И потом всё опять становится тихо.

Я точно знаю, что сказал бы папа, если бы был рядом. Он не стал бы упоминать странности – например, как собаки бросились к загадочной двери под лестницей или какое гигантское кольцо для ключей было у этого парня.

Папа сказал бы только одно:

– Смотри, Джордж! Мальчик твоего возраста.

Сэр А

Первое, что делает папа, – это вешает в гостиной нашего Сера́. Это не настоящий Сера, иначе мы были бы миллионерами. Это просто постер из музея. Когда я вижу его на стене над диваном, точно так же, как было у нас дома, у меня сразу чуточку улучшается настроение. Думаю, что у папы тоже.

Два года назад, летом, мы были в Чикаго и видели в Институте искусств оригинал этой картины – она там занимает целую стену. О чём по нашему постеру не догадаешься, так это о том, что вся картина состоит из одних только точек. Маленьких, крошечных точек. И если подойти близко, каждая точка выглядит просто как пятнышко краски. Но если отойти подальше, то из точек складывается вся эта прекрасная сцена: парк и в нём люди в старомодной одежде, которые гуляют или сидят на траве. Там есть даже обезьянка на поводке. Мама говорит, наш Сера напоминает ей, что всегда нужно уметь увидеть картину в целом. Например, когда ей грустно от мысли, что наш дом пришлось продать, она говорит себе, что это чувство – всего лишь точка в гигантском полотне нашей жизни.

Когда я был маленький, я думал, что родители называют наш постер «сэр А». На самом деле «Сера» – это фамилия французского художника, который нарисовал эту картину много лет назад. Я и теперь думаю об этом постере как о человеке – как будто этот сэр А всегда жил с нами. Я хорошо представляю, какой он, сэр А. Он очень вежливый. Очень тихий. И часто смотрит телевизор.

Как его звали, этого Сера? Его звали Жорж. Пишется в точности как моё имя, с немой s.

Вот совет, который вам, скорее всего, никогда не пригодится: если вы захотите назвать сына в честь французского художника Жоржа Сера, назовите его просто Джордж, без всяких немых s. Просто чтоб облегчить ему жизнь.

Когда сэр А водружён на стену (идеально ровно), мы с папой начинаем распаковывать тарелки и чашки. Казалось бы, переехали всего за двенадцать кварталов от дома – а работы немерено.

Я сперва швыряю все вилки-ложки в ящик как попало, но потом соображаю, что у папы случится инфаркт, если он это увидит, – потому что он не выносит, когда всё перемешано. Так что я всё вытаскиваю обратно и начинаю заново: вилки к вилкам, столовые ложки отдельно, чайные отдельно.

Мы с папой – хорошая команда, трудимся не покладая рук, и вскоре у нас вырастает с десяток огромных мусорных мешков, набитых мятой газетной бумагой, в которую всё это добро было завёрнуто.

– Пойдём покажу тебе подвал, – говорит папа. – Там баки для разных сортов мусора.

Потому что мусор – это моя обязанность.

В нашем собственном доме эта обязанность заключалась в том, что я выкатывал два больших пластмассовых мусорных бака на тротуар. Я катил их оба одновременно, они у меня объезжали с двух сторон трещину на разбитой бетонной дорожке, а потом съезжались снова. Кстати, это не так просто, как может показаться. Трещина довольно большая: когда мне было пять лет, я за неё зацепился, упал, и у меня откололся кусочек переднего зуба. Я представляю, как новые владельцы нашего дома в день, когда надо выкатывать баки, тоже цепляются за эту трещину, их баки переворачиваются и мусор летит во все стороны.

Мы с папой выбрасываем набитые газетами мешки за дверь. Они громоздятся горой. К нам приезжает лифт, но в нём уже есть человек и два больших чемодана. На голове у человека бейсболка, на бейсболке – рыбка.

Папа говорит ему, чтобы он ехал, а мы потом, следующей ходкой.

– Иначе вы в этом потонете, – он показывает на нашу гору мешков с газетами.

– Спасибо! – кричит человек в закрывающуюся дверь лифта.

Мы с папой следим за облезлой металлической стрелочкой на стене над лифтом. Она показывает сначала на 3, потом 2, потом 1 – лифт спустился в холл. Папа любит всякое такое старьё, вроде той большой жёлтой люстры в холле и плиточных полов, которые никто и никогда не сможет отмыть. Он называет это «элегантностью увядания». Это теперь в некотором смысле его работа – официально он по-прежнему архитектор, но с тех пор как в прошлом году его уволили, он в основном помогает людям делать так, чтобы их новые дома выглядели старыми. Что, по-моему, немножко тупо: почему бы сразу не купить старый дом, их же полно.

Вообще-то, мы в основном потому и продали наш дом, что папу уволили с работы. Но мама говорит, не было бы счастья, да несчастье помогло – потому что папа всегда хотел начать свой собственный бизнес и вот наконец он это сделал. Правда, пока что у него только три заказчика. Или, как он их называет, клиента.

В подвале бугристые серые стены и несколько голых лампочек, свисающих с потолка на неоново-жёлтых проводах. У дальней стены ряд мусорных баков. Мы с папой запихиваем наши мешки с газетами в бак для бумаги и картона.

Возле самого последнего бака – две двери, выкрашенные в горчичный цвет. На одной из них написано УПРАВЛЯЮЩИЙ. К двери скотчем прилеплен блокнот с огрызком карандаша на верёвочке, а рядом яркая бумажка-стикер с надписью: ВЫЗЫВАЯ МАСТЕРА, СТАВЬТЕ ДАТУ.

Ко второй двери тоже что-то приклеено – отрывной листок из блокнота. На листке нацарапано:

Собрание шпионского клуба – СЕГОДНЯ!

Трудно сказать, давно ли эта бумажка тут висит, но её края слегка закурчавились.

Папа разглядывает и говорит:

– Какое забавное объявление.

– Ага. Дурацкое.

– В смысле – как же прийти на это собрание, если они не указали время?

– Ха-ха.

– Нет, я серьёзно. – Папа берётся за огрызок карандаша на верёвочке с той двери, где УПРАВЛЯЮЩИЙ, и пытается дотянуть его до листка на двери шпионского клуба. Карандаш дотягивается плохо, поэтому папе приходится писать на самом краешке:

ВО СКОЛЬКО?

Если уж папе что-то взбрело в голову, помешать ему нет никакой возможности. Поэтому я просто стою и наблюдаю. Папа пишет идеально ровными печатными буквами. Этому учат на архитектурном факультете.

– Ну, теперь всё? – спрашиваю я. – Можно идти?

Наверху папа велит мне превратить гору пустых коробок в плоскую стопку, пока сам он расставляет книги. Я ловлю себя на том, что думаю про эту надпись – «Собрание шпионского клуба – СЕГОДНЯ!» и про то, что вдруг какой-нибудь мальчик – или девочка – до потолка подпрыгивает от радости, что кто-то на самом деле придёт. Но, с другой стороны, может, эта бумажка висит там несколько месяцев. Или даже лет.

– Мне теперь, наверно, надо снести это в подвал, – говорю я.

– Пойти с тобой? – Папа в задумчивости уставился на книжные полки – решает, какую книгу куда поставить.

Однажды мама пришла с работы и обнаружила, что папа развернул все книги корешком к стене. Он сказал, что так ему спокойнее, а то все эти слова на корешках мельтешат перед глазами и «создают помехи». Мама заставила его развернуть книги обратно. Слишком трудно найти нужную книгу, сказала она, когда не можешь прочесть заглавие. А потом налила себе большой бокал вина.

– Я справлюсь, – говорю я папе. – Ты пока заканчивай с книгами.

Внизу, в подвале, я прислоняю коробки к стене и гляжу на объявление про шпионский клуб.

Под папиным аккуратненьким ВО СКОЛЬКО? оранжевым маркером приписано:

1:30?

Отлично. Папа взял и обнадёжил какого-то ребёнка, а сам ушёл. Я стою там с минуту, потом дотягиваю огрызок карандаша до этой бумажки, как делал папа, и пишу:

ОК

Когда я вхожу обратно в квартиру, папа держит в каждой руке по книге и смотрит на них так, словно от того, какую он выберет, зависит его жизнь. Вокруг него стоят пять коробок, всё ещё доверху заполненных книгами. Так он никогда не закончит.

– Синюю, – говорю ему я.

Он кивает и ставит синюю книгу на полку.

– Я как раз и склонялся к синей. – Он отступает на несколько шагов. – Ну, что скажешь?

– Смотрится неплохо. И эхо тут теперь не такое сильное.

– Хочешь позвонить маме? Отчитаемся, расскажем, как у нас дела…

– Может быть, попозже. – Мне не нравится, как звучит мамин голос, когда она в больнице. Он у неё тогда усталый.

– Я ужасно голоден, – говорит папа. – «Де Марко»?

Да, пицца – это хорошая идея.

– Только побыстрее, ладно? – прошу я. – А то в час тридцать у меня встреча в подвале. По твоей милости.

Папа секунду смотрит на меня и разражается хохотом:

– Серьёзно? Шпионский клуб? Я был уверен, что этому объявлению лет десять, не меньше!

Но он, конечно, рад, что я согласился в это влезть.

– А если это какой-то семилетка или типа того? – жалуюсь я по пути в «Де Марко».

– Есть только один способ это выяснить, – жизнерадостно откликается папа.

Как будто он тут вообще ни при чём.

Шпионский клуб

Я спускаюсь в подвал в час тридцать одну. Дверь шпионского клуба приоткрыта, самую малость, и оттуда виден свет. У меня с собой небольшой пакет с мятыми газетами, для маскировки – на случай если это и правда семилетка.

Несу этот пакет к последнему баку, который ближе всего к приоткрытой двери. Открываю крышку, стараясь издавать как можно больше шума, и запихиваю свой «мусор» в бак. Но из комнаты никто не выходит.

Я стою перед дверью и прислушиваюсь. Ни звука. Толкаю дверь одним пальцем, типа я её случайно задел. Она распахивается настежь.

За ней оказывается крохотная комнатка, почти чулан, с грязными стенами, бетонным полом и одной-единственной лампочкой, как-то немного даже жутковато свисающей с потолка. На дальней стене, под самым потолком, крошечное замалёванное окошко, в которое проникает свет с улицы. Но еле-еле.

Единственный предмет мебели в этой комнате – складной столик на длинных и тонких металлических ножках. На столике, скрестив ноги, сидит девочка с короткими тёмными волосами и очень ровной чёлкой, словно по лбу проведена прямая линия. На вид девочке лет семь.

– Ты пришёл! – говорит она. На ней пушистые розовые тапочки. На коленях у неё открытая книга.

– Экхм… нет. Я вообще-то мусор выбрасывал, – говорю я. – Слушай, извини. Мой папа решил пошутить. Думает, что это смешно. В общем, это он…

– Не волнуйся, – перебивает она, – этот дурацкий клуб – не моя затея.

– Не твоя?

– Нет. Я здесь сижу ради платы.

– Платы за что?

– За разведку.

– В каком смысле?

– Ой, ну ты знаешь, в каком. – Она захлопывает книгу и свешивает ноги со стола. Теперь я вижу, что на её пушистых розовых тапочках – маленькие ушки. И глазки. Возможно, это поросята. – Разведчики высматривают ловушки, западни, всякое такое.

– Сколько тебе лет? – спрашиваю я. – И какие такие ловушки?

– Лет мне больше, чем кажется. А какие ловушки – откуда мне знать. Я же тебе сказала, я этим занимаюсь ради денег. Пятьдесят центов за тридцать минут. То есть доллар в час. Думаешь, я бы стала это делать бесплатно? За доллар можно купить пакетик «СвиТартс» – «Цыплята, утята и кролики». Они сезонные, продаются только в апреле и мае. Вот за ними я сегодня и пойду. Мама поведёт меня в «Ореховый шок».

Я догадываюсь: она имеет в виду магазинчик Бенни, куда я всю жизнь изо дня в день захожу после школы за чем-нибудь вкусным. Там над входом и правда висит голубой выцветший навес с надписью «Ореховый шок», но никто этот магазин так не называет. Когда я был в подготовительном, а потом в первом классе, Бенни из-под прилавка выдвигал для меня пластмассовый ящик из-под молока, чтобы я залезал на него и лучше видел конфеты. Интересно, делает ли он то же самое для этой девочки? Он очень добрый, Бенни.

Она спрыгивает со стола и бесшумно приземляется на пол в своих пушистых тапках-поросятках.

– Но, может, я ещё передумаю и возьму яйцо «Кэдбери» – их тоже продают только весной.

– Но… а кто тебе платит? – спрашиваю я.

– Верней.

– Что верней?

– Не что, а кто. Это человек, ему двенадцать лет, и он стоит у тебя за спиной.

Я резко разворачиваюсь и оказываюсь нос к носу с мальчиком, который выводил собак.

– Я Верней, – говорит мальчик.

– Один доллар, пожалуйста, – говорит девочка и подставляет ладонь.

Верней достаёт из заднего кармана сложенную долларовую купюру и вручает ей.

– Погоди, – говорю я. – Ты сидела здесь целый час?

– Пятнадцать минут, – говорит она. – Плюс ещё сорок пять минут наблюдений за холлом в домофон.

– В домофон?

– Ну. Вы с твоим папой ходили в пиццерию. Это заняло у вас ровно сорок три минуты, если вдруг тебе интересно.

Не успеваю я спросить, что это всё значит и какого чёрта, как Верней выталкивает её за дверь.

– До свидания, Карамель, – говорит он ей вслед. – Скажешь маме, что я буду попозже.

– Погоди, – говорю я, когда он закрывает за ней дверь, – её зовут Карамель?

Верней смотрит на меня.

– Ну.

– А тебя зовут Верней?

– Ну.

Я улыбаюсь. У меня большое подозрение, что я только что познакомился с двумя людьми, которые вряд ли станут издеваться над моим именем.

Верней

– Кофе? – спрашивает Верней.

Он извлекает из заднего кармана фляжку – натуральную фляжку. Я знаю, что такое фляжка, потому что у папы их две. Правда, папа ими не пользуется. Он просто любит на них смотреть. Они очень старые (ну ясен пончик), одна из них принадлежала папиному дедушке. На ней даже есть его инициалы.

Верней медленно отвинчивает крышечку и подносит фляжку к губам. Запрокидывает голову, делает глоток, потом протягивает фляжку мне.

– Спасибо, нет, – говорю я. – Я слышал, кофе замедляет рост.

Верней пожимает плечами, завинчивает крышечку и запихивает фляжку обратно в карман.

– Ладно, приступим. Вопрос номер один: сколько мусорных баков за этой дверью?

Стульев в комнатке нет, поэтому мы стоим по обе стороны от столика, типа опираемся, и Верней смотрит мне прямо в глаза.

– Это была твоя сестра? – спрашиваю я.

Он моргает.

– Да. Так сколько баков?

– Не знаю, – говорю я. – Ты хочешь, чтобы я их сосчитал, что ли? Вообще-то ты и сам мог бы.

– Нет. Я не прошу тебя их считать. Подозреваю, что считать ты умеешь. Я прошу тебя вспомнить.

– А. – Теперь я понимаю, что это тест. – Может, восемь?

– Десять. Сколько пуговиц на твоей рубашке? Не смотри!

У меня возникает почти непреодолимое желание глянуть вниз. Чтобы удержаться, я поднимаю взгляд на голую лампочку, свисающую с потолка.

– Семь?

– Восемь.

– Окей. И к чему это ты?

– К чему это я? – Он снова вынимает фляжку, делает глоток и утирает рот рукавом. – Я это к тому, что нам предстоит много работы.

Оказывается, это он всё совершенно серьёзно, насчёт шпионства. Он сообщает мне, что в доме живёт чувак – он называет его мистер Икс, – который почти наверняка задумал какое-то злодеяние. Верней произносит это слово – «злодеяние» – небрежно, как что-то повседневное. Как будто он изо дня в день сражается с силами зла в этом мире. Мне это нравится.

Мистер Икс ходит в чёрном и только в чёрном, говорит Верней и уточняет:

– Каждый. Божий. День.

Чёрные брюки, чёрная рубашка, летом – чёрные шорты. И всегда с чемоданами – и выходит с чемоданами, и возвращается с ними. И на вид они очень тяжёлые.

– Погоди, – говорю я, вспоминая того человека утром в лифте, – а он носит бейсболку с рыбкой?

Верней резко поворачивает голову и смотрит мне в глаза:

– Нет. Бейсболку с рыбкой он не носит.

– Ясно. А то я думал, может, я его видел. Мой папа утром разговаривал с чуваком, который ехал в лифте с двумя чемоданами. Но на нём была кепка с рыбкой. Жёлтая.

– Это не может быть он, – раздражённо говорит Верней. – Если бы мистер Икс носил кепку, она была бы чёрная.

– А, точно.

– И к тому же мистер Икс ни с кем не разговаривает.

– Не разговаривает?

– Не разговаривает.

– Погоди… в смысле никогда?

Верней наклоняется ближе ко мне и медленно кивает несколько раз. От этого у меня мурашки, и мне как-то уже не хочется здесь быть. Но и уходить тоже не хочется.

Верней начинает мерить комнатку шагами. Она такая маленькая, что он, по сути, просто ходит кругами вокруг стола. Всякий раз, доходя до места, где стою я, он разворачивается и идёт в обратном направлении.

– Если мы собираемся работать вместе, тебе придётся научиться концентрироваться. Научиться замечать.

– Что замечать?

– Неважно что. Всё. Пуговицы. Мусорные баки. Ты должен уметь фокусироваться на конкретном моменте. У меня такое чувство, что у тебя мысли разбегаются в стороны.

Я молчу. Он прав.

– А твоя роль в этом деле очень важна, – продолжает он.

– Моя?

– Да.

– Это почему?

– Потому что ты живёшь в квартире прямо под ним.

– Под кем?

– Под мистером Икс.

– Вот как? Но я не говорил тебе, в какой квартире живу.

Он скрещивает руки на груди и смотрит на меня.

– А ты хорошо соображаешь, я вижу. Хоть и задаёшь все эти вопросы, на которые знаешь ответы.

Да, соображаю я неплохо. И да, иногда я задаю вопросы, на которые знаю ответы, – мама называет это «тянуть время». Но, честно говоря, следить за ходом мысли Вернея нелегко.

– И, само собой, никто не должен об этом знать. Пока что.

– Знать о чём? – спрашиваю я.

– О мистере Икс. О нас. О шпионском клубе.

– А. Стой, а как же Карамель?

– Она никому не скажет. А ты – ты ведь никому не говорил? Папе своему, например.

– Нет… то есть, погоди, он же знает о шпионском клубе. Он видел объявление. Вообще-то это он приписал «Во сколько?».

Верней раздувает щёки и шумно, с досадой, выдыхает, воздевая руки к потолку.

– Прелестно! Теперь он знает, что тут что-то происходит!

– Но это же ты сам повесил объявление! Что мне, по-твоему, было делать? Сказать, что я пошёл выбрасывать мусор, и проторчать тут двадцать минут? Он бы спустился меня искать.

– Ладно, – говорит Верней. – Успокойся.

– Я спокоен. – Я не уточняю, кто из нас только что размахивал руками.

– Просто скажешь ему, что никто не пришёл.

– Что?

– Скажешь ему, что ты ждал, но никто не пришёл. Ты же можешь так сказать, правда?

– Наверно, могу, но…

– Вот и хорошо.

– А можно тебя спросить? Почему ты повёл собак сюда, вниз? Ведь та лестница из холла, она же сюда ведёт? В подвал?

– Такая работа. Я выгуливаю собак.

– Ты выгуливаешь собак в подвале?!

– Нет, во внутреннем дворе. Туда есть выход.

– Но почему ты не выводишь их на улицу?

Он отмахивается.

– Есть проблема. Но я не должен о ней говорить.

– А. – Я киваю в сторону лифта. – Ты едешь?

– Езжай один, – говорит Верней. – Я никогда не пользуюсь лифтом. В лифте тебя слишком легко застать врасплох.

– Серьёзно?

– К тому же из лифта только один выход.

– Окей, ладно. Ну, ещё увидимся.

Он кивает:

– На следующем собрании.

– Это когда?

Верней подхватывает меня под локоть и ведёт к двери.

– Я выйду на связь.

– Дать тебе мой номер телефона или как?

Он стучит себя пальцем по голове:

– В этом нет необходимости.

Предсказания

Когда я вхожу в квартиру, папа расплывается в улыбке.

– Как всё прошло?

– Никто не пришёл, – говорю.

Улыбка сползает с его лица.

– Ох. Как жаль.

– Да ничего, – говорю я.

– И ты всё это время прождал?

– Да – но ничего.

– Ты точно не огорчился?

Ну почему родители задают такие вопросы?

– Слушай, пап, серьёзно, я норм. На сто про.

Ага, не считая того, что я только что соврал. Ненавижу врать. А главное, даже не понимаю, почему я это сделал.

Папа говорит:

– Как насчёт поужинать сегодня в «Ям Ли»?

«Ям Ли», названный так по имени хозяина, он же шеф-повар, – один из моих самых любимых ресторанов всех времён. Мне немножко стыдно – ведь папа явно хочет утешить меня, думая, что я расстроен, – но я говорю:

– Вообще да, «Ям Ли» звучит неплохо. – И позволяю папе сжать мне плечо и погладить по голове.

– Давай ты начнёшь разбираться со своей комнатой, – говорит он. – А я пока закончу с книжными полками.

Когда я думаю о том, сколько труда папа вложил в наш дом, мне становится дико грустно. А главное, дико жалко себя, потому что самое крутое, что было в том нашем доме, – это моя комната. Когда-то давным-давно папа разобрал пожарную лестницу – самую настоящую, из здания, которое демонтировала его компания, – и встроил её нижний уровень в мою спальню, прикрутив к стене и лестничную площадку, и пролёт. Наверху, на лестничной площадке, стояла моя кровать, и ещё папа сделал мне встроенные шкафчики, куда помещались все мои вещи. Это была лучшая в мире комната, ни у кого из моих знакомых такой нет, и вот теперь нам пришлось её оставить.

– Она встроенная, – объяснил папа. – Это часть дома. И покупателям она нравится.

Мне тоже, хотел я ответить, но не стал, потому что у него был такой несчастный вид.

В нашей новой квартире у меня в комнате стоит мебель из старой папиной спальни – с тех времён, когда он был ребёнком: кровать, письменный стол и книжный шкаф, всё из одного и того же тёмного дерева. Его мама все годы хранила эту мебель в гараже, и пару недель назад папа взял напрокат фургон и привёз всё это в Бруклин.

Я начинаю распаковывать коробки со своими вещами, думая, что, может быть, в эту самую минуту какой-то ребёнок ходит вверх-вниз по моей лестнице и раскладывает свои вещички по моим шкафчикам.

Когда мы пересекаем холл, направляясь к выходу, нам навстречу входят Карамель и какая-то женщина, вероятно её мама. Губы у Карамели ярко-синие.

– Здравствуйте, – с улыбкой говорит женщина и придерживает нам дверь. Папа здоровается в ответ, а я машу рукой Карамели, но она смотрит прямо перед собой, как будто вообще меня не замечает. Я забыл, что мы должны делать вид, будто незнакомы.

– Они, видимо, живут в нашем доме, – говорит папа, когда мы выходим на улицу. – Возможно, у этой девчушки есть старшие братья или сёстры…

– Есть.

Упс.

– Есть? Но откуда ты…

– Я имел в виду – наверно, есть. У неё такой вид, знаешь… типичная младшая сестра. – Ну вот, теперь мне опять стыдно.

Папа странно на меня косится, и я поступаю в точности как Карамель: смотрю прямо перед собой, как будто ничего не заметил.

В «Ям Ли» я сразу забываю, как мне было стыдно. Стоит просто глянуть на тарелки на чужих столах, как рот наполняется слюной. Мы заказываем суп, блинчики с луком-шалотом, холодную лапшу в кунжутном соусе и полоски острой говядины с брокколи.

«Ям Ли» не похож на большинство китайских ресторанов, где приносят заказ мгновенно. Здесь приходится ждать. И пока ты ждёшь, никакой тебе хрустящей лапши и апельсинового соуса. Только вода со льдом и запах чужой еды.

Мама однажды сказала самому́ Яму Ли, что он мог бы, если бы захотел, держать большой шикарный ресторан на Манхэттене.

– Акулы бизнеса платили бы за такую еду втрое больше, – сказала она.

Но Ям Ли окинул взглядом свои обшарпанные деревянные стены, ламинированные меню и вьющиеся растения и сказал:

– Что, шикарнее этого?

Я брызгаю уксус в свой остро-кислый суп и перемешиваю. Папа из супов любит только один – с пельменями-вонтонами, хотя Ям Ли иногда его за это дразнит.

– Это же детский супчик! – укоряет он папу. – Пора расти!

Папа явно настроен на задушевную беседу. Он наклоняется ко мне через стол:

– Ну? Говори, что да как.

Это он так шутливо предлагает мне излить ему душу.

– Сам говори, что да как, – отвечаю я тоже как бы в шутку, но папа делает серьёзное лицо и говорит:

– Окей. Сегодня был трудный день. До меня только сейчас дошло – в придачу к… ну, ты понял, ко всему в придачу, – что наш дом теперь не наш. – Папа вылавливает из супа последний вонтон. – Мы с мамой поболтали по телефону, у неё всё хорошо – да, всё хорошо. И здорово, что ты мне помог сегодня.

Мне не хочется думать о том, что папе нужна моя помощь. Лучше бы я не спрашивал у него, что да как, а сам рассказал бы ему что-нибудь про школу. Про волейбол, например. Про эти медленные хлопки и про ногу Далласа на моём животе. Но уже поздно, потому что, если я теперь расскажу, папе от этого станет только хуже.

Он откидывается обратно на спинку стула, чтобы не мешать официантке расставлять на столе остальные блюда.

– Ты помнишь, как идти из школы домой, правда же? Я имею в виду – в нашу квартиру.

– Пап, ты серьёзно? Квартира ближе к школе, чем наш дом. Чем был наш дом. То есть не наш. Тьфу. – Просто мы переехали в пределах всё той же квадратной мили в Бруклине, где я провёл всю мою жизнь.

Мы умолкаем, и набрасываемся на еду, и съедаем всё – всё от слова «совсем», включая нарезанный апельсин, который нам приносят со счётом.

– Да-а, проголодались вы не на шутку, – говорит официантка, глядя на апельсиновую кожуру, из которой папа выгрыз всё это белое и горькое – он считает, что там полно витаминов. Официантка ставит на стол маленькую тарелочку: наши печенья с предсказаниями.

Предсказания – ещё одна фишка «Ям Ли». Они тут у них ненормальные.

Папа вскрывает своё печенье, вытаскивает длиннющую полоску бумаги и читает вслух:

– «Я читал статью о том, откуда берутся тёмные пятна на тротуаре, и, оказывается, – он переворачивает полоску и читает на обороте, – это всё выплюнутая и растоптанная жвачка. В следующий раз плюй в урну!»

Папа смотрит на меня:

– Но я вообще не жую жвачку!

Я разворачиваю своё печенье. Моё предсказание гласит: «Почему бы тебе хоть иногда не смотреть вверх? У тебя что, проблемы с шеей?»

Говорю же: ненормальные.

Выйдя из ресторана, мы с папой направляемся не в ту сторону – и не замечаем этого, пока не оказываемся на углу перед автошколой «Шестое чувство». Ни он, ни я не говорим вслух, что мы шли к нашему старому дому. Мы просто разворачиваемся.

В квартире я вытягиваюсь на кровати и представляю, как папа лежал на ней, когда ему было столько лет, сколько мне. Ему небось и в голову прийти не могло, что когда-нибудь на этой его кровати будет валяться его собственный сын. Я думаю о том, подружился бы он со мной или скорее с Далласом Луэллином и Картером Диксоном. Неприятно думать, что твой собственный отец мог быть из тех, кто обзывает тебя Жо.

Папа входит и обводит взглядом комнату. Он всегда всё обводит взглядом. Одобрительно кивает на книжный шкаф, куда я засунул все мои книги и игры. На коробку со «Скрэбблом» я, видимо, нечаянно наступил, и квадратные фишки с буквами рассыпались по полу. Большую часть из них я собрал и горкой вывалил на стол. Папа плюхается в кресло перед столом и начинает выстраивать из них аккуратные башенки. Он просто не может иначе.

– Ну, – говорит он, – что скажешь?

– Всё хорошо, – отвечаю я.

Он дотягивается до кровати и, упёршись в неё рукой, пересаживается на край.

– Я ничего не купил на завтрак, забыл. Хочешь встать пораньше и по пути в школу поесть в кафе?

– Конечно.

– Отлично.

Мы желаем друг другу спокойной ночи. С моей кровати просматривается прихожая и немножко родительская спальня. Папа тихонько включает музыку, берёт гаечный ключ и начинает собирать их с мамой кровать. Звонит телефон, и я слышу, как он говорит:

– Привет, Лиза.

Мамина старшая сестра.

– Да, – говорит он, – всё стабильно. – И переходит на шёпот.

Странно, когда потолок так высоко. Дома, над своей пожарной лестницей, я почти мог дотянуться до него рукой. Здесь я чувствую себя маленьким.

Пытаясь устроиться поуютнее, я вдруг нащупываю что-то под подушкой. Это оказывается каталожная карточка, как в библиотеке. Наклонив её, чтобы поймать свет из прихожей, читаю:

СЛЕДУЮЩЕЕ СОБРАНИЕ ЗАВТРА

Я вскакиваю как ужаленный, включаю свет и озираюсь. Верней был здесь. В моей комнате.

Я обхожу её, открываю дверцы шкафа, гляжу в окно на пожарную лестницу. Возвращаюсь, ложусь и снова подскакиваю и заглядываю под кровать. Никаких следов.

И тут я начинаю понимать, что Верней – это, как говорит мама, неизвестная величина. Иными словами, он ещё страннее, чем мне показалось.

Солёное

Наутро, запихивая учебники в рюкзак, я обнаруживаю, что папины скрэббл-башни разрушены и на столе фишками выложены слова:

ЛЮБЛЮ ТЕБЯ ОГУРЕЧИК

На миг меня пронзает безумная мысль, что это Верней снова прокрался сюда, пока я спал. Я всё ещё пялюсь на эти три слова, когда в комнату заглядывает папа.

– Это от мамы, – тихо произносит он и пытается поймать мой взгляд, но я уворачиваюсь.

Правильно. Верней меня не любит и не называет Огуречиком.

Официально мама работает в дневную смену, с семи утра до трёх дня. Потом у неё полчаса уходит на то, чтобы передать всю нужную информацию следующей дежурной медсестре, и ещё сорок пять минут – чтобы доехать на машине домой. Если сестра из следующей смены, которая с трёх дня до одиннадцати вечера, вдруг заболевает, то первую половину её смены берёт на себя мама, а вторую – кто-то другой. Это у них называется «делить смену».

Но если они не могут найти замену на вторую половину, маме приходится работать всю смену с трёх до одиннадцати целиком, то есть она работает без перерыва с семи утра до одиннадцати вечера. Это называется двойная смена, или дубль.

Мы все ненавидели дубли, пока папа не потерял работу. С тех пор мама, наоборот, стала на эти дубли напрашиваться. Но я их ненавижу с прежней силой.

Папа снова возникает в дверном проёме. На нём галстук и специальные очки «для встреч с клиентами», в прямоугольной чёрной оправе.

– Почти готов? – спрашивает он шёпотом.

С утра мы всегда разговариваем шёпотом, потому что, когда у мамы дубль, наше первое утреннее правило – не разбудить маму.

– Один момент, – шепчу я и, перебирая фишки двумя пальцами, быстро составляю ответ:

ХОРОШЕГО ДНЯ

ЛЮБИ МЕНЯ

Первый урок. Естествознание. Он проходит в лаборатории, которая не похожа на остальные классы: в ней старые деревянные столы, длинные и тяжёлые, с чёрными выжженными пятнами, и металлические табуретки. Это единственный класс во всей школе, в котором мне лезут в голову мысли о тех, кто учился тут до нас. Я смотрю на все эти царапины и подпалины и думаю, что каждая из них появилась в конкретный день на конкретном уроке, лет двадцать или даже сорок назад, и каждую нанёс конкретный человек. А сейчас эти люди, наверно, рассеяны по всей стране. Некоторые, может, уже умерли.

Даллас Луэллин по пути к своему столу проходит мимо меня, говорит: «Ты попал, Жо» – и щёлкает меня по уху. Я его игнорирую. Даллас постоянно выискивает у людей слабые места, чтобы точно знать, куда тыкать. А если у кого-то нет слабых мест, он их выдумывает – и всё равно тычет.

Мистер Ландау пишет на доске: ВКУС.

– Вкус-тест, вкус-тест… вкус теста! Тили-тили-тесто! – веселится Картер Диксон и стучит кулаками по столу номер два. Мэнди хихикает и показывает ему большие пальцы. Все знают: она надеется, что вкусовой тест покажет, что им с Гейбом суждено любить друг друга до гробовой доски.

Мистер Ландау не слышит Картера или не желает его слышать. Суть в том, что в какой-то момент на следующей неделе он раздаст нам крошечные полосочки бумаги, и все мы по его команде положим их в рот. Эта бумага покрыта какой-то химической дрянью с ужасным вкусом, поэтому все ломанутся к питьевому фонтанчику. То есть почти все. Некоторые люди вообще не ощущают вкус этого химического вещества, поэтому для них бумага на вкус – просто бумага. И эти двое-трое просто останутся сидеть на местах, не понимая, отчего это у остальных такие лица, будто их сейчас вырвет.

И они будут оглядываться, чтобы увидеть, кто ещё остался сидеть.

Так вот, насчёт судьбы.

Однажды давным-давно к питьевому фонтанчику не побежали только двое, мальчик и девочка, и они начали встречаться, как только перешли в старшую школу. Говорят, они поженились, но точно не знаю. В другой год один-единственный мальчик из всего класса не ощутил химический вкус – а потом, когда он окончил школу, поступил в колледж и перешёл на третий курс, его насмерть сбил пьяный водитель. Вот кто-то и придумал, что вкусовой тест – это способ, каким вселенная сообщает тебе твою судьбу: любовь или смерть. И все остальные, конечно, эту идею подхватили.

Сегодня мистер Ландау рассказывает о солёном вкусе. Он раздал нам залежалые мини-крендельки, и мы их жуём. Нам велено жевать медленно и делать заметки об их вкусе, не употребляя слова «солёный». Я пишу «вкус резкий». Я бы написал «затхлый» или «тошнотворный», но вдруг кому-то от этого станет неприятно.

У меня нет особого желания жевать чёрствые крендельки, я только что позавтракал двойной порцией блинов в «Моём любимом кафе». Не то чтобы я его так уж обожал, просто оно так называется – «Моё любимое кафе». Папа говорит, что его хозяин гений.

Мистер Ландау просит желающих «вслух поделиться наблюдениями». Желающих не находится, и тогда он начинает вызывать сам.

– Ну солёные, – говорит Даллас Луэллин, пожимая плечами.

Мистер Ландау вздыхает. Потом притаскивает из подсобки красно-белую сумку-холодильник, ставит на стол и раскрывает. Мы видим большую пластмассовую канистру с какой-то жидкостью, со всех сторон обложенную льдом.

Мистер Ландау просит Гейба раздать крошечные бумажные стаканчики, потом обходит класс и наливает каждому в стаканчик чуточку этой загадочной жидкости.

– Только не пейте, – говорит он. – Просто подержите на языке.

Он наливает несколько капель и себе, прислоняется спиной к учительскому столу и опрокидывает стаканчик в рот.

Мы делаем то же.

Жидкость солёная и холодная.

– Просто солёная вода, – говорит кто-то.

Мистер Ландау кивает.

– Но солёная как? – спрашивает он. – Чем это ощущение отличается от крендельков?

– То была сухая солёность, а это мокрая, – говорит Гейб.

Но дело не только в этом. Этот вкус напоминает мне землю, или кожу, или животных. Я взбалтываю остатки жидкости в стаканчике и пытаюсь вспомнить.

– Это… это что, слёзы? – спрашивает одна из девчонок.

– Фу!

Это не слёзы. Я понял, что это. Я решаю допить до дна и запрокидываю голову.

– Какая гадость! – вопит Даллас. – Джордж выпил стакан слёз!

Поднимается визг.

– Тихо! – повышает голос мистер Ландау. – Ничего не произошло. Это не слёзы. Это просто солёная вода. – Он смотрит на меня. – Но я же сказал: не пейте.

Даллас ещё с минуту пытается развивать тему, что мой глоток солёной воды – это эпик фейл. Однако момент упущен.

– Джордж, – говорит мистер Ландау, когда все встают, чтобы идти на математику, – можно тебя на минутку?

– У тебя всё в порядке? – спрашивает он.

– Всё норм, – отвечаю я.

– Если захочется поговорить – я вот он.

Кажется, опять разговор по душам.

– Это были не слёзы, – говорю я. – Какие там слёзы, это просто глупо.

– Правильно, – говорит он. – Откуда у человека возьмётся столько слёз?

Я задумываюсь: если все слёзы, пролитые всеми людьми на земле в один отдельно взятый день, поместить в одну ёмкость, какого она должна быть размера? Хватит ли этих слёз, чтобы наполнить водонапорную башню? А три водонапорные башни? Такие вещи называются непознаваемыми. В смысле, ответы существуют, но нам их не узнать.

Я постукиваю по красно-белой сумке-холодильнику.

– Это же была не просто солёная вода, правда? Это океанская вода.

Он улыбается:

– Ответ верен.

В голове у меня возникает картина, как мистер Ландау со своей сумкой-холодильником едет в поезде на Кони-Айленд.

– Я решил, что ничего не случится, если я её выпью. Когда плаваешь на Кейп-Коде, всегда наглотаешься воды, и ничего.

Он кивает.

– И даже если бы это были слёзы – ну и что, подумаешь. В смысле, вот почему люди так всего боятся?

– Джордж?

– А?

– Ты хочешь вовлечь меня в философскую дискуссию, чтобы слегка опоздать на математику?

Я улыбаюсь. Прямо чувствую, как растягивается рот. Похоже, это моя первая улыбка за день.

– Может быть, – говорю я.

– Нет уж, давай иди.

– Окей.

И я иду, на ходу тренируя себя: двадцать восемь табуреток в лаборатории, десять пуговиц на рубашке мистера Ландау, четыре карандаша и две ручки в стакане на его столе.

У дяди

По пути из школы я захожу к Бенни купить пакетик «Старбёрст». Я замечаю горку «Цыплят, утят и кроликов», и вспоминаю Карамель, и снова думаю, как странно, что Карамель зовут Карамель. Хотя это не моё дело, конечно.

Бенни с кем-то болтает, а значит, мне придётся подождать, потому что Бенни никогда не делает два дела одновременно. Я обдумываю, честно ли съесть конфетку до того, как заплатить, и решаю, что, наверно, не совсем.

– Вы знаете девочку по имени Карамель? – спрашиваю я, когда Бенни подходит к кассе.

– Ещё бы, – говорит он. – Одна из лучших моих покупательниц.

Я даю ему свой доллар, и он отсчитывает мне сдачу.

– Семьдесят пять центов за «Старбёрст»! – провозглашает он. – Держи никель – это будет восемьдесят, держи ещё дайм – это будет девяносто, и держи ещё дайм – это будет один доллар.

Бенни всегда так отсчитывает сдачу.

– А брата её знаете? Его зовут Верней.

– Высоченного такого парня?

– Нет, примерно моего роста.

Бенни качает головой.

– Его не знаю.

– А вы знаете, что она – ну, Карамель – называет ваш магазин «Ореховый шок»?

Я понятия не имел, что скажу это. Просто так странно – я всю жизнь думал, что магазинчик Бенни – это как бы моё личное место, и вдруг выясняется, что не только моё, но и другого человека, – но этот человек, одна из лучших покупательниц Бенни, называет его магазинчик «Ореховый шок».

Бенни пожимает плечами:

– Так написано над входом.

– Но вы-то, вы как его называете?

– Я? – Он разрезает бумажный пакетик с даймами о край прилавка. – Я называю его «работа».

Пока я стою внизу в холле и жду лифта, входит девочка постарше меня с мальчиком лет четырёх. Она разговаривает по мобильному:

– Говорю тебе, даже не думай. Ванесса помнит обиды вечно. Вечно!

Мы все стоим и глядим на стрелочку, которая показывает, на каком этаже сейчас лифт.

– Шесть! Пять! Четыре! – выкрикивает мальчик, а потом начинает кружиться на месте, просто так, ради веселья. Помню, я тоже так делал.

Приезжает лифт, мы входим, и мальчик врезается в стенку, потому что от этого вращения у него кружится голова. Он заваливается спиной в угол, ошалело смотрит на меня и говорит:

– Тук-тук.

– Кто там? – говорю я.

– Корова-перебивалка.

– Корова-пере…

– МУУУ! МУУУ!

И мальчик заливается смехом. Он чуть не падает – то ли от хохота, то ли оттого, что у него сильно кружится голова. Они выходят на втором этаже, причём девочка так всё время и говорит по телефону. А мальчик всё покатывается – я слышу его хохот даже сквозь закрытую дверь лифта.

Мой идиотский ключ застревает в замке, и я открываю дверь только с третьей попытки. Всё время, пока я вожусь с ключом, в квартире трезвонит телефон.

– Алло?

– МУУУ!

Это даже страннее, чем может показаться. Я вздрагиваю, мотаю головой и пробую ещё раз:

– Алло?

– Это Верней.

– А. Привет. Как ты узнал, что…

– Квартира 6А. Поднимайся.

После школы я должен звонить маме или папе, чтобы они знали, что я благополучно добрался домой. У папы встреча с очень важным «потенциальным клиентом», что, как он говорит, хорошая новость для нашего «потенциального летнего отдыха на Кейп-Коде», где мы всегда снимаем домик на две недели, кроме прошлого лета. Прошлым летом мы не снимали.

Я звоню ему на мобильный, а потом на пару слов звоню маме, потому что папа сказал, чтобы я позвонил. Листок с её больничным номером телефона висит на холодильнике, прижатый магнитом. У мамы усталый голос. Я говорю ей, что в школе всё нормально, поел нормально, домой пришёл нормально, нет, уроков не много, и да, я сделаю себе что-нибудь перекусить. Я не говорю ей про очередную выдумку Картера Диксона, невероятно идиотский «гей-тест» – что-то насчёт того, у кого какой палец длиннее или короче какого-то другого пальца.

Я бегу вверх, три пролёта, и звоню в квартиру 6А. Из-за двери слышатся шаги, они всё ближе, и потом дверь распахивается. Это Карамель. За её спиной виднеется длиннющий коридор.

– Экскурсия! – объявляет она и выбрасывает вверх сжатую в кулак руку.

Она разворачивается и шагает по коридору, держа кулак высоко над головой, как делают гиды, чтобы туристы их не потеряли. Другой рукой она указывает на двери комнат.

– Моя комната, комната Вернея, ванная, комната Голубя, ванная, мамина-папина комната, мамина фотостудия – тш-ш-ш, она как раз там работает, – кухня, столовая, а вот и гостиная.

Квартира у них огромная. Должно быть, Верней и Карамель ходят в частную школу.

В гостиной, в углу, Верней читает книгу, погрузившись в кресло-мешок. Взгляда он не поднимает. Я вижу только его макушку и ноги от колен и ниже.

– Верней! – кричит Карамель. – Твой друг пришёл.

Она оборачивается ко мне:

– Когда он читает, приходится орать. Иначе он тебя вообще не замечает. – И она удаляется по коридору.

– Добро пожаловать к дяде, – говорит Верней.

– Экхм, спасибо.

– Ты, конечно, знаешь, что такое «дядя»? Это шпионский сленг. Означает штаб-квартиру шпионской организации.

– А. Я думал, твоя штаб-квартира в подвале.

Он строит гримасу:

– Но здесь-то уютнее – скажешь, нет?

Я оглядываю диваны, ковры, кресла-мешки.

– Здесь ещё как уютнее, – говорю я.

– Итак. Ты тренировался?

– Да. В школе, немножко.

– В чём сейчас была Карамелька? Начинай с самого низа.

– Экхм… в туфлях?

– Босиком, – говорит он. – Дальше?

– Джинсы?

– Брюки-карго.

– Что такое брюки-карго?

– Так. Меняем тему. Поучу тебя пользоваться домофоном.

Он подходит к домофону, который висит на стене возле кухни. Точно такой же, как в нашей квартире: белая пластмассовая квадратная коробочка, в неё вмонтировано что-то типа крошечного экранчика и внизу три кнопки: «ВИДЕО», «АУДИО» и «ДВЕРЬ».

Я говорю:

– Я уже умею. Мне папа показал. Нажимаешь «ВИДЕО» – появляется изображение. Нажимаешь «АУДИО» – говоришь с тем, кто в холле. «ДВЕРЬ» – впускаешь его.

– Да, ты умеешь пользоваться им как домофоном. Но умеешь ли ты пользоваться им как прибором наблюдения?

Он нажимает «ВИДЕО». Экран мигает, и на нём показывается холл.

– Что видишь?

– Холл, входную дверь.

– Что ещё?

– Ничего. Пол.

– Очень хорошо. – Он кивает, не отрывая глаз от экрана.

– И что теперь? – спрашиваю я.

Он вытягивает из заднего кармана блокнот на пружинке, открывает его большим пальцем и достаёт из-за уха карандаш.

– Теперь ждём.

– В смысле – просто стоим тут, и всё?

– Стоять не обязательно. Можно принести из кухни стул.

– Ффууу! У нас в кухне стул? Какая гадость! – Это Карамель выбегает из своей комнаты в коридор. Я мысленно отмечаю, что теперь на ней сарафан и те самые поросячьи тапочки.

Она останавливается прямо напротив меня:

– Ты знаешь, что такое стул? Что это такое на самом деле?

– Карамель, хватит! – говорит Верней.

– Стул – это какашки, – сообщает мне Карамель. – Так их называют врачи: стул. Честно!

– Карамель! – доносится откуда-то женский голос. – Прекрати!

Карамель закатывает глаза и скрывается в своей комнате.

– Это правда? – спрашиваю я Вернея, когда мы приносим из кухни два высоких стула.

– Вообще-то да, – говорит он.

Мы ставим стулья перед экранчиком. Верней возвращается в кухню и через тридцать секунд снова появляется с этой своей фляжкой.

– Кофе? – предлагает он, протягивая её мне.

Я снова говорю своё «спасибо, нет», и мы смотрим на дверь в холле.

А потом ещё смотрим на дверь в холле.

И потом смотрим и смотрим на дверь в холле.

– И тебе не скучно? – спрашиваю я.

Вид у него такой, словно он ушам своим не верит.

– Нет, – говорит он. – Мне не скучно. Скучно бывает людям, которые не контролируют свой ум.

– А.

Я обещаю себе, что в ближайшие десять минут, что бы ни случилось, не открою рта. И не отведу взгляда от экрана. И даже не посмотрю на часы.

Мы не отрываясь таращимся на экран. Через определённые промежутки времени он гаснет, потому что срабатывает автоматический таймер, и Верней нажимает клавишу, возвращая изображение. Когда я совершенно, абсолютно, стопроцентно уверен, что десять минут прошли, я смотрю на часы.

Шесть минут.

Верней полностью сосредоточен на экране, ручка застыла над блокнотом.

Поначалу я пытаюсь сдерживать зевоту, но это безнадёжно. Я зеваю и зеваю. Казалось бы, это должно быть заразно, но Верней ни разу не зевнул. Может, дело в кофе.

Когда я уже почти засыпаю, Верней говорит:

– Смотри!

Он тычет меня локтем под рёбра, и я чуть не падаю со стула, выбивая ручку из рук Вернея. Ручка падает, я наклоняюсь за ней и со всей дури бьюсь башкой о стенку. Поднимаюсь, держась за лоб.

– Ты пропустил! – говорит Верней. Он выдёргивает у меня ручку и что-то строчит в блокноте. Хватает меня за запястье, смотрит на мои часы и бормочет: – Четыре пятьдесят одна.

– Что? – спрашиваю я. – Четыре пятьдесят одна что?

– Это был он. Мистер Икс.

– Да ну.

– Ну да.

– И что он делал?

– Он открыл дверь ключом и вошёл в здание.

– А. Ну логично. А в чём он был? В чёрном? И с чемоданами?

– Конечно в чёрном. Я же тебе говорил, он всегда в чёрном. На этот раз он без чемоданов, но вид у него был…

Я жду, потом не выдерживаю:

– Вид у него был – какой?

Верней несколько раз щёлкает ручкой и наконец отвечает:

– Конспиративный.

– Конспиративный, – повторяю я.

– Это значит «таинственный».

– Я знаю, что это значит.

– Не огорчайся, – говорит Верней. – Ты ведь только учишься.

Я вспоминаю, как Карамель сказала, что поход в пиццерию занял у нас с папой сорок три минуты. Крошечная малявка может сидеть перед этим экраном не засыпая. А я не могу.

И тут меня осеняет.

– А откуда Карамель узнала, что мы с папой вчера ходили в пиццерию? – спрашиваю я у Вернея. – Мы ведь не приносили пиццу домой. Мы ели в «Де Марко».

Он смотрит на меня задумчиво.

– Хороший вопрос. Давай спросим у неё.

– Да ладно, я не в смысле…

– Карамелька!

Ровно через две секунды Карамель возникает перед нами. На случай если Верней вздумает меня экзаменовать, мысленно отмечаю, что она снова переоделась: джинсовый комбинезон (карманы спереди и сзади), зелёная футболка с длинным рукавом и всё те же поросячьи тапки.

– Как ты узнала, что Джордж с его папой вчера ходили в пиццерию? – спрашивает Верней.

– Стаканчик, – отвечает она.

Он кивает.

– В смысле? – спрашиваю я.

– Дело в стаканчике, – говорит Верней. – У тебя был в руках стаканчик? Или, может, у твоего папы?

И тут я вспоминаю, что у папы был лимонад в стаканчике из «Де Марко», и он как раз допивал его по дороге домой. Когда мы входили в холл, стаканчик почти наверняка был у него в руке.

– Ты что, точно помнишь, как выглядят стаканчики из «Де Марко»?

Она пожимает плечами:

– Я же всю жизнь туда хожу.

– Я тоже, – говорю я.

– Тогда закрой глаза, – говорит мне Верней. – Разве ты не знаешь, какие у них стаканчики?

Я закрываю глаза.

– Белые, – говорю, – с надписью… типа «Хорошего дня!» или что-то в этом духе.

– «Спасибо, приходите ещё!» – поправляет меня Карамель.

– Точно! «Спасибо, приходите ещё!». Написано по спирали. Красно-зелёными буквами, да?

Карамель аплодирует мне и удаляется в свою комнату. Наверно, пошла переодеваться.

Верней одобрительно кивает:

– Ты уже начинаешь мыслить по-нашему.

Похоже на то, думаю я.

Пора идти делать домашку. Верней провожает меня по коридору к двери.

– Верней?

– Да?

– Кто такой Голубь?

– Мой брат.

– А он дома?

– Нет. Его никогда нет дома. Ладно, давай, до следующего собрания.

– И когда оно будет?

– Я выйду на связь.

Тут я вспоминаю:

– Верней!

– Да?

– Как ты вчера попал в мою комнату?

– А, ты об этом. Мне это свойственно. То появлюсь, то исчезну.

Я молчу.

– Погоди… тебя это напрягло?

– Типа того.

– Понял. Это не повторится.

Я улыбаюсь:

– Спасибо.

Я никак не могу найти транспортир, чтобы сделать геометрию. Я иду в папину комнату, заглядываю в шкаф, куда он впихнул все рисовальные принадлежности из своего рабочего кабинета, который был у нас дома за кухней. Дёргаю за шнурок, чтобы включить свет, и мне сразу бросается в глаза мамина рабочая форма. Она сложена аккуратной стопкой, идеальными папиными квадратиками, на самом верху – бейдж с маминым именем. Ну их, эти уроки, решаю я и заваливаюсь на диван – смотреть с сэром А «Самые смешные домашние видео Америки».

Когда папа приходит домой, вид у него измочаленный. Мы заказываем пиццу из плохой пиццерии, с желтоватым сыром. Я говорю, что познакомился с мальчиком из нашего дома, потому что знаю, что это поднимет папе настроение. И не ошибаюсь.

Телефон звонит несколько раз, и каждый раз папа уходит к себе и ведёт разговоры за закрытой дверью. Наверно, очередной потенциальный клиент.

Я оставляю маме записку из фишек для «Скрэббла»:

ЖАЛЬ У ДЕ МАРКО НЕТ ДОСТАВКИ

ЛЮБИ МЕНЯ

Горько-сладкое

Мамин утренний скрэббл-ответ:

ЛЮБАЯ ЕДА ЛУЧШЕ БОЛЬНИЧНОЙ

Единственный плюс маминых дублей в том, что в придачу к дополнительной оплате она получает за них двухчасовую карточку. Двухчасовая карточка равна двум часам работы. Обычно мама использует её, чтобы подольше поспать и начать утреннюю смену на два часа позже, но иногда – чтобы устроить мне сюрприз после школы. Она, сияя, поджидает меня под школьной дверью, и у меня сразу улучшается настроение, и мы по пути домой заходим к Бенни, и он всегда устраивает из этого целое шоу, притворяясь, что по уши влюблён в маму. Говорит, она напоминает ему кое-кого из его родного Египта, но кого именно – не говорит.

Первый урок. Естествознание.

Мы подходим к классу. Даллас и Картер идут прямо за мной.

– Пи-пи-пи-пи-пи, – пищит Даллас, – пи-пи-пи-пи-пи.

– Что это за звук? – спрашивает Картер. – Даллас, это что, твой психодетектор сработал?

– Ага! Интересно, чего это он так распищался. А-а-а, гляди, тут Жо! Вон оно что!

Они со смехом проталкиваются в дверь, отпихнув меня.

Мистер Ландау пишет на доске:

Сладкое

Солёное

Кислое

Горькое

Потом оборачивается к нам.

– Однако есть ещё один вкус, – говорит он. – Кто-нибудь знает какой?

Никто не знает.

Тогда под словом «горькое» он пишет: «Умами».

– Какими ещё умами? – говорит Гейб.

Все ржут.

Мистер Ландау смотрит на Гейба.

– Каждый год кто-нибудь непременно задаёт этот остроумный вопрос, – говорит он и тяжко вздыхает, словно от скуки. – Только никогда не угадаешь, кто будет очередным умником.

Все ржут ещё громче. Один – ноль в пользу мистера Ландау. Он мог бы научить мисс Уорнер кое-чему полезному. Интересно, думаю я, ходят ли они с ней когда-нибудь пить кофе или типа того.

– Умами, – говорит мистер Ландау, – часто называют «пятым вкусом». Кто-нибудь слышал такое выражение?

Никто не слышал.

– Умами – это вкус вкусного. Представьте себе китайский деликатес, или стейк, или сочный спелый помидор.

Тут, разумеется, Мэнди обязана в сотый раз сообщить всем и каждому, что с того самого дня, как её братика прошлым летом вырвало в «Де Марко», её тошнит от одной только мысли о помидорах в любом виде.

– Глубоко сочувствую, – говорит ей мистер Ландау. Потом снова поворачивается к доске и нумерует вкусы – от одного до пяти:

1. Сладкое

2. Солёное

3. Кислое

4. Горькое

5. Умами

– Возьмите, пожалуйста, каждый по чистому листу бумаги.

Мы достаём листки и смотрим на мистера Ландау. Он выдерживает небольшую паузу, чтобы нам стало интереснее, и говорит:

– Каков на вкус человеческий опыт?

Ничего себе вопросик. Все молчат.

– Может ли мгновение быть сладким? Может ли воспоминание быть горьким? Я хочу, чтобы каждый из вас посвятил ближайшие двадцать минут случаю из своей жизни, который можно описать с помощью метафоры вкуса. Стол номер один, вы пишете о сладких воспоминаниях. Стол номер два – о солёных. И так далее.

Руки всех сидящих за столом номер пять сразу взлетают вверх. Мистер Ландау говорит:

– Наташа?

– А умами-воспоминание – это как? – спрашивает она.

Мистер Ландау предлагает ей мысленно заменить «умами» на «очень вкусное».

Наташа кивает и моментально начинает писать.

За столом номер шесть нас всего двое: я и Боб Инглиш с Фломастером. Шестого вкуса на доске нет. Я знаю, что Боб не поднимет руку, потому что он никогда этого не делает, и он знает, что я не подниму руку – по той же причине. Поэтому мы просто переглядываемся и пожимаем плечами.

– Чуть не забыл, – говорит мистер Ландау. Он подходит к доске, пишет на ней «горько-сладкое» и рисует слева шестёрку. – Двадцать минут.

Моё горько-сладкое воспоминание: нам с Джейсоном лет примерно по шесть или семь. Осенний солнечный день. Мы стоим перед входом в супермаркет «Мет фудз» на Флэтбуш-авеню и смотрим на большие пластмассовые мячи в проволочной корзине перед входом. Моя мама стоит рядом и ждёт нас, чтобы всем вместе идти в супермаркет.

Мы уже собираемся туда заходить, когда слышим глухой удар, как будто кто-то запустил маленьким каучуковым мячиком в витрину – вот только рядом никого нет.

А потом мы видим птицу. Она лежит на тротуаре. Она крошечная и коричневая, и лежит как-то неправильно, и Джейсон пугается и кричит, а у меня к глазам подступают слёзы, потому что мне кажется, что вдруг это мы сделали что-то такое, что убило эту птицу.

В следующий миг мама прижимает нас обоих к себе и говорит, что мы ни в чём не виноваты. Просто солнце освещает чистую витрину так ослепительно ярко, что в ней отражаются деревья, которые растут через дорогу, вот птица и не заметила стекла. Она думала, что просто летит к деревьям, как всегда.

Мама заставляет нас сделать несколько вдохов и выдохов. Потом она поворачивается к птице и говорит нам: «Глядите!»

Мы глядим. Птица трепещет, её шейка пульсирует. Джейсон опять пугается, он думает, что у птички приступ или типа того, но мама объясняет, что это просто бьётся птичье сердце. Сердца у птиц бьются очень быстро.

«Она жива, – говорит мама. – Её, наверно, просто оглушило, когда она ударилась о стекло».

И тут птичья головка поворачивается и приходит в правильное положение, и птица подпрыгивает и встряхивает перья. Мы начинаем смеяться и хлопать друг друга по ладоням.

Мама говорит, что это надо отметить. Она разрешает нам с Джейсоном выбрать себе по мячу из проволочной корзины и покупает их нам.

Понятия не имею, где теперь этот мой мяч, и уверен, что Джейсон свой мяч тоже не сохранил.

Ничего этого я, конечно, не пишу на своём листке. Честно говоря, я вообще ничего не пишу.

Я смотрю на Боба Инглиша с Фломастером и обнаруживаю, что и он ничего не пишет. Он рисует суперзлодея с заострёнными ушами и в ниспадающем волнами плаще. Боб, должно быть, чувствует мой взгляд, потому что он поднимает на меня глаза, что-то быстро калякает в блокноте и подсовывает его мне.

В уголке страницы написано:

Апсурт!

Я наклоняюсь к нему:

– Ты знаешь, что «абсурд» пишется через «б» и «д»?

– А ты не слыхал про реформу орфографии? – шепчет он в ответ.

– Нет.

– Это когда пишется как слышится. Бен Франклин и Тедди Рузвельт тоже были за это. Можешь проверить.

– Окей.

– Вот спроси себя: зачем в этом слове «б» и «д»? В чём их смысл?

– Мистер Инглиш! – резко произносит мистер Ландау. – Полагаю, вы уже закончили свою работу и готовы поделиться ею с классом?

Боб Инглиш склоняется над своим рисунком ещё ниже и ничего не отвечает. Я тоже помалкиваю. Честно говоря, слово «апсурт» выглядит вполне абсурдно.

Курочка из курочки

Горячий школьный обед состоит из макарон с мясным соусом. Это очень вкусно. Может, и не умами, но вкусно до обалдения. Вряд ли кто-то, кроме меня, станет это есть, потому что в этой школе, если ты берёшь на обед хоть что-нибудь, кроме чёрствого крошащегося бублика, ты тем самым практически признаёшь себя фриком. Всё равно что пройтись по школе без штанов.

А я всё равно беру себе горячий обед. Я считаю, что в человеческой жизни и так хватает чёрствых корок, поэтому видишь мясной соус – хватай и ешь. Что я и делаю.

Когда я приканчиваю булочку со специями, ко мне с подносом в руках подходит Джейсон. Но он не собирается садиться рядом. Он просто идёт от стола для крутых к мусорным контейнерам. А я – точка на этом отрезке.

– Привет, – говорит он.

– Привет.

– Мне мама сказала, вы продали ваш дом.

Я киваю:

– Угу.

– Вы переехали в квартиру?

– Угу.

– А свою пожарную лестницу ты забрал с собой?

– Нет. Её пришлось оставить.

– Ох, чувак. Жалко.

Я пожимаю плечами:

– Всякое бывает.

– Ну да. Но родители у тебя всё равно крутые, скажи? Так что всё будет, ну, типа норм.

– Это точно, – говорю я ему. – Всё будет норм. Всё уже норм.

Он кивает и идёт дальше.

Трудно его ненавидеть, хоть он и отбросил нашу дружбу как что-то ненужное. Трудно, потому что я весь год за ним наблюдаю, и под своими скейтерскими шмотками он такой же, каким был всегда. Не пойму, от этого ещё хуже или, наоборот, лучше. Я смотрю, как Джейсон вытряхивает мусор. Обёртка от бублика прилипает к подносу, и он не торопясь её сковыривает, прежде чем поставить поднос поверх стопки.

После школы Бенни отсчитывает мне мою сдачу и говорит:

– А я сегодня видел твою подружку.

– Кого это?

– Карамель.

– А, – говорю я и ссыпаю монетки в карман. – Она мне не подружка, она просто живёт в моём доме. В том, куда мы переехали.

– Одна из лучших моих покупательниц! – кричит Бенни мне вслед.

С моим ключом дела почему-то всё хуже. Чтобы попасть в квартиру, приходится елозить им в замке и одновременно тянуть дверь на себя изо всех сил. И всё время, пока я так вожусь, за дверью разрывается телефон.

– Алло!

– Поднимайся ко мне, – говорит Верней.

Карамель впускает меня, и я иду за ней по коридору, стараясь запомнить всё, что на ней надето.

Со словами «он там» Карамель показывает пальцем на гостиную, а сама поворачивает налево, в кухню. Оттуда слышится голос её мамы, а потом тонкий голосок самой Карамели, отвечающей: «Это просто Джордж». Я отмечаю, что в квартире вкусно пахнет.

Верней стоит на коленях перед одним из четырёх больших окон и смотрит в бинокль.

– Комбинезон, – говорю я, – фиолетовая футболка, голубые носки.

– Садись, – говорит он и локтем указывает на зелёное кресло-мешок.

– Три заколки для волос, – продолжаю я, плюхаясь в кресло. – И несколько резиновых браслетов.

– Окей, хорошо. Пока хватит.

– За кем ты шпионишь? – спрашиваю я. – За кем-то на той стороне улицы?

Он опускает бинокль и глядит на меня изумлённо.

– Ты шутишь? Если бы я шпионил, я, наверно же, не хотел бы, чтобы меня заметили, правда? Тупо было бы маячить тут у окна, правда?

– Ну, в общем, да.

– Я наблюдаю за птицами.

– За какими?

Он кладёт бинокль на подоконник, берёт свой блокнот на пружинке и что-то в нём пишет. Потом захлопывает блокнот и смотрит на меня.

– Ты ведь знаешь про попугаев?

– Каких попугаев?

– Диких попугаев. Которые гнездятся вон там. – Он показывает на здание через дорогу. – Видишь вон тот кондиционер? А под ним куча веточек? Это гнездо.

Я вглядываюсь, прищурившись.

– Что, настоящие попугаи? Откуда они взялись?

– Может, улетели от кого-то. А ещё есть мнение, что они вырвались из клетки на свободу в аэропорту Кеннеди в тысяча девятьсот шестидесятые годы.

– Вау. Я не знал, что попугаи так долго живут.

– Да не эти вырвались, а их предки. Попугаи живут тут уже много лет. Голубь раньше за ними наблюдал. У него была толстая тетрадка, он туда всё записывал, типа когда они снесли яйца, когда вылупились птенцы… – Он смотрит вниз, на свой блокнот. – Теперь я делаю записи – вдруг они ему потом понадобятся. Мама говорит, у него переходный возраст, но это не может длиться вечно.

– Ты молодец.

– Да прямо. Глупость это, вот и всё.

На пороге возникает Карамель.

– Мама готовит, и у неё руки в какой-то липкой дряни, но она спрашивает, согласится ли Джордж остаться и поужинать с нами. – Она смотрит на меня. – Папе в последнюю минуту пришлось давать урок, можешь съесть его порцию.

– Карамелька! – кричит её мама. – Кто же так приглашает?

«Липкая дрянь» звучит не слишком аппетитно, но я говорю:

– Да, спасибо, я только позвоню папе и спрошу.

Карамель улыбается и отступает в кухню.

– Твой папа учитель? – спрашиваю я Вернея.

– Что-то в этом духе. У него своя школа вождения.

– «Шестое чувство»?

– Ага. Ты её знаешь?

– Я раньше каждый день проходил мимо неё, когда шёл из школы.

Я звоню папе на мобильный и спрашиваю разрешения остаться у Вернея. Он разрешает, и мне сразу делается как-то кисло, когда я представляю, как папа ужинает в одиночестве. Но он говорит, что он сейчас в больнице, заскочил к маме поздороваться, так что, может быть, там с ней и перекусит.

– Хочешь с ней поговорить? – спрашивает папа. – Я, правда, как раз спустился в кафетерий за чашечкой чая, но ты можешь перезвонить через пять минут.

Я говорю ему, что прямо сейчас мы с Вернеем заняты, но что я сегодня закончу домашку пораньше и вечером можно будет немножко посмотреть вместе бейсбол. Папа рад, это слышно по голосу. Вот только на самом деле домашку я сделал ещё в школе, во время обеда, пока все болтали, тусили и всё такое прочее.

Когда я вешаю трубку, Верней говорит:

– Ну, займёмся делом. Готов?

– Конечно.

– Нам нужно точно знать, когда мистер Икс приходит и уходит. Сегодня мы испытаем новое оборудование.

Хм. Значит, сегодня без домофона.

Он протягивает мне обёртку от жвачки и говорит:

– Та-дам!

– Это оборудование?

– Лучшее шпионское оборудование – то, которое не выглядит как оборудование. Вот как это работает: сегодня вечером, перед тем как ложиться спать, ты сбегаешь наверх и засунешь обёртку в дверь квартиры мистера Икс, в щель между дверью и косяком, примерно на высоте колена. Когда утром он откроет дверь, чтобы уходить, обёртка выпадет на коврик. А я начну слежку рано утром и буду точно знать, во сколько он уходит…

Мы сидим в креслах-мешках лицом друг к другу, поэтому мне трудно увернуться от взгляда Вернея. Но я что-то не в восторге от его замысла. Что, если этот чувак откроет дверь ровно в тот момент, когда я буду топтаться на его коврике с обёрткой от жвачки в руке?

– И тогда, – продолжает Верней, – я засуну эту обёртку обратно между дверью и косяком, чтобы мы знали, вернулся он домой или нет. Если, когда ты приходишь из школы, обёртка торчит в двери, значит, ещё не вернулся. А следовательно, у нас есть благоприятная возможность.

– Возможность для чего?

– Это второй вопрос. До него мы ещё дойдём.

– То есть вечером я засовываю обёртку, а после школы проверяю, там она или нет?

– Именно.

Значит, я должен топтаться на этом злосчастном коврике два раза в день. Отлично.

– Но почему обёртка от жвачки, а не что-то другое?

Верней улыбается.

– А ты подумай, Джордж. Простая бумажка на полу – это подозрительно. Но обёртка от жвачки говорит сама за себя: кто-то развернул жвачку и уронил обёртку на пол. Люди такие свинтусы! Вот и всё. Подозрений – ноль.

– Экхм.

– К тому же нам нужна легенда – на тот случай, если кто-то из нас всё-таки наткнётся на мистера Икс. Ему же станет интересно, что это мы делаем на карачках на его коврике. Так что если ты его увидишь, ты спокойно встаёшь, показываешь ему обёртку, качаешь головой и говоришь: «Люди такие свинтусы!» И тихо-мирно удаляешься.

У Вернея всё продумано. Даже и возразить нечего.

Потом мы до ужина торчим у окна и наблюдаем за попугаями. Мистера Икс Верней больше не упоминает, поэтому я тоже о нём молчу. Я учусь наводить резкость в бинокле – и да, я вижу, как один попугай вылетает из гнезда. Верней говорит, что, хотя гнездо и выглядит как нагромождение из палочек, на самом деле в нём три части, почти как комнатки. И когда попугаи там внутри, за ними почти невозможно наблюдать.

Карамель объявляет, что ужин готов, и из кухни выходит мама Вернея. Вообще-то я впервые встречаюсь с ней лицом к лицу после того первого раза в холле, когда я притворился, что не знаком с Карамелью. Мама Вернея улыбается, пожимает мне руку и говорит, что в их доме мне всегда рады. Это приятно слышать.

Когда мы уже почти сели за стол, дверь с грохотом распахивается и в кухне появляется ещё один Верней, только на несколько размеров больше в ширину и особенно в высоту. У него тёмные волнистые волосы. Одет в чёрные джинсы и выцветшую футболку. Через плечо переброшена пара кроссовок со связанными шнурками.

– Кто такой? – спрашивает он с улыбкой, показывая на меня пальцем.

– Голубь! – восклицает мама Вернея. – Кто так здоровается? Это Джордж, друг Вернея.

– Он живёт на третьем этаже, – добавляет Карамель.

Брови Голубя взлетают.

– Круто, – говорит он. – Приятно познакомиться, Джордж. – Он протягивает мне ладонь, и мы крепко жмём друг другу руки.

– Пфф! – фыркает Верней и с грохотом садится на стул.

– Не обращай внимания, – говорит мне Голубь. – Верней всё ещё на меня злится. – Он поворачивается к Вернею и обхватывает его за шею. – Слушай, дружище, хватит, а? Ты же не можешь всю жизнь дуться. В конце концов, я твой единственный брат.

Но Верней извивается и отворачивается, и Голубь его отпускает.

На ужин у них рис с кусочками жареной курицы, и это вкусно. Мама Вернея и Голубь старательно поддерживают разговор, расспрашивая меня о семье и школе, и в итоге я рассказываю им, что мы сейчас изучаем вкус, и про умами рассказываю тоже. Про «узнать свою судьбу» я помалкиваю, иначе они решат, что у меня полная школа идиотов, а это им знать не обязательно. Верней весь ужин хмурится.

Мама Вернея наблюдает, как Голубь выбирает из риса кусочки курицы и выкладывает их на край тарелки.

Она сдвигает брови:

– Только не пальцами, Голубь, пожалуйста. Ты сегодня ел белковую пищу?

– Бобовый буррито. Бесспорный белок. О! Вы это слышали? «Бобовый буррито – бесспорный белок!» В поэзии это называется аллитерация.

– Аллитерааация, – передразнивает его Верней. – О-ля-ля!

– Ты вегетарианец? – спрашиваю я Голубя.

– Нет, я просто не ем птиц.

– А.

– Расскажи ему эту историю! – просит Карамель.

– Карамель! – говорит мама Вернея. – Не разговаривай с набитым ртом. Сначала проглоти, потом говори.

Карамель жуёт, глотает и смотрит на меня:

– Это честно смешная история.

Голубь улыбается:

– Ладно. Однажды, когда я был совсем-совсем маленький, мы с мамой и папой едем по Коннектикуту, по загородной дороге, а по обочинам пасутся коровы. И я такой: а что делают коровки? Ну, в смысле как они вообще живут, понимаешь? А мама же хочет ответить просто и понятно. И она говорит: «Коровки делают молоко, помнишь? Коровки дают нам мо-ло-ко».

И тут папа вставляет свои пять центов: «И мясо». А я такой: «Как это они дают нам мясо?» И он тогда давай объяснять: вот гамбургеры – они из говядины, а говядина – это коровка. И тогда у меня в голове как будто лампочка загорается, и я начинаю думать про разную еду и спрашивать: а пельмени? а бекон? – и они объясняют, что да, бекон – это свинина, а свинина – это свинки и бла-бла-бла, и я прямо помню, как мне было интересно. Такое вообще хорошо запоминаешь: вроде ты совсем маленький, и вдруг оппа! – и как бы подключаешься к реальному миру, да? И, короче, дальше я такой: «А курочка? Из кого делают курочку?» И в этот миг у меня в голове вспыхивает другая лампочка, и я ору: «Курочка из КУРОЧКИ?!»

И им сперва типа смешно – «курочка из курочки», ха-ха-ха. Но я-то был в ужасе. Я бы скорее палец себе отгрыз, чем стал бы есть птиц. Ну и вот, с того самого дня я их и не ем.

– Скажи, смешно? – говорит Карамель. – Курочка из курочки!

– А что же ты ешь на День благодарения? – спрашиваю я Голубя.

Не спрашивайте, почему я вдруг подумал про День благодарения. Наверно, просто потому, что это тот самый день, когда птицу ест вся страна.

Он пожимает плечами:

– Начинку, картофельное пюре, стручковую фасоль, клюквенный соус… короче, гарнир. Я слышал, индейка не такая уж и вкусная.

– Обожаю индейку, – заявляет Верней. – Пища богов. Я бы каждый день ею питался.

– Верней, – говорит его мама. – Не ехидничай.

Верней отталкивается от стола и встаёт:

– Пошли, Джордж.

– Ты не попросил разрешения выйти из-за стола, – говорит его мама.

– Хорошо. Можно нам с Джорджем выйти из-за стола?

Она улыбается:

– Можно. Спасибо, что спросил.

Я встаю и говорю маме Вернея спасибо за обед. Она сияет.

– За что ты так ненавидишь своего брата? – спрашиваю я у Вернея, когда мы падаем в кресла-мешки в гостиной.

– Я его не ненавижу.

– По-моему, он классный.

– Был классный, – говорит Верней. – Теперь не знаю. Я его и не вижу – он всё время уходит.

– Куда?

– В школу.

– В школу! – Я смеюсь. – Но он же не виноват!

Верней смотрит на меня:

– Как это не виноват? Только он и виноват! Он и никто другой. Он же сам напросился ходить в школу.

– Погоди-ка… а ты что, не ходишь в школу?

– Нет конечно. И Карамель не ходит. И Голубь не ходил… до прошлого года.

– Серьёзно?

– Школа – это на девяносто пять процентов пустая трата времени.

И на этом месте у меня возникает чувство, что подружились мы с Вернеем не случайно.

Что делает Верней целый день, пока я в школе?

• Занимается математикой на специальном сайте.

• Помогает готовить ужин.

• Читает.

• Играет онлайн в «Скрэббл» со своим папой в промежутках между папиными уроками вождения.

• Выгуливает собак во внутреннем дворе.

• Пьёт кофе у мистера Жервэ на пятом этаже. Говорит, они вместе читают французскую газету. Ну или типа того.

• Следит за аукционами бейсбольных карточек на eBay.

• Играет в шахматы с Карамелью. По его словам, Карамель «жуть как хорошо» играет в шахматы.

• Занимается с мамой химией и фотошопом.

• Наблюдает за холлом в домофон.

• Наблюдает за попугаями.

Когда мой папа возвращается домой, он поднимается к Вернею – познакомиться с его мамой и сказать ей спасибо за то, что меня накормила. В руках у папы несколько толстых папок и тяжёлая сумка с продуктами, вид у него усталый, но он просто-таки приходит в восторг при виде их кухонной плиты, потому что она у них явно древняя. Мама Вернея рассказывает ему про какой-то склад старой утвари прямо здесь, у нас в Бруклине. Потом расспрашивает про маму, и откуда мы переехали, и всё такое, и я понимаю, что разговор затягивается, и убредаю в гостиную.

Верней поднимает взгляд от книги.

– Я думал, ты ушёл, – говорит он.

– Ещё нет.

– Хочешь прийти к нам завтра на завтрак? Я приготовлю яйца. Я делаю идеальную яичницу-болтунью, скрэмбл. Я тебя научу.

– Это что, необходимый шпионский навык?

Он пожимает плечами:

– Шпионы тоже едят.

– Я не смогу. Мне надо выйти из дому самое позднее в семь сорок пять. В школу же.

– А, да.

Папа появляется из кухни вместе с мамой Вернея, которая смотрит на меня долгим взглядом. Потом она улыбается и говорит:

– Джордж, имей в виду: тебе здесь рады в любое время. Завтрак, обед, ужин – всегда!

– Спасибо, – говорю я, и мне внезапно очень хочется уйти.

Я смотрю на папу, который всё понимает по моему лицу и говорит, что нам пора.

Дома я переключаю каналы, пока не нахожу бейсбольный матч, а папа в это время раскладывает покупки: сливы, чипсы, полоски волокнистого сыра и четыре упаковки питьевого йогурта, который любит мама. Потом мы устраиваемся на диване с сэром А, грызём чипсы и сливы, и смотрим бейсбол, и не заикаемся о том, что с мамой смотреть бейсбол в сто раз интереснее, потому что уж кто-кто, а она в нём разбирается. Папа спрашивает, как у меня дела, и даже уменьшает звук в телевизоре, на случай если я захочу излить душу, – но я не хочу.

Мама звонит перед сном, и голос у неё не такой уж усталый. Она расспрашивает меня про Вернея и его семью. Когда я говорю, что Верней не ходит в школу, она говорит, что у них, похоже, очень милая богемная семья. Когда я говорю, что Верней собирается открыть мне секрет идеальной яичницы-болтуньи, она говорит, что это ещё и очень толковая богемная семья. Папа называет их «продвинутыми». Никто не хочет произносить вслух слово «странные».

Я пересказываю ей несколько эпизодов из игры «Нью-Йорк метс», и мы желаем друг другу спокойной ночи.

Позже, когда папа совершает свой обычный телефонно-бормотательный ритуал за закрытой дверью спальни, я выскальзываю из квартиры, бегу на четвёртый этаж и засовываю в дверь мистера Икс вернеевскую обёртку от жвачки, скомканную в шарик. Сердце моё колотится со скоростью миля в минуту, но ничего плохого не происходит. Полная тишина.

Перед сном я оставляю маме скрэббл-послание:

МЕТСЫ ВЫИГРАЛИ

ЛЮБИ МЕНЯ

Буква «иш»

Мамин утренний скрэббл-ответ:

ПУСТЬ РАБОТАЮТ НАД ПОДАЧЕЙ

ТАК ИМ И ПЕРЕДАЙ

ЛЮБЛЮ ТЕБЯ

Папа уже ушёл – в кухне записка и деньги на бублик. Я открываю холодильник и вижу, что из четырёх упаковок маминых йогуртов осталось только две.

Первый урок. Естествознание.

Я молча сижу за столом номер шесть с Бобом Инглишем с Фломастером. Даллас, проходя мимо, сильно хлопает меня по голове:

– Привет, Жо, рад тебя видеть, Жо, до новых встреч, Жо.

– Кажется, он болен, – говорю я Бобу.

Боб отвечает, не поднимая взгляда:

– Пытается тебя достать.

– Это уж точно. Но вообще-то он всех пытается достать.

– Да. Но тебя в особенности. С того самого дня, как ты уронил его в спортзале.

– Что? Так никто же не видел.

Но пока я это произношу, я уже понимаю, что неправ. Кто-то явно видел.

– Да все видели. Анита, Чед и Пол сделали хай-файв. Он весь год их достаёт, обзывает бандой ботанов, спрашивает Аниту: «Что, получишь высший балл на отборочном?»

– На отборочном тесте? В смысле, в колледж?

Боб не перестаёт рисовать.

– Анита думает, он намекает на то, что она азиатка. Ну, ты понял. Типа что все азиаты обязательно суперумники.

Я думаю про Джейсона. Может, я в нём ошибся. Может, он всё-таки изменился, если ему нравится каждый день сидеть за обедом с такими, как Даллас.

– Кстати, о твоём имени, – говорит Боб, – ты знаешь, что Бен Франклин хотел избавиться от буквы G?

– Не может быть.

– Может. Но не то что совсем избавиться. Где читается мягко – выкинуть, а где твёрдо – оставить. Ну ты понял, твёрдо – это как в слове «Гриффиндор». А мягко – это как в твоём имени, Джордж.

– Представляю, как психанул Джордж Вашингтон!

– Вообще-то «Джордж» можно было бы писать и через J. Да только J была одной из тех шести букв, которые Франклин в своём проекте выкинул.

– Он выкинул шесть букв?!

– Да. Но придумал шесть новых. Для тех звуков, у которых не было своей буквы. Например, букву «иш». Похожую на h, только с петелькой. Твоё имя писалось бы примерно как «Дишордиш».

– Слушай, я думал, весь смысл в том, чтобы стало проще, а не сложнее.

– Ну да. Но сперва надо привыкнуть.

Я не говорю ему о том, что и с обычной орфографией дело обстоит точно так же: сперва всё кажется странным, но постепенно привыкаешь. Интересно, если бы Бенджамин Франклин тогда настоял на своём, то мисс Уорнер теперь добивалась бы, чтобы ко мне прилипло имя «Иш»?

Боб Инглиш опять низко склоняется над столом. Потом передаёт мне записку:

Бизабит.

Он видит, как я на неё уставился, и шепчет мне:

– Без обид.

Последний урок. Физкультура.

Волейбол! Опять.

Мы строем входим в спортзал. Мисс Уорнер стоит у входа, широко улыбаясь.

– Прямо вот так? – спрашиваю я. – Опять волейбол?

Она поднимает ладонь и растопыривает пальцы, но я оставляю её руку висеть в воздухе, потому что сегодня не пятница.

– Не огорчайся, Джи, постарайся получить удовольствие. Всего два дня до выходных. Помни, я с тобой!

Вид у неё сочувственный, но я что-то уже начинаю сомневаться.

Даллас и Картер прямо у меня за спиной. Опять. Три шага от мисс Уорнер – и начинается.

– Да-да, Джи. Постарайся получить удовольствие.

Игнор.

Один из них сжимает мне плечо.

– Мощная мышца́, Жо. Наверно, поэтому у тебя такая шикарная подача?

Игнор.

Картер продолжает:

– Эй, Жо, невежливо не отвечать, когда с тобой разговаривают. Я интересуюсь, у тебя шикарная подача благодаря твоей мощной мышце́?

– Отцепись от него, Картер, – говорит Даллас. – Ты же знаешь, фрики со спортом не дружат.

Игнор.

Дома я беру трубку с первого же звонка Вернея. И даже успеваю сперва выхватить из холодильника коробочку с шоколадным пудингом.

– Не за что, – говорит Верней.

– В смысле?

– Я починил твой замок.

Тут до меня доходит. Сегодня мне впервые не пришлось ковыряться в замке – дверь открылась сразу.

– О, спасибо!

– У нас проблема. Через сколько минут сможешь подойти?

Я доедаю пудинг уже на бегу и по пути смотрю на коврик под дверью мистера Икс.

На коврике валяется обёртка от жвачки – лежит себе невинно, как обычный мусор. А это значит, сказал вчера Верней, что мистер Икс дома. Будем считать, что так и есть. Я наклоняюсь и поднимаю обёртку, надеясь, что мистеру Икс не взбредёт в голову именно в этот миг открыть дверь. Но за дверью, как обычно, мёртвая тишина.

На шестом этаже Карамель открывает мне дверь и говорит:

– У тебя подбородок в шоколаде.

– Ложечку забыл, – говорю я и тру подбородок рукой.

Карамель, как обычно, провожает меня по коридору. Когда она уходит, я показываю обёртку Вернею, который стоит на коленях и хмуро глядит в окно.

– Ага, – говорит он. – Стало быть, тот-кого-нельзя-называть уже дома.

Но вид у него при этом рассеянный.

– Что случилось? – спрашиваю, падая в своё зелёное кресло-мешок.

– С попугаями что-то не то. Там явно происходит что-то странное. Гнездо выглядит по-другому. Оно уменьшилось. И как бы немного разрушилось.

– И что в этом плохого? Может, они решили перебраться в квартиру поменьше. Или сделать косметический ремонт. Папа говорит, главное в декоре помещений – научиться выбрасывать лишнее.

– Не смешно.

– Ну извини. Я думал, смешно. Может, не так, как «Самые смешные домашние видео Америки», но хоть малая толи́ка смешного в этом есть. Ты знаешь слово «толика»? Это словарное слово. Но ты их, наверно, не учишь.

Он удивлённо разворачивается ко мне:

– Что это с тобой сегодня?

Я пожимаю плечами.

– Сделай мне одолжение, – говорит Верней. – Спустись, пожалуйста, на улицу и осмотри тротуар под гнездом. Есть там палочки или нет.

– Палочки, – повторяю я. В кресле-мешке так удобно сидеть.

– Да, палочки. Сходи проверь, ладно?

– А почему ты сам не можешь пойти и проверить?

– Потому что я наблюдаю отсюда, сверху!

Я хочу спросить, за чем конкретно он наблюдает, но вместо этого говорю:

– Ладно, я схожу, – и выбираюсь из кресла.

В лифте я представляю себе птицу-декоратора в папиных очках – в тех понтовых, в прямоугольной оправе, которые он надевает на встречи с клиентами, – листающую крошечный альбомчик с образцами веточек.

На тротуаре через дорогу действительно лежит кучка палочек и одно зелёное перо. Выглядит это жутковато – как будто осматриваешь место преступления. Я несу перо Вернею, он его задумчиво изучает.

– А что, если на гнездо напали? – говорит он. – Такое иногда случается.

– Кому придёт в голову нападать на попугаев? Что с них возьмёшь?

Верней смотрит на меня как на больного.

– Ты ведь не всерьёз, правда? Я не имею в виду грабителей. Я имею в виду сокола или ястреба. Вы что, в школе не изучаете хищных птиц?

Экхм. Вообще-то нет.

Верней опять утыкается носом в окно, задумчиво поглаживая себя по руке попугайским пером.

– Эй! – Карамель подкралась к нам незаметно. Её бесшумные поросячьи тапочки нужно поставить на поток как идеальную шпионскую обувь. – Только не говорите, что это настоящее перо!

– Оно оттуда, – я показываю в окно на попугайское гнездо.

Карамель вопит на Вернея:

– Ты что, хочешь заразить нас всех птичьим гриппом? Убери это, быстро! Выкинь! И душ прими! – Она возмущённо топает прочь, но шаги почти не слышны.

– Когда она вырастет из этих тапочек, то сможет топать эффективнее, – говорю я.

– После нападения, – говорит Верней, как будто меня не слышит, – уцелевшие птицы обычно покидают гнездо. Попугаи улетели, я уверен. Нам остаётся только ждать – возможно, они когда-нибудь вернутся.

– Может, последим немного за холлом? – предлагаю я.

И тогда он оживляется.

Лапы и шорох

Я люто завидую этому таланту Вернея – полностью концентрироваться на плитках пола в холле и на запертой стеклянной двери – и пытаюсь подражать, но стоит мне зафиксировать взгляд на чёрно-белом экранчике, как мысли начинают разбегаться и приходится собирать их заново.

Я вдруг ощущаю острую тоску по маме и тут же понимаю, что уже давно испытываю это чувство, просто раньше я его не замечал, а теперь вдруг больше не могу не замечать. Как тоненькое зудение в холле в то утро, когда мы переезжали, прямо перед тем, как появился Верней с собаками, – тот звук, который я начал слышать раньше, чем осознал, что слышу…

И тут я вдруг соображаю, что́ это был за звук, и поворачиваюсь к Вернею, изумлённый. Он не отрывает глаз от экрана, но спрашивает:

– Что?

Я открываю рот, чтобы сказать: «Ты следил за мной в тот день, когда я сюда переехал. Следил в домофон. Он, знаешь ли, зудит. Как помехи». Но я этого не говорю. Я ещё подумаю, говорить это ему или нет. И я отвечаю:

– Ничего.

И вспоминаю, что нужно сосредоточиться на экране. Но мысль опять дрейфует, на этот раз – к папе.

В тот вечер, когда папа сообщил нам, что его уволили, мама сказала, что он как никто умеет держать удар и приземляться на все четыре лапы. Они сидели рядышком на диване и обсуждали, чем ещё папа мечтал в жизни заниматься, типа помогать людям делать так, чтобы их новые дома выглядели старыми. Он достал свой блокнот, который мама подарила ему однажды на Рождество – в кожаном переплёте, со страничками из миллиметровой бумаги, – и начал составлять список потенциальных клиентов, и мама гладила его по плечу. Потом, когда я чистил зубы, я услышал их разговор в спальне.

– Помнишь, мне на работе предлагали дополнительные смены? – сказала мама.

– Те, с безумным графиком? – спросил папа.

– Зато за отличные деньги. Я позвоню им утром и скажу, что согласна.

– Ты же ненавидишь ночные смены, – сказал папа.

– Вовсе нет.

И тогда я понял, что папино увольнение – это гораздо серьёзнее, чем они пытаются изобразить.

Лапы, думаю я.

– Лапы? – говорит Верней.

Упс. Иногда слова сами вырываются у меня изо рта. Особенно некоторые слова.

– Лапы – странное слово, – говорю я.

– В каком смысле странное?

– В смысле, что оно звучит похоже на то, что означает.

Он пробует это слово на вкус:

– Лапы.

– Лапы, – повторяю я.

– Ты прав, – говорит Верней.

С минуту мы молчим. Просто смотрим в экран, и я не позволяю мыслям разбегаться.

– Знаешь, какое ещё слово похоже на то, что оно означает? – спрашивает Верней.

– Какое?

– Шорох.

Шорох, думаю я. И произношу вслух:

– Шорох. Действительно. Работает!

Я думаю о том, много ли людей на свете сразу поняли бы, что я имел в виду насчёт слова «лапы», как это понял Верней.

На экране не происходит абсолютно ничего. Просто пустой холл. Верней говорит, что слежку доверяет мне, а сам пойдёт и намажет нам крекеры арахисовым маслом.

– Проблема с мистером Икс, – говорит он, вручая мне три сэндвича из крекеров, – в том, что он очень осторожен. Так что наблюдение даёт лишь ограниченный результат.

Я спрашиваю:

– А что такого ужасного он делает, как ты думаешь? Ты ведь мне так и не сказал.

– У меня есть несколько рабочих гипотез.

– Например?

– Лучше бы тебе об этом не знать.

– Погоди, разве я не обязан об этом знать?

– Боюсь, ты очень сильно расстроишься.

– Я не расстроюсь.

– Окей. Тогда задайся вопросом: зачем человеку всё время вытаскивать из своей квартиры чемоданы? Тяжёлые!

– Я не знаю.

– Потому что не думаешь. А ты подумай. Туда – люди, оттуда – чемоданы.

– Ты хочешь сказать, он убивает людей, расчленяет и выносит их части тела в чемоданах?

Он смотрит на меня, приподняв бровь:

– Ты это сказал. Не я.

– Окей, но это полный бред.

– Точно?

– Ты хоть раз видел, чтобы кто-то входил в его квартиру? Ты сказал: «Туда – люди, оттуда – чемоданы». Но что за люди? Кто их видел?

– Трудно сказать. В здание постоянно кто-то входит. Целые толпы. Откуда нам знать, куда именно они идут?

– А откуда нам знать, что их рубят на мелкие кусочки и выносят в чемоданах?

– Вот именно, – говорит Верней. – Потому-то нам и нужны доказательства.

Я сижу, что называется, онемевший. Наконец мне удаётся выговорить:

– Я же его даже никогда не видел!

Верней кивает.

– Ты не видел, потому что ты пока ещё только учишься шпионить. – Он смотрит на часы. – Пора выгуливать собак. Идёшь со мной?

Я стараюсь не показывать, насколько я ошарашен. Мне непонятно, всерьёз он или шутит.

– Я же сказал, что ты расстроишься, – говорит Верней. – А ты мне не поверил.

Основное время выгула собак у Вернея – середина дня, когда он выводит всех четырёх одновременно. По вечерам, говорит он мне, хозяева гуляют со своими собаками сами – кроме одного парня, который работает допоздна, и одной тётеньки, которая только что родила. Их собак, которых зовут Тай и Лаки, он выгуливает два раза в день, а иногда и по выходным.

Верней стучится в квартиру 2А. Из-за двери слышится плач младенца.

– Кто там? – спрашивает голос.

– Это я, Верней.

– Кто?

– Верней!

– Ктооо?

– Эй, – говорю я, – это же наш мальчик Мууу!

Верней сердито смотрит на дверь. Через несколько секунд в неё стучат изнутри.

– Кто там? – спрашивает Верней.

– Корова-перебивалка!

– Корова-пере…

– Му! МУУУ!

Верней смотрит на меня и выразительно закатывает глаза, но дверь наконец открывается, и из квартиры в прыжке вылетает великанская светло-рыжая псина и чуть не сбивает Вернея с ног. Верней хватается за стену, чтобы устоять, а потом обнимает Лаки – крепко, как обнимают людей.

Лаки относится к собакам повышенной слюнявости. Слюни так и текут из уголков чёрного рта. Но Верней позволяет этой собаке вылизывать ему лицо. Если он и не заболеет птичьим гриппом, думаю я, то собачий подхватит точно.

Мальчик Мууу – сегодня от него, в порядке исключения, есть польза – протягивает нам поводок.

– И мешок для какашек! – Он суёт мне скомканный полиэтиленовый пакет.

– Спасибо, не надо. – Я прячу руки за спину.

Верней хватает пакет и запихивает в карман.

– Этот малыш такой глупый, – сообщает мальчик Мууу. – Он даже не знает, где у нас висит поводок. И у него даже нет кроссовок! – И он захлопывает дверь у нас перед носом.

Мы забираем Тая – это проще, потому что Верней сам открывает дверь в пустую квартиру этого парня одним из ключей со своей гигантской связки, – и потом спускаемся по лестнице в подвал, где Верней вытаскивает из-за большой трубы, которая тянется вдоль стены, замусоленный бледно-розовый баскетбольный мяч. Металлическая дверь ведёт во внутренний двор.

Стоя в этом дворе, чувствуешь себя мышью на дне бетонной урны для мусора: с четырёх сторон высокие стены и где-то высоко наверху дневной свет. Верней начинает бросать собакам мячик. Обратно они приносят его по очереди, очень воспитанно. Когда Лаки приносит обслюнявленный мяч, я отступаю, и мяч берёт Верней. Тай не такой слюнявый, у него могу забрать мячик и я.

Пока собаки делают свои дела и Верней убирает за ними, я не смотрю. Он собирает полиэтиленовые пакеты, на которые я тоже не смотрю, и идёт к двери, чтобы выбросить их в бак.

Как только он скрывается в подвале, собаки – словно из них выпустили воздух – перестают играть и, замерев, глядят на дверь.

– Он сейчас вернётся, – говорю я им. – Он просто пошёл выкинуть ваши… ваши пакеты.

Собаки на миг переводят на меня взгляд и снова таращатся на дверь, тревожно подняв брови. До этого я даже не замечал, что у собак вообще бывают брови.

Когда Верней снова появляется, Тай и Лаки ведут себя так, словно свершилось чудо. Они огромными скачка́ми носятся по двору, чуть ли не обнимаются на радостях и закидывают на Вернея лапы, как будто хотят убедиться, что он настоящий и всё это им не привиделось.

– Вау, – говорю я. – Я же им сказал, что ты сейчас вернёшься.

– Зайдём внутрь, – говорит Верней. – Я должен тебе кое-что показать.

Сбор улик

– Сюда, – говорит Верней, поворачивая голову в сторону прачечной, и, войдя, прогуливается по ней чересчур небрежной походкой. – Не замечаешь ничего необычного?

Кроме стиральных и сушильных машин, две из которых включены, здесь только серые бетонные стены, шаткий столик, большая металлическая раковина и красная пластмассовая корзина для белья.

– Нет.

– Потому что ты не смотришь, – говорит Верней.

– Я смотрю!

– Тогда ещё раз осмотри сушилки.

– Я вижу – ну, сушилки. В одной крутятся шмотки. Сушатся.

Он возводит глаза к потолку, всем своим видом показывая, как он старается быть терпеливым.

– Но какие шмотки?

И тут я вижу.

– Чёрные! – кричу я, указывая на среднюю сушилку. – Там только чёрные вещи!

– Тш-ш-ш.

– Извини. – Я всё время забываю, что первое правило шпионского клуба – не орать.

Но Верней, похоже, доволен.

– Настало время для сбора улик. Рассмотри эти вещи и выясни всё, что можно выяснить.

– Что-о?

– А я постою в дозоре, – говорит он.

– Ты предлагаешь вытащить из сушилки чьи-то мокрые хлюпающие штаны и… и что?

– И заглянуть в карманы. Подумаешь, большое дело.

– Подумаешь, большое дело?! Ни. За. Что.

– Хорошо. Тогда я сам. А в дозоре постоишь ты.

У меня возникает чувство, что именно таков и был его план с самого начала.

Он оставляет меня на посту в коридорчике между прачечной и лифтом. За лестницей следить мне не нужно – Верней полностью уверен, что никто, кроме него, ею не пользуется.

Я слышу звук выключения сушилки, похожий на короткий вздох, и поднимаю взгляд на стрелочку над лифтом. Она указывает на холл, как приклеенная, так что я отступаю от лифта на пару шагов и заглядываю в прачечную.

Верней быстрыми движениями выхватывает из сушильной машины охапки чёрных одёжек и швыряет их на хлипкий стол. Когда в сушилке ничего не остаётся, он сдвигает эту груду на один край стола, выхватывает одну вещь – это оказываются брюки – и роется в их карманах. Что, по идее, не так-то просто, потому что брюки на вид довольно мокрые.

Он поднимает взгляд и говорит, спокойный как холодильник:

– Джордж, едет лифт.

Я выбегаю в коридор и вижу, что он прав. Лифт на третьем этаже и продолжает подниматься. Я слежу за стрелкой. 4… 5… Лифт останавливается на шестом.

– Приехал на шестой! – кричу я Вернею, потому что это его этаж, но он не отвечает.

Я слышу, как лифт снова приходит в движение, и слежу за стрелкой: 6… 5… 4…

Остановился на четвёртом. Этаж мистера Икс. И если это вещи мистера Икс…

– Четвёртый! – ору я.

– Спокойнее, – отвечает Верней. – Шпионы не паникуют.

– Но он опять едет!

…3 …2 …1.

Однако лифт не останавливается в холле!

Он едет в подвал!

– Он едет сюда! – ору я. – В подвал!

– Отвлеки, – спокойно отвечает Верней. – Тяни время.

Отвлечь? Но как? Если просто стоять тут и пялиться на лифт, я буду выглядеть как идиот. Я быстро открываю ближайший бак и хватаю мешок с мусором. Он в какой-то липкой жиже, которая забрызгивает мне ногу пониже шорт. Я перехватываю его повыше.

И только когда дверь лифта начинает открываться, до меня доходит, что ждать лифта в подвале с мешком мусора – это уж точно полный идиотизм. Стоять с мусором и ждать лифт, чтобы ехать в подвал, – это да. Но стоять с мусором и ждать лифт в подвале – это, пожалуй, как-то не очень. Я бросаю мешок на пол и делаю шаг в сторону. Теперь весь пол в этой липкой гадости, которая к тому же отвратно пахнет.

Может, это Карамель едет в лифте, утешаю я себя.

Но это не Карамель. И не мистер Икс. Это мама Вернея.

– О, привет, Джордж. Я ищу Вернея, он тут?

– Привет! Э-э-э… не знаю. То есть наверно. Может быть.

Она смотрит на меня странно.

– Это твой мусор, Джордж? Он протекает. Лучше бросить его в бак.

– Этот? Нет! Я его только что заметил. Вот буквально только что.

Она моргает.

– Да? Как странно.

Кажется, всё пошло не так.

– Знаете что? – говорю. – Я как раз думал бросить его в бак. Вот стоял и думал об этом. Потому что он протекает.

– Да-да. Я вроде бы так и сказала. – И она проходит дальше.

– Но потом я подумал: а что, если кто-то за ним вернётся?

Она останавливается.

– Вернётся, – повторяет она. – За мусором.

– Да! Но это была тупая мысль, правда же? Я его прямо сейчас выкину.

Я открываю тот же мусорный бак, из которого я вытащил этот мешок, и это большая ошибка, потому что внутри бак выпачкан той же жижей, которая сочится из мешка, и если вы человек, склонный к логическим рассуждениям, то это может навести вас на мысль, что этот мешок уже побывал в этом баке.

Но мама Вернея никаких вопросов на эту тему мне не задаёт, потому что ровно в этот момент собаки во внутреннем дворе начинают отчаянно лаять. Они соскучились по Вернею.

– Мне казалось, ты спустился с Вернеем выгуливать собак. – Мама Вернея показывает во двор. – Он там?

– Экхм. Он там был, но…

Верней не спеша выходит из прачечной.

– Привет, мам. – Он вытягивает вперёд мокрые руки. – Я руки мыл. После собак.

– Отличная идея, – говорит его мама. – Слушай, ты можешь немножко побыть дома с Карамелькой? Мне нужно сбегать по делам.

– Легко. Только отведу Тая и Лаки. – Он глядит на меня. – Идём?

– Ага. Но сперва мне надо домой.

Потому что нога моя покрыта вонючей бурой дрянью.

Я захожу в лифт с мамой Вернея, а Верней машет нам и улыбается в крошечное окошко в двери лифта.

Пока мы едем на первый этаж, мама Вернея со странным выражением лица смотрит на мои кроссовки.

– Приходи к нам ужинать, Джордж, – говорит она, когда дверь открывается. – Сегодня готовит Карамель, её очередь.

– Карамель готовит ужин?

– Почему бы и нет? Насколько я знаю, она запланировала бананы и арахисовое масло в булочках для хот-догов.

– М-м-м, звучит неплохо. Мне только надо спросить у папы.

Она кивает и говорит:

– И, может быть, заодно переодеть носки.

Я смотрю на свои ноги и вижу, что один носок испачкан этой бурой мусорной жижей. Я поднимаю голову, чтобы что-то сказать, но дверь лифта уже закрылась.

Телефон звонит, не успеваю я снять кроссовки. Верней очень быстро бегает по лестнице.

– Мне надо тебе кое-что показать, – говорит Верней. – Приходи срочно.

– Я типа слегка запаниковал там внизу, – говорю я. – И нёс всякую чушь. По-моему, твоя мама заметила.

– Мама – человек широких взглядов, – говорит Верней. – Не волнуйся. Поднимайся скорее.

– Сейчас, только лодыжку вымою.

– Что? Ты моешь лодыжки?

– Ничего. Не обращай внимания.

Верней развалился в своём кресле-мешке, на лице у него улыбка до ушей, а в руке – маленький золочёный ключик.

– Серьёзно? Вот это было в сушилке?

– В кармане брюк, – говорит он и бросает мне ключ – не сразу, а после пары обманных движений, то есть я готов ловить ключ, но всё равно промахиваюсь и поднимаю его с пола. Но Верней, по крайней мере, не смеётся.

Ключик маленький и необычный. Можно подумать, что он от какого-то крошечного сундучка с сокровищами.

– Даже не верится, что ты его там нашёл.

– Осталось только выяснить, что́ им открывают.

Похоже, Верней вообразил, что в каком-то из углов квартиры мистера Икс стоит ящичек, в который упрятано всё мировое зло, и он думает, что, отыскав его, спасёт мир или хотя бы один район Бруклина.

И кто я такой, чтобы утверждать, что он неправ?

– Мы должны попасть внутрь, – говорит Верней.

– В квартиру мистера Икс?

Он кивает.

– Именно. Завтра.

– Завтра? – говорю я. – Завтра в смысле завтра?

У меня звонит мобильный.

– Это папа, – говорю я Вернею и нажимаю «ответить». И тут я вспоминаю, что должен встретить папу внизу у входа ровно в пять, потому что мы идём к ортодонту.

– Извини! – говорю я папе. – Уже бегу! – И Вернею: – Я не смогу остаться на ужин.

– А ты собирался остаться на ужин? – спрашивает, возникнув в дверях, Карамель. У неё, должно быть, слух как у летучей мыши. Или второй вариант: она подслушивала в коридоре. – Могли бы, между прочим, и мне сказать! Я бы купила больше бананов.

– Всё нормально, – говорю я. – Мне правда надо уходить. К ортодонту.

– Да? А где этот твой ортодонт, в центре?

– Ага.

– Ты случайно не поездом D к нему поедешь?

– Карамель, нет, – говорит Верней, приподнимаясь из кресла.

– Я просто спросила.

– Я точно не знаю, – говорю я ей. – А что?

– На платформе поезда D на Пятьдесят девятой улице есть газетный киоск, и в нём продают огромные «СвиТартс». Тут у нас таких не найти. – Глаза у Карамели горят, и вся она как будто светится.

– Если ты вдруг случайно там окажешься, – говорит она, с вызовом глянув на Вернея, – и если ты случайно их увидишь, купишь мне пару пакетиков? Деньги я отдам. У меня есть. Могу показать.

– Не надо, – говорю, – я тебе верю.

– И скажи мне, если когда-нибудь вдруг соберёшься на стадион «Янки», – говорит она. – Я там поблизости в одном магазине как-то купила «Лемонхэдс».

– «Лемонхэдс»?

– Теперь их вообще нигде не найдёшь. Я сохранила коробку. Хочешь посмотреть?

– Он уходит! – вопит на неё Верней и тащит меня за руку по коридору. – Он не хочет смотреть на твою дурацкую коробку!

На самом деле я бы посмотрел. Мне любопытно. Но я уже совсем опаздываю, поэтому позволяю Вернею тащить меня к двери.

– Завтра, – говорит он и суёт мне в руку новую обёртку от жвачки.

Вечером я стараюсь поскорее уснуть, пока не начали болеть зубы от туже затянутых брекетов. Поездом D мы не поехали – папа взял мамину машину, и, похоже, у нас обоих было молчаливое настроение, потому что в пути мы почти не разговаривали. Когда мы вернулись домой, я изобразил, будто у нас переполнилось мусорное ведро, и сказал, что пойду в подвал и выброшу мусор. В ожидании лифта я успел сбегать наверх и сунуть обёртку от жвачки в дверь мистера Икс. Когда я вернулся домой, папа уже закрылся в своей комнате.

Я выбираюсь из кровати и составляю записку для мамы:

ОХ КАК ЗУБЫ БОЛЯТ

ЛЮБИ МЕНЯ

Мне снятся Тай и Лаки, с тревожно поднятыми бровями глядящие на металлическую дверь.

Картина в целом

На естествознании Боб Инглиш передаёт мне записку:

Сонце или дощ?

Зубы ноют. Скрэббл-письмо от мамы состояло из одного слова – АДВИЛ, но «Адвила» в доме не оказалось.

– Прости, – говорю я Бобу, – зубы болят, плохо соображаю. Что ты хотел этим сказать?

– Я просто демонстрирую тебе абсурдность правил орфографии.

– Но это же как раз не по правилам, а наоборот.

Боб суёт руку в свой мешочек с фломастерами и перебирает их, пока не находит нужный.

– Угу. Только правила придуманы для тех, кто хочет быть как все.

Боб Инглиш с каждым днём выражается всё непонятнее. Но при этом он нравится мне всё больше.

Обед. Тако[2]. Школьные тортильи пахнут пластмассой, так что я передвигаю свой поднос к корзине с бубликами. Где немедленно возникают Даллас и Картер и изображают, будто не видят меня.

Даллас врезается в меня плечом и делает удивлённое лицо:

– Ой! Извини! Я тебя не заметил, Жо.

И они удаляются, распевая: «Жо-жо-жо».

Типичный мерзкий буллинг, сказала бы мама, такая вот картина в целом.

Я думаю про сэра А в гостиной и про то, как бы мне хотелось сейчас, прямо в этот миг, развалиться под ним на диване и врубить «Самые смешные домашние видео Америки».

А потом я думаю про все эти тысячи точек, из которых состоит картина Сера. И что если отойти подальше, то видны и люди, и зелёная трава, и забавная обезьянка на поводке, но сто́ит, наоборот, подойти поближе, и обезьянка вроде как расплывается прямо у тебя на глазах. Мама говорит, жизнь – это миллион разных точек, которые складываются в одну гигантскую картину. И, может, в целом эта картина невероятно прекрасна, но тебе трудно это увидеть, когда ты упираешься носом в скопище чёрных точек.

После школы я смотрю «Самые смешные домашние видео Америки» и не беру трубку. Телефон долго звонит, потом делает паузу, потом снова долго звонит, но никто не оставляет сообщения на автоответчике.

Когда начинается третья серия звонков, я хватаю пульт и ставлю видео на паузу. Это одно из моих любимых: маленькая девочка, очень серьёзная, сидит в детском стульчике и считает вслух до десяти, а бабушка не смотрит и поэтому ей невдомёк, что девочка считает не просто так, а считает она фасолины, которые запихивает себе в нос: «лаз… два… тли…»

– Где ты был? – спрашивает Верней. – У нас же есть дело! И не забудь по пути проверить сам знаешь что.

Я поднимаюсь по лестнице, окидывая коврик под дверью мистера Икс по-шпионски небрежным и мимолётным взглядом. Но обёртки на коврике нет – она по-прежнему торчит в двери.

На шестом этаже Карамель отворяет мне дверь.

– Это официально твоя работа – открывать дверь? – спрашиваю я, когда мы идём по длинному коридору к гостиной.

– Вроде того, – говорит она. – Голубь на тренировке, папа на работе, мама обрабатывает фотографии со свадьбы, которую она снимала в выходные.

– А Верней почему не открывает? – спрашиваю.

– Ха! – говорит она. – Ну ты и пошутил.

Мама Вернея окликает нас из своей студии. У неё на компьютере фотография во весь экран: женская голова, увеличенная вдвое.

– Как вы думаете, – говорит мама Вернея, – они не слишком непослушные? Я хочу, чтобы выглядело естественно.

– Мне нравится, – говорит Карамель.

– Кто непослушные? – спрашиваю я.

– Волосы. Видишь, они разлетаются. Свадьба была в порту, был сильный ветер. Я хочу немного убрать эту взлохмаченность, чтобы она не перетягивала на себя внимание, но тут важно не пережать и вовремя остановиться, чтобы сохранить иллюзию движения, понимаешь?

Я ничего такого не замечаю, волосы как волосы. Замечаю я другое: у этой женщины на фотографии между зубами застряло что-то зелёное.

– Да-да, я знаю, – говорит мама Вернея. – Это брокколи. Это следующий пункт в моём списке.

– Вы что, должны сделать так, чтобы все выглядели идеально? – спрашиваю я.

– Таковы условия, – говорит она. – Верь не верь, но ты тоже не захочешь, чтобы на свадебных фотографиях у тебя в зубах торчала брокколи.

– Ну и пусть бы у меня были зелёные зубы, – говорит Карамель. – Я не против. И мистер Апельсин тоже был бы не против.

– Кто? – переспрашиваю я.

– Мистер Апельсин. Мой будущий муж. Я женюсь только на том, кто любит апельсины.

– Ты хочешь выйти за кого-то замуж, потому что вы оба любите апельсины?

– Нет! – Она корчит гримасу. – Я терпеть не могу апельсины. И цвет, и вкус. Это единственный вкус, который я ненавижу. В том-то и весь смысл. Я ненавижу, а он любит. И мы всегда можем правильно поделить пакетик.

– Пакетик чего?

– Да всего. «Старбёрст». «M&M’s». «Джолли рэнчерз». Чего угодно.

– Это шутка? – Я кошусь на маму Вернея, но она и бровью не ведёт – явно слышит это не в первый раз. Она уже перешла к чистке зелёных зубов на фотографии.

– Почему шутка? – говорит Карамель. – Я давно поняла, что счастливая семья – это вопрос случая. Ты знаешь, сколько раз виделись до свадьбы мои бабушка с дедушкой? Один! Они ехали в одном поезде, увидели друг друга – и всё. И они знаешь как до сих пор друг друга любят!

– Но…

– А моя подружка Джоуни с фехтования рассказала, что её родители встречались аж десять лет и только потом поженились, а через полтора года они угадай что – правильно, развелись! Поэтому я и считаю, что к этому делу надо подходить проще.

Почти убедительно.

– Нет, конечно, он должен быть симпатичный и всё такое, – говорит она.

Я киваю.

– Но не как в сериалах симпатичный, а как на самом деле. Как… как живой человек.

– По-моему, конфеты играют важную роль в твоей жизни, – говорю я.

Она смеётся:

– Да ты что? А почему, ты думаешь, меня зовут Карамель?

– Может, наоборот, ты любишь конфеты, потому что тебя зовут Карамель, – говорю я. – Тебе это не приходило в голову?

Она перестаёт смеяться.

– Нет. В этом нет никакого смысла.

Её мама поворачивается ко мне:

– Карамелька права. Дело в том, что мы позволяем нашим детям самим выбирать себе имена.

– Как это? Когда они ещё… совсем младенцы?

– Ну, не то чтобы младенцы. Но примерно годам к двум уже становилось ясно, что они за люди и что для них особенно важно. А мы просто это… скажем, интерпретировали.

Кажется, она абсолютно серьёзна.

Карамель кивает:

– Я без ума от конфет буквально с рождения. А Голубь – от голубей.

– Вообще от всех птиц, – поправляет её мама. – Просто голубей у нас в Бруклине особенно много. – Она с улыбкой смотрит на Карамель. – Подумай только, Карамелька: если бы мы давали вам имена при рождении, мы могли бы назвать тебя Апельсинкой! Это была бы катастрофа.

Я думаю, рассказывать ли об этом маме. А то вдруг «толковая богемная семья» снова станет просто «милой».

– А тебя назвали в чью-то честь? – спрашивает Карамель.

– Вообще-то да. Мои родители очень любят одного художника, Сера. Его звали Жорж. Пишется как Джордж, но с немой s на конце.

– У тебя в имени есть немая s? – восхищается Карамель. – Это же круто. Типа как тайный знак.

Мама Вернея улыбается.

– О, я тоже люблю Сера. – Она смешно произносит «р» в слове «Сера» – как будто горло полощет. Возможно, так его произносят настоящие французы.

Она поворачивается к Карамели и продолжает:

– У него была потрясающая теория цвета. Вместо того чтобы брать фиолетовую краску, он делал красный мазок рядом с синим, и вместе они воспринимались как фиолетовый. В мозгу у зрителя. Разве не чудо?

– Ага, все эти его точки, – говорю я. – Я так думаю, он был наполовину художник, наполовину учёный, как мои родители. Папа у меня скорее творческая личность, а у мамы склонность к науке. Они познакомились на курсе «Физика для поэтов». В колледже.

– Мне не терпится познакомиться с твоей мамой! – говорит мама Вернея.

И тут в дверях возникает сам Верней.

– Эй! – говорит он. – Ты куда пропал?

– Ой. Прости. Я отвлёкся.

– Я ему рассказывала про наши имена, – говорит Карамель.

Верней бросает взгляд на маму:

– Про чьи имена?

– Про моё, – говорит Карамель. – И Голубя. Не волнуйся, я не…

– Карамелька, – перебивает её Верней, – сделай одолжение, свали отсюда, пожалуйста.

– Я открыла ему дверь! Я всегда открываю! Слышал когда-нибудь такие звуки – динь-дилинь? Это называется звонок!

– Хорошо, – говорит он. – Просто уйди, а?

– Верней, – говорит его мама. – Это моя студия. Здесь я решаю, кому уходить, а кому оставаться.

– Хорошо! – Верней хватает меня за руку. – Пошли, Джордж.

Мы устраиваемся в креслах-мешках, и Верней достаёт свою фляжку:

– Кофе?

– Так почему всё-таки тебя зовут Верней? Твоя мама сказала, вы сами выбрали себе имена.

Он раздражённо встряхивает фляжку.

– Не совсем так. Слушай, мы теряем время. Нам нужно попасть в квартиру мистера Икс. И найти то, что открывается этим ключом. У меня такое чувство, что это важно.

– Я ни в чью квартиру попадать не буду, – говорю я.

– Спокойно. Не всё сразу. Обёртка ещё в двери?

Я киваю.

– Вот и отлично, – говорит Верней. – Значит, он ещё не вернулся. У меня есть план.

План Вернея состоит в том, чтобы я у себя дома смотрел в домофон, в то время как он, Верней, прямо у меня над головой будет вламываться в квартиру мистера Икс. И если я увижу, как мистер Икс входит в здание, что, как выражается Верней, «в высшей степени маловероятно», я должен подать сигнал SOS посредством стука по трубе отопления, которая проходит через нашу кухню – и через кухню мистера Икс. Верней услышит этот стук и успеет добежать до своей квартиры раньше, чем мистер Икс доберётся до своей и разделает его на куски.

Когда я напоминаю, что я вообще-то никогда, ни разу не видел мистера Икс, Верней велит мне не волноваться. Он говорит, что я узнаю мистера Икс из тысячи, потому что он единственный, кто ходит в мае весь в чёрном.

– Но как ты туда войдёшь? – спрашиваю я. – Разве квартира не заперта?

– Не все запирают свои двери, – загадочно произносит Верней.

И вот мы с Вернеем уже стоим перед дверью мистера Икс. Я впервые реально стою перед ней, а не пробегаю мимо. Под глазком, оказывается, три наклейки, раньше я их не замечал: «Американское общество защиты животных», «Я не ем друзей» и «Общество Одюбона».

– Ну давай, – говорит Верней.

– Что давай?

– Потрогай дверную ручку.

– Что-о? И не подумаю.

– Я же тебе сказал, его нет дома. – И он показывает на обёртку, которая по-прежнему торчит в двери.

Чего я до сих пор совершенно не понимаю в этой теме с обёрткой

По словам Вернея:

Я засовываю обёртку в дверь мистера Икс поздно вечером, когда мистер Икс дома.

Когда утром мистер Икс выходит из квартиры, дверь открывается и обёртка выпадает.

Верней проверяет дверь каждые полчаса, начиная с раннего утра. Если обёртка выпала, это значит, что мистер Икс ушёл, и тогда Верней вставляет её обратно в дверь, чтобы знать, когда мистер Икс вернётся.

И пока она в двери, мистера Икс нет дома. И можно без малейших опасений входить в его квартиру при условии, что кто-то сторожит у домофона и подаст знак, если мистер Икс войдёт в здание.

Но вот что думаю я:

А что, если вдруг, когда я поздно вечером засовываю обёртку в дверь, мистера Икса нет дома? В таком случае обёртка выпадает из двери не когда он выходит, а когда он входит, и Верней вставляет её в дверь утром, когда мистер Икс ещё дома. Иными словами, а кто его знает?

– или другой вариант:

Допустим, когда я вечером засовываю обёртку в дверь, он действительно дома, и она действительно выпадает утром, когда он уходит; но что, если он возвращается раньше, чем через полчаса? Если, например, он просто вышел за бубликом?

А это опять-таки означает, что Верней вставляет обёртку в дверь, когда мистер Икс ещё дома.

Из чего вытекает, что в этот миг, когда мы оба стоим на коврике перед дверью мистера Икс и смотрим на обёртку, торчащую в двери, мистер Икс может находиться либо дома, либо не дома.

Либо – либо.

Умами

Когда я выпаливаю всё это тут же, не сходя с коврика, Верней пристально на меня смотрит и говорит, что если я буду продолжать в этом духе, то в итоге буду «парализован собственной логикой».

– Расслабься, – говорит он, – я знаю, что делаю.

– Я к этой двери не прикоснусь, – говорю я.

– Хорошо. – Рука Вернея хватается за дверную ручку и крутит её туда-сюда.

Заперто.

Верней разворачивается и бегом бежит к себе наверх, и я бегу за ним, думая о том, что покрутить ручку чужой двери – казалось бы, мелочь, но такая, от которой делается жутко.

– Попытка не пытка, – говорит Верней и делает запись в блокноте. – И теперь мы знаем, что он её не запирает на ключ. У него замок с защёлкой.

– Откуда ты знаешь?

– Это сразу чувствуется, если покрутить ручку.

Верней берёт бинокль и начинает смотреть в окно.

– Верней, – говорю я.

– А?

– Что ты стал бы делать, если бы дверь не была заперта?

Он опускает бинокль и смотрит на меня.

– Я бы так и записал. Это же важный факт.

– То есть на самом деле ты не собирался туда входить, правда?

– Кем ты меня считаешь? Дилетантом? Я бы ни за что не стал вваливаться в чужую квартиру, не разработав вначале план действий. Планирование – наше всё, Джордж. Мы затем и ведём наблюдение, чтобы выяснить привычки, реакции, всё такое. Этому я и пытаюсь тебя учить.

Он снова отворачивается к окну и поднимает бинокль.

– Люди не так уж сильно отличаются от птиц. Если достаточно долго за ними наблюдать, узнаешь всё, что тебе нужно.

– Попугаи ещё не вернулись? – Я прищуриваюсь и высматриваю гнездо.

– Нет пока. Дай им пару… Карамель, чего тебе опять?

Карамель стоит в гостиной с листком бумаги в руках. У Вернея, похоже, глаза на затылке.

Она демонстративно не обращает внимания на Вернея и протягивает мне листок.

– Я тут тебе распечатала. Про умами – помнишь, ты вчера нам рассказывал про пятый вкус? Короче, тут интересные факты. Про одного японца, который был помешан на идее открыть пятый вкус, потому что он точно знал, что не может их быть всего-навсего четыре. Да только никто ему не верил – а может, всем просто было наплевать. И вот он стал варить всякие водоросли, пока у него не получился ярко выраженный вкус, который не был ни сладким, ни солёным, ни кислым, ни горьким. Эту штуку добавляют в китайскую еду. В общем, пятый вкус. И ещё он есть у грибов. – Она суёт листок мне в руки.

– Ого, – говорю я. – Спасибо.

– И, между прочим, тут ещё написано, что «умами» означает «вкусность», хотя я, например, грибы вообще терпеть не могу.

Я пробегаю взглядом листок и вижу, что большинство предложений она подчеркнула.

– Спасибо тебе, – говорю я опять.

Она идёт к выходу, но останавливается:

– В этом же нет смысла. Еда не бывает вкусная сама по себе. Вкусно или нет, определяет только тот, кто её ест.

Я киваю.

– Да, я тоже об этом думал. Почему мы все любим разное? Разве мы не должны быть типа запрограммированы эволюцией на то, чтобы есть всё то, что нам полезно? И выплёвывать всё то, чем можно отравиться?

– Ага, – говорит она. – Вот, к примеру, почему я не люблю апельсины? Ведь если бы я была первобытным человеком и наткнулась бы на апельсиновое дерево, я бы ела эти апельсины, правильно же? Потому что кто знает, когда я в следующий раз нашла бы пищу?

– Вот именно, – говорю я. Немножко смешно представлять Карамель, в этих её поросячьих тапочках, первобытным человеком.

– Но я честно ненавижу апельсины. Когда за столом напротив меня кто-то пьёт апельсиновый сок, я всегда закрываю глаза.

– Надо же, – говорю я.

Верней выразительно смотрит на нас.

– Что? – спрашиваю.

– Ничего. Джордж, ты, кажется, хотел пригласить меня к себе? Чтобы я помог тебе с ключом? Нет, конечно, это всё дико интересно – апельсины, водоросли, – но…

Через пять минут Верней стоит в нашей кухне с ножом в руке.

– SOS – это очень просто. Запомни: три коротких, три длинных, три коротких.

Держа нож за лезвие, он рукояткой отбивает ритм по трубе отопления, которая тянется от пола к потолку.

Блям-блям-блям… блям, блям, блям… блям-блям-блям.

– Теперь ты, – говорит он и протягивает мне нож.

– Почему именно SOS? – спрашиваю я. – Я же могу просто так постучать по трубе. Ты и так поймёшь, что это я.

– Стучать просто так – это небрежность. Мало ли кто и зачем стучит по трубе. Может, мистер Жервэ жалуется на плохое отопление.

– В мае?

Снова этот типично вернеевский взгляд:

– Кто из нас кого учит, а, Джордж?

Я беру нож и пробую стучать:

Блям-блям-блям… Блям… блям… блям… Блям-блям-блям.

– Громче, – командует Верней. – Я же должен расслышать это там, наверху. А я и здесь-то, рядом с тобой, еле слышу.

– Но ты ведь ещё не придумал, как попасть в квартиру. Разве не это пункт номер один в плане?

Верней достаёт из заднего кармана банковскую карту «Американ экспресс»:

– Всё продумано. Вот что откроет нам дверь!

– Погоди, ты что, хочешь заплатить кому-то, чтобы он открыл тебе дверь?

– Джордж, что ты несёшь? Это просроченная карточка. Мистер Икс не запирает дверь ключом, помнишь? А для замка с защёлкой банковская карточка – самое то. Я её просто сую в щель, – он разрезает воздух рукой, в которой держит карточку, – и вуаля.

– Ты так уже делал? – Кажется, я теперь знаю, каким образом записка Вернея очутилась у меня под подушкой.

Он смотрит на меня с презрением:

– Разумеется.

Похоже, этот человек начисто лишён совести.

– Я не уверен, что мы должны так поступать, – говорю я, потому что как раз таки уверен, что мы не должны.

– Я понимаю, что тебе немного боязно, Джордж. Это нормально.

– Мне не боязно. – Хотя у меня успела мелькнуть мысль, что за такое вполне можно загреметь за решётку.

– Хорошо, значит, я обойдусь без дозорного. Но если мистер Икс меня там накроет, он, скорее всего, меня убьёт. Я просто хочу, чтоб ты это знал.

– Именно поэтому я и прошу тебя туда не лезть!

– Ты только что переехал, поэтому тебе простительно не понимать. Дело в том, что этот человек уже давно ведёт себя подозрительно. Эти его чемоданы, эти его посетители…

– Погоди, какие посетители? Может, к нему вообще никто не приходил?

Он качает головой:

– Строить догадки – не шпионское дело.

Я не нахожу, что на это ответить.

– И тебя никто не накроет, – продолжает он. – Ты-то останешься здесь, в своей собственной квартире. Ну пожалуйста, Джордж! Всё-таки лучше не идти туда голым.

– Что? Ты собирался идти голым? Почему?

Он раздувает щёки и с шумом выдыхает.

– Не в прямом смысле. Голый означает «без прикрытия».

Я сдаюсь.

– Ладно, я покараулю. Но только один раз. Может, ты обнаружишь, что там вообще ничего такого. И что мистер Икс никакой не убийца.

Верней улыбается.

– Не забудь: три коротких, три длинных, три коротких. – Он встаёт и суёт банковскую карточку в задний карман. – Ладно? Все не так уж страшно, Джордж. Совсем не страшно.

Но мне страшно.

– Когда? – спрашиваю я.

Он улыбается:

– Сейчас, Джордж. Держи хвост пистолетом.

Незаконное проникновение (1)

– Я, наверно, оставлю тут у тебя кроссовки, – говорит Верней. – Ты не против? Не хочу там наследить. Но и снимать их у него под дверью будет тупо. Вдруг я их забуду, если придётся срочно смываться. А он их увидит, и начнёт искать мальчика примерно моих размеров, и…

– Ладно, – говорю я. – Оставляй.

Он развязывает шнурки и выбирается из кроссовок.

– Итак. Три…

– …коротких, три длинных, три коротких, – говорю я. – Понятно.

– Если я не возвращаюсь в ближайшие десять минут, значит, что-то пошло очень сильно не так, – говорит Верней.

– И что мне тогда делать?

– Думаю, вызывать полицию.

– Ты серьёзно? А если ты поскользнулся в носках на кафельном полу, стукнулся башкой о край ванны и потерял сознание, а я, значит, звоню в полицию, и как мы потом им объясняем, как ты туда попал и что там делал? Да нас обоих посадят!

Он внимательно смотрит на меня. Потом наклоняется, снимает носки и кладёт их на свои кроссовки.

– Если я не вернусь через десять минут, вызывай полицию, потому что это будет означать, что я не поскользнулся в носках на кафельном полу, а, наоборот, попал в лапы маньяка-убийцы. Окей?

Я киваю.

Он очень торжественно жмёт мне руку и выходит за дверь.

Я подбегаю к домофону и нажимаю «ВИДЕО». На экране, мерцая, появляется дверь в холле. Я крепко сжимаю в руке нож для масла. В ногах у меня покалывает, как будто это я сейчас вскрываю дверь чужой квартиры, вхожу туда, осматриваюсь, трогаю разные предметы. Это такое же чувство, как когда мы с папой запускаем воздушных змеев на Кейп-Коде, – держишь змея за нитку, и кажется, будто часть тебя отрывается от земли и тоже летит, высоко, слишком высоко.

Я смотрю на часы. Каждые две минуты экран гаснет и я заново нажимаю на кнопку, чтобы картинка ожила.

В течение шести минут не происходит ничего, не считая трёх моих нажатий на кнопку. Покалывание в ногах прошло, и я начинаю жалеть, что не догадался принести себе стул.

Наконец кое-что происходит. В здание входят мальчик Мууу и его няня-подросток. На голове у неё наушники, и она роется в рюкзаке – должно быть, ищет ключи. Мальчик Мууу сегодня не кружится, и вообще вид у него немного печальный.

Я нажимаю кнопку «АУДИО» и говорю:

– Тук-тук.

Девчонка меня игнорирует – а может, и правда не слышит из-за наушников, – зато у мальчика Мууу отвисает челюсть, и он начинает вертеть головой во все стороны.

– Кто там? – спрашивает он у потолка.

– Кенгуру-перебивалка.

На лице у парня появляется широкая улыбка.

– Кенгуру-пере…

– КенгуРУУУ! КенгуРУУУ! – кричу я, потому что понятия не имею, какие звуки издаёт это животное.

Мальчик Мууу складывается пополам от смеха. Его няня находит наконец ключи, и они входят в дом. И в холле опять пусто.

– Развлекаешься?

Я резко оборачиваюсь и вижу Вернея. Он стоит у меня за спиной, прислонившись к стене и скрестив руки на груди.

– Приятно знать, что ты обо мне беспокоился, – говорит он. – Это большое облегчение. Я, значит, мог лежать в ванной мистера Икс с разбитой головой, истекая кровью, а ты тут забавляешься с домофоном.

Я бросаю взгляд на часы.

– Прошло всего семь минут. И ты снял носки.

– А ты всё это время играл в «тук-тук – кто там?» со всем домом!

– Верней, неужели ты думаешь, что все жильцы нашего дома прямо вот в эту секунду стоят у своих домофонов и нажимают «АУДИО»?

– Первое правило работы с домофоном – тишина.

– Ты этого никогда не говорил.

– Я был уверен, что это и так ясно.

– Окей, как всё прошло? Ты нашёл, от чего этот ключ?

Он мотает головой.

– Но я нашёл парочку настораживающих предметов, Джордж. Очень, очень настораживающих.

– Например что?

Верней говорит, что ему нужно сперва перевести дух. Он спрашивает, нет ли у нас картофельных чипсов. Их у нас нет. Он соглашается на полоску сыра. Я приношу стакан воды, он опрокидывает его залпом. Наконец он поднимает на меня взгляд.

– Я скажу тебе ровно одно слово, Джордж: пила.

Верней рассказывает:

Во-первых, у мистера Икс на столе в столовой лежит на газетке пила, на вид очень острая; во-вторых, у него под раковиной в кухне полным-полно всевозможных отбеливателей и пятновыводителей; в-третьих, ванна у него очень чистая – чересчур чистая; и, наконец, в-четвёртых, Верней не нашёл ничего, что могло бы открываться маленьким золотым ключиком.

Ему надо пойти домой и подумать. Он берёт себе на дорожку полоску сыра и не зовёт меня с собой. После его ухода я читаю в Википедии про кенгуру и выясняю, что кенгуру не издают каких-то определённых звуков. По большей части они общаются, топая ногами.

Я смотрю «Самые смешные домашние видео Америки», пока не приходит папа.

И мы идём в «Ям Ли».

Мы заказываем себе то же, что всегда.

– Ну? Говори, что да как, – говорит папа, на случай если мне захочется излить душу.

– Что да как, – отвечаю я, набивая себе полный рот брокколи.

Тогда он рассказывает мне про очередного очень важного потенциального клиента – друга первого очень важного потенциального клиента. Это называется «личная рекомендация», и папа говорит, что это очень хорошая новость в контексте летних каникул.

– Я сегодня заходил к маме. Она у нас боец, Джордж. Ты ведь это знал? Она потрясающая. Невероятно сильная. Всё идёт отлично.

– Хорошо, – говорю я. – В смысле… очень хорошо.

Папино предсказание выглядит так: «Только полный обормот может запереть ключи в машине дважды за одну неделю».

У папы делается обиженное лицо:

– У меня и машины-то нет!

Моё предсказание гласит: «Это печенье, Шерлок».

Мы уже почти дома, когда я вижу Карамель, Голубя и их родителей. Они подходят к дому с противоположной стороны. Карамель несёт коробку с пиццей. Мы все останавливаемся, здороваемся и вместе заходим в холл.

– «Де Марко»? – спрашиваю я у Карамели, пока наши папы знакомятся.

Она кивает.

– Я как раз думала, что пицца – это умами. В ней томатный соус плюс ещё пармезан. И она не относится к остальным четырём вкусам.

– Однозначно, – подтверждаю я. – А Верней-то где?

– Это как раз ему. – Она поднимает коробку. – Мы свою съели прямо там. Голубь говорит, у пиццы «Де Марко» период полураспада – десять минут. Это что-то из химии. Означает, что он съедает её раскалённой, с пылу с жару.

– Стало быть, ты и есть знаменитый Джордж, – говорит папа Вернея.

Я говорю, что, по всей вероятности, да, и тогда он очень долго и вдумчиво жмёт мне руку. На нём чёрная тенниска, на которой вышита надпись «Шестое чувство». Вернея никто не упоминает. Наверно, думаю я, он не пошёл в «Де Марко», потому что по-прежнему зол на Голубя. Может быть, Верней как раз из тех, кто помнит обиды вечно?

Я смотрю телек с сэром А, пока папа носится вверх-вниз в прачечную и обратно, потому что он затеял ночную стирку. Пока он внизу, звонит мама, и голос у неё усталый. Она просит рассказать ей что-нибудь весёлое из «Самых смешных домашних видео Америки», и я рассказываю про девочку, которая засовывала себе в нос фасолины, и мама хохочет, и это ужасно приятно слышать. Но тут она говорит, что вошёл один из врачей и что ей пора вешать трубку.

Забрав высушенные вещи, папа садится рядом со мной на диване и начинает складывать их и выстраивать стопочками на кофейном столике. Папа у нас чемпион по складыванию. Он даже мамин суперпушистый купальный халат ухитряется сложить в аккуратный прямоугольничек. Когда папа выходит в ванную, я погружаю лицо в мамин халат и вдыхаю. Но халат не пахнет мамой – он пахнет просто чистым бельём.

Перед тем как лечь, я наклоняюсь над столом и составляю из фишек:

КЕНГУРУ НЕ ИЗДАЮТ ЗВУКОВ

ЛЮБИ МЕНЯ

Синие (1)

Открыв утром глаза, я первым делом сажусь и смотрю на фишки от скрэббла.

А КОАЛЫ ЛЮБЯТ ПОСПАТЬ

Интересно, мама это выдумала? Я иду в гостиную. Папин ноутбук стоит на кофейном столике. Гугл говорит, что коалы спят от восемнадцати до двадцати двух часов в сутки. Я бухаюсь на диван, смотрю вверх на сэра А и спрашиваю его:

– Откуда она знает?

Первый урок. Естествознание. Я прохожу к столу номер шесть, и внезапно с двух сторон возникают Даллас и Картер.

– Жо! А ты у нас ДЗ. Знаешь, как расшифровывается ДЗ?

Игнор.

– Душераздирающее Зрелище. – Они ржут и расходятся по сторонам.

Игнор.

Я опускаюсь на свой стул. Боб рисует.

– Зачем ты так реагируешь? – спрашивает он, не поднимая головы.

– Как?

– Да то-то и оно, что никак.

Это как твёрдый G и мягкий G, вот что я хочу ему сказать. Твёрдый G ходит в школу, хладнокровный и неуязвимый. А мягкий G – это тот, кто сейчас разговаривает с тобой. Правда, разговор этот протекает только в моей голове. Раньше я знал, кто из этих G настоящий я, но теперь уже не уверен. Может, никакого настоящего меня и нет.

Мистер Ландау спрашивает, есть ли добровольцы, и не может скрыть удивления, когда видит мою поднятую руку. Он вызывает меня, и тут уж удивляюсь я.

И вот я сижу на стуле перед классом, рот у меня открыт, и на кончик языка нацеплено бумажное кольцо. Мистер Ландау макает ватную палочку в какую-то синюю воду – совершенно безвредную, как он меня заверяет, – и смачивает мне язык. Потом достаёт цифровой фотоаппарат, делает фотографию крупным планом и сразу проецирует её на белую классную доску. Объясняя классу, что вот это вот синее, что мы видим на доске, – это кончик моего языка, увеличенный в десять тысяч раз.

– Э-э… Джордж, – говорит мистер Ландау. – Можешь выплюнуть.

Я выплёвываю бумажку и плетусь обратно к столу номер шесть, где Боб Инглиш с Фломастером смотрит на меня с явной жалостью. Он калякает что-то в своём блокноте и подсовывает его мне. Над унылого вида эльфом висит облачко со словами:

Чиво ты тинул руку?

– Ты же сам сказал, что надо что-то делать, – шепчу я.

Он забирает блокнот, что-то быстро в нём пишет и подсовывает обратно мне:

Я сказал нащёт ДАЛАСА, балда!

Как будто я не понимаю.

Я и сам не знаю, зачем поднял руку. Может, просто чтобы не давать себе так много думать.

Все пялятся на огромные синие пузыри у меня на языке. Мистер Ландау перекрикивает звуки, имитирующие рвотные позывы.

– У вас у всех точно такие же языки! – кричит он. – Это грибовидные сосо́чки!

– Это грибы?! – визжит Картер, изображая тошноту.

– Нет! – отвечает мистер Ландау. – В этих сосочках размещаются вкусовые рецепторы. Давайте их сосчитаем!

Но всё бесполезно.

– Тишина! – громовым голосом орёт мистер Ландау.

Все затыкаются.

Мистер Ландау объясняет, что у разных людей разное количество вкусовых рецепторов. У некоторых их больше – таких людей называют супердегустаторами. У некоторых – среднее количество, таких большинство. А у некоторых – ниже среднего. Про таких людей говорят, что у них низкая вкусовая чувствительность. Он окрасил кончик моего языка в синий цвет, чтобы можно было легко сосчитать число беловатых вкусовых сосочков внутри бумажного кольца. Среднее количество – тридцать.

Он считает вслух, и выясняется, что у меня нехватка вкусовых сосочков. У меня их двадцать шесть. Теперь я официально числюсь «ниже среднего». Ну спасибо, мистер Ландау.

– Теперь понятно, почему Жо любит школьные обеды! – говорит в столовой Картер. – Он просто не может их распробовать! – И он заезжает подносом мне по рёбрам.

– Он, наверно, собачий корм жрёт на ужин! – подхватывает Даллас Луэллин. Его рот набит недопережёванным бубликом. – Скоро вкусовой тест, Жо. Знаешь, как я его называю? Жо-тест. Потому что он покажет нам то, что и так всем известно: что ты ненормальный, Жо. Что ты главный урод седьмого класса. Огромный сопливый комок урода. Ты это знаешь?

Мэнди осуждающе глядит на свой бублик.

– Вкусовой тест совсем не про это, Даллас. Он про любовь или смерть, ты не забыл случайно?

– Только не в этом году, – отвечает Даллас. – В этом году он про то, кто тут самый здоровенный вонючий кусок урода.

Она поднимает на него взгляд:

– Может, это не тебе решать? Тебе это никогда не приходило в голову?

Даллас морщит нос, как будто что-то унюхал.

– А может, как раз мне! И, может, я скажу, что ты никогда не выйдешь за Гейба. Может, Гейб считает, что ты страшная как смерть. Тебе это никогда не приходило в голову?

– Бла-бла-бла, – передразнивает его Мэнди, отходя в сторону. Но лицо у неё красное, и мне её почти что жаль.

Даллас оборачивается ко мне:

– Знаешь что? Спорим, тест покажет, что ты единственный такой фрик в классе. Ты даже не в состоянии почувствовать вкус. Вот сам и прикинь степень своей долбанутости.

На обед макароны с тёртым сыром. Сверху сырная корочка, как раз как я люблю.

Последний урок. Физкультура. Сегодня снова пятница, и у нас с мисс Уорнер традиционный хай-файв.

На доске написано: «Захват флага!».

Обычно я ничего не имею против захвата флага. В этой игре легко оставаться незамеченным: просто держись с краю, не стой как вкопанный и старайся не особо тупить.

Но не тут-то было. Мисс Уорнер решила сделать меня капитаном.

– Капитаном синей команды будет Джи, – объявляет она, и все издают стон.

Она хочет как лучше, я понимаю, но я разочарован. Я думал, она лучше во мне разбирается. Потому что быть капитаном – это ровно то, что мне и в страшном сне не приснится.

Она смотрит на меня:

– Джи, давай. Команда синих. Выходи вперёд.

Я подхожу к ней, и она мне улыбается.

– Команда синих языков, – говорит Даллас, и Мэнди хихикает. Похоже, они помирились.

– А Мэнди будет капитаном красной команды, – говорит мисс Уорнер. Мэнди хлопает в ладоши, прыгает и обнимается со своими подружками, как будто её выбрали королевой выпускного бала в плохом телесериале. Она подскакивает к мисс Уорнер и становится с другой стороны от неё. Остальные выстраиваются вдоль стены.

Теперь мне придётся «набирать себе команду». И тут нужно быть очень осторожным, потому что если человека выбирают самым последним, это может стать сильным ударом по его самооценке. Поэтому я решаю начать с тех, кого обычно выбирают последними. Я прекрасно знаю, кто они. Весь класс это знает.

Я вызываю самых щуплых, неспортивных и официально самых некрутых парней и девочек, и у Мэнди делается всё более растерянное лицо. Мисс Уорнер понимающе на меня поглядывает. Если бы мы могли с ней сейчас поговорить, я бы напомнил ей, что ни разу в жизни не просился быть капитаном и что мои капитанские цели, скорее всего, не таковы, как у большей части человечества. И я замечаю, что всё это начинает мне нравиться.

Я предлагаю своей команде выбрать себе кодовые имена. Джоанна – Спайк; Эдди и Энди – Дым и Огонь; Боб Инглиш с Фломастером – Кальмар; Кевин – Атака Акул; Наташа Хан – Туман; Дэвид Розен – Скат; Элиза Доунен – Лазер; Чед, Анита и Пол – Штучка Один, Штучка Два и Штучка Три; я – Маска. Это занимает пару минут. Мэнди жалуется мисс Уорнер, что мы «несерьёзно относимся к игре», но мисс Уорнер нас не торопит. У всей команды Мэнди вид такой, словно им не терпится нас порвать.

Игра начинается. Кто-то из синих то и дело попадает в тюрьму, и остальные разрабатывают сложные спасательные операции. Каждый раз, когда кому-то из наших удаётся вырваться из тюрьмы, Пол, он же Штучка Три, носится кругами, подняв руки и вопя: «Синие! Вот что я люблю!» Как объясняет нам Анита, она же Штучка Два, это означает, что Пол доволен.

Мы игнорируем флаг красных. Свой мы спрятали отлично. Эдди, он же Дым, придумал обернуть его вокруг баскетбольного кольца. Дым у нас высокий.

Картер Диксон и Даллас Луэллин начинают звереть. Мэнди жалуется, что нашего флага нигде нет. Мисс Уорнер заверяет её, что он есть. Кое-где.

– Ну, знаете, я не собираюсь искать его у кого-нибудь в штанах! – говорит Мэнди.

Мисс Уорнер заверяет её, что наш флаг находится в пределах видимости.

Я вспоминаю своё предсказание из «Ям Ли»: «Почему бы тебе хоть иногда не смотреть вверх? У тебя что, проблемы с шеей?» – и смеюсь, и тут звенит звонок. Хотя большинство из моей команды сидит в тюрьме, официально объявляется ничья, потому что наш флаг они так и не нашли.

Когда я выхожу, мисс Уорнер кричит мне вслед:

– Хороших выходных, Джи! Увидимся на тёмной стороне воскресенья. Ты понял? Это значит – в понедельник!

– Привет, Джи, – говорит мне Картер Диксон в магазинчике Бенни после школы. Я уже сделал выбор – «M&M’s» с арахисом, известный также под названием «Вкуснота Нечеловеческая», – и теперь жду, пока Бенни возьмёт у меня деньги и отсчитает сдачу.

– Да, Джи, отличная игра сегодня, – говорит Даллас Луэллин, забрасывая руку мне на плечи.

– Джи как в слове «джентльмен», – говорит Картер.

– Нет, Джи как в «Том и Джерри», – говорит Даллас.

– Д как в слове «действительно», – говорит Картер.

– Д как в слове «Даллас», – услужливо подсказываю я. – Ещё совсем чуть-чуть, парни, и вы доучите алфавит.

Даллас умеет очень быстро двигаться. Он стремительно – не успеешь сказать «с луком и сметаной» – прижимает меня к стенду с чипсами. Я ощущаю чипсы спиной и успеваю подумать, что тысяча пакетиков с чипсами – не худший способ смягчить падение.

– Вы! – орёт Бенни, наставив два растопыренных пальца на Картера и Далласа. – Вон отсюда! – Он выдёргивает у Картера надорванный пакетик «Доритос» и трясёт перед его лицом. – Вон!

В нашем районе все, даже школьники, знают, что с Бенни лучше не связываться. Он учился драться в Каире, там, где вырос. Он говорит, у них там всё по-серьёзному.

Когда Даллас и Картер исчезают, Бенни поворачивается ко мне:

– Ты что, дерёшься? С каких это пор?

Я пожимаю плечами.

– Я тебе скажу одну вещь, – говорит Бенни. – Этот Даллас…

– Да?

– Его настоящее имя – Дэвид.

Я смеюсь:

– Я знаю. Он поменял его в третьем классе.

Бенни качает головой.

– Ну и что не так, спрашивается, с именем Дэвид? Прекрасное же имя! С тебя семьдесят пять центов за «M&M’s».

Я даю ему доллар, и он отсчитывает мне сдачу:

– Никель – восемьдесят, дайм – девяносто, ещё один дайм – один доллар.

Он никогда не даст тебе просто квотер.

Дома под дверью я нахожу записку. Жёлтый листок, сложенный вчетверо:

Ушёл с чемоданом в 12:45 пополудни.

Дядя ждёт отчёта. Срочно.

Не успеваю я это прочитать, как звонит телефон. Я беру трубку и говорю:

– Уже иду.

– Э-э-э… куда? – спрашивает голос в трубке.

– Боб?

– Угу.

– Привет. Я думал, это кое-кто другой.

– Я тут подумал…

– О чём? – Я искренне надеюсь, что на этот раз не о реформе орфографии.

– О вкусовом тесте.

– А.

– Я подумал: ведь никто, кроме тебя, не знает, что́ ты чувствуешь. Так что если даже ты не ощущаешь какой-то вкус, ты всё равно можешь вести себя так, как будто ощущаешь. Понимаешь, что я хочу сказать?

– Кажется, да. – Он хочет сказать, что я могу притвориться. Что даже если у меня эта самая низкая вкусовая чувствительность, то всё равно, когда мистер Ландау раздаст нам эти химические бумажки и велит засунуть их в рот, я могу побежать к питьевому фонтанчику, как все остальные. Что мне совершенно не обязательно выглядеть фриком.

– Просто на всякий случай, – добавляет Боб.

Карамель, в платье и поросячьих тапках, открывает дверь.

– Верней дома? – спрашиваю я.

– Верней всегда дома.

– Карамель, ты достала! – Верней возникает у неё за спиной. – Я присматриваю за ребёнком. Угадай, кто тут у нас ребёнок? Давай отсюда, мне нужно поговорить с Джорджем.

– О чём?

– Тебя не касается. Иди занимайся чем ты там занималась, окей?

– Что значит «чем занималась»? Ты сказал мне наблюдать за попугаями, и я наблюдала, и уснула, и ты мне должен доллар. Кстати, который час?

– Час убираться восвояси!

– Где мой доллар?

– Пойди и возьми! Ты знаешь, где лежат деньги за выгул собак. Брысь!

– Сам брысь! – Она удаляется по коридору.

– Чего так долго? – спрашивает Верней и сразу, не дожидаясь ответа, продолжает: – Мистер Икс всё утро был дома. А потом ушёл с одним большим чемоданом. Я засёк его в домофон.

Я не напоминаю ему, что ни разу не видел мистера Икс и не имел случая познакомиться с его багажом.

– Думаешь, он уехал? В смысле, надолго?

– Точно сказать невозможно. Но такая вероятность имеется. Я намерен снова туда проникнуть.

– Проникнуть, – повторяю я.

– Только сначала мы должны составить список.

– Список, – повторяю я.

– Да, Джордж, список. Список всего, что теоретически можно открыть ключом.

– Например, ящик письменного стола, – говорю я, когда мы устраиваемся в креслах-мешках. – Или портфель.

– Ящик стола, – диктует себе Верней и делает запись в блокноте. – Портфель.

– Или, может быть, знаешь, такой застеклённый шкафчик, – говорю я. – В них иногда бывают такие ключики. Ты не видел, у него там есть что-нибудь старинное? Мне папа показывал в антикварном магазине старинный письменный стол, там отодвигается панель, а за ней потайной ящичек…

Верней отрывается от блокнота и внимательно глядит на меня:

– Похоже, это твоя сильная сторона, Джордж.

– Да не то чтобы. Меня просто слишком много таскали по всяким лавкам с древностями.

Он улыбается:

– И всё же. Ты начинаешь мыслить как шпион. Это прогресс.

Мне неожиданно приятно это слышать. Как будто я и правда в чём-то становлюсь лучше.

И тут Верней, словно прочитав мои мысли, говорит:

– Ты больше не дебютант, Джордж. Как насчёт твоего знаменитого списка словарных слов? Есть там такое слово?

– Я знаю, что такое дебютант.

– Вот и хорошо. Значит, ты понимаешь, что тебе пора переходить к более серьёзной работе.

Я не уверен, что мне нравится, к чему он клонит.

– Это к какой же?

Он смотрит на меня этим своим взглядом и отвечает:

– К ночной.

Незаконное проникновение (2)

Ночная работа, как выясняется, – это спать, держа под ухом мобильный телефон в носке. Телефон в режиме «вибро», и он будит меня в два часа ночи, поднимая, как мне кажется, со дна океана.

– Третий раз тебе звоню, – говорит Верней, когда мне наконец удаётся выковырять телефон из носка. – Теперь, когда ты больше не дебютант, тебе нужно научиться спать почутче.

– Как можно такому научиться?!

– Я буду у тебя под дверью через шестьдесят секунд.

– Ну и что теперь? – спрашиваю я. Мы с Вернеем стоим на моём дверном коврике.

– Ты не одет. – Верней окидывает оценивающим взглядом мою футболку и пижамные штаны. На нём самом – джинсы, в которые заправлена застёгнутая на все пуговицы рубашка-оксфорд.

– Ну и что? Ты сам говорил, весь смысл в том, чтобы нас никто не увидел.

Он начинает подниматься по лестнице.

– Просто шпионы обычно одетые. Ты не знал?

На этаже мистера Икс мы оба сразу ищем взглядами обёртку от жвачки. Она по-прежнему торчит в двери.

– Я же сказал, – говорит Верней.

– И ты можешь гарантировать, что он не вернётся в ближайшие двадцать минут?

– Посреди ночи? – Верней сбрасывает кроссовки и аккуратно ставит их сбоку от дверного коврика мистера Икс.

– Я, наверно, не смогу, – говорю я.

Верней разжимает кулак и показывает мне золотой ключик.

– Я должен узнать, что́ им открывают, Джордж. Вряд ли у меня это получится, если мы будем тут стоять и шептаться.

Я мотаю головой.

– Нет. Я не могу. Так нельзя.

Он секунду смотрит на потолок.

– Мне бы очень пригодился твой опыт, Джордж. Но если ты испытываешь дискомфорт, можешь просто постоять в дозоре.

– Вот прямо здесь? В пижаме? А если кто-то пройдёт мимо?

Он вытягивает из заднего кармана свою кредитку.

– Пижама – это была твоя идея.

– Можно подумать, если бы я стоял тут в костюме Джеймса Бонда, в этом было бы больше смысла!

– Тш-ш-ш. Никто не пройдёт мимо, Джордж. Сейчас два часа ночи.

– Тогда зачем стоять в дозоре?

Он просовывает кредитку между дверью и косяком, повыше ручки.

– Пойми, мне нужно знать, есть у меня дозорный или нет.

– Нет, – отвечаю я.

– Ну хорошо. – Верней одним быстрым движением проталкивает карточку вниз и одновременно поворачивает дверную ручку. Дверь открывается, он протискивается внутрь и бесшумно закрывает её за собой.

Я с минуту хожу туда-сюда по площадке, потом бегу вниз, домой. Забираюсь в кровать и лежу ровно, но сон не идёт. Я вслушиваюсь, пытаясь различить шаги наверху, хотя, по правде говоря, из квартиры мистера Икс ещё ни разу не доносилось ни звука.

И тут у меня звонит мобильный. Я оставил его на письменном столе, и теперь он вибрирует на деревянной поверхности, и от этого звука у меня чуть не выскакивает сердце.

– Алло!

– Если бы ты был ключом, что бы ты открывал?

– Верней, – шепчу я, – ты где?

– Ты прекрасно знаешь, где я, Джордж. Вообще-то ты единственный, кто об этом знает.

– О боже… тогда как же ты звонишь? Ты звонишь с его телефона?!

– Это ж не междугородний звонок. Он не узна́ет.

– Верней!

– Ключ, Джордж. Ты – ключ. Думай!

– Сматывайся оттуда быстро! Мне за тебя страшно!

– Ой-ой, – говорит Верней.

– Ой-ой что?

– Тш-ш-ш – не отключайся.

Я не отключаюсь. Я стискиваю телефон с такой силой, что не удивлюсь, если он выпрыгнет из руки и врежется в потолок.

– Верней, – шепчу я. – Всё в порядке?

– Погоди, – говорит он, – я… – И отключается.

Или кто-то его отключает.

Не успев опомниться, я взлетаю по лестнице – и вот я опять стою на дверном коврике мистера Икс и пялюсь на кроссовки Вернея. Прикладываю ухо к двери – тишина. Затаив дыхание, я обхватываю пальцами дверную ручку и поворачиваю. Дверь не заперта.

Тихо, очень тихо я открываю её и делаю шаг в квартиру мистера Икс.

Здесь темно, и мне удаётся разглядеть не так уж много: плетёный столик, заваленный почтой и журналами, старомодную стойку для зонтиков, зелёную пластмассовую лейку на полу. Я вижу угол кухни, потому что там горит свет. Кухня совсем как наша, с большим белым холодильником и белыми рабочими поверхностями.

– Верней? – шепчу я.

Верней вразвалочку выходит из кухни, отхлёбывая воду из бутылки.

– Если бы ты был ключом, – говорит он, – что бы ты открывал?

От злости я теряю дар речи. Я хватаю Вернея за руку повыше локтя и выволакиваю из квартиры. Он не сопротивляется.

– Да что это с тобой?! – говорю я, захлопнув за нами входную дверь мистера Икс.

Верней суёт ноги в кроссовки.

– Со мной всё нормально. Правда, одна проблема всё-таки есть: я так и не нашёл, что этим открывают, – он показывает ключик, зажатый между большим и указательным пальцами.

– Ты меня до смерти напугал. А главное – из-за тебя я стал преступником! Ты это понимаешь?

– Преступником? Да ты герой!

– Что ты несёшь?

– Ты примчался ко мне на помощь, правда же? Это и есть героизм.

– Да при чём тут? Я вломился в чужую квартиру. Ночью. Это называется незаконное проникновение!

– Но ты же ничего не взял, – возражает Верней. – Пить хочешь? – и он протягивает мне бутылку с водой.

– Ты её спёр? Ты открывал холодильник?

– У меня в горле пересохло.

– Ты больной, – говорю я и иду вниз по лестнице.

– Я сделал тебе подарок, – негромко говорит Верней мне вслед. – Теперь ты точно знаешь, что ты за человек. Ты храбрый, Джордж. Навыков тебе пока не хватает, но ты храбрец!

Облом

В субботу утром папа предлагает пойти в Музей современного искусства, который «в двух шагах» от маминой больницы – куда, говорит папа, мы можем «заскочить» пообедать.

Я говорю ему, что больничная еда – не мой идеал обеда и к тому же мне надо делать целую кучу уроков. Папа утешается совместным завтраком в «Моём любимом кафе», и потом я провожаю его до метро. Он взял с собой мамину рабочую форму и несколько этих её любимых йогуртов.

Вернувшись в наш холл, я понимаю, что не хочу домой. Не хочу валяться на диване с сэром А, не хочу жевать волокнистый сыр, не хочу втыкать в телек и уж точно не хочу делать уроки. Поэтому я звоню из холла через домофон в квартиру Вернея, хотя ещё рановато и хотя официально я всё ещё злюсь на него за то, что прошлой ночью он вёл себя как полный и абсолютный псих. Верней отвечает мгновенно.

– Ты не купил жвачку, когда выходил? – спрашивает он через домофон. – Я бы пожевал жвачку.

– Я на тебя ещё злюсь, – информирую я его.

– Утром у меня жвачка была, но кончилась. Достань мне жвачку, ладно?

Верней, похоже, думает, что я идиот. Он нажимает у себя на домофоне «ДВЕРЬ» и впускает меня, и я бегу вверх по лестнице. На четвёртом этаже я смотрю на дверь мистера Икс и вижу, что обёртка от жвачки аккуратно всунута в дверь. Верней, видимо, ночью засунул её обратно, уже после того, как я сбежал.

Но сегодня я не в настроении шпионить. Я выдёргиваю обёртку двумя пальцами, бегу наверх и звоню в звонок Вернея, вытянув перед собой руку с обёрткой, – и у меня напрочь вылетает из головы, что Верней никогда сам не открывает дверь.

– Это что? Зачем? – спрашивает Карамель, глядя на обёртку в моей вытянутой руке.

– Так, ничего, – быстро говорю я. – Просто люди такие свинтусы!

– Это верно, – говорит она и странно на меня смотрит.

Я меняю тему:

– Ты никогда не говорила, сколько тебе лет. Это большой секрет или что?

– А ты никогда не спрашивал, – парирует она, сузив глаза. – Мне десять.

– Десять, – повторяю я.

– Почти десять. Я просто маленькая для своих лет.

– Да.

– Если бы я ходила в школу, я была бы в четвёртом классе. Я смотрела в интернете.

– Да, скорей всего так.

– Если бы я ходила в твою школу, в четвёртый класс, – спрашивает она, – я была бы там самая маленькая?

– Я не очень хорошо знаю четвероклассников, – отвечаю я ей. – Но в моём классе есть одна девочка примерно твоего роста.

– Честно? Кто?

– Тереза Гантини. Она всегда была малявкой.

– Вот как.

Кажется, я что-то не то сказал.

– Но она очень умная и шутит смешно. Сидит за крутым столом и всё такое.

Я умалчиваю о том, что Джейсон был влюблён в Терезу Гантини и заступился за неё в шестом классе, когда Даллас обзывал её Терри Гигантини. Но это было давно. Раньше.

– В смысле, с тобой?

– Что?

– Ты сказал, она сидит за крутым столом – с тобой?

– Я сижу не за крутым столом, – говорю я ей. – Да я бы и не хотел за ним сидеть.

– Почему?

– Потому что половина тех, кто там сидит, полные отморозки.

Она смотрит на меня:

– Тогда почему вторая половина с ними сидит?

Я тоже об этом задумывался. В основном из-за Джейсона.

– Не знаю. Может, они думают, что если будут там сидеть, то их не будут гнобить. Например.

– Тогда почему ты там не сидишь?

– Потому что лучше быть жертвой отморозка, чем другом отморозка.

Она кивает:

– Друг моего врага – мой враг. Так сказал кто-то из великих. Тогда, может, друг отморозка – тоже отморозок?

Я смотрю на неё:

– Может.

– Только вы забыли самое важное правило, – говорит голос сзади.

– Да что ты! – Карамель поворачивается и меряет Вернея взглядом – снизу вверх, потом сверху вниз. – И какое же самое важное правило?

– Держи друзей близко к себе, а врагов ещё ближе.

– То есть? – уточняет Карамель.

– То есть, может быть, друзья отморозков только притворяются их друзьями. Может, они видят в них врагов, потому и держат их близко.

Неудивительно, что эти двое не ходят в школу. Они бы воспринимали её немножко слишком всерьёз.

– Знаешь, что я бы сделала? – говорит Карамель. – Я бы решила, что мой стол – это и есть крутой стол. И всем можно за ним сидеть. И так бы и стало.

– Так не получится, – говорю я.

– Почему? И с чего это ты устанавливаешь правила?

– Я? Я никогда в жизни не устанавливал правил! Можешь мне поверить.

– А разве не ты только что сказал, что я не смогу сидеть за крутым столом?

– Я такого не говорил!

– Говорил, Джордж. Подумай – и вспомнишь.

– Карамель, до свидания, – с нажимом говорит Верней. – У нас с Джорджем дела.

Карамель возмущённо хмыкает и исчезает в кухне, и меня это не так уж и огорчает.

Оставшись наедине с Вернеем, я показываю ему обёртку от жвачки и говорю:

– Похоже, мистер Икс дома. Он, видно, совсем ненадолго уезжал.

Верней явно удивлён. Даже очень. Он берёт обёртку у меня из рук и медленно сворачивает в трубочку.

– Она была на коврике?

– Ага. Вот облом, да? Теперь тебе придётся быть осторожнее. Кажется, что-то пошло не так.

– Да, досадно. – Верней пристально смотрит на обёртку. Потом переводит взгляд на меня, и у меня отчётливое ощущение, будто он знает, что я вру. Потом протягивает мне фляжку:

– Кофе?

– Эй, ты сказал ему или нет? – кричит из кухни Карамель. – Мне запретил говорить, а сам до сих пор не сказал!

Верней опускает руку с фляжкой.

– Попугаи вернулись, – говорит он.

– Попугаи вернулись! – кричит Карамель.

Мы по очереди смотрим на них в бинокль. Один попугай – я не знаю, но Верней утверждает, что это всегда один и тот же – всё время улетает и потом возвращается в гнездо.

– За веточками летает, – говорит Верней. – У них ремонт.

– А разве их не двое? Почему тогда она не помогает?

– Возможно, она вот-вот снесёт яйца, – говорит Верней, сверяясь с записями в блокноте. – Кажется, самое время.

Мы не можем говорить о мистере Икс при Карамели, но в кои-то веки Верней её не прогоняет. Она выкладывает свои тайные припасы – «Старбёрст» плюс остатки «Цыплят, утят и кроликов», и мы отмечаем возвращение попугаев.

Голубь выползает из своей комнаты уже перед самым обедом, и вид у него сонный. Верней говорит ему про попугаев, и они хлопают друг друга по ладоням – хай-файв!

– Как дела, Джордж? – спрашивает Голубь.

– Норм.

– Присматриваешь за нашим мальчиком? – Он гладит Вернея по голове.

– Типа того, – говорю я, думая при этом, что Верней сам за собой присматривает лучше некуда.

Голубь улыбается мне:

– Хорошо.

Мама Вернея целый день снимает какую-то свадьбу, а у его папы суббота – самый занятый день в школе вождения, поэтому на обед Верней готовит яичницу-болтунью и сдерживает своё обещание – учит меня.

– Секрет идеального скрэмбла, – говорит он мне, – это очень маленький огонь.

Он уменьшает огонь до минимума и перемешивает яйца на сковородке, кажется, целую вечность. Но когда наконец скрэмбл готов, он и правда супер. Карамель готовит тосты и обеспечивает нам десерт из своих припасов.

А потом мы просто ничего не делаем, и это именно то, чем мне хочется заниматься. Папа звонит мне на мобильный узнать, как дела, и даёт трубку маме, и голос у неё не слишком усталый.

Ближе к вечеру я говорю Вернею, что мне пора идти встречать папу.

– Мы опять ужинаем в «Ям Ли». Хочешь с нами?

– Я не могу, – говорит Верней. – Папа везёт Голубя на соревнования по бегу и прыжкам, а у мамы эта её свадьба. Я должен быть дома с Карамелью.

– Но вы можете пойти вместе, – говорю я. – Папа не будет возражать.

– Обожаю «Ям Ли»! – говорит Карамель.

– Нет, – отвечает Верней. – Мама сказала нам ужинать макаронами.

– Какими – теми, что Голубь сварил? – Карамель строит гримасу. – Они жуткие. Я хочу в «Ям Ли».

– Нет, – говорит Верней.

– Да, – говорит Карамель.

– Нет, – говорит Верней.

Карамель подходит вплотную к Вернею и шипит ему прямо в лицо – точней, не прямо, а снизу вверх, потому что она всё-таки на голову ниже:

– Я тебя ненавижу.

Верней ничего не отвечает – просто отступает на шаг.

Громко топая по коридору, она убегает к себе и хлопает за собой дверью так, что дрожат оконные стёкла.

Верней глядит на меня.

– Экхм… тогда, может, в другой раз, – говорю я.

Он улыбается:

– Она у нас с характером.

Он провожает меня до двери, и я говорю ему, что официально прощаю его за то, что он вытворил прошлой ночью.

– Ага. И я тебя тоже прощаю, – говорит Верней и вкладывает мне в руку новую обёртку от жвачки.

Он знает, что я соврал. Но откуда?

Послание от шефа

Из нашей квартиры гнезда попугаев не видно, но, когда мы идём в «Ям Ли», оказывается, что его немножко видно с улицы. Я рассказываю папе, как бабушки и дедушки этих попугаев вырвались на волю из аэропорта Кеннеди, и показываю кондиционер, под которым гнездо.

Сейчас то самое время суток, когда солнце подбирается к тебе всё ближе и свет получается такой необыкновенный, как будто сбоку. И вдруг мы видим яркую вспышку цвета и потом, целую долгую секунду, – ярко-зелёный веер из перьев на фоне неба.

– Вау, – говорит папа. – С ума сойти! – И я вижу, что он не притворяется.

Когда мы входим, Ям Ли стоит у настенной вешалки в своей поварской форме, которую папа называет белыми одеждами.

– Снова вы? – говорит Ям Ли, завидев нас. – Нет чтобы самим себе приготовить ужин! Вы что, забыли, где супермаркет? Я вам карту нарисую, если что.

Папа хохочет и направляется к свободному столику, но я не двигаюсь с места. Я стою как вкопанный, потому что большой стол в центре зала весь оккупирован семейством Джейсона. И Джейсон тоже там. И Картер Диксон.

Папа тоже их видит, кричит: «Привет!» – и сразу начинает болтать с родителями Джейсона. Я слышу, как мама Джейсона спрашивает: «Ну как там Сара?»

Я заставляю себя наконец-то сделать шаг, потом другой. Не понимаю, отчего я так расстроился. Я же вижу Джейсона с Картером практически каждый день – и целый день.

Я подхожу к их столу и держу улыбку, пока родители Джейсона рассказывают мне, как я вырос. Джейсон машет мне и говорит: «Привет». Картер Диксон смотрит в свою тарелку. Я вслед за папой иду к нашему угловому столику.

– Знаешь что? Надо бы пригласить к нам гостей, – говорит папа. – Когда всё устаканится.

Я киваю.

– Курица или говядина? – спрашиваю я его. Потому что мы всегда берём либо то, либо другое. Мало того, что мы вечно ходим в одно и то же место – мы ещё и заказываем всё время одно и то же.

– Как хочешь, – говорит он.

Когда мы доедаем ужин и расправляемся с апельсинами, официантка приносит тарелочку с печеньем.

– Три печенья с предсказаниями, – говорит она, – и ещё послание от шефа.

Третье печенье с предсказаниями Ям Ли положил в коробочку, чтобы мы унесли его с собой. Это самая маленькая коробочка в мире. А под ней – салфетка с какими-то надписями.

Папа берёт салфетку, крутит туда-сюда и хохочет:

– Неплохо!

Это нарисованная от руки карта, где большим красным крестиком помечен ближайший «Мет фудз» – тот самый, где птица врезалась в стекло.

На случай если мы забыли, где супермаркет.

Войдя в квартиру, мы слышим голос, оставляющий сообщение на автоответчик: «Мартин, это София. Я звоню просто сказать, что…»

Папа хватает телефон и бежит с ним в спальню.

– Алло! Я тут, я тут. Что…

И дверь за ним закрывается.

Я оставляю крошечную белую коробочку с печеньем из «Ям Ли» рядом со стопками фишек для скрэббла и собираю записку для мамы:

ПЕЧЕНЬЕ ДЛЯ СЛАДКИХ СНОВ

ЛЮБИ МЕНЯ

И засыпаю так стремительно, как, кажется, не засыпал ещё никогда в жизни.

Незаконное проникновение (3)

В воскресенье утром телефон звонит и перестаёт, звонит и перестаёт, медленно вытягивая меня из сна, пока я не просыпаюсь до такой степени, чтобы задуматься, почему же папа не берёт трубку.

Я сажусь и смотрю на свой стол. Белая коробочка из «Ям Ли» исчезла, зато появилось послание от мамы:

ЯМ НЯМ

ЛЮБЛЮ ТЕБЯ

Телефон снова звонит.

– Джордж, день настал. Утром мистер Икс покинул здание. Мы должны выяснить, от чего этот ключ. Сегодня или никогда.

– Ни за что, – говорю я. – Никто из нас больше в эту квартиру не войдёт.

– Последний раз, Джордж. Обещаю. Слово чести.

– Нет.

– Я тебя когда-нибудь о чём-нибудь просил? – говорит Верней.

Я подхожу к холодильнику. Вижу папину записку:

Я о5 у мамы

– Ты шутишь? – говорю я Вернею. – Вчера ночью ты просил меня стоять в дозоре, пока ты будешь совершать преступление.

– Но ты отказался, – уточняет он.

– А потом ты хитростью заманил меня в чужую квартиру.

– Это был с твоей стороны чисто добровольный поступок. И очень отважный. И вообще, ты сказал, что простил меня.

– А ещё ты просил меня отвлечь твою маму, пока ты рылся в белье мистера Икс. Я выглядел как идиот и к тому же измазался какой-то бурой слизью.

– Окей, кроме этих двух раз.

Ты просил меня соврать папе, думаю я.

– Ну вот видишь, а сейчас я тебя прошу, – говорит он, как будто мы только что сошлись на том, что он святой, ни разу в жизни никого ни о чём не попросивший. – Мне нужно, чтобы ты подстраховал меня на домофоне. Только и всего, Джордж. Больше мне ничего не нужно.

– А я говорю нет.

– Последний раз, Джордж. Я вешаю трубку и даю тебе несколько минут на размышление.

Я съедаю тарелку хлопьев.

Телефон звонит.

– Ответ прежний: нет, – говорю я в трубку.

– Ты вообще когда-нибудь говоришь «алло»? – интересуется Боб Инглиш с Фломастером.

– Извини! Я думал, это…

– …кое-кто другой. Я понял.

– Что случилось?

– Я тут подумал…

– Что, опять?

– Очень смешно. Слушай, я подсчитал, что вкусовой тест будет во вторник или в среду. Мы уже почти прошли тему.

Он прав. Через два или три дня я официально буду объявлен самым здоровенным вонючим куском урода среди семиклассников.

– Так что если во вторник и среду тебя не будет в школе, ты с большой вероятностью его пропустишь.

– Ты предлагаешь мне прогулять?

– Нет, конечно. Просто говорю, что если ты, к примеру, будешь неважно себя чувствовать и всё такое.

– Я нормально себя чувствую.

– Но ты всё-таки подумай.

Я обещаю Бобу, что подумаю. Как только я вешаю трубку, телефон снова звонит.

– На этот раз я точно знаю, что я ищу, – говорит Верней. – Но мне было бы гораздо спокойнее, если бы ты меня подстраховал. Я дам тебе ещё время на раздумье.

Я одеваюсь, говоря себе, что, когда он позвонит, я не возьму трубку. Но беру.

– Ты меня подстрахуешь, Джордж? Я могу на тебя рассчитывать?

Я стою с трубкой в руках и думаю о том, что вообще-то Верней мой единственный настоящий друг. Если не считать Боба Инглиша с Фломастером. А кстати, считать его или нет?..

– Ты ещё там? – спрашивает Верней.

– Я тут.

Я подхожу к домофону. Это же не может быть незаконно – стоять в своей собственной прихожей и смотреть на экран собственного домофона?

– Окей, – говорю я ему. – Но это в последний раз. В холле никого. Можешь идти.

– Я знал, Джордж! Я знал, что могу на тебя рассчитывать! Теперь слушай: не надо стучать по трубе, забудь. Я звоню тебе с мобильника Голубя, так что мы на связи. Если увидишь мистера Икс, просто крикни в трубку, и всё.

Великолепно. Взлом квартиры по телефону. Кажется, мне предстоит совершить колоссальный прорыв в области преступного сговора.

Я слушаю в трубке шурх-шурх и понимаю, что Верней в пути: это точно такой же звук, какой я слышу, когда папин мобильный в кармане сам случайно звонит домой.

Шурх-шурх.

Шурх-шурх.

Потом ничего.

Потом голос Вернея:

– Окей, я на месте.

– Так всё-таки что именно ты ищешь?

– Книгу, – говорит он.

– Книгу, которая запирается?

– Ну да. Я поискал в интернете – и, похоже, это ключ от тайного дневника – такого, знаешь, старинного. И он запирает его не просто так. Может, у него там список жертв.

– Смотри не окажись последним номером в этом списке!

– Почему ты шепчешь, Джордж?

– Потому что это безумие! – шиплю я. – Середина дня! Что, если он прямо сейчас заявится домой?

– А теперь ты шепчешь и кричишь одновременно. Кто бы знал, что у тебя такой редкостный талант? Джордж, не волнуйся, ведь у меня есть ты. Я же затем тебя и попросил о помощи. Чтобы ты меня предупредил, если что.

От этих слов меня начинает подташнивать.

– Короче, – говорит Верней. – Тут пара книжных полок, а потом мне надо ещё просмотреть ящики стола и всё такое. Я кладу телефон в карман, но не выключаю, чтобы ты меня слышал.

У меня пересохло во рту, но сбегать в кухню за водой – это целых тридцать секунд, и я не хочу рисковать. Думай о Вернее, говорю я себе. Он псих ненормальный, но он твой друг. И он один там, наверху. Там, где пила.

– Так, на книжных полках только обычные книги, – слышу я его голос. – Перехожу к ящикам стола.

Шурх-шурх.

– Тут тоже ничего. Проверю кровать.

Шурх-шурх.

Шурх-шурх.

Экран автоматически отключается, и я снова нажимаю «ВИДЕО». Когда картинка возвращается, я вижу в холле человека. Высокого, в чёрной куртке, с чемоданом.

– Верней, – шепчу я.

Ни звука. Ни даже шурх-шурха.

И я вспоминаю, что разговариваю не с Вернеем, а с его карманом.

– Верней! – ору я.

Тишина.

Высокий человек идёт по холлу. Я начинаю нажимать на все подряд кнопки в телефоне, надеясь, что мобильник в кармане у Вернея начнёт издавать звуки и привлечёт его внимание. Высокий ждёт лифта.

Я бегу в кухню и хватаю большую ложку. И колочу ею по отопительной трубе. Три коротких, три длинных, три коротких. Швыряю ложку и снова жму на кнопки телефона. И всё время ору:

– Верней! Верней!

Раздаются короткие гудки. Кажется, я донажимался – нас разъединили. Глупо, до чего глупо! Перезвонить-то я не могу, я ведь не знаю номера Голубя.

На экране я вижу, как высокий входит в лифт, волоча за собой чемодан. Я бросаю телефон. Выбегаю из квартиры. Делаю глубокий вдох и нажимаю на кнопку лифта. Нельзя допустить, чтобы мистер Икс застукал Вернея в своей квартире. Я должен его отвлечь, потянуть время. И к тому же он не сможет убить человека при свидетеле.

Если, конечно, не убьёт и свидетеля тоже.

Лифт приближается. Может, это и не мистер Икс, думаю я. Может, это кто-то совершенно другой. Приехал в гости к другу. Может, к мистеру Жервэ с пятого этажа приехал какой-то француз. Я выдыхаю.

Дверь лифта открывается. Высокий человек в чёрной куртке стоит рядом со своим чемоданом. Я отмечаю, что брюки у него тоже чёрные. Многие люди ходят в чёрном, напоминаю я себе. Особенно французы.

Человек в чёрном улыбается мне:

– Тебе наверх?

Ни намёка на французский акцент.

Мистер Икс

Я киваю. Но не вхожу.

– Добро пожаловать на борт, сынок! До чего ж я соскучился по дому.

Я захожу в лифт.

– Тебе на какой? – спрашивает он. Его рука зависает перед кнопками.

Стоп. Это не может быть мистер Икс. Мистер Икс всегда молчит. Я снова облегчённо выдыхаю.

– Экхм… на четвёртый, – хриплю я.

– Четвёртый! Как мне.

Если только Верней не ошибся насчёт того, что мистер Икс всегда молчит.

– Ещё там живут Кофферы. Но это ты и сам знаешь, ты ведь к ним? Я, правда, думал, что они в отъезде до июня. Возможно, им тоже пришлось вернуться раньше.

Я стараюсь мыслить как шпион.

– Да-да, они в отъезде. Я хожу к их котам.

– К котам? – У него делается озадаченный вид. – С каких пор у Кофферов коты?

– Я хотел сказать – к цветам. Я оговорился. Я кормлю их растения. В смысле, удобряю. Просто я на той неделе кормил котов. У других людей.

Мы доезжаем до четвёртого этажа. Это занимает ровно столько времени, сколько требуется лифту, чтобы подняться на один этаж. Он придерживает для меня дверь.

– Вижу, ты деловой человек. Может, ты смог бы иногда кормить мою собаку. У меня уже есть помощник, который с ней гуляет, но я бы, наверное, и для тебя сумел подыскать какую-нибудь работку. – Он улыбается. Он чем-то напоминает мне дружелюбного рыбака из рекламы замороженных рыбных палочек.

– У вас есть собака? – спрашиваю я как идиот.

– Ну да. Но только она не дома. Мне в это время года приходится много разъезжать, так что я завёз её к двоюродному брату на Лонг-Айленд. Его дети её обожают.

Что-то не так. Я понимаю, что что-то не так, но в первую очередь я беспокоюсь о Вернее. Нельзя допустить, чтобы этот человек вошёл к себе домой и застал там Вернея, который роется в его вещах.

Я стою как истукан, не представляя, что делать дальше. Как, спрашивается, отвлечь потенциального убийцу, который строит из себя самого милого и добродушного человека в мире? Я напоминаю себе, что в фильмах плохие парни всегда прикидываются хорошими. Именно поэтому делается до жути страшно, когда они обнаруживают свою злодейскую сущность. До жути страшно – это рецепт хорошего кино. Но что-то не хочется этой жути в реальной жизни.

Он достаёт ключи. Я стою перед дверью этих Кофферов. Кто бы они ни были.

Он смотрит на меня:

– Всё в порядке?

Он уже открыл свою дверь и вталкивает в квартиру чемодан, прежде чем зайти самому. Я представляю себе, как в этот миг Верней осознаёт, что мистер Икс вернулся домой и что сам он попал в западню.

– Экхм. Не совсем, – говорю я. – Я… я забыл ключ. Мне надо сбе́гать за ним домой. – Я вслушиваюсь изо всех сил и пытаюсь угадать ход мыслей Вернея. Что он сделает? Выбежит из квартиры? Залезет под кровать? В любом случае я должен выиграть для него хоть немного времени.

– А, это ничего, – говорит мистер Икс. – У меня дома есть их ключи. Подожди пару секунд.

– Нет-нет, – говорю я, – всё в порядке. Я всё равно должен захватить этот, как его, корм для растений. Специальную подкормку. Её я тоже забыл.

Он улыбается:

– Корм для растений? Это для того паучника, что у них в кухне? Не знал, что они к нему так серьёзно относятся.

– Просто он это… нездоров. Заболел. А у меня дома как раз лекарство. Для него.

– А. – Теперь он просто смотрит на меня. Кажется, уже передумал доверять такому странному человеку кормление своей собаки.

Ну всё, можно больше не тянуть время, Верней наверняка успел спрятаться. Раз он не выбежал в дверь, значит, решил дождаться, пока мистер Икс пойдёт в ванную, и тогда он выберется из-под кровати и убежит.

– Пока! – говорю я.

И несусь вниз по лестнице.

Я влетаю домой и слышу телефон. Я весь в поту, сердце колошматится как ненормальное.

– Алло!

– Эй, нас, видимо, разъединили, – говорит Верней. – Ты ещё у домофона?

– Верней, с тобой всё в порядке? Ты где?

– Я у того-кого-нельзя-называть. Прямо у двери, готов выходить. Просто хочу убедиться, что всё чисто.

– Что всё чисто? Верней, ты всё ещё… наверху? У мистера Икс?

– Да, готов выходить по твоему сигналу. Ты не поверишь, что я нашёл, Джордж. Мне есть что тебе рассказать!

И вот тут-то до меня доходит.

Это как сэр А – когда все отдельные точки собираются в цельную картину.

– Верней, погоди секунду. Кто-то входит в здание – кажется, это Коффер. Лучше выжди ещё минутку, для верности.

– Да? Окей, как скажешь. Подожду твоей отмашки.

– Ага, посиди.

Я очень тихо кладу телефонную трубку на стол в кухне и бегу вверх, в квартиру Вернея.

В звонок я не звоню. Я стучу в дверь, очень тихо.

Карамель открывает.

– А что случилось со звонком?

– Ничего, всё в порядке. Верней дома?

– Конечно, – говорит она. – Верней всегда дома. – И широко распахивает дверь.

Я вхожу и пробегаю мимо неё по коридору в гостиную. Быстро, но тихо.

Он стоит у окна спиной ко мне, в носках, одной рукой прижимает к уху мобильник Голубя. В другой руке у него бинокль. Он наблюдает за попугаями.

– Джордж? – говорит он в телефон. – Я готов выходить. Всё чисто?

– Всё чисто, – громко говорю я. – Выходи, Верней.

Верней резко разворачивается. На лице его выражение, какого я никогда раньше не видел.

– Ты лжец, – говорю я ему. – Ты врал мне всё время.

Верней ничего не говорит, просто смотрит на меня с этим выражением лица и стоит с биноклем в одной руке и с мобильником Голубя в другой.

– Ты никогда никуда не ходил, – продолжаю я. – Ты вообще не выходил из квартиры.

– Я не мог никуда выйти сегодня, – говорит Верней. – Мама просила меня посидеть с Карамелью.

– Никакого мистера Икс не существует. Это просто один из тех, чьих собак ты выгуливаешь. И его всю неделю не было дома. Ты лжёшь мне всё время, с того дня, как мы познакомились. Чего ради, Верней? Это у тебя просто такое больное чувство юмора? Тебе нравится заставлять людей с ума сходить от волнения на пустом месте, без всякой причины?

Он мотает головой:

– Джордж, конечно нет. Это была игра.

– Надоело! Меня уже тошнит от твоих игр и от всего этого идиотского…

– Да чего ты? Друзья всегда играют в игры, разве нет?

– Друзья? Ты врал. Вешал мне лапшу на уши. Друзья так поступают? Ты меня перепугал до полусмерти, ты это знаешь?

Верней ничего не отвечает. Он отворачивается к окну и поднимает бинокль.

– Видеть тебя больше не желаю, – говорю я и выбегаю, громко топая.

Карамель выглядывает из своей комнаты:

– Что случилось?

Я с грохотом захлопываю за собой дверь их квартиры.

Правила игры

Я звоню папе на мобильный.

– Как раз выхожу, – говорит он. – Хочешь где-нибудь встретиться и пообедать?

Я говорю, что сам приготовлю нам обед.

Он заставляет меня дать слово, что я не буду включать газ, пока он не придёт домой. Я полчаса разбираю полоску сыра на тонкие волокна и разбиваю яйца. Чищу два огурца, режу их и высыпаю в миску. Выстраиваю стопку из четырёх кусочков хлеба рядом с тостером.

Папа приходит, когда я накрываю стол. Я делаю нам скрэмбл с сыром, добиваюсь, чтобы сыр красиво расплавился, и только тогда выключаю огонь.

– Я могу чем-то помочь? – спрашивает папа.

– Можешь посолить огурцы, – говорю ему я. – И положить нам лёд в стаканы.

Мы едим.

– Обожаю болтунью! – говорит папа. – Как я мог забыть, что я так её люблю!

Я сижу и думаю, что секрет хорошей болтуньи – это, наверно, единственная правдивая вещь, которую сказал мне Верней.

– Так что? – говорит папа. – Расскажешь, что да как?

И я изливаю ему душу. Я рассказываю про Вернея и мистера Икс, про всё, что случилось.

– Я не могу дружить с таким человеком, – говорю я папе.

– С каким таким?

– С таким, который лжёт.

– Это точно ложь? Может быть, это игра?

– Ненавижу игры. И тех, кто играет в игры, ненавижу.

Папа кивает.

– Наверно, ты имеешь все основания сердиться. Но ведь игра – это один из способов дружить, нет?

– Нет, если ты не знаешь, что это игра.

– А если он не знал, что ты не знаешь?

– Он знал.

– Может, знал. А может, и нет.

– Он знал.

– С чего это всё началось?

Я вспоминаю:

– Со шпионского клуба.

– А ты, когда пошёл тогда в подвал, – ты разве думал встретить там настоящих шпионов?

– Нет. Конечно нет.

– Тогда, выходит, тебе с самого начала дали понять, что это игра?

– Он вёл себя серьёзно. Как будто сам во всё это верит.

– В некоторые игры так и играют.

– Ненавижу игры, – говорю я.

И тут же изливаю душу второй раз за десять минут, на этот раз насчёт Далласа Луэллина и Картера Диксона. И насчёт вкусового теста.

Вид у папы несчастный:

– Почему ты мне не сказал? Я бы давным-давно что-нибудь сделал!

Я пожимаю плечами:

– Это просто глупости. Дети есть дети и всё такое. Я точно знаю, что через несколько лет всё это даже не вспомнится.

Он смотрит на меня удивлённо:

– Кто тебе это сказал?

– Мама. Она всегда говорит, что нужно уметь видеть картину в целом. Что все эти отдельные мелочи в будущем не будут иметь никакого значения.

Он моргает.

– Но они имеют значение сейчас, Джордж. Очень большое значение. Как ты собирался с этим жить – просто набрать побольше воздуха и не выдыхать до окончания средней школы?

– Не-а. Никто не может не дышать так долго.

– Слушай, я знаю, что мама всегда говорит про картину в целом. Она хочет, чтобы ты постоянно держал в уме, что ты ещё найдёшь новых друзей, что жизнь постоянно меняется, и часто – к лучшему. Но ведь то, что происходит с тобой здесь и сейчас, – это тоже твоя жизнь, Джордж. То, что делают Даллас и Картер, происходит здесь и сейчас, и ты не можешь просто опустить руки и ждать, пока всё это кончится. Нужно что-то делать. Сейчас.

У меня странное чувство, потому что я знаю, что мама права насчёт картины в целом. Но и папа тоже прав. Жизнь действительно состоит из отдельных сейчас, которые идут одно за другим.

Отдельные точки тоже имеют значение.

– Завтра утром, – говорит папа, – мы первым делом пойдём вместе в твою школу и расскажем обо всём, что происходит. Об этом нельзя молчать, Джордж. На этот счёт есть правила. И очень важные правила.

От этих его слов мне сразу делается так хорошо и спокойно. И я уже совсем собираюсь сказать: да, давай с утра пойдём в «Моё любимое кафе» и позавтракаем сэндвичами с яйцом, а потом пойдём вместе в школу и покончим со всем этим. Но потом я словно со стороны слышу, как говорю «нет». Потому что у меня возникает идея.

Правила бывают самые разные. Бывают писаные правила, вроде школьных, тех, о которых говорит папа, а бывают правила, которым мы просто подчиняемся, даже не спрашивая себя, почему и зачем. Карамель права: почему её стол не может стать самым крутым столом? Кто сказал, что я должен красть флаг другой команды? Почему Боб обязан писать абсурд через «б» и «д»?

А если я решу установить собственные правила?

– Но ты скажешь, если тебе всё-таки будет нужна моя помощь? – спрашивает папа после того, как я рассказываю ему, что я придумал. – Пообещай.

– Обещаю.

– Прости меня, пожалуйста, Джордж. Я виноват. Я слишком мало был с тобой в эти дни. Я должен был… быть рядом, готовить тебе, в конце концов. Ям Ли прав. Просто сейчас нелегко, потому что мама не хотела заставлять тебя…

Я перебиваю его:

– Вот и приготовь что-нибудь.

Он секунду глядит на меня, потом встаёт и идёт к холодильнику.

– Я знаю, – говорит он. – Знаю, что я приготовлю, подожди.

Папа готовит молочные коктейли. В блендере. А потом мы заваливаемся на диван с сэром А и смотрим бейсбол. Я не думаю про Вернея, и про Далласа не думаю, и про вкусовой тест, и про мой замысел, который может сработать, а может и нет. Я просто пью свой молочный коктейль, сижу на диване рядом с папой и думаю о том, что это «сейчас» – самое лучшее из всех «сейчасов», какие были у меня в последнее время.

Перед сном я составляю скрэббл-записку для мамы:

ОЧЕНЬ СИЛЬНО СКУЧАЮ

И я засыпаю под папино бормотание в телефон за закрытой дверью спальни.

А утром нахожу записку от мамы:

ОГУРЕЧИК Я ТОЖЕ

Синие (2)

– Я тут подумал… – говорю я Бобу Инглишу в понедельник утром.

– Да? О чём?

– О вкусовом тесте. О правилах.

Он подпирает подбородок рукой.

– О каких правилах?

– Да о любых. Вообще о правилах. – И я излагаю ему свой план.

– А мне нравится, – говорит он. – Даже очень. – Он тянется за своим пеналом с фломастерами, роется в нём и вытаскивает синий. – Дай пять.

В обед бывшие члены синей команды рассеяны по столовой: двенадцать планет, вращающихся по орбите вокруг раскалённого добела солнца – стола для крутых. Несколько одиночек, вроде меня или Боба; несколько пар друзей, таких как Эдди и Энди, и одна троица: Чед, Анита и Пол. Мы как оранжевые точки у Сера, спрятанные в ярко-зелёной траве; точки, которых ты не замечаешь, если только не ищешь их специально.

Мы успеваем поговорить с половиной из них, а со второй половиной – после физкультуры. Я разъясняю свой план, а Боб стоит у меня за спиной и подбрасывает в воздух синий «Шарпи». Все выслушивают внимательно и сразу соглашаются, но я жестом прошу всех секунду подождать и потом спрашиваю: вы уверены?

И тогда каждый по очереди говорит «да» и протягивает руку Бобу.

После школы Боб провожает меня до магазинчика Бенни, подбрасывая и ловя синий «Шарпи» и не сводя с него глаз. Он даже не смотрит по сторонам, когда мы переходим дорогу на перекрёстке.

– Вообще-то надо смотреть на дорогу, – говорю ему я.

– Мы теперь команда, – говорит он, – ты смотрел за нас обоих. – Машет мне и уходит.

Когда я вхожу, папа дома, сидит на диване с ноутбуком. Квартира пропахла жареной курицей с чесноком.

Верней не звонит.

И записки под дверью нет.

Перед сном я лезу рукой под подушку. Пусто.

Тест

Вторник. Мы гуськом входим в лабораторию. Мистер Ландау стоит, прислонившись к столу и скрестив руки на груди.

– ПРОП, – начинает он, – это химическое соединение, вкус которого от десяти до двадцати процентов населения Земли не…

Кто-то возбуждённо взвизгивает. Не могу подобрать другого слова. Это именно взвизг.

Мистер Ландау бросает в направлении взвизга гневный взгляд и продолжает:

– …не ощущают вообще. Остальные восемьдесят-девяносто процентов его ощущают. Одни из них чувствуют вкус ПРОПа сильнее, другие слабее. Это неприятный вкус. Точнее, очень горький.

– Вкус теста, вкус теста, – начинает кто-то распевать. Это Картер.

– Жо-тест, Жо-тест, – шепчет Даллас, показывая на меня пальцем.

Взгляд мистера Ландау следит за пальцем Далласа и упирается в центр моей груди.

– Ещё один звук, – мистер Ландау возвышает голос и смотрит на Далласа с Картером, – и вы двое вылетите отсюда.

Интересно, он понимает, что для Далласа его уроки – просто повод поиздеваться надо мной, а заодно подыскать себе новые жертвы?

Мистер Ландау заводит речь о химических соединениях и генетических различиях, и все ёрзают на своих стульях.

Боб Инглиш возится со своим мешочком «Шарпи». Наклоняется совсем низко над блокнотом, чуть ли не ложится на него. Потом вырывает листок, складывает вдвое и даёт мне.

– Напоминалка, – шепчет он. – Передай другим.

Я разворачиваю листок и читаю:

Синии, мы – каманда!

Улыбацца!

Ни пить!

Я снова складываю листок и передаю его ближайшему ко мне игроку синей команды, то есть Наташе Хан, которая сидит за столом номер пять. Когда она протягивает руку за листком, я вижу синюю точку у неё на ладони.

Я слежу, как Наташа, не дрогнув бровью, читает записку и передаёт её Элизе Доунен.

В руках у мистера Ландау узенькая бумажная ленточка, свёрнутая в рулон. Он проходит по классу, отрывает кусочки бумаги и раздаёт нам. Мэнди смотрит на свой кусочек так, словно в нём скрыта тайна вселенной.

Тем временем записка Боба совершает свой путь по классу.

От Элизы к Кевину.

От Кевина к Аните.

От Аниты к Чеду.

Из руки в руку.

От точки к точке.

Мистер Ландау доходит до нашего стола, отрывает две полосочки волшебной бумаги и вручает одну Бобу Инглишу. Потом отдаёт мне мою. Она напоминает листочек с предсказанием из «Ям Ли». Только пустой.

– Как думаешь, все прочитали записку? – спрашиваю я у Боба.

– Думаю, да, – говорит он и прикусывает колпачок фломастера.

– Итак, – говорит мистер Ландау. – У нас в классе двадцать четыре ученика. По статистике минимум двое из вас не ощутят вкуса химического соединения, которым пропитана бумага.

Мне видно, как у Мэнди дрожит рука.

– По моему сигналу вы кладёте полоски бумаги себе на язык, – говорит мистер Ландау. – Те, кто ощущает вкус этого соединения, почувствуют очень сильную горечь и спокойно – повторяю, спокойно – встанут в очередь к питьевому фонтанчику.

Я вижу, как шевелятся губы Далласа – он повторяет своё «Жо-тест», но беззвучно, чтобы мистер Ландау не выкинул его из класса. Картер в такт с Далласом качается на стуле.

Я перевожу взгляд на Джейсона, но он не обращает на этих двоих никакого внимания. Он постукивает пальцем по руке Дэвида Розена, последнего из синих, кто читает записку Боба. Дэвид вопросительно косится на Боба, тот пожимает плечами и смотрит на меня.

Теперь всё зависит от того, что он всё-таки за человек, этот Джейсон. Если он, прочитав записку, передаст её Далласу или Картеру – всё пропало.

Я киваю, и Дэвид передаёт записку Джейсону. Я слежу, как он её читает. Не знаю, слыхал ли он про бенфранклиновскую реформу орфографии. Что-то я сомневаюсь.

– Ну что ж, – говорит мистер Ландау, – давайте скорее покончим с этим неприятным делом.

Когда я кладу бумажку на язык, рот и нос мгновенно наполняются горечью. Выходит, я прекрасно ощущаю вкус ПРОПа, в точности как восемьдесят или девяносто процентов населения Земли. И вкус этот ужасен.

Но по мне об этом не догадаться. Я делаю глубокий вдох и с улыбкой оглядываю класс. Боб Инглиш делает то же самое. Я вижу, как его глаза наполняются влагой.

Мэнди вопит и мчится к фонтанчику, зажимая рот обеими руками. И осуждающе смотрит на Гейба, который просто сидит, удивляясь, почему с ним ничего не происходит. Глаза у него сухие. Он по-настоящему не чувствует горечи.

За Мэнди уже выстроилась очередь – Даллас и Картер, разумеется, тоже там.

Наташа Хан сидит на месте.

Элиза Доунен.

Эдди и Энди.

Дэвид Розен.

Чед Левин.

Пол Ким.

Анита Ву.

Джоанна Уошингтон.

Кевин Андерсон.

Все сидят на своих местах. Все улыбаются.

Джейсон тоже сидит на месте. И показывает Дэвиду Розену оба больших пальца.

И тут горечь у меня во рту начинает проходить. Кроме синих и Джейсона, на месте остаются Гейб и Тереза Гантини.

– Пятнадцать нечувствительных, – говорит мистер Ландау. – Вот уж не ожидал. Какие интересные люди собрались в этом классе.

Даллас поднимает голову от питьевого фонтанчика и обводит глазами пятнадцать сидящих. Я вижу, как его взгляд перескакивает с меня на Джейсона, потом на Терезу, Гейба и так далее. Он вытирает рот и бурчит одно-единственное слово:

– Дебилизм.

За обедом Даллас, Картер и Джейсон сидят с Терезой, Мэнди, Гейбом и прочими, и все они грызут бублики. Ничего не изменилось, но я чувствую себя не так, как всегда.

Я ем лазанью и делаю домашку. Боб Инглиш сидит рядом, рисует и поедает сэндвич, принесённый из дому. Мы почти не разговариваем, но мне приятно, что он рядом. Когда я уже собираюсь относить поднос, Боб поднимает взгляд и громко прыскает со смеху.

– Что?

– Знаешь, как это называется, когда сидишь с этим мерзким вкусом во рту и смотришь, как из Далласа последние понты выпонтовываются?

«Выпонтовываются» – такого слова нет, но кто я такой, чтобы указывать на это Бобу?

– Нет, – говорю я. – Как это называется?

– С одной стороны, нам было горько. Но с другой… – Он поднимает бровь. – Короче, это как раз то самое, горько-сладкое в одном флаконе.

И мы складываемся пополам от смеха.

К нам подходят Чед, Анита и Пол.

– Слушай, Боб, обнови Чеду точку, – говорит Анита, – а то она немножко стёрлась.

Чед раскрывает ладонь и показывает синее пятно.

– Обновить? – переспрашивает Боб. – Зачем?

– А разве мы не хотим их сохранить? – Она упирает руку в бедро. – Разве не в этом весь смысл? Что мы все, ну, команда?

– Да, – говорю я, пока Боб достаёт синий «Шарпи». – Смысл именно в этом.

– Синие! – говорит Пол. – Вот что я люблю!

Мы все смотрим, как Боб заново рисует на ладони Чеда синюю точку, и я понимаю: что-то всё-таки изменилось.

Тук-тук

Когда я вхожу в дом, Верней сидит по-турецки в одном из кресел в холле и читает книжку. Он не поднимает взгляд, поэтому я притворяюсь, что его не вижу. Я подхожу к лифту и нажимаю кнопку.

– Привет, – слышу я его голос.

Я оборачиваюсь:

– О, привет.

– Я подумал – я ведь тебе так и не рассказал.

– Не рассказал что?

– Про моё имя.

Я пожимаю плечами:

– Да незачем. Это не моё дело.

Он распутывает свои ноги и встаёт.

– Но я хочу рассказать.

Я смотрю ему в глаза:

– Ну рассказывай.

– Ты помнишь, почему Голубя назвали Голубем, Карамель Карамелью и вообще всю эту эпопею с нашими именами?

– Угу. Помню. Вы сами себе выбирали имя.

– Вообще-то нет. Выбирали всё-таки родители, но после того, как немного лучше нас узнавали. – Он делает паузу. – Это не совсем то же самое.

– Слушай, ты не обязан мне это рассказывать, – говорю я и ещё несколько раз нажимаю на кнопку лифта.

– Нет, я обязан.

Лифт приходит. Я смотрю на Вернея.

– В общем, так: когда я был маленький, я очень сильно боялся.

– Боялся чего?

– Самого разного.

– Например?

– Насекомых, – начинает перечислять Верней. – Молнии. Лифта. Незнакомых людей. Самолётов. Зелёной еды. Автобусов. Микробов. Крови. Что выпадет зуб.

– Окей. Я уловил.

– А больше всего, – он начинает говорить быстрее, – я боялся темноты. Так что когда меня укладывали спать, это всегда было самое плохое. Я требовал, чтобы мама прочитала мне семнадцать книжек, спела пять песенок, принесла два стакана воды и всё такое. И только после всего этого она наконец желала мне доброй ночи. И всегда одними и теми же словами.

– Да?

Он делает глубокий вдох.

– Да. Она говорила: «Доброй ночи, всё спокойно, это верно, верно, верно». И потом она шла в другую комнату, читать или что там ещё, но не проходило и минуты, как я начинал кричать: «Верней! Верней!»

– А.

– Да, вот такая история. – Он выглядит измученным. – Теперь ты знаешь правду.

– Теперь я знаю какую правду?

– Что я всего боюсь.

Я ничего не говорю.

– И всегда боялся.

– Верней?

– А?

– Это поэтому ты не ездишь в лифте? Потому что ты боишься?

– Ну да. Я всегда жутко боялся лифта.

– И поэтому ты почти никуда не ходишь? Типа в «Де Марко»?

– Ну да. Я в основном дома. Нет, я иногда выхожу, когда приходится. Просто предпочитаю дома.

– А родители не заставляют тебя выходить?

– У меня немножко необычные родители, Джордж. Мама зациклена на застольных манерах, но это единственный её пунктик. А в остальном они не из тех, кто заставляет.

Я опять нажимаю кнопку лифта, и скользящая дверь открывается прямо у нас перед носом. Верней делает шаг назад.

– Мне, наверно, пора, – говорю я, вхожу в лифт и смотрю, как дверь скользит обратно.

Но когда лифт открывается на третьем, Верней стоит там и ждёт.

Я подхожу к своей квартире, вставляю ключ в замок – он поворачивается легко и гладко, как по шёлку.

– Верней?

– А?

– А есть что-нибудь, чего ты не боишься?

– Ага, есть немного. – Он улыбается. – Собак не боюсь.

– И собачьей слюны, – говорю я. – И птичьего гриппа.

– Правильно. – Он смотрит на меня. – А ты, Джордж? Есть что-то такое, чего ты боишься?

– Что ты имеешь в виду?

– То, что сказал. Ты чего-нибудь боишься?

Боюсь ли я чего-нибудь? Да, кое-чего.

Есть одна вещь, которой боюсь я ужасно, позорно, до тошноты. Этот страх не перестанет меня мучить, сколько бы мне ни было лет и какой бы цельной ни была моя картина.

– Мне надо идти, – говорю я Вернею.

– Погоди, – говорит Верней. – Я знаю про твою…

Я захлопываю дверь у него перед носом, иду прямиком в ванную и ложусь на пол. Я задираю футболку на спине, чтобы чувствовать холодные плитки, и смотрю на светильник на потолке. Пока я так лежу, меня как будто нет, я не существую. Мозг воспринимает холод, свет и больше ничего, и ни один человек на планете не знает, где именно я нахожусь.

Раздаётся стук в дверь.

Не во входную дверь.

В дверь ванной.

– Я знаю, что ты здесь, – говорит Верней.

– Ты что, не знаешь, что нельзя вламываться в чужие квартиры? – спрашиваю я, не сдвигаясь с места.

Конечно, откуда ему знать. Это же Верней.

– Я не вламывался, – говорит он. – Я вошёл через окно.

Ну логично. Кто бы сомневался.

– Через квартиру Дэна – ну, который живёт над тобой. Потом по его пожарной лестнице вниз и в твою спальню. Точно так же, как тогда, когда я оставил тебе записку под подушкой.

– Дэн? – говорю я. – Ты хотел сказать «мистер Икс, таинственный убийца»? Который ходит во всём чёрном? У которого острые ножи и полные чемоданы расчленённых трупов? У которого нет ни бейсболки с рыбкой, ни собаки?

– Есть у него собака. Я с ней гуляю. У меня его ключи, потому что я поливал его цветы и забирал его почту, пока он был в отъезде.

– Спасибо за информацию, – говорю я потолку в ванной.

– Извини, – говорит Верней. – Я думал, мы играем. Думал, тебе нравится.

– Ты считаешь, человеку нравится, когда ему врут?

– Это была игра, Джордж. И, в общем-то, это была твоя идея.

– Моя?!

– Ну, шпионский клуб. Ты же оставил запись на этом старом листке в подвале. Это Голубь его там прицепил, лет пять назад. Он любит всякие клубы. Точнее, раньше любил. Но никакого шпионского клуба на самом деле не было, пока не появился ты. Я спустился переложить бельё из стиралки в сушилку – и вдруг здрасьте, эта твоя записка. Помнишь? Ты написал «Во сколько?».

– Это мой папа написал.

– Да, но я-то этого не знал. А потом ты пришёл на собрание. А я обрадовался.

– Ещё бы ты не обрадовался! Не каждый день тебе попадаются такие идиоты.

– Я никогда не считал тебя идиотом! Я думал, ты в курсе всей этой темы с телами в чемоданах – она же из старого фильма Альфреда Хичкока. Я его смотрел с папой. Папа обожает кино.

– Спасибо, что просветил. Лучше поздно, чем никогда.

В течение минуты не слышно ни звука, и я думаю, не ушёл ли он. Но потом он говорит:

– Моя мама сказала, что, когда твоему папе нужно в больницу, ты можешь ужинать у нас, если захочешь. Просто чтобы побыть с людьми.

– С людьми, которые врут?

– Окей. Мне уйти?

– И, если тебе не трудно, через дверь.

Теперь я уже не смогу почувствовать, что меня нет, – этот Верней всё испортил. Услышав, как захлопывается входная дверь, я встаю и решаю посмотреть «Самые смешные домашние видео Америки». Но сперва я иду к холодильнику за полоской сыра. Рядом с листком с телефонным номером больницы – папина записка:

У мамы. Звони, обсудим ужин.

Я смотрю на эту записку ненормально долго, до тех пор пока во рту не возникает отвратительный вкус – вкус чего-то, что в сто раз хуже химических бумажек мистера Ландау.

Я выпиваю тонну воды из-под крана, но этот вкус не проходит. Разворачиваю сыр, но есть не могу. Сижу, зажав его в кулаке, и смотрю мои «Самые смешные видео», которые уже совсем не смешные, когда ты видел их столько раз. Я точно знаю, кто сейчас кубарем покатится по склону, или упадёт с горки на детской площадке, или завопит, испугавшись игрушечной крысы. Знаю, чья кошка случайно сыграет на фортепьяно три с половиной ноты Бетховена.

Я подхожу к проигрывателю и выключаю видео. Всё исчезает: хлопки, смех, ведущий с его ослепительной улыбкой, которая ни на миг не слезает с лица. Диск выползает ко мне, я беру его двумя пальцами и смотрю на мамин почерк на наклейке:

Улыбайся почаще, Огуречик. Я тебя люблю.

Гадкий вкус по-прежнему во рту. Я знаю, что это. Это вкус притворства. Вкус лжи. Вкус конца игры.

Мышца в дальней стенке горла напрягается, дрожит, и я ничего не могу с этим поделать. На секунду мне кажется, что меня сейчас вырвет, но потом я понимаю, что нет, я сейчас запла́чу.

Я плачу на своей кровати, которая старая папина. Сначала вкус во рту делается ещё хуже, хотя казалось, что хуже некуда: что-то вязкое и мерзкое, как смола, заполняет рот и ползёт вниз, в горло, и вверх, в нос. Но я всё равно плачу, потому что не могу не плакать, и, кажется, сейчас задохнусь.

Но потом вкус меняется. Что-то смывает эту смолу прочь. Я растворяюсь в слезах и исчезаю, и я хочу, чтобы так всё и оставалось, хочу раствориться, исчезнуть, просто лежать на кровати, и пусть тело само избавляется от этого ужасного вкуса.

Я не хочу думать, не хочу слушать свои мысли. Вместо этого я гоняю перед глазами картинки, одна грустнее другой: мама, которая смахивает мне чёлку со лба и целует меня; нога Далласа Луэллина у меня на животе; мамин чемодан стоит у двери, а папа бежит назад в спальню за её подушкой; выражение его лица, когда он бежит обратно с подушкой под мышкой, – и все эти картинки вспыхивают, как спички, и сгорают, и острый запах проникает через нос прямо в мозг. Голова начинает кружиться, но тут картинки заканчиваются, и вкус слёз становится лёгким и прозрачным и напоминает мне про Кейп-Код и океан, и я хочу, чтобы это длилось и длилось, длись, говорю я, длись, но это странное слово-полумысль как будто снимает с меня заклятие, и я понимаю, что всё это, наоборот, не будет длиться, а вот-вот кончится, – и внезапно опять становлюсь собой, впервые с того момента, как я стоял перед телевизором, не понимая, вырвет меня сейчас или что.

Мама потеряла сознание в кухне, в том нашем доме, две недели назад, когда паковала кулинарные книги для переезда. Она упала и ударилась головой об пол, с ужасным звуком.

Папа потрогал её и закричал на весь дом: «Она горит, горит!»

Мама очнулась и велела папе сохранять спокойствие. Никаких «скорых», сказала она. Поедем в больницу на своей машине. Ей нужны кое-какие вещи. И подушка, её собственная подушка. Она говорила всё, что и должна была говорить мама, но только голос у неё дрожал и был абсолютно не похож на мамин.

В больнице её сразу увезли на каталке, а нас медсёстры отвели в специальную комнату и велели ждать. Потом папа куда-то исчез, а я ждал и ждал, а сёстры всё бегали туда-сюда. И всякий раз, когда какая-нибудь сестра подходила ко мне, я думал, что сейчас она скажет мне плохое, и моё сердце устремлялось вверх, в горло; но всякий раз сестра просто вкладывала мне в руку бумажный стаканчик с имбирным лимонадом и льдом или пакетик солёных крендельков и подмигивала, и я не получал ответа на вопрос, который боялся задать.

Наконец, наконец появился папа и сказал мне, что врачи говорят, что у мамы серьёзная инфекция и что она подхватила её у одного из пациентов в отделении интенсивной терапии. У них есть лекарство от этой болезни, сказал папа, но лечить надо в больнице, потому что это лекарство должно поступать в кровь через капельницу, так что маме придётся остаться. Она должна быть под наблюдением врачей. Примерно неделю. Или две.

Я помню, как подумал: мама наверняка сказала бы мне точное название этой болезни. Она бы сказала что-то вроде: «Джордж, у меня вирус игрек, штамм зет. Ничего хорошего, но медицина умеет с этим бороться, так что я не скончаюсь внезапно у тебя на руках». Однако сейчас никто ничего подобного не говорил.

– Всё будет не так ужасно, – уговаривал меня папа. – Это будет так, будто у мамы дубль. Мы глазом моргнуть не успеем, как она снова будет дома. Окей?

Я кивнул, стискивая в руках три пакетика солёных крендельков.

Вошла медсестра и сказала, что теперь мне можно увидеть маму. Мама лежала в отдельной палате в конце коридора.

Мы пошли туда.

И вот тогда-то на меня и нашло.

Я лежу на кровати, крепко сжимая полоску сыра и диск, на котором наклейка с мамиными словами, и просто дышу. Потом иду в ванную и умываюсь. Гляжу на себя в зеркало, но не улыбаюсь, не хочу.

Я звоню. Мне незачем смотреть на записку на холодильнике – мамин больничный номер я прекрасно запомнил за все те разы, когда смотрел на него и решал не звонить.

Папа берёт трубку.

– Я хочу завтра поехать с тобой, – говорю я ему. – Завтра я провожу день с вами. В больнице.

В трубке тишина.

– Да? – говорит он наконец. – Прекрасно. Я утром позвоню в школу, и мы сразу поедем.

– Я могу с ней поговорить? Она может говорить?

– Конечно может! Ей гораздо лучше. Но сейчас она спит. Погоди, я посмотрю, может, она уже просыпается.

– Нет, нет. Не буди её.

– Джордж, как сегодня было в школе?

– Лучше, – отвечаю я. – Сегодня – лучше.

Папа говорит, что через час он уезжает из больницы и мы поужинаем вместе, но я говорю ему, чтобы не спешил, что у меня всё норм. Тогда он говорит, что вернётся домой до того, как я пойду спать. Я думаю, не приготовить ли яичницу-болтунью. Но вместо этого ноги сами выводят меня из квартиры, поднимаются по ступенькам, а рука нажимает на кнопку звонка Вернея.

Я слышу шаги.

– Кто там?

Это голос Вернея. Прямо за дверью.

– А где Карамель? – спрашиваю я. – Твой швейцар в отпуске, что ли?

– Кажется, я слышу «тук-тук»?

– Верней, я знаю, что это ты. И ты знаешь, что это я.

Но он повторяет:

– Кажется, я слышу «тук-тук»?

Ладно. Поиграем, если ему так уж хочется.

– Тук-тук, – говорю я.

– Кто там? – говорит Верней.

– Корова-перебивалка. – И я начинаю набирать в грудь воздух, потому что Верней у меня сейчас отлетит на три ярда. Едва он начнёт своё «корова-пере…», как я издам самое длинное и громкое «му» в истории планеты Земля.

Но Верней не говорит «корова-пере…». Вместо этого дверь распахивается, и он возникает передо мной собственной персоной.

– Заходи, корова-перебивалка, – говорит он. – Давай, заходи же.

Как посадить самолёт

Когда я был маленький, мама рассказывала мне на ночь всякие истории – там, в нашем доме, на моей пожарной лестнице.

Одну историю она рассказывала особенно часто. Вот такую:

Когда маме было шестнадцать лет, она отправилась в Англию – это было её первое и единственное путешествие в Европу, групповая молодёжная поездка, и мама была вся такая радостная и волновалась. Она сидела у окошка в самолёте – это был её первый в жизни полёт – и смотрела, как удаляется от неё земля, как все эти машины, домики и домищи превращаются в крошечные цветные точки, сливаясь в гигантскую мозаику, в которой мама не узнавала свой родной город.

– Я видела мой мир вблизи, но издалека – никогда. Это было как картина, – говорила мама и подталкивала меня локтем. – Того художника, который рисовал крошечные точки, а они складывались в прекрасное полотно.

– Я знаю, – говорил я.

– И как его звали?

– Сэр А, – послушно отвечал я, чтобы она скорее рассказывала дальше.

– А имя?

– Жорж, – отвечал я, и она целовала меня в лоб.

Мозаика маминого города сменилась синей водой, которая всё темнела и темнела, потому что они летели в направлении ночи, и наконец за окном стало совсем темно и мама видела только своё отражение. Принесли еду, но она не могла есть – она была слишком взволнована. Она смотрела на своё лицо в иллюминаторе и думала: вот она я – лечу в Англию; вот она я – пролетаю над океаном; вот она я – точка в небе.

– И как это было? – спросил я однажды.

– Что?

– Как это – когда ты точка в небе? Как будто тебя нет?

– Я не чувствовала, что меня нет. Я чувствовала себя… переполненной.

– Но ты же только что сказала, что не могла есть.

Она ответила, что чувствовала себя переполненной ожиданием.

Время шло и шло, и наконец мама увидела в иллюминаторе кое-что ещё. Она увидела огни. Не большие и яркие, как на Таймс-сквер, а миллион крошечных светящихся огоньков.

На этом месте своего рассказа мама всегда закрывала глаза.

– Это было как будто какой-то великан или бог сбросил с себя тяжёлые одежды, расшитые светящимися нитями, золотыми и красными, и теперь они просто плавали на поверхности воды.

И это было так красиво, когда летишь над всем этим и смотришь вниз.

Но когда самолёт пошёл на снижение и у мамы заложило уши, она вдруг поняла, что не хочет приземляться. Ей хотелось так и оставаться наверху, отчасти из-за красоты, а отчасти потому что она понимала: всё то время, пока она в воздухе, её связь с домом растягивается, как резиновый эспандер. И теперь она растянулась так сильно, что мама боялась, что, когда самолёт сядет, эспандер разорвётся и часть маминой жизни оторвётся вместе с ним.

– Глупо, правда? – говорила мама. – И как только мне такое взбрело в голову?

Мамины сказки на ночь были не такими, как у других людей.

И вот так же было и со мной в ту ночь две недели назад, когда к нам наконец-то зашла медсестра и сказала, что я могу увидеть маму. Я шёл по больничному коридору, приноравливая свой шаг к папиному, и вдруг понял, что не хочу её увидеть, не хочу дойти до дверей её палаты, потому что до тех пор, пока я до них не дошёл, я всё ещё в той части жизни, где она не заболела. Поэтому я и отказался входить в её палату, поэтому заплакал и побежал к лифту, поэтому сказал, что ни за что не вернусь. Я решил делать ровно то, что сказал папа: притворяться, будто она просто на работе, что ничего этого не происходит.

Но очевидно же, что задолго до того, как мамин самолёт приземлился в Лондоне, она уже улетела, уже покинула свой дом. Точно так же, как я покинул то место, где мама не была больна, в ту самую секунду, когда она потеряла сознание тогда, в кухне.

В самом конце маминого полёта был тот долгий момент, когда самолёт скользил над взлётно-посадочной полосой в Лондоне, уже совсем-совсем низко. Солнце уже взошло, и мир снова был нормального размера, но колёса самолёта ещё не коснулись земли. И мама внезапно поняла, что всё будет хорошо. И это, говорила она, было прекрасное чувство.

И то и другое

Я ненавижу больницу с первого же мгновения, как только мы в неё входим. Во-первых, я ненавижу – из-за того, что он такой фальшиво весёленький – круглый кофейный киоск на первом этаже, где папа задерживается, чтобы купить капучино; во-вторых, я ненавижу лифты, которые сами останавливаются на каждом этаже, и приходится ждать целую вечность, чтобы попасть на девятый. Они звенят и жужжат, и мы ждём, пока в них что-то вкатят или, наоборот, выкатят. Я это всё ненавижу.

– А вот и он! – говорит медсестра, когда мы подходим к её посту отметиться, что идём в мамину палату. – Серьёзный, в точности как мама предупреждала.

У медсестры очень милый акцент – его я не ненавижу, – но у меня не выходит улыбнуться ей в ответ. Теперь, когда я уже здесь, я хочу только увидеть маму.

Папина рука у меня на загривке.

– Привет, София. Есть что-то такое, что я должен знать?

– Совершенно ничего, – говорит она. – Утро было хорошее, даже больше чем хорошее. И я велела всем, чтобы вас не беспокоили, иначе… – Она грозит кулаком, но явно не ради того, чтобы мне понравиться, и это я тоже не ненавижу.

Папа улыбается:

– Отлично. Мы встанем грудью и никого не впустим.

– Не думайте, что я не знаю, что кофе – для неё! – кричит София нам вслед.

Я поднимаю взгляд на папино лицо.

– Ей, конечно, ещё нельзя кофеин, – говорит он мне. – Но ты же знаешь, как говорят: нет хуже пациентов, чем медики.

Я приноравливаю шаг к папиному, и мы идём по длинному коридору в ногу, раз-два, раз-два, и я загадываю, что если мы пройдём весь путь до маминой палаты без остановок, если нам не преградит путь ни тележка с завтраком, ни раздвижная дверь, то это будет добрый знак.

– Сюда, – говорит папа.

Его рука по-прежнему лежит у меня на загривке. Мы поворачиваем.

Мама лежит на кровати, поверх одеяла. На ней джинсы и футболка. Она выглядит обычной, самой собой. Но когда она протягивает ко мне руки, я замечаю, что к её руке подсоединена какая-то трубочка.

Она следит за моим взглядом.

– Насчёт этого не волнуйся, – говорит она, похлопывая по трубке. – Просто антибиотик. Мне срочно нужно тебя обнять, прямо сейчас, сию секунду! – Она снова тянется ко мне, и папа подталкивает меня в шею, чуть-чуть, самую малость.

Я медленно иду к кровати, думаю о том, куда девать руки, – вдруг там есть ещё другие трубки, которые я не вижу и могу нечаянно повредить. Но когда я подхожу близко, мамины руки просто хватают меня и притягивают, и она гораздо сильнее, чем я думал.

Мы не рассказываем друг другу, что да как. Не говорим по душам. Вместо всего этого мы смотрим шоу по маминому телевизору. Она отодвигается, уступая мне место на кровати с той стороны, где нет трубочек, а папа подтаскивает свой стул поближе. Мы смеёмся над всеми шутками подряд, и мама то целует меня, то тянется к папиному кофе и отхлёбывает по глоточку.

Никто не заходит и не напоминает, что мы в больнице, и все эти медицинские приборы словно на время исчезают. Пока идёт реклама, я осматриваюсь по сторонам, а мама наблюдает за мной.

– Здесь я храню твои послания, – говорит она и показывает мне блокнот с моими скрэббл-записками. Она переписала к себе их все, мои и её собственные, которые папа выкладывал для меня из фишек, после того как я засыпал.

Она берёт мою руку, переворачивает ладонью вверх и смотрит на синюю точку.

– Что это?

– Долгая история, – говорю.

– А хорошая или плохая?

Я не знаю, как на это ответить.

Она держит руку на моём пульсе. По-настоящему.

– И то и другое? – спрашивает она.

– Ага, – говорю я. – И то и другое.

– Потом расскажешь?

– Конечно.

Когда мы с папой приходим домой из больницы, я звоню Вернею. Он отвечает с первого звонка.

Я прошу его прийти ко мне с блокнотом.

– Будем составлять список, – говорю я.

Список всего, чего Верней не боится.

В разведку

Ясен пончик, это очень странно – первый раз в жизни идти в школу в июньский четверг, когда до летних каникул остаётся всего три недели, но, с другой стороны, семейство Вернея и не назовёшь чересчур нормальным. Карамель решила идти в четвёртый класс, и ждать до сентября она не намерена.

– Все так носятся с этим последним звонком, – говорит она мне, запихивая завтрак в новенький ранец. – Я не собираюсь его пропускать.

При этих словах Верней кивает с таким видом, будто уж он-то в курсе. И протягивает мне фляжку:

– Кофе?

– Верней, да что там у тебя на самом деле?

– Кофе! – заявляет он возмущённо и делает большой глоток.

– Верней, – говорит его мама, – когда тебе уже надоест эта фляжка? Знаешь, как трудно её отмывать?

Она фотографирует Карамель в новом, купленном специально для первого школьного дня наряде, который состоит из джинсов и футболки. Карамелька собиралась надеть свой комбинезон, но когда она спросила меня, ходят ли школьники в комбинезонах, мне пришлось ответить ей, что нет, не особенно. Тогда она сказала, что вообще-то ничего не имеет против того, чтобы отличаться от всех, но, пожалуй, не в первый день. Комбинезон она наденет завтра.

Мама Вернея щёлкает камерой, Карамелька застёгивает ранец и говорит, что она готова. Верней говорит, что он тоже готов. Потому что отныне это его работа – провожать её в школу.

Мы уже пару недель работаем над списком Вернея, постепенно добавляя в него пункты.

Сначала мы дошли с Таем и Лаки до угла. Верней крепко держал в каждой руке по поводку.

Потом мы дошли до Бенни, взяв с собой Карамель, у которой заканчивались «Старбёрст». Она купила три пакетика и все их там же вскрыла, достала все оранжевые драже и разделила их между мной и Вернеем, при этом обсуждая с Бенни, когда именно осенью появится печенье «Малломар». Оказывается, оно тоже сезонное.

В прошлые выходные мы дошли аж до «Де Марко». С Вернеем и с Голубем.

– Знаете что, а ведь пицца и правда вкуснее с пылу с жару, – сказал Верней, приканчивая второй кусок. А Голубь его обнял за плечи.

Позавчера мы с Вернеем совершили самую длинную вылазку – только вдвоём, он и я. Мы дошли до моего старого дома. Я показал ему крыльцо и ту здоровую трещину в дорожке, из-за которой у меня откололся кусок зуба, и показал окно моей бывшей спальни, и рассказал про пожарную лестницу. Я хотел показать ему всё это, потому что дом для меня как друг. Но Верней – лучший друг.

Пока мама Вернея относит фотоаппарат на место, Карамель быстро запихивает в рот одну из огромных «СвиТартс». За ними мы с Вернеем и с моим папой ездили вчера на поезде D в тот самый киоск на платформе на Пятьдесят девятой. Это подарок Карамельке от нас к её первому школьному дню.

– Наверно, ей и правда пора в школу, – сказал Верней в поезде. – Она, похоже, всегда этого хотела, я уверен. Вечно стояла у окна и считала школьные автобусы.

Я не сказал, хотя подумал: может, Карамелька оставалась дома только ради него, а теперь ей уже не обязательно так делать.

Я говорю Карамельке и Вернею, что подожду их в холле, и бегу вниз домой за рюкзаком, и чуть не врезаюсь в маму, которая у двери в прихожей надевает кроссовки.

– Упс, – говорит она. – Ты уходишь? А я думала, ещё рано. Мы с папой должны встретиться на каком-то складе старинной утвари.

Похоже, скоро у нас в кухне появится такая же допотопная плита, как у Вернея.

– Езжай осторожно, – говорю я маме.

– Да я прогуляюсь пешком, – отвечает она и показывает на свои кроссовки. – Надо возвращаться в форму – завтра целый день на ногах.

Завтра мама выходит на работу. Но пока что никаких дублей. Она обещала.

Когда я спускаюсь в холл, Верней и Карамель встают из кресел, и мы все втроём выходим из дома. Я попросил Боба дождаться нас перед входом в школу. Мы поворачиваем за угол и видим, как он подбрасывает и ловит свой синий «Шарпи».

– Готовы? – спрашивает Боб.

– Вытяни руку, – говорю я Карамельке.

И Боб рисует у неё на ладони синюю точку. Сначала он рисует идеальный кружок, потом закрашивает.

Когда он заканчивает, Карамель обводит нас взглядом:

– Ну и что это значит?

– Это значит, – говорит ей Боб, – что ты не одна. Мы – команда.

Она кивает. Здесь, перед школой, она выглядит совсем маленькой, меньше, чем дома. Вокруг уже полно народу, все спешат в школу. Карамель туже затягивает свой конский хвост.

– Я тебя провожу до класса, – говорю я. – У неё будет мисс Диаматис, – сообщаю я Бобу.

– О, у меня она тоже была, – говорит он Карамели. – Надеюсь, ты знаешь таблицу умножения. Мисс Диаматис на ней помешана.

– Конечно, она знает таблицу умножения! – говорит Верней. – Спорим, она её знает лучше всех в школе!

Карамель шлёт ему широкую благодарную улыбку, и я вижу, что кончики зубов у неё слегка фиолетовые.

Верней поворачивается ко мне, притворяясь, что оскорблён донельзя:

– Он что, думает, я отправлю своего агента в разведку, не подготовив его как следует?

– Ой, только не начинай, – говорю я ему.

Верней теперь и сам подумывает о школе. Он говорит, что Карамель – его агент – произведёт разведку, выяснит, где находятся запасные выходы, и если она доложит, что всё чисто, то он, может быть, в сентябре пойдёт в восьмой класс со мной и Бобом.

Или, может быть, в девятый, говорит он. Тогда в следующем сентябре.

Насчёт запасных выходов – это он шутит. Я так думаю.

Последний урок. Физкультура. На доске ничего не написано. Мисс Уорнер предлагает нам самим выбрать, в какую игру играть. Синие голосуют за «Захват флага». Мы уже неплохо научились вырываться из тюрьмы, с каждым разом всё лучше.

После звонка мисс Уорнер машет мне.

– Видела сегодня твою подругу, – говорит она, потому что я уже попросил её присмотреть за Карамелькой. – Она супер!

– Не вздумайте давать ей прозвища, – говорю я.

Она усмехается:

– Договорились, Джи. Как скажешь.

Я делаю глубокий вдох.

– Скажите мне, только честно. Вы правда ненавидите свою работу?

Она глядит на меня.

– Если честно – это работа моей мечты, Джи.

Я так и знал.

Она поднимает руку и растопыривает ладонь:

– Хай-файв?

Сегодня не пятница. Но если не нарушать правила, то зачем они вообще?

От автора. Спасибо!

Спасибо вам, мои талантливые, по горло занятые друзья и семья, за то, что вы, не жалея времени, читали мои черновики, отвечали на вопросы и щедро делились своей магией: Рэнди Киш, Дебора Хейлигман, Донна Фрейтас, Дафна Граб, Джуди Бланделл, Дебора Стед, Дэвид Левитан и Карен Романо Янг. И моя работа, и вся моя жизнь без вашей дружбы попросту бы скукожились.

Спасибо вам, Кэролайн Меклер, Дана Кэри и Роберт Уоррен, вы поистине великие редакторы.

Спасибо вам, Кейт Гартнер и Ян Насимбене, за то, что сделали эту книгу такой красивой.

Спасибо вам, Коллин Феллингэм и Барбара Перрис, за то, что одолжили мне свои мудрые головы и орлиные глаза.

Спасибо вам, Джоун Де Майо, Трейси Лернер, Адриен Вайнтрауб, Лиза Нейдел и Джудит Хот, умные и прекрасные женщины, чья трудная работа состоит в том, чтобы книги попали в руки реальных людей.

Спасибо вам, Меган Луни, Мэри Ван Эйкин и Тамар Шварц, за вашу прозорливость, энергию и время.

Спасибо тебе, Чип Гибсон, за твою неустанную поддержку и твой неукротимый дух.

Спасибо, Фэй Бендер, мой секретный агент, за то, что ты такое чудо.

Спасибо, Венди Лэм – мой издатель, моя подруга и необыкновенный человек, который умеет делать мечты явью.

Примечания

1

Имя героя пишется на французский лад – Georges. (Прим. перев.)

2

Та́ко – блюдо мексиканской кухни, сэндвичи из кукурузной лепёшки-тортильи с разнообразными начинками. (Прим. перев.)

Content

Ребекка Стед
Шпион и лжец

Узнай свою судьбу

Народ, народ

Мальчик твоего возраста

Сэр А

Шпионский клуб

Верней

Предсказания

Солёное

У дяди

Горько-сладкое

Курочка из курочки

Что делает Верней целый день, пока я в школе?

Буква «иш»

Лапы и шорох

Сбор улик

Картина в целом

Чего я до сих пор совершенно не понимаю в этой теме с обёрткой

Умами

Незаконное проникновение (1)

Синие (1)

Незаконное проникновение (2)

Облом

Послание от шефа

Незаконное проникновение (3)

Мистер Икс

Правила игры

Синие (2)

Тест

Тук-тук

Как посадить самолёт

И то и другое

В разведку

От автора. Спасибо!

Примечания