Карл Ясперс, Карл Юнг

Коллективная вина. Как жили немцы после войны?

Под редакцией Елизаветы Бута

© ООО «Издательство Родина», 2023

* * *

Когда нацисты пришли за коммунистами, я молчал, я же не коммунист.

Потом они пришли за социал-демократами, я молчал, я же не социал-демократ.

Потом они пришли за членами профсоюза, я молчал, я же не член профсоюза.

Потом они пришли за евреями, я молчал, я же не еврей.

А потом они пришли за мной, и уже не было никого, кто бы мог протестовать.

М. Нимеллер

Предисловие

В 1937 году известный философ и профессор Карл Ясперс попал в опалу немецких властей. Он не поддерживал курс правительства, и, что еще хуже, был женат на еврейке Гертруде Майер. Уже несколько лет из-за этого у него то и дело возникали проблемы, но с 1937-го года все это из яростных дискуссий и ссор превратилось в травлю профессора. Он лишился должности, знакомые и коллеги старались не общаться с ним, чтобы не раздражать новое руководство университета. Ясперс лишился средств к существованию, друзей, знакомых, возможности работать. Постепенно круг сужался, пока наконец не достиг предела. Отныне его миром стала Гертруда, но вскоре над женой профессора нависла реальная угроза жизни. Смешанные браки между лицами немецкой и еврейской национальности теперь были под запретом.

Так работает тоталитарное правительство. Рано или поздно оно потребует от каждого отказаться от себя. Некоторые вприпрыжку бегут и сами становятся первыми в эту очередь. Иные мирятся с новыми правилами и законами, тихо радуясь, что пока пришли не за ними, и надеясь, что к ним не постучат. Всегда ведь есть надежда, что правительство падет быстрее, чем его всевидящее око обратит на человека взор. Но в этом случае, когда морок фашизма развеялся, вдруг оказалось, что те, кто пытался тихо и незаметно ускользнуть, уже успели отказаться от себя, просто не заметили. Все случилось как-то тихо без нравственных терзаний, они просто делали свою работу, а потом Ханна Арендт про них отчего-то книжку пишет[1].

С 1937-го года Карл Ясперс со своей женой Гертрудой каждый день рисковали жизнью, оставаясь в Германии. Не было и дня, чтобы кто-то из них не завел разговор про отъезд, но все попытки выехать заканчивались ничем. Никто из них всерьез не хотел уезжать из родной их сердцу Германии. За рубежом, казалось, они окажутся ненужными и лишними людьми, а здесь, в родной стране, они живут и работают по праву. Вплоть до 1945-го года Ясперс вместе с женой оставался в Германии. В какой-то момент профессор уже почти было согласился на предложение Швейцарского университета, но ему не дали разрешение на выезд. Они уже собирались переехать в образцовое гетто Терезиенштадт, о котором все говорили как о райском месте, но не решились, к счастью, и на это. Оттуда часто отправляли людей в Аушвиц. В конце концов, они решили, что должны быть со своим народом в самый темный час.

8 мая 1945 года был подписан пакт о капитуляции. Гитлер незадолго до этого застрелился в своем бункере. Оковы пали, отныне Карл Ясперс вновь мог преподавать в университете, а на тех, кто особенно пламенно поддерживал фашизм, развернулась настоящая охота. Профессор хотел увидеть извинения и покаяние, но вернувшись на кафедру, он встретил те же лица, тех же людей, что еще недавно переходили на другую сторону, при виде профессора, отпускали по поводу него нацистские шуточки и бросали мусор ему в окна. Это были те же люди. Сейчас они неуверенно улыбались и приветствовали профессора, но никому и в голову не приходило извиниться или покаяться. Они всего лишь следовали правилам и исполняли законы, возможно, с несколько преувеличенным энтузиазмом, но время такое было, что поделать.

И вот тогда Карл Ясперс навсегда разочаровался в своей стране и своем народе. Спустя несколько лет после падения режима в университете работали все те же люди, и те же судьи, что выносили смертные приговоры за печать антифашистских листовок, сейчас работали на прежних своих местах. Карл Ясперс отказался от своего немецкого гражданства и вскоре они с Гертрудой навсегда переехали в Швейцарию. Профессор понял, что виноват не Гитлер, но немцы, что пошли за ним, и это послужило импульсом для написания одной из главных своих работ, посвященной вине и ответственности немцев за действия властей в годы фашистского режима.

Даже спустя двадцать лет опросы показывали, что большинство немцев считали идеи фашизма разумными, просто палку перегнули, а некоторые считали, что и не загнули в достаточной мере. Людей возили на принудительные экскурсии в концентрационные лагеря, где показывали печи, в которых сжигали людей, но, возвращаясь с них, люди делились впечатлениями друг с другом:

– Это ж надо, какие декорации выстроили, лишь бы только опорочить прошлое, подумать только!..

Все меняется. Прошло много лет, и работы профессора о коллективной вине приобрели актуальность, а люди стали изучать уже не ужасы фашистского режима, но то, как люди пытались противостоять ему. Это книгу и составили голоса тех, кого не удалось обмануть таким заманчивым, как оказалось, пламенем фашизма. Одни люди уезжали и старались начать все с чистого листа, как и поступил Карл Густав Юнг. Другие – уезжали, но продолжали искать способ докричаться до своих бывших друзей и знакомых, как поступал Томас Манн. Третьих было большинство, они, как и Ясперс, предпочли так называемую «внутреннюю эмиграцию» и постарались жить и работать как прежде. Вот только большинство из них так и не заметило, как предало себя, а те, кто предпочел сохранить в себе веру в человека, предпочитали думать, что Германия все также прекрасна, а немцы – все те же добрые друзья и соседи, просто заколдованы и одурачены. Лишь после 1945-го им, как и Ясперсу, пришлось признать: виноват не Гитлер, но немцы, что пошли за ним. Не нужно в этом их винить, но необходимо вечно помнить, к чему приводит слепая вера в обезумевшего диктатора и такие сладкие россказни на тему того, что национальность или любой другой врожденный признак дает какое-то превосходство человеку. Эта книга содержит в себе размышления философов и психологов на тему коллективной вины народа, а также рассказывает о том, где они были, что говорили и о чем думали в самый темный час жизни своего народа. Как они пришли к размышлениям о коллективной вине? Зачем нужно помнить прошлое, но всегда смотреть только в будущее?

Полагаю, все слышали легенду о царе Соломоне. История эта имеет множество вариаций, но одной из самых популярных является такая:

Царь Соломон был умным человеком, но страдал от приступов гнева. Попросил он однажды старца помочь ему с этой проблемой. Старец кивнул и вскоре преподнес ему подарок: кольцо, на котором было выгравировано: «все проходит». Царь усмехнулся, но кольцо надел. Много лет оно помогало, но однажды царь так рассвирепел, что стянул с себя кольцо и собирался уже швырнуть его в пруд, но увидел, что на внутренней стороне его есть еще одна надпись: «И это тоже пройдет». Царь успокоился и больше никогда не снимал кольца до глубокой старости. И вот пришел последний час. Глубокий старец Соломон снял с себя кольцо и увидел, что на ребре его проявилась надпись, которой раньше не было: «Ничто не проходит».

Самый темный час кончается рассветом, но ничто не проходит и не всегда меняется. Пару недель назад я была в столице королевства Камбоджа, где еще свежи в памяти людей дни геноцида красных кхмеров. Пол Пот, еще один диктатор XX века, в некотором смысле даже выиграл у Гитлера в соревновании по бесчеловечности. Этот человек буквально истребил половину населения собственной страны. Кхмеры решили уничтожать людей не по национальному, но по интеллектуальному признаку. Есть очки? Добро пожаловать на поле смерти.

На одном из таких полей Чоэнг Эк сегодня расположен мемориал памяти жертв геноцида. Кроме поля тут можно увидеть разве то пагоду из человеческих черепов и толпы школьников, которых привозят сюда на экскурсии. Ничего интересного. При входе тебе дают аудиогид, который начинает очень подробно рассказывать о том, что здесь происходило, и почему до сих пор после каждого дождя на поверхности земли тут появляются человеческие кости и зубы, а одно дерево отчего-то зовут убийцей. Пару часов ты ходишь по этому полю смерти, а потом уже с совсем другими мыслями заходишь в пагоду из человеческих черепов. Когда ты выходишь оттуда, аудиогид говорит примерно следующее: «Наверное, вы сейчас тихо радуетесь тому, что времена изменились, да и страна у вас, куда менее кровожадная, чем наша, верно? Если вы из Германии или России, на долю которых в XX веке пришлось много темных времен, вы думаете, что люди изменились и такое уже точно невозможно. Это не так. Можно долго перечислять ужасные события недавнего прошлого, которые это подтвердят. Если вы из маленькой страны Европы, то, возможно, вирус национального превосходства в вас спит очень крепко, но если вы из сколько-нибудь крупной страны, то не раз слышали про национальную исключительность и особенности нации. И это, бесспорно, верно. Каждый народ исключителен, но когда об этом начинают говорить, вы делаете шаг навстречу геноциду. Никто, ни одна страна не застрахована от этого. Никто такого не забывает. Спустя века эта травма и вина все еще будет вместе с нами. Нужно жить дальше и помнить, потому что ничто не проходит. Как только это начинают забывать, история делает круг и всегда повторяет свой урок».

Елизавета Бута

Часть первая

В самый темный час

Томас Манн

Из личного архива

Из дневников

06.03.36

[…] Чудовищные судебные приговоры в Германии: четыре года тюрьмы за «осквернение расы» одному еврею, который совершенно невинно пофлиртовал с нееврейскими девушками. Осужден за оскорбление – родителей. Девушки же не считали себя оскорбленными. Немецкие судьи!

07.03.36.

[…] По радио речь Гитлера. Отвратительный голос, отвратительный язык, но хитер – смесь сентиментального простодушия и фальсификации. «Честь» и мир, обещание заключить пакт с демилитаризованной зоной, новое предложение Бельгии, Франции и Голландии, договор о ненападении сроком на двадцать пять лет, возвращение в Лигу Наций в ожидании, что за это будут получены колонии. Внутренняя политика: проникновенный призыв к доверию, роспуск рейхстага, дабы дать народу торжественный случай вновь продемонстрировать свою приверженность фюреру и «всем его соратникам». Значит – выборы, которые подтвердят одобрение полностью восстановленной чести и равноправия, возвращение в Лигу Наций и обеспечение мира; следовательно, они принесут им 95 процентов голосов. Похоже, что ситуация снова спасет режим. Решится ли мир заговорить о внутригерманских событиях, стоящих за этими маневрами?

04.04.36

[…] В «Эйропа» очень интересная статья одного «ученого из Германии», написанная во время его краткого пребывания за границей, о губительной силе новой Германии и беспечной недальновидности других, глупости Англии, которая готовит гитлеровскому режиму один успех за другим. Если так будет продолжаться, то через пятнадцать лет эта Германия станет властелином над Европой.

31.07.36

[…] Приезжал молодой студент, филолог, поклонник «Иосифа». Рассказывает о своем пребывании в трудовом лагере. Народная общность – надувательство, никакого единения классов, как его никогда и не было. Упадок образования, ориентация на низкий уровень. Господство философствующего учителя народной школы.

01.08.36

[…] Вечером читал в «Нейе Рундшау» статью о Шпенглере, который довёл философию истории ad absurdum.

Я давно назвал его «гиеной от истории», и действительно, его звериная духовная личность более походит на гиену, чем на льва. Его хищническая антропология (романтика навыворот) и как таковая не менее пошлая; он стал мне особенно отвратителен после того, как я был ошеломлен его главным сочинением (из-за известного родства происхождения и духовных склонностей между нами). Он тоже воспринял у Ницше главным образом вкус к «разложению» – его интерес действительно сосредоточен прежде всего на гибели культур, которые он отождествляет с неизбежным увяданием растений, и я хорошо помню, что когда появилась его книга «Закат Европы», ее иногда связывали с «Будденброками». То, что говорит рецензент о его презрении к человеческой свободе, я тоже сказал в статье «Об учении Шпенглера». Он рано умер, как я думаю, в тоске и страданиях. Но он подготовил то отвратительное, что произошло, и рано затрубил в рог, звук которого раздается сегодня.

13.08.36

[…] Разговор с сыновьями о том, что тем не менее люди более высокой и настоящей духовности во всем мире презирают фашизм и что революция и мировое движение, презираемое духом, не может быть истинным и сыграть творческую роль в истории. Неужели мир так изменился, что стало возможным творческое развитие вне духа, на которое дух и его критика такого развития не оказывают влияния? Неужели считать это невозможным есть устаревший идеализм?

20.08.1936

Тяжелое впечатление от сообщений московского радио о процессе троцкистов; по своей пропагандистской лживости он не уступает фашистским достижениям такого рода, по стилю они весьма схожи. Плохо и грустно.

25.08.1936

[…] Много говорили о леденящем душу процессе над троцкистскими заговорщиками в Москве. Что подумать обо всех этих покаянных признаниях, после которых их присудили к смерти. Приведут ли приговор в исполнение? Один покончил с собой до вынесения приговора. Может быть, сообщения просто сфальсифицированы? Или подсудимых обещали помиловать, если они будут говорить то, что хочет услышать правительство? При их характерах – невероятно, ведь это последние ленинцы. И Радек, выступавший от имени правительства по внешнеполитическим вопросам, арестован. Троцкий все отрицает… В вечерних газетах: действительно, шестнадцать человек после чудовищных покаянных признаний казнили. Ужасно.

9.10.1936

[…] Слышал по радио кое-что немецкое, песни о «Коричневых солдатах фюрера» и «Против врагов за свободу и мир». Конечно, кретинизм, но это и есть уровень маленького человека, и ему приятно.

Господину декану философского факультета Боннского университета

Кюснахт близ Цюриха, 31.12.1936

[…] Я получил печальное сообщение, которое Вы направили мне 19 декабря. Разрешите ответить на него следующее:

Тяжелая вина за нынешние несчастья лежит и на немецких университетах. Из-за рокового непонимания исторического часа они превратили себя в рассадник порочных сил, которые опустошают Германию нравственно, культурно и экономически – эта вина давно отравила мне радость от присужденного мне некогда академического звания и сделала для меня невозможным каким-либо образом им воспользоваться. Почетное звание доктора философии есть у меня и сегодня, ибо Гарвардский университет вновь присудил мне его на основании, которое я, господин декан, не хотел бы от Вас скрыть.

В переводе с латыни на немецкий оно звучит так: «мы, ректор и сенат при одобрении почтенных университетских инспекторов присудили на торжественном заседании звание почетного доктора философии Томасу Манну, всемирно известному писателю, который разъяснил проблемы жизни многим нашим соотечественникам, и вместе с очень немногими современниками сохранил высокое достоинство немецкой культуры, и наградили его всеми правами и почестями, связанными с этим званием».

Таким, странно противореча нынешним немецким взглядам, представляется мое существование свободным и образованным людям за океаном и – я вправе добавить – не только там. Мне никогда не пришло бы в голову хвастать этим документом, но сегодня и здесь я вправе, я должен привести его. И если Вы, господин декан (не знаю, какова практика в подобных случаях), должны будете вывесить на доске объявлений сообщение, которое послали мне, то поистине справедливо мое желание, чтобы и этому моему ответу была предоставлена такая же честь. Может быть, все же кое-кто из имеющих академическую степень граждан, студент или профессор, насторожится и задумается, и его охватит быстро подавленный пророческий ужас при этом чтении, которое будет подобно взгляду, брошенному украдкой в свободный духовный мир из незнания и злостно навязанной изоляции. На этом я мог бы закончить. Однако в такой момент мне кажутся желательными, более того, законными некоторые дальнейшие разъяснения. По поводу «лишения меня гражданства» государственно-правовыми органами, несмотря на многочисленные обращения ко мне читателей с призывом высказать мое отношение к этому, я промолчал. Лишение меня академического звания я вправе рассматривать как уместную возможность для краткого заявления о моей позиции – при этом Вы, господин декан, имени которого я даже не знаю, рассматривайте себя, пожалуйста, как случайного адресата, эти высказывания не задуманы как обращение именно к Вам.

За эти четыре года моего изгнания, назвать которое добровольным было бы, пожалуй, приукрашиванием истины, ибо не покинув Германию или возвратившись туда, я, очевидно, не остался бы в живых, – я не перестаю размышлять о моем положении – о странной, определившей мое нынешнее положение ошибочности судьбы. Мне не могло присниться, мне не было на роду написано, что мои преклонные годы я проведу как эмигрант, лишенный дома и преданный поруганию, занимаясь совершенно необходимыми акциями политического протеста. С тех пор, как я вступил в духовную жизнь, я чувствовал себя спокойно и уверенно, в счастливом согласии с душевными склонностями моей нации, с ее духовными традициями. Я рожден гораздо более для того, чтобы быть представителем умонастроений народа, чем для мученичества, гораздо более, чтобы внести в мир немного высокой веселости, чем призывать к борьбе и ненависти. Должно было случиться нечто в высшей степени ложное, чтобы жизнь моя сложилась так противоестественно. Я пытался, насколько позволяли мои слабые силы, остановить это ужасающе ложное – и именно этим уготовил себе судьбу, которую должен теперь научиться соединить с моей, по существу чуждой этой судьбе, натурой.

Конечно, я вызвал ярость сегодняшних властителей не только в последние четыре года тем, что остался за пределами страны, бескомпромиссными заявлениями о моем отвращении к ним, замолчать которые было невозможно. Я делал это еще гораздо раньше, должен был делать, ибо раньше, чем впавшие сегодня в отчаянье немецкие граждане, видел, кто и что поднимается на поверхность.

Когда же Германия действительно попала в эти руки, я решил сначала промолчать; я считал, что заслужил право на молчание принесенными мною жертвами, право, которое даст мне возможность сохранить нечто для меня чрезвычайно важное, – контакт с моей публикой внутри страны. Мои книги, говорил я себе, написаны для немцев, прежде всего для них. «Мир» и его участие были для меня всегда лишь радующим дополнением. Они, эти книги – продукт воспитывающей взаимосвязи нации и автора, и я считал, что предпосылки для этой взаимосвязи я помогу создать, только будучи в Германии. Это тонкие и достойные бережного сохранения отношения, политике не должно разрешать грубо рвать их.

Были в стране нетерпеливые; те, кому всунули в рот кляп, поставили бы в вину живущему на свободе его молчание, значительное же большинство, мог я надеяться, поймет мою сдержанность, будет мне даже благодарно.

Таковы были мои намерения. Они оказались неосуществимыми. Я не мог бы жить, не мог работать, я бы задохнулся, если бы время от времени, как говорили древние народы, не «омывал своего сердца», откровенно не высказывал бы своего безграничного отвращения перед тем, что – гнусными словами и еще более гнусными делами – совершалось дома. Заслуженно или нет, но мое имя оказалось теперь связанным для мира с понятием немецкого духа, который он любит и чтит. Тот факт, что именно я открыто выступаю против распутной фальсификации, которой подвергся ныне немецкий дух, было требованием, которое успокаивающе вторглось во все свободные художнические мечты, которым я отдался бы с такой охотой. От этого требования трудно отказаться человеку, которому всегда было дано выражать себя, освобождать себя в слове, для которого всегда была очевидна общность переживания и сохраняемого в ясности и чистоте языка, хранителя национальных традиций. Велика тайна языка; ответственность за него и его чистоту – символического и духовного характера, язык имеет отнюдь не только эстетический, но и общий нравственный смысл, он – ответственность как таковая, а также ответственность пред собственным народом, сохранение в чистоте его образа перед лицом человечества. В нем воплощается также единство человеческого, целостность проблемы человечности, которая никому не разрешает, а сегодня – менее, чем когда бы то ни было, отделять духовно-эстетическое начало от политически-социального и изолировать себя от него, замкнуться в аристократически-«культурном»; это – истинная общность, которая есть сама гуманность, и тот преступно нарушает ее, кто собирается забрать в свое полное владение одну область человеческого – государство.

Немецкий писатель, привыкший к ответственности за общество, поскольку инструмент писателя – язык, немец, чей патриотизм, может быть, наивно, выражается в вере в несравненную нравственную ценность того, что происходит в Германии, – и он должен молчать, хранить полное молчание перед лицом всего неискупимо плохого, что совершалось и совершается в его стране над телами, душами и умами, над правом и истиной, над людьми и человеком? Перед лицом страшной опасности, которую представляет собой для континента этот разлагающий людей режим, существующий в невыразимом незнании того, о чем прозвонил колокол мира? Это было невозможно. Так возникли вопреки первоначальным намерениям высказывания и действия, которыми я неизбежно занял определенную позицию, она и вызвала абсурдный и жалкий акт моего отлучения от нации.

Простая мысль о том, кто эти люди, которым случайно дана презренная внешняя власть лишить меня моего немецкого статуса, достаточна, чтобы акт этот предстал во всей своей смехотворности. Оказывается, выступив против них, я тем самым оскорбил империю, оскорбил Германию! Они проявили сомнительную храбрость – спутали себя с Германией! В то время, как, наверное, недалек момент, когда станет самым важным не спутать себя с ними.

Куда они завели Германию за неполные четыре года? Разорили, истощили духовно и материально производством оружия, которым угрожают всему миру, держат его в напряжении и препятствуют выполнению его истинных задач – огромной и насущной задачи мира: никем не любимая, внушающая страх и холодную неприязнь, она стоит на грани экономической катастрофы, и руки ее «врагов» испуганно протягиваются к ней, чтобы удержать такого важного участника будущего сообщества народов от падения в пропасть, если Германия только хочет образумиться и проникнуться тем, что действительно необходимо в этот час миру, вместо того, чтобы лицемерно придумывать себе беды.

Да, те, кому они угрожают и развитие которых задерживают, должны еще в конце концов ей помогать, дабы она не ввергла материк в пропасть вместе с собой, дабы не разразилась война, в сторону которой она в качестве ultima ratio[2] еще поглядывает. Зрелые и образованные государства, – я понимаю под «образованием» знакомство с тем основополагающим фактом, что война более уже не позволительна – обращаются с этой большой, находящейся в опасности и всех подвергающей опасности страной или скорее с ее невозможными руководителями, которым она попалась в руки, как врачи с больным: с величайшим снисхождением и осторожностью, с неисчерпаемым, пусть не совсем почетным терпением; те же думают, что должны вести против них «политику», политику силы и гегемонии. Это неравная игра. Если один ведет «политику», когда другие уже о ней не думают, а думают о мире, то он получает временно известные преимущества. Не соответствующее сегодняшнему времени незнание того, что война более не дозволена, приносит, само собой разумеется, первое время «успехи»; те, кто знают, что война не дозволена, оказываются в проигрыше. Но горе народу, который, не зная, куда податься, искал бы в конце концов выход в ненавистных Богу ужасах войны. Этот народ пропал бы. Он будет побежден так сокрушительно, что никогда больше не поднимется.

Смысл и цель национал-социалистической государственной системы только один и может быть только таким: беспощадным устранением, подавлением, истреблением любого порыва к сопротивлению довести немецкий народ до готовности к «надвигающейся войне», превратить его в безгранично покорный, не тронутый никакими критическими мыслями, скованный слепым фанатичным незнанием инструмент войны. Другого смысла и другой цели, другого оправдания у этой системы быть не может. Все жертвы свободой, правом, человеческим счастьем, включая тайные и открытые преступления, которые она, не раздумывая, взяла на себя, оправдываются только идеей насущной необходимости подготовить народ для войны. Как только идея войны исчезнет, перестанет быть самоцелью, от всего этого не останется ничего, кроме величайшей жестокости по отношению к человечеству – все станет совершенно бессмысленным и ненужным.

Скажу Вам правду: это и есть бессмысленное и ненужное и не только потому, что, даже принимая во внимание ее главную идею – абсолютной и «тотальной» подготовки народа для ведения войны, это вызывает обратное ее стремлениям. Этот народ менее, чем любой другой, готов, способен выдержать войну. У него не будет ни одного союзника – это первое, но наименее страшное. Германия будет одинока, в отчаянье осознавая свое одиночество; именно это было бы еще страшнее, ибо она потеряла бы самое себя. В бедственном духовном состоянии, униженная, нравственно опустошенная, внутренне разобщенная, глубоко не доверяя своим вождям и всему, что они в течение лет с ней проделали, страшась самой себя, хотя и не зная себя, но полная мрачных предчувствий, начнет она эту войну (не в том состоянии, в каком она была в 1914 году, а даже физически на уровне 1917, 1918 года). Десяти процентов – тех, кто наживается на системе, но и они уже наполовину от нее отпадут, – не хватит, чтобы выиграть войну, в которой большинство других видело бы только возможность сбросить позорный гнет, так долго давивший на них, – то есть войну, которая после первого поражения превратилась бы в гражданскую.

Нет, эта война невозможна. Германия не может вести ее, и если ее властители не совсем потеряли разум, то их уверения в миролюбии – не то, в чем они хотели бы, подмаргивая, уверить своих сторонников: разговоры о миролюбии, мол, тактическая ложь. В действительности ложь эта от боязливого понимания именно этой невозможности. Если война не может и не должна разыграться – к чему тогда разбойники и убийцы? Ради чего тогда оказываться в изоляции, осуждать себя на враждебность мира, ради чего бесправие, духовное оскудение, закат культуры и нужда во всем? Разве не лучше возвращение Германии в Европу, ее примирение с ней, ее свободное, приветствуемое ликованием и колокольным звоном во всех странах включение в европейскую систему мира со всем ее внутренним арсеналом – свободой, правом, благосостоянием и человеческой порядочностью? Почему не это? Только потому, что режим, попирающий словом и делом права человека, режим, единственное желание которого оставаться у власти, придет к отрицанию и ликвидации самого себя, если, не будучи в состоянии вести войну, действительно пойдет по пути мира? Но разве это тоже причина?

Я действительно забыл, господин декан, что все еще обращаюсь к Вам. Конечно, я могу утешить себя – Вы уже давно перестали читать мое письмо, в ужасе от речей, от которых в Германии вот уже несколько лет как отвыкли, в ужасе, что кто-то дерзнул свободно, как раньше, пользоваться немецким словом. Ах, я говорил не из дерзкого высокомерия, а в заботе и мучении, от которых захватившие власть не могли меня освободить, когда распорядились, что я больше не немец, от душевной и духовной беды, не покидающих меня ни на час все эти четыре года; им я противопоставлял день за днем мой художнический труд. Огромно бедствие. И как тот человек, который из религиозного пиетета обычно лишь с трудом произносит или выписывает пером имя Всевышнего, но в минуту глубокого потрясения оно все же срывается с его уст, так и я – всего не скажешь – хочу закончить мой ответ на Ваше сообщение короткой молитвой: помоги, Боже, окутанной мраком, управляемой злом стране и научи ее прийти к миру с миром и с самой собой.

Томас Манн

Речь о необходимости борьбы за свободу

Уважаемые дамы и господа!

Если я пользуюсь и этой возможностью открыто заявить о моей приверженности идее человеческой свободы и о необходимости противопоставить враждебным тенденциям времени, которые обобщают политическим именем фашизма, «нет», «нет» человека, почитающего дух, писателя, то вы не должны считать, что такому человеку привычно и естественно выступать в роли оратора. Наоборот, таким, как я, нужно в известной мере преодолеть себя, прежде чем покинуть тишину кабинета и с трибуны вслух призвать к защите находящихся под угрозой ценностей. Каждый духовный человек находится сегодня, можно сказать, в горьком и парадоксальном положении Гамлета, молодого принца-интеллектуала, воскликнувшего в отчаянье: «Век расшатался, а скверней всего, что я рожден восстановить его!».

Нет сомненья, что существует противоречие между свойственными поэту и мечтателю отчужденностью от мира, скепсисом и боевой задачей, которую навязывает ему действительность, к которой она его призывает. Но сегодня этот призыв, это требование мне и таким, как я, невозможно не услышать. Не думаю, что у нас есть право из эгоизма уклониться от него – тогда мы не выполнили бы своего долга.

Можно понять, что Добро, Истина и Справедливость легковерно уповают на свою несомненную победу и считают поэтому ненужным активно ей содействовать в убеждении, что Дурное и Ложное само быстро доведет себя ad absurdum. Однако в этом оптимистическом спокойствии, как мы слишком болезненно в том убедились, таится большая опасность для Добра. Мы убедились в том, насколько неправильным было предоставить поле для наступления одним только силам зла и насилия, разрешить им использовать средства современной пропаганды для своей враждебной людям выгоды. Положение в мире требует, чтобы дух, вопреки присущей ему доброжелательности и невозмутимости, научился бороться и защищать себя. Это – урок последних десятилетий, и не сделать вывода из страшных событий этих лет – значит ничему не научиться.

Прошу вас, уважаемые дамы и господа, правильно понять меня: порицая беспечный оптимизм духа в прошлом, я не считаю неправомерным оптимизм вообще. Напротив, по моему мнению, у всех нас сегодня гораздо больше оснований для надежды и веселости, чем еще несколько лет назад. Сегодня жизнь шагает быстро, и ситуация в мире, как я ее ощущаю, изменилась в последние годы в материальном и духовном отношении скорее в нашу пользу.

Два факта дают нам право на такое утверждение и дают повод считать обоснованной надежду на будущее. Первый: слишком формальный и теоретический пацифизм, который исповедовала партия свободы и мира и который сыграл на руку сторонникам насилия, помог им одержать с помощью запугивания и саботажа легкие победы, уже признан недействительным. Сегодня осознали, что державы мира должны быть сильными, чтобы обуздать власть насилия, которая не знает ничего кроме насилия. Опасения, что демократические державы утеряли способность физически защищать свои идеалы, не подтверждаются, и это приносит удовлетворение и успокоение. Дух мира решает противопоставить духу войны свои собственные средства, и мы можем утверждать, что уже сегодня военное преимущество на стороне демократий, и что враги мира, возможно, уже упустили свой шанс.

Другое благоприятное наблюдение: похоже, что в духовной сфере мода на фашизм, достигнув широкого распространения, идет на спад. Несомненно, у фашизма есть также и свои духовные корни. Он был подготовлен к философской сфере, и восприимчивость к его учению можно было ясно распознать не только в среде немецкой молодежи, но и во всем мире. Однако, если факты нас не обманывают, то чары этого учения начинают рассеиваться. Можно сказать, что молодежь мира сегодня в своем преобладающем большинстве, прежде всего ее лучшая часть, снова стоит на левом фланге. Это, в сущности, естественно для молодежи, и только затуманивающее мозги воздействие псевдореволюционных лозунгов могло на время извратить это естественное положение. Нам возразят, что эти изменения не окажут практического влияния, ибо в странах с диктаторским режимом, в частности, в Германии в результате односторонней обработки, которой с железной последовательностью подвергается молодежь в корыстном государстве, должно вырасти поколение, которому недоступны высокие и свободные идеи. Но и в этом случае я не считаю неоправданным, розовым оптимизмом веру в противоположные, здоровые силы и в способность к интеллектуальной критике со стороны немецкой молодежи, народа со столь великой духовной и культурной традицией. Я имею в виду не только молодежь, но и вообще немецкий народ. По-моему, миру не следует терять веру в его высокие достоинства.

Правда, этот народ четыре года назад под влиянием особо неблагоприятных обстоятельств бросился в объятия силам, в высшей степени недостойным руководить им и представлять его в мире. Но, судя по всему, что мы знаем, среди огромной части немецкого народа весьма сильны сегодня чувства раскаянья, разочарования, стыда. За эти четыре года немецкий народ узнал, какой неотъемлемой ценностью для человеческой души является свобода, и тоска по духовной, религиозной, а также экономической свободе вселяет уверенность в том, что еще рано выносить Германии окончательный приговор, и что страна Гёте готова снова обрести свой лучший и более высокий образ. Меня охватывает глубокое волнение всякий раз, когда я слышу, что во время представления шиллеровского «Дон Карлоса» в немецких театрах после слов маркиза Позы: «Государь, о дайте людям свободу мысли!» раздаются оглушительные аплодисменты. Эти отнюдь не безопасные демонстрации – ведь они носят явно политический характер – потому так трогают меня, что в этом случае народ пользуется словом поэта, дабы спасти перед миром свою духовную честь и заявить, что он не хочет быть рабом. Национал-социалистическая авантюра – жестокая школа для немецкого народа, но такая, смеем мы надеяться, пройдя которую, он достигнет более высокой ступени своей политической и социальной зрелости.

Придет день, когда он захочет быть свободным, как и надлежит великому народу, и разорвет путы, сковывающие сегодня его дух. Свобода будет, несомненно, основным принципом его будущей социальной и политической конституции, но такая свобода, которая извлекла уроки из горького опыта и не допустит, чтобы враги еще раз захватили ее врасплох. Эти слова заключают ход моей мысли, и я связываю их со сказанным вначале: свобода должна быть сильной, она должна верить в себя и в свое право защищать себя. Это должна быть мужественная свобода, ее дух не даст склонить себя немощному сомнению в своем праве существовать на земле и сумеет воспротивиться коварству, если оно когда-либо еще вознамерится злоупотребить свободой, чтобы ее убить.

Вокруг такого принципа свободы могут сплотиться все, кто желает в наше время добра Германии. Нам хорошо известны различия, которые еще сегодня мешают объединению врагов национал-социализма, но если мы не обманываемся, то страшная опасность, угрожающая немецкому духу и не только ему, но и всей Европе, заставит нас найти объединяющий путь и сгладит все различия. Ибо всем нам должно быть ясно, что только так, через единение, отодвинув в сторону все не такие уж существенные противоречия, Германия может быть возвращена Европе, миру и своему собственному доброму гению.

Из дневников

19.10.37

[…] В журнале «Цейтшрифт фюр социалфоршунг» рецензия на книгу Ясперса о Ницше. Ницше о немцах: «Народ во власти духа и нравственных идей такого человека, как Лютер». Нет, Гитлер не случайность, не несвойственное складу этого народа несчастье, не промах истории. От него падает «свет» на Лютера, многие черты Лютера можно узнать в нем. Он – явление чисто немецкое.

20.10.37

[…] Новая разнузданная кампания против Чехословакии в выражениях, которые следует применить к ним самим, – как всегда. «Ложь», «насилие», «грубость», «безнравственность» – все это их методы, этих негодяев, а они приписывают их другим.

20.03.1938

[…] Читал газеты. Взялись за Чехословакию. Требование разорвать союз с русскими и присоединиться к Германии. Иначе и не могло произойти. Глупцы, кто не видел, что если нацистов допустили захватить Австрию, то сдержать их больше нельзя. Великая стомиллионная германская империя будет насильственно создана. Какое торжество Его величества насилия! Какие последствия для европейской мысли! Но опять же, какую роль будут играть немцы в мире перед лицом цивилизации! Ни сердца, ни головы, ни воли на другой стороне, никого, кто хотя бы нашел сильное и правильное слово. Страшнейшая деморализация, порожденная Германией, ожесточенная бомбардировка Барселоны немецкими и итальянскими самолетами, омерзительный эффект новой немецкой бризантной бомбы. После принятия Литвой польского ультиматума еврейские погромы в Варшаве, учиненные разочарованной чернью.

22.03.1938

[…] Потрясен известиями о политических событиях, которые мы из-за недостаточной информации получаем только в самом сокращенном виде. В Вене ужасно. Фрейд. Фриделл[3] выбросился из окна. Массовые аресты среди аристократии, истязания, подлый и трусливый садизм – у них это норма. Арест дочери Бруно Вальтера[4]. При этом совершенно ясно, что Англия сговаривается с Гитлером. Польша и Литва мешают России прийти на помощь Чехословакии. Англия явно предала Чехословакию в обмен на отказ Германии от колоний, которые «при размере территории» больше не нужны. Сверхмощная и экономически обеспеченная Великая Германия. Так она должна была возникнуть.

15.06.38

[…] Сообщение в «Тайм» о том, что Гитлер заложил первый камень на церемонии начала перестройки Берлина, рассчитанной на двадцать пять лет. Берлин должен стать столицей Европы и по меньшей мере местом паломничества. Расходы в 25 миллионов оплатят будущие туристы.

19.09.38

[…] Невообразимое затмение умов: войны не хотят и она не разразится, если воспротивиться Гитлеру. Он не сможет вести войну, это будет его концом. Следовательно, они ни за что не хотят его конца. Почему? Потому что боятся большевизма. Большевизм будет, якобы, результатом войны, поэтому хотят предотвратить войну и падение Гитлера. Поэтому ему отдают без войны Чехословакию, как он того хотел. С готовностью разрешают ему шаг за шагом выполнить свой нехитрый откровенный план. Такого глубокого и такого глупого ничтожества на свете еще не было.

29.08.1939

[…] В вечерних газетах комментарии к германо-русскому соглашению: «Россия присоединяется к антикоминтерновскому пакту». Не верю, что этот договор долго просуществует. Пока Польша держится стойко. Несомненно, что военная опасность усиливается. Ощущение циничной легкомысленности шага, вызванного только бешеным нетерпением Гитлера отомстить Польше. Прагой он изменил идее народности, а теперь антибольшевистской идее.

02.09.1939

[…] Слушал радио из Лондона. Английский ультиматум. Решимость покончить с национал-социалистическим режимом. Заявление доминионов о лояльности. Выступление университетского преподавателя немецкого языка; простые, впечатляющие слова. Обзор мировой прессы. Наконец заговорили нашим языком, Гитлер назван сумасшедшим. Поздно, поздно! Все равно, потрясение велико. Я много думаю о Боннском письме и его предсказаниях. Если бы у вредоносного человека была хоть искра «любви к Германии», – якобы во имя этой любви он совершил свои злодейства, – ему надо было бы пустить себе пулю в лоб и завещать уйти из Польши».

11.09.1939

[…] Возможно ли будет свергнуть режим? В Германии произошла радикальная при всех «национальных» аллюрах революция, которая полностью денационализировала страну с точки зрения всех старых понятий о немецком духе. Наци-большевизм не имеет ничего общего с немецким духом. Новое варварство очень естественно вступило в контакт с якобы противоположной ему Россией. Если этот блок, в котором около трехсот миллионов человек, продержится, то почти немыслимо, что «цивилизация», которая за время долгой войны тоже претерпит изменения, сможет победить его и поставить свои условия. Происшедшее в Германии, очевидно, необратимо. Будущее во мраке…

Братец Гитлер

1939

Если бы не ужасающие жертвы, которых непременно требует для себя душевная жизнь этого человека, если бы не огромные моральные опустошения, проистекающие от этого, было бы легче признаться, что феномен этот захватывающе интересен. Ничего не поделаешь, придется им заняться. Никто не освобожден от необходимости заниматься этой мрачной фигурой, ибо фигура эта соответствует рассчитанной на грубый эффект, на амплификацию природе политики, то есть того ремесла, которое он себе однажды выбрал, – мы знаем, в сколь большой степени из-за отсутствия способностей к чему-либо другому. Тем хуже для нас, тем постыднее для сегодняшней беспомощной Европы, которую он околдовал, в которой ему позволено играть роль вершителя судеб, покорителя всех и вся, и благодаря стечению фантастически счастливых – то есть несчастных – обстоятельств, ведь все так складывается, что нет воды, которая не лилась бы на его мельницу, его несет от одной победы, победы над ничем, над всеобщим непротивлением – к другой.

Одно согласие с этим, одно лишь признание печальных фактов – уже почти равносильно моральному самобичеванию. Нужно совершить насилие над собой, которое вдобавок скрывает в себе опасность аморализма, ибо тогда останется меньше места для ненависти; а ненавидеть должен сегодня каждый, на совесть которого так или иначе возложена судьба цивилизации. Ненависть – о себе я могу сказать, что ее у меня хватает. Я искренне хочу, чтобы это явление с позором исчезло из жизни общества и как можно скорее, на что, однако, едва ли можно надеяться при умелой осторожности этого человека. И тем не менее я чувствую, что это вовсе не лучшие мои часы, когда я ощущаю ненависть к этому пусть коварному, но жалкому созданию. Более счастливыми и достойными человека кажутся мне минуты, когда потребность в свободе, в не стесненном никакими рамками суждении, одним словом, в иронии, которую я с давних пор научился ценить как элемент, искони присущий всякому одухотворенному творчеству и искусству, одерживает победу над ненавистью. Любовь и ненависть – сильные чувства; однако не принято считать сильным чувством ту форму их проявления, когда любовь и ненависть своеобразнейшим способом соединяются друг с другом, – интерес. Тем самым недооценивается нравственное достоинство интереса. С интересом связаны дисциплинирующие себя порывы, юмористически-аскетическая склонность к узнаванию, к идентификации, к проявлению солидарности, все то, что я воспринимаю как нечто в моральном отношении стоящее выше ненависти.

Этот парень – катастрофа; но отсюда еще не следует, что его характер, его судьба неинтересны. Проследить, как складываются обстоятельства, при которых затаенная обида, гноящаяся где-то глубоко мстительность никчемного, невыносимого, не единожды терпевшего поражение человека, патологически не способного ни к какой работе, хронического обитателя ночлежек и отвергнутого, безнадежно обойденного жизнью третьесортного художника соединяются с чувством неполноценности (гораздо менее оправданным) побежденного народа, не умеющего сделать правильные выводы из своего поражения и только и думающего о восстановлении своей «чести».

Как он, никогда ничему не учившийся и не желавший учиться из какой-то неясной, но упрямой заносчивости, не владеющий никакими навыками и немощный физически, не умеющий ничего из того, что умеют делать мужчины, – ни ездить верхом, ни управлять автомобилем или самолетом, ни даже сделать ребенка, – каким образом он сумел воспитать в себе одно – именно то, что требуется для этого соединения: самое низкосортное, но зато действующее на массы красноречие, этот специально приспособленный для истерики и всяческого комедиантства инструмент, которым он бередит раны народа, заставляет его растрогаться с помощью разглагольствований о его оскорбленном величии, одурманивает его посулами и превращает уязвленное национальное чувство в средство продвижения к собственному величию, восхождения к сказочным высотам, к неограниченной власти, к чудовищному удовлетворению, к сверхудовлетворению – к такой славе и такой ужасающей святости, что каждый, кто когда-либо провинился в незначительном, малом, неузнанном, теперь – дитя смерти, причем смерти как нельзя более ужасной и унизительной, теперь – дитя ада… Как эта фигура из величины национального масштаба вырастает до масштаба европейского, как он учится пользоваться все теми же вымыслами, той же истерически выкрикиваемой ложью и теми же парализующими сопротивление апелляциями к чувству, которые помогли ему стать величиной в одной стране, – на более обширном пространстве; каким мастером проявил он себя, эксплуатируя инертность целого континента, его боязнь кризиса, играя на его страхе перед войной, как умеет он через головы правительств обращаться к народам и привлекать столь многих, переманивать их на свою сторону; как покорна ему удача, как безмолвно падают перед ним стены, как этот некогда унылый бездельник, оттого что он обучился – якобы из любви к родине – политике, вознамерился, кажется, захватить Европу, чего доброго и весь мир! Все это поистине неслыханно, ново и поражает своим размахом; и невозможно взирать на это явление без некоторого смешанного с омерзением восхищения.

Контуры сказочных историй проступают здесь (мотив искажения и деградации играет большую роль в современной европейской жизни): тема Ганса-мечтателя, который получает в награду принцессу и целое королевство, «гадкого утенка», который оказывается лебедем, спящей красавицы, Брунгильды, вокруг которой пламя превращается в стену из роз, и она улыбается, пробудившись от поцелуя героя Зигфрида. «Германия, пробудись!» Это отвратительно, но это так. Сюда же «еврей в терновом венце», и что только еще не извлечено из народной души вперемешку с постыдной патологией. Выродившееся вагнерианство, вот что это такое, – давно знакомое и легко объяснимое, хотя опять же несколько непозволительное почитание, с которым политический фокусник относится к художественному обольстителю Европы, к тому, кого еще Готфрид Келлер называл «парикмахером и шарлатаном».

Артистизм… Я говорил о моральном самобичевании, но разве не приходится признать – хотим мы того или нет, – что в этом феномене мы встречаемся с одной из форм проявления артистичности? Неким позорным образом здесь присутствует все: «трудный характер», леность, жалкая неопределенность существа, неспособного достичь зрелости, неприкаянность, невозможность разобраться, чего же ты, собственно, хочешь, идиотическое бесперспективное существование на самом дне социальной и душевной богемы, отказ – по сути своей высокомерный, по сути из убеждения, что ты рожден для лучшего, – отказ от всякой разумной и достойной уважения деятельности. На каком же основании? На основании смутного предчувствия своего предназначения для чего-то совершенно неопределимого; назвать его – если можно было бы его назвать, – и люди будут смеяться. К тому же нечистая совесть, чувство вины, злость на мир, революционный инстинкт, подсознательное накопление взрывоопасной жажды отомстить за себя, компенсировать себя, постоянная, не покидающая его потребность оправдываться, что-то доказывать, желание властвовать, покорять, мечта увидеть мир дрожащим от страха, исходящим любовью, поклонением, стыдом у ног некогда отверженного… Не стоит, видя стремительность, с которой осуществились эти вожделения, делать вывод о том, насколько велико и как глубоко было спрятано скрытое и тайное достоинство, которое страдало от постыдного сознания, что ты – марионетка, о невероятном напряжении подсознания, которое производит на свет «творения» столь размашистого и нахального стиля. Ибо стиль al fresco, крупномасштабный исторический стиль присущ не личности, а среде и тому виду деятельности, который влияет на события и людей: политике и демагогии; с шумом и громом, ценою многих жертв они оперируют народами и судьбами многомиллионных масс; их внешняя грандиозность отнюдь не свидетельство необычайных достоинств души нашего героя, значительности этого бьющего на эффект истерика. Но есть в нем и ненасытное стремление к компенсации, самовозвеличению, и беспокойство, и вечная неудовлетворенность достигнутым, и необходимость постоянно подстегивать свою самоуверенность, внутренняя пустота и скука, чувство собственной ничтожности – пока не пришло время что-нибудь затеять и заставить мир затаить дыхание, – есть и не дающее уснуть внутреннее принуждение вновь и вновь самоутверждаться.

Брат… Не такое уж удовольствие иметь столь постыдного брата; он действует на нервы, от такого родственника хочется бежать подальше. И все же я не хочу закрывать глаза на это родство, ибо – еще раз: лучше, честнее, веселее и плодотворней ненависти будет узнавание самого себя, готовность соединить себя с тем, кто заслуживает ненависти, пусть даже это чревато моральной опасностью разучиться говорить «нет». Меня это не пугает, – да и вообще мораль, поскольку она стесняет стихийность и наивность жизни, отнюдь не обязательно дело художника. Не одно только раздражение, но и успокоительный опыт содержится в той мысли, что, несмотря на все знания, просвещение, анализ, вопреки всем достижениям науки о человеке, – все, что касается действий, событий и самых впечатляющих проекций бессознательного на реальную действительность, всегда остается возможным на этой земле, – а тем более при той примитивизации, которой сознательно, добровольно поддалась сегодняшняя Европа, – хотя желание отдаться этому процессу, злостные выпады против духа и достигнутой им высоты по существу сами становятся лучшим доводом против примитивности. Несомненно, что примитивность в ее дерзком противопоставлении себя времени и уровню цивилизации, примитивность как «мировоззрение», – хотя бы это мировоззрение и считали «исправлением» духовности и противовесом «иссушающему интеллектуализму», – примитивность заключает в себе нечто бесстыдное; именно это Ветхий завет называет «мерзостью» и «глупостью», и художник как ироничный сторонник жизни тоже может лишь с отвращением отвернуться от такого нахального и неискреннего возврата к прошлому. Недавно я видел фильм, где был показан ритуальный танец жителей острова Бали; он окончился исступлением и ужасающими конвульсиями обессиленных юношей. В чем разница между этими обычаями и тем, что происходит во время массовых политических митингов в Европе? Разницы нет, или, вернее, она есть: разница между экзотикой и чем-то весьма неаппетитным.

Я был очень молод, когда в пьесе «Фьоренца» отверг власть красоты и культуры устами одержимого социально-религиозным фанатизмом монаха, который провозглашает «чудо возрожденной естественности». В «Смерти в Венеции» есть уже некая степень отказа от утонченного психологизма эпохи, есть нечто от новой решительности и опрощения души, которой я, правда, уготовил трагический конец. Я был не совсем в стороне от увлечений и притязаний своего времени, от того, что хотело и должно было прийти, от амбиций, которые через двадцать лет превратились в громогласные домогательства уличной толпы. Кто станет удивляться, что я больше не хотел иметь с ними ничего общего с тех пор, как они утратили всякое политическое оправдание, скатились до вкусов подонков и разгулялись на таком уровне, который не отпугнул только влюбленных в примитивность профессоров и литературных лакеев антидуховности. Поведение, которое может отбить всякую охоту благоговеть перед источниками жизни. Его надо ненавидеть. Но что такое эта ненависть по сравнению с той ненавистью, с которой бывший кредитор бессознательного относится к духу и познанию! Как должен такой человек, как он, ненавидеть анализ! Я сильно подозреваю, что ярость, с какой он устремился к известной столице, была направлена в действительности против проживавшего там старого аналитика, его истинного и настоящего врага – философа и разоблачителя неврозов, все знающего и все очень точно сказавшего даже о «гении».

Я спрашиваю себя, достаточно ли еще сильны суеверные представления, которыми обычно окутано понятие «гений», чтобы помешать назвать нашего друга гением. Почему же нет, если это доставит ему радость? Человек с духовными запросами старается узнать о себе горькую правду почти с такой же настойчивостью, с какой ослы жаждут правды, которая им льстит. Если безумие вместе с рассудительностью есть гений (а это – определение!), то этот человек – гений. С таким определением можно согласиться без оговорок, потому что гений означает качество, а не ранг, не степень достоинства, ибо проявляется на самых разных духовных и человеческих уровнях; но даже на самом низком он обнаруживает еще признаки и вызывает действия, которые оправдывают общее определение его как гения. Я оставляю открытым вопрос, видела ли история человечества подобный случай «гения» на столь низкой моральной и духовной ступени и наделенного такой притягательной силой, как тот, ошеломленными свидетелями которого мы являемся. Во всяком случае, я против того, чтобы из-за этого феномена пострадало наше представление о гении вообще как о великом человеке; правда, большей частью гений был явлением эстетическим и лишь изредка сочетал это с величием моральным; когда же он преступал границы, поставленные человечеству, то вызывал ужас и дрожь, которые вопреки всему, что человечество должно было от него вытерпеть, было дрожью счастья. Нельзя, однако, забывать о различиях, – они непомерны. Меня злит, когда я сегодня слышу: «Теперь-то мы знаем, что и Наполеон тоже был порядочным тупицей!» Поистине это значит выплеснуть с водой и ребенка. Абсурдно ставить на одну доску два имени: великого воителя рядом с великим трусом и шантажистом якобы во имя мира, с тем, чья роль была бы отыграна в первый же день настоящей войны, – равнять человека, которого Гегель назвал «мировым духом на коне», гигантский, всем овладевший ум, олицетворение революции, тирана-свободоносца, чей образ, подобно классическим изваяниям Средиземноморья, навсегда запечатлен в памяти человечества, с мрачным лентяем, который на самом деле ничего не умеет, «мечтателем» самого низкого пошиба, слабоумным ненавистником социальной революции, лицемерным садистом и бесчеловечным лгуном, под маской «чувствительной души» жаждущим только мщения.

Я говорил о характерном для Европы искажении понятий; и действительно, нашему времени удалось столь многое обезобразить: национальную идею, миф о социализме, философию жизни, область иррационального, веру, юность, революцию и многое, многое другое. И вот теперь она подарила нам карикатуру на великого человека. Нам ничего не остается, как смириться с исторической судьбой – быть современниками гения на таком уровне, с такими возможностями самооткровения.

Но солидарность, узнавание – есть выражение презрения к себе такого искусства, которое в конце концов не хотело бы, чтобы его понимали буквально. Я верю, более того, я уверен, что близится новое будущее, которое будет презирать духовно неконтролируемое искусство как черную магию, безмозглое, безответственное порождение инстинкта с такой же силой, с какой времена людской слабости, вроде нашего, замирают в удивлении перед ним. Искусство, конечно, не есть один лишь свет и дух, но оно и не сплошное мутное варево, слепое порождение теллурической преисподней, не только «жизнь». Ясней и счастливей, чем прежде, художество будущего осознает и покажет себя как более просветленное волшебство: подобно крылатому Гермесу, любимцу луны, оно будет посредником между духом и жизнью. Но и само по себе посредничество есть дух.

Немецкие слушатели!

Январь 1942

Немецкие слушатели!

Известие звучит неправдоподобно, но у меня надежный источник. Как мне сообщили, во многих семьях голландских евреев глубокий траур по сыновьям, погибшим страшной смертью. Четыреста молодых голландских евреев увезли в Германию, чтобы испытать на них действие ядовитого газа. Токсичность этого рыцарского и истинно германского военного средства, настоящего зигфридова оружия, доказана на молодых недочеловеках. Они мертвы – умерли за «новый порядок» и военную изобретательность расы господ. Для этого они были, во всяком случае, достаточно хороши. Ведь они евреи.

Я сказал: история звучит неправдоподобно и везде в мире многие отказываются ей поверить. Живучи остатки этого нежелания верить, от которого мы, немецкие беженцы, так жестоко страдали все эти годы. Нежелание поверить в подлинную природу национал-социализма и мнение, что он допустим с человеческой точки зрения, существуют даже сегодня еще повсюду: склонность, чтобы не сказать тенденция относиться к таким историям, как к служащей устрашению выдумке, широко распространена – к выгоде врага. Но это не просто отдельные факты – это история. Нацисты сознательно хотят войти в историю всеми своими действиями и пробное отравление четырехсот молодых евреев – сознательное и демонстративное историческое действие, долженствующее служить примером духа и мировоззрения национал-социалистической революции, которую нельзя понять, если не считать нравственную готовность к таким действиям революционным достижением.

В этой готовности – она возвращает немцев на тысячелетия назад – и состоит национал-социалистическая революция. Ничего другого она с собой не принесла и никогда не принесет. Нельзя забывать, что и в начале этой войны – а она началась не в 1939, а в 1933 году – были упразднены права человека. «Права человека упразднены» – провозгласил тогда д-р Геббельс в берлинском Дворце спорта, и десять тысяч одураченных болванов ревом выразили жалко-бессмысленное ему одобрение. Это была историческая декларация, принципиальная основа всего, что совершает сегодня нацистская Германия по отношению к народам, включая свой собственный. Упразднение всех нравственных достижений человека в течение тысячелетий – не только достижений Французской революции, но и смягчающего нравы, пробуждающего совесть воздействия христианства – прокламируется как революционное достижение. Содержание, новое учение и дела, теория и практика национал-социалистической революции – это зверство, одно только зверство, и продукт этой революции – сегодняшняя Европа, наполовину разграбленная, голодная, страдающая от болезней территория, которая, если гитлеровская война продлится еще несколько лет, превратится в место, где будут бродить только волчьи стаи.

Пасифик Пзлисеидз. 27.06.1942

[…] Представить себе всю меру горя, которое принесла и еще принесет в мир эта гадина, потому что цивилизованное человечество оказалось слишком глупо и слишком эгоистично, чтобы остановить ее вовремя, не в силах никто, и все-таки чувствуешь себя до некоторой степени обязанным сделать это […].

[…] вечером читал большую статью Лукача о Ницше и фашизме в «Интернациональной литературе», Эренбурга – об ужасающем разорении России немцами. Но не следует забывать, что национал-социализм был энтузиастической, искрящейся революцией, германским народным движением, подкрепленным колоссальной верой и воодушевлением.

О решении еврейского вопроса

Вопреки гипотезе господина Адольфа Бартельса[5] – я не еврей, хотя великий германский поэт и историк литературы считает это «весьма вероятным»; у меня есть примесь – не еврейской, а только романской крови. Тем не менее, я не имею ни права, ни охоты проповедовать какой-либо шовинизм и хотя я вообще-то не очень богато наделен непоколебимо твердыми убеждениями, однако я убежденный и непоколебимый «филосемит» и несокрушимо верю, что такой исход, о котором мечтают сионисты бескомпромиссного толка, означал бы, пожалуй, самое большое несчастье, которое могло бы постичь нашу Европу. Оспаривать еще сегодня необходимость этого незаменимого в Европе культурного стимула – имя ему еврейство, – да к тому же в Германии, которая в нем так остро нуждается, дискутировать об этом, придавая дискуссии недоброжелательный, враждебный смысл, я считаю такой бесцеремонностью и безвкусицей, что не чувствую себя подходящим для роли ее участника и не собираюсь в нее вступать.

Да простят писателю, если он в еврейском вопросе усматривает прежде всего личностно-человеческий конфликт, чисто психологическую проблему, а именно, одну из тех, которые вызывают у него жгучий интерес.

Считаемый повсюду чужаком, с пафосом своей исключительности в сердце, еврей являет собой одну из необычных форм существования, отличающуюся в более высоком или в более одиозном смысле от общепринятых норм. Она сохранилась внутри бюргерской жизни вопреки всему гуманно-демократическому нивелированию. Это в душевном отношении решающее. Все контрасты и сложности еврейского характера – вольнодумство и склонность к революции с одной стороны и извращенный снобизм с другой – жажда «ассимилироваться» в среде «таких, как все» и гордость человека обособленного, стойкое чувство общности с себе подобными и индивидуализм отщепенца, дерзость и неуверенность, цинизм и сентиментальность, резкость и меланхолия и мало ли что еще – результат его исключительности; и не в последнюю очередь его часто проявляющееся, раздражающее превосходство при конкуренции профессий, которые для него открыты […].

Везде, где имеет место конкуренция, в преимущественном, а не в неблагоприятном положении по отношении к корректному, а потому инертному большинству находятся те люди, у которых есть более, чем у большинства, поводов добиваться особых успехов.

Ваши вопросы, господин доктор, Вы направили не только общественным деятелям и политикам, но и писателям и художникам и не должны поэтому удивляться, что на них отвечают Вам иногда еn artiste[6]

Художник, согласно свойственной ему природе, не может очень честно желать гуманного уравнивания конфликтов и сокращения дистанции, существующей при расхождении мнений; он будет склонен видеть своих братьев во всех тех, о которых народ считает нужным подчеркивать, что они «в конце концов тоже» люди. Во имя этого родства он будет любить их и желать всем им гордости, любви к своей судьбе. Если же Вы уговариваете меня высказаться по существу дела, то я готов сказать еще следующее: я думаю, что «еврейский вопрос» не будет решен, ни немедленно, ни каким-нибудь волшебным словом, называется ли оно ассимиляцией, сионизмом или как-нибудь иначе, он разрешится сам собой – будет меняться, развиваться, ослабляться и в один прекрасный день, в наших краях не обязательно далекий, просто перестанет существовать. Помощь в решении еврейских дел видится мне неразрывно связанной с общим прогрессом культуры, и если этот вопрос в России является нам в гораздо более страшном и кровавом облике, чем у нас, то мне кажется, это объясняется просто тем, что Россия вообще гораздо ближе к варварству, чем наша западная половина Европы.

Если Вы спрашиваете, какому из существующих предложений о решении еврейской проблемы или помощи в еврейских делах я отдаю предпочтение, то я назову «ассимиляцию», правда, также и в другом, более общем смысле. А именно, я считаю, что дело не столько в национализировании (растворении в разных нациях), сколько прежде всего в европеизации еврейства, что равнозначно облагораживанию, достижению более высокого положения в обществе расы, несомненно выродившейся и обнищавшей в условиях гетто, в возвращении к возвышенному и облагороженному типу еврея: это лишит его всего, что отталкивает цивилизованного европейца, и к этому следует в первую очередь стремиться. Если сегодня с этим обстоит еще очень плохо, если сегодня гетто еще смотрит на нас из глаз еврея, сгибает его шею, жестикулирует его руками и глубоко сидит в его душе, то в этом нет ничего удивительного, ибо очевидная ошибка – постоянно указывать на «две тысячи лет диаспоры» и отсюда делать вывод о недостатке у евреев способности к приспособлению. Две тысячи лет позорной замкнутости ни при чем. Возможность европеизации существует не более ста лет – время, может быть, достаточное, чтобы стать немцем в Германской империи, но недостаточное, чтобы стать европейцем. Нет решительно никакой необходимости в том, чтобы у еврея сохранился жирный затылок, кривые ноги и красные жестикулирующие руки, чтобы он выглядел существом горестным и одновременно беззастенчивым и подтверждал представление о нем как о чем-то чужеродном и нечистоплотном. Напротив, тип такого еврея – чужого, физически антипатичного «чандала» в Индии представитель самого низкого класса – пер./, по существу стал весьма редким. Среди экономически процветающего еврейства есть уже молодые люди, с детства приученные к английскому спорту, выросшие в условиях во всех отношениях благоприятных, такие стройные, элегантные и привлекательные, что каждой милой немецкой девушке или каждому юноше должна показаться вполне приемлемой мысль о «смешанном браке». В действительности увеличение числа смешанных браков будет зависеть от облагораживания и европеизации еврейского типа, а что касается крещения, то не стоит недооценивать его практической важности. Якоб Фромер – он являет собой блестящий пример развития от хасидского типа, обитателя гетто до европейца – прав, – будем на это надеяться, – когда говорит, что у нас нигде не существует ортодоксального еврейства, строго соблюдающего все предписания религии, а значит, он также прав, советуя образованному еврею вывести с помощью крещения хотя бы своих детей из замкнутой общности, к которой они духовно уже не принадлежат, и ввести их в большее сообщество. Цивилизирование Европы, устранение феодальных предрассудков, – над этим трудятся с таким усердием и умом, – должно сыграть здесь свою роль, а это равнозначно постоянному политическому, гражданскому, общественному, личному возвышению евреев, тому, что они займут более высокое положение. Сегодня уже можно быть дворянином и тем не менее современным человеком, и скоро уже не покажется невозможным быть евреем и все же душой и телом благородным человеком. Равенства, которого нельзя достичь за три поколения, однажды все же можно будет достичь […].

Возвращаясь к сказанному: еврейский вопрос – это вопрос общего развития культуры. Мы не решим его, не сможем ответить на него, если будем рассматривать его как отдельный вопрос. Мы работаем над его разрешением, служа, каждый по-своему, цивилизации.

О еврейском вопросе

[…] Самые ранние воспоминания о встречавшихся мне евреях – они были мне симпатичны. Мои школьные товарищи… я был с ними в наилучших отношениях, предпочитал именно их общество, инстинктивно, не задумываясь над этим. В четвертом классе рядом со мной сидел одно время мальчик Карлебах, сынок раввина, маленький, живой, правда, не всегда чистый; мне нравились его большие, умные черные глаза и волосы его казались мне красивее, чем у нас, других. К тому же его звали Эфраим, имя, овеянное поэзией пустыни, так мне представлялось после урока библейской истории, который ему, особенному среди нас, посещать не разрешалось, а может быть, он сам себя от них освободил. «Эфраим” звучало для меня интереснее, звонче, чем Ганс или Юрген. Но чего я не могу забыть, так это невероятную ловкость, с которой маленький Эфраим умел подсказывать мне, читая в книге, которую держал открытой за спиной сидевшего перед ним.

И другое воспоминание из детства: я постоянно держался мальчика по фамилии Фехер, венгерского еврея, на редкость некрасивого, с приплюснутым носом и рано пробивавшимся темным пушком над верхней губой. У его отца была маленькая портняжная мастерская в районе гавани и так как наш дом был недалеко, то я часто возвращался домой с Францем Фехером; он рассказывал мне по дороге на своем чуждо звучащем для моего уха диалекте – он казался мне интереснее, чем наш прозаический северонемецкий – о цирках в Венгрии, не таких, как цирк Шумана, который недавно давал у нас представления, а о совсем маленьких, странствующих наподобие цыган цирках, где в конце представления все участники, люди и животные, приветствуя публику, выстраивались в пирамиду. Это было забавно, уверяю вас. Кроме того, Фехер изъявил готовность выполнять мои маленькие поручения по части покупок, с которыми я не знал, как справиться, и всего за тридцать врученных ему пфеннигов купил в маленькой лавочке для матросов настоящий перочинный ножик, правда, простой, с одним лезвием, первый, который у меня появился. Однако самым привлекательным для меня было то, что у Фехеров дома устраивались спектакли, самые настоящие; родители и дети и друзья детей, очевидно, тоже «израэлиты», были заняты репетициями «Вольного стрелка», который они собирались ставить как драматический спектакль; так как я видел оперу, то мечтал участвовать в этом необычном увеселении в роли ловчего; во-первых, потому, что главные роли были уже распределены, а во-вторых, потому, что мне ужасно хотелось стоять так, как хористы в городском театре, с ружьем, держа вытянутую руку на дуле. Правда, охотники-статисты должны были появиться на сцене в обычном платье – старик Фехер смог сшить костюмы только для исполнителей главных ролей; но это меня не смущало, лишь бы получить ружье и опираться на него вытянутой рукой… Я забыл или так и не узнал, состоялся ли спектакль, во всяком случае я в нем не участвовал, при всем моем желании, – робость господского сыночка, социальные предрассудки помешали мне приходить в дом еврейского портного…

Позднее, в пятом классе, у нас был ученик, с которым я на глазах у всех сердечно подружился, – сын еврея-резника, самый веселый парень на свете, без всякого налета меланхоличности, которой наделила этот народ история и которая ясно чувствовалась и у Карлебаха и у Фехера и, наверно, неосознанно привлекала меня, – самый веселый парень, доверчивый, приветливый, беззлобный, к тому же стройный, худощавый, только губы были у него полные и сияющие морщинки в уголках миндалевидных глаз, когда он улыбался. Его образ остался в моей памяти, потому что я впервые встретил всем довольного еврея; потом я часто встречал таких. Я даже склонен думать, что сегодня удовлетворенность и веселость как главная черта характера встречается среди евреев чаще, чем среди исконных европейцев, – завидная способность наслаждаться жизнью, свойственная этой расе, вознаграждающая их за постоянные ущемления, которым они подвергаются. Учитель математики, уже дряхлый старик, упорно называл моего веселого друга «ученик Лисауэр», хотя у него была совсем другая фамилия – Гослар. Никогда не забуду его сияющую снисходительную улыбку, с которой он спокойно разрешал старику-христианину два раза в неделю называть его Лисауэром. «Если у ученика Лисауэра есть ответ, – кряхтел старик, – пусть скажет нам”. И с быстротой, невероятной для моей туго соображающей головы, Гослар тотчас же сообщал ответ. Первоклассный математик, он считал быстрее и точнее всех, кого я знал. При таком направлении ума, столь соответствующем ясности и веселости его характера, он отнюдь не был обойден пониманием и других, менее точных, духовных предметов, занятий более мечтательных и несистематичных, таких как сочинение стихов, которому я предавался. Он с интересом слушал и высказывал умное и беспристрастное, хотя не без иронии суждение о плодах моего вдохновения. Я вполне ему доверял и по секрету читал свои высокопарные неуклюжие баллады; одна из них начиналась строкой: «Глубоко в мрачной темнице Рима». […]

Ример, упоминая о том, как относятся евреи к творчеству Гёте, пишет: «Образованные среди них, как правило, проявляют больше доброжелательного внимания и более постоянны в своем почитании его, чем многие люди его веры. Их острая восприимчивость, их быстрый ум, свойственное только им остроумие делают их более чуткой публикой, чем, к сожалению, зачастую несколько медлительный и тяжеловесный ум исконных немцев».

Тысячу раз прошу извинить меня, но это в точности совпадает с моим опытом; можно ли найти более или менее крупного писателя и художника, который не был бы со мной согласен? Я не забываю, что в жизни встречается и нечто противоположное. За годы моей жизни между мной, моей натурой и еврейской возникали жестокие конфликты, и, пожалуй, это естественно. Мы часто портили друг другу кровь. Самые злобные характеристики моих произведений принадлежали евреям; самое остроумно-ядовитое отрицание моего писательского существования шло с той стороны […]. И тем не менее остается верным то, о чем писал Ример, это подтверждается в мелочах и в крупном, также и в моем случае. Евреи меня «открыли», евреи меня издавали и пропагандировали, они поставили мою невозможную пьесу; еврей, бедный Люблинский обещал моим «Будденброкам», которые вначале были приняты с кислой миной, в одном леволиберальном журнале: «Эта книга будет расти вместе со временем, ее будут читать и будущие поколения».

И когда я езжу по свету, бываю в разных городах, не только в Вене и Берлине, то именно евреи, почти все без исключения, принимают меня, оказывают гостеприимство, кормят и балуют. Разве я могу это изменить?

И далее, я спрашиваю себя: доброжелательное внимание – не более, чем ничего не значащая любезность? Не означает ли оно нечто гораздо более существенное, не является ли истинной гарантией моей ценности? Считается, что то, что в Германии нравится только исконным немцам, евреи с пренебрежением отвергают, они признают только своих, они в первую очередь хвалят и поддерживают только то, что им близко. Однако это отнюдь не так. Керр никогда не будет любить и восхвалять Штернгейма так, как он любит и восхваляет Гауптмана, и национальный пьедестал, на котором сегодня стоит Гауптман, воздвигнут евреями. Поэтому нет более глупого заблуждения, чем считать, что то, что нравится евреям, должно быть еврейским, как то упорно утверждает поборник народности, профессор Бартельс.

[…] Сказанным выше я намекаю на трудное срединное положение между немецким духом и европейским интеллектуализмом, которое я осознал во время войны как свою судьбу […].

Также в моем отношении к еврейству с давних пор было нечто авантюристически-мирское: я видел в нем живописный факт, подходящий, чтобы внести в мир больше красочности. Если это звучит по-эстетски безответственно, то смею добавить, что я видел в нем также и этический символ, один из тех символов необычности и возвышенных трудностей, которые я как художник часто искал. Понимание еврейства как факта артистически-романтического, сходного с немецким духом, уже с ранней поры было в моем вкусе, и менее всего были мне приятны те из евреев, искусники по части утаивания этого факта, кто уже в том, что кто-то не оставляет без внимания такой яркий феномен как еврейство и не отрицает его существования в мире, видят антисемитизм.

Сердце мое отдано молодежи, которая сегодня решительно ищет немецкое, не считая истиной ни «Рим», ни «Москву»; но если правда, что мюнхенские студенты сорвали лекцию великого ученого, «нового Ньютона», как его назвала либеральная Англия, потому что этот человек, во-первых, еврей, а во-вторых, живет в сферах высочайшей и чистейшей абстракции и с пацифистских позиций ратует за уравнивание народов, то это отвратительный позор, и я желаю, как сказано у старого Клаудиса, «не быть в этом виновным».

Народ, который страдает от несправедливости, должен быть в глубине души особенно приверженным справедливости. Но в антисемитских выступлениях и в обвинениях в адрес евреев нет и следа справедливости. Кто в годы войны бойчее всех наживался, как не крепкий крестьянин? Разве это гнусное использование конъюнктуры, предательская спекуляция и яростное обогащение были и есть преимущественное право инородцев? Устыдимся! Кто возьмется определить время, с какого начались беды мира, кто берется сказать, когда мы шагнули в тупик, в темном конце которого двигаемся ощупью и громко стенаем? Религиозный раскол Европы, революция, демократия, национализм, интернационализм, милитаризм, паровая машина, индустрия, прогресс, капитализм, социализм, материализм, империализм – евреи были только попутчиками, совиновниками, жертвами, как и другие… Нет, часто они были руководителями благодаря дарованным им способностям, благодаря, в частности, тому обстоятельству, что они должны были всегда и безусловно считать новое благом, ибо новое, революция принесла им свободу. История козла отпущения – древняя мудрая история, которую немцы должны принять к сведению. Когда в мир приносят грех и во что бы то ни стало хотят опять послать в далекую пустыню кого-то другого, то это отнюдь не основание для гордости […].

Немецкие слушатели!

27 сентября 1942 г.

Немецкие слушатели!

Хотелось бы мне знать, что вы думаете о действиях тех, кто выступает в мире от вашего имени, – например, о преследовании евреев в Европе, – и как вы себя при этом чувствуете, вот о чем я хочу вас спросить. Вы все еще поддерживаете войну Гитлера и переносите бесконечные трудности из страха перед тем, что может принести вам поражение: перед местью поруганных наций Европы. Но как раз от евреев такой мести ожидать не следует. Они – самые беззащитные, менее всего склонны к насилию и кровавым делам из всех ваших жертв. Даже сегодня они не враги вам. Только вы – их враги…

Их лишили власти, прав, имущества, их бесконечно унизили – разве этого недостаточно? Что же это за люди, что за чудовища, которые никогда не насыщаются унижением других, для которых каждое причиненное евреям страдание – повод толкать их навстречу еще более страшному несчастью. Раньше в отношении к этому сохранившемуся с древности народу, который, однако, везде тесно сросся с современной жизнью, была еще видимость меры и разумности. Евреи, говорилось тогда, должны быть отделены от народов, которые приняли их в свою страну, удалены из учреждений и лишены влияния на общество; пусть они живут в стране, но как терпимые гости, со своей верой и своей культурой. Это время давно прошло. Стремление мучить нельзя остановить. Сегодня дошли до уничтожения, до маниакального решения полностью стереть с лица земли европейское еврейство.

В своей речи по радио Геббельс сказал: «Наша цель – уничтожить евреев. Победим ли мы или будем побеждены – мы должны достичь нашей цели, и мы ее достигнем. Если же германские войска будут вынуждены отступить, то они уничтожат на своем пути всех евреев до последнего».

Разумное существо не может понять хода мыслей этого источающего зловоние мозга. Зачем? – спрашиваешь себя. Кому это нужно? Кто от этого выиграет? Станет кому-нибудь лучше, если евреи будут уничтожены?..

Гетто Варшавы, куда на два десятка нищих улиц согнаны пятьсот тысяч евреев из Польши, Австрии, Чехословакии и Германии, где свирепствуют голод, болезни, смерть… Шестьдесят пять тысяч человек умерли там за один прошлый год. По сведениям польского правительства в изгнании, гестапо убило или замучило там до смерти семьсот тысяч евреев, из одного только Минска – семьдесят тысяч. Знаете ли вы об этом, немцы? И как вы это находите? В неоккупированной зоне Франции были собраны недавно из различных концлагерей три тысячи шестьсот евреев и отправлены на Восток. До того, как поезд двинулся, триста человек покончили жизнь самоубийством. Только дети старше пяти лет были оставлены родителям, остальных бросили на произвол судьбы. Это вызвало большое возмущение французов. А как у вас с возмущением, немцы?

В Париже в течение нескольких дней согнали шестнадцать тысяч евреев, погрузили в вагоны для скота и увезли. Куда? Это знает немецкий машинист, о котором рассказывают в Швейцарии. Он убежал туда, потому что должен был много раз водить поезда с евреями; поезд останавливался в поле, вагоны герметически закрывали, евреев умерщвляли газом. Этот человек больше не выдержал. Но то, что он видел, – не чрезвычайный, не единичный случай. Существует точный и подробный отчет об умерщвлении ядовитым газом не менее одиннадцати тысяч польских евреев. Их отправили в специальное место казни, город Конин, в районе Варшавы, заперли в вагонах без доступа воздуха и в течение четверти часа превратили в трупы. Существует подробное описание всего процесса: крики и молитвы жертв и добродушный смех готтентотов-эсэсовцев, которые эту шутку провернули.

И вы, немцы, еще удивляетесь, даже возмущаетесь тем, что цивилизованный мир обсуждает, какими воспитательными методами сделать из поколений немцев, чьи мозги сформированы национал-социализмом, из тупых и морально совершенно изуродованных убийц сделать людей?

Из дневников

20.04.1943

[…] Кровавая расправа с евреями вызывает всеобщее одобрение, в лучшем случае наталкивается на равнодушие.

Немецкие слушатели!

25.04.1943

Сегодня я хочу рассказать вам об одной книге, что должна выйти этой осенью; вы ее тоже когда-нибудь прочтете, только позднее, чем народы, которые могут читать то, что хотят. Это всего лишь книга рассказов, но особенная. Велик спрос на нее в мире. Издатели на пяти языках заинтересовались ею, переводчики уже работают и кинорежиссеры обратили на нее внимание. Она будет опубликована по-английски в издательстве «Симон и Шустер» в Нью-Йорке, а затем в Лондоне, по-французски в Канаде, по-испански в Южной Америке, по-немецки и по-шведски в Стокгольме. Это сборник рассказов, но не одного автора, а десяти, среди них такие имена как Сигрид Унсет, Жюль Ромен, Франц Верфель, англичанка Ребекка Уэст и американец Бромфилд. Однако тема ее одна и подходящая для нашего времени: Десять заповедей. Каждый из десяти авторов, давая волю своей фантазии, свободно интерпретирует одну из заповедей применительно к событиям сегодняшнего времени – один из законов, которые были даны человечеству в древнейшие времена в качестве основ нравственности. Более того, писатели пункт за пунктом показывают в разных вариантах кощунственное осквернение, коему подвергся этот основной закон человеческой порядочности со стороны сил, против которых после долгого промедления поднялся с оружием в руках мир, еще приверженный религии и гуманности. Другими словами: в книге речь идет о войне и о том, во имя чего она ведется; потому велик спрос на нее.

Тот, кто говорит сейчас перед вами, написал ее первую часть, вступление. Это тоже рассказ, но действие его происходит не в наши дни, а в глубокой древности; это история Моисея, который получил Декалог – кратко изложенный закон гуманности – и принес его людям с горы Хорев, или Синай.

[…] Число погибших – частью непосредственно от рук убийц, частью в результате запланированного голода – в конце прошлого года исчислялось миллионами, а с тех пор, поскольку эти страшные акции проводятся во всем большем объеме, значительно возросло. Из них более всего евреев из Восточной Европы, то есть тех людей, кого изобретатели германской расы господ считают вредными насекомыми и потому заявляют, что призваны очистить от них землю. В действительности же восточноевропейское еврейство – резервуар скрытых культурных сил и почва, на которой выросли гении и таланты, проявившие себя в западном искусстве и науке.

Еврейская раса, как известно, отличается особыми талантами в двух областях: медицине и музыке. Еще в средние века охотнее всего обращались к еврейскому врачу и более всего ему доверяли. По моим собственным наблюдениям, еврейский врач и сегодня самый мудрый, самый мягкий, самый понимающий и более всего заслуживающий доверия, не говоря уже о великих еврейских исследователях в области медицины, благодетелях человечества, таких, как Эрлих, Август фон Вассерман, чей метод анализа крови завоевал весь мир, и великий исследователь глубин человеческой души Зигмунд Фрейд. Что касается музыки, то здесь, в Америке, живут выдающиеся мастера концертной эстрады, такие художники, как Менухин, Горовиц, Хейфец, Мильштейн, Шнабель, дирижеры Вальтер и Кусевицкий, Орманди и Штейнберг. Их генеалогические корни – в восточноевропейском еврействе. И если говорят, что все они – исполнители, только виртуозы, то я назову творческих представителей современной музыки – Густава Малера и Арнольда Шенберга […].

Самый великий исследователь в области теоретической физики нашего века, Альберт Эйнштейн, – представитель того человеческого рода, который по мнению психически неполноценного дурака должен быть уничтожен. […]

Дела изменятся, и Израиль переживет это время, как он всегда переживал тяжелые времена. Но те страдания, которые он терпит сегодня, вопиют к небу, и мы, которые хвастливо считаем себя борцами за гуманизм и человеческое достоинство, должны спросить себя, делаем ли мы хотя бы все, что в нашей власти, чтобы смягчить неописуемые страдания, которые обесценивают всякий гуманизм, если уж не можем им воспрепятствовать. Наверно, слишком просто ограничиться объяснением: «Нельзя сделать ничего другого, кроме как вести войну с нацистами». Мало что можно сделать, потому что многое было упущено до войны, когда еще существовали большие возможности действовать. Мы со стыдом вспоминаем те прошлые времена. Я хочу напомнить лишь о корабле с еврейскими беженцами, который в 1939 году как призрак блуждал по морям, и ни один порт его не принимал, пока, наконец, эмигрантов не приютили маленькие страны, Голландия и Бельгия. Мир в лености сердца своего разрешил Гитлеру насмехаться над этим. Гитлер бросил вызов миру: «Если вы такие гуманисты, почему же вы не принимаете евреев? Но вы не готовы это сделать, ни одна страна не готова». Почему евреям не было предоставлено убежище, когда еще было на это время, в странах, где было достаточно места и где могли пригодиться рабочие руки, хотя бы временное убежище, без обязательства оставить их там навсегда? Заслуживает уважения маленькая Швейцария, она, несмотря на свою небольшую территорию и трудное положение, приняла многих; и приняла бы гораздо больше, если б могла служить транзитным пунктом и если б ей была дана гарантия, что евреи найдут безопасную гавань. Возможность спастись была бы тогда значительно большей.

Но и сегодня еще не поздно. Иммиграционные законы в крупных демократических государствах установлены для нормального времени, когда не было такой потребности в эмиграции из Европы, они не приспособлены к чудовищным условиям, которые существуют там сейчас. С бюрократическим равнодушием придерживаться их в сегодняшних условиях – негуманно, недемократично, это значит показать фашистским врагам ахиллесову пяту вместо того, чтобы, изменив на время эти законы, доказать, что война действительно ведется во имя гуманности и человеческого достоинства. Вспомним слова Черчилля: «Каждый друг Гитлера – наш враг» – слова, которые, конечно же, заключают в себе и ту истину, что каждый враг и каждая жертва нацистов – наш единственный друг и союзник и имеет право претендовать на нашу помощь.

О «Белой книге»

Господа, вы спрашиваете меня о моем мнении по поводу «Белой книги». Охотно отвечаю вам, ибо это дело весьма меня занимает, как оно должно занимать каждого, чью совесть пробудили события нашего времени или сделали более чувствительной к вопросу прав человека, и кто осознает связь «Белой книги» с общими проблемами.

Нельзя было думать, что сокращение иммиграции в Палестину, предусмотренное «Белой книгой», будет применяться сегодня, ведь это Уинстон Черчилль назвал его в своей исторической речи во время дебатов в палате общин 22–23 мая 1929 г. «а plain breach of pledge, a repudiation and a default»[7].

Но сегодня Черчилль обладает всей полнотой власти и не может изменить своих взглядов. Как бы то ни было, чаша весов, кажется, колеблется и поэтому каждый со своей стороны должен способствовать тому, чтобы она решительно склонилась в сторону права.

Решение британского правительства закреплено в заявлении от 2 ноября 1917 г., в так называемой Декларации Бальфура: «That it would use its best endeavors to facilitate the establishment of a Jewish National Home in Palestine»[8]

Это заверение было дано с известной исторической торжественностью, с подчеркнутым чувством того, что при этом решении речь идет об исполнении тысячелетней мечты, что оно есть выражение сочувствия к судьбе, к душевным лишениям племени, на которое именно англосаксы всегда смотрели с религиозным почтением. Не напрасно еще сегодня родители, англичане и американцы, любят давать своим детям библейские имена.

Может быть, связь англосаксонского христианства с Ветхим заветом более тесная, благоговейное понимание иудаизма как источника и почвы, на которой выросло христианство как существующее наряду с предшествующей ему формой, более глубокое, чем в других формах христианства – латинской, немецкой. Теплоту и энтузиазм, с которыми была сформулирована, приветствуема и предложена Декларация Бальфура, я приписываю этому особому пониманию общности между Ветхим и Новым заветом.

Уже в самой формуле «National Home»[9] звучит эта теплота, она выбрана, дабы подчеркнуть, что тем самым исполняется мечта евреев о доме, в ней выражено сочувствие их тоске по дому, тоске, которую хотят утолить. Сознание, что где-то на земле есть дом, есть убежище, открытое для него, – утешение для путника, но этот дом должен быть ему действительно открыт, только тогда он будет иметь душевную и в нужный момент практическую ценность, ибо какой же это дом, если однажды он окажется запертым, если он будет убежищем только до определенного времени и его готовность принять путника завтра угаснет?

Английская «Белая книга» от мая 1939 г. превращает обещанный в 1917 году Национальный очаг в Палестине в такое ограниченное сроком убежище и тем самым уничтожает его смысл и ценность. Она определяет, что «after the period of five years no further Jewish immigration will be permitted unless the Arabs of Palestine are prepared to acquiesce in it»[10]. Другими словами, предписывает total stopage of all immigration into Palestine after March[11]

Что я скажу по этому поводу? То же, что еще пять лет назад говорили многие выдающиеся англичане: это установление равнозначно измене, отказу от данного слова, оно несовместимо с условиями, на которых Англия приняла мандат на Палестину. Хорошо говорить, что Лига Наций больше не существует, тот мандат недействителен и Англия обладает в Палестине еще «только» реальной властью.

Я не считаю это причиной, по которой Англия может быть освобождена от торжественного и безусловно принятого на себя обязательства.

Ограничение, определенное «Белой книгой» и снижающее ценность данного ею слова, было плохо уже тогда, когда было принято. Сегодня, когда оно должно вступить в силу, когда наступил срок запрещения еврейской иммиграции, оно стало еще значительно хуже, оно действительно так плохо, что я не могу себе представить, – неужели хватит мужества проводить его на практике.

Оно было плохим до начала войны и стало явно несправедливым, принимая во внимание заслуги евреев в деле подъема заброшенной страны за прошедшие двадцать два года. Мне нет надобности перечислять их, они известны каждому и никто не может их отрицать, в том числе и арабы, они менее всех, ибо более всего выиграли от созданных там евреями новых промышленных, сельскохозяйственных, агрокультурных, гигиенических условий, их численность увеличилась с 600000 до более чем миллиона. Это настоящая правда – вопреки утверждениям, будто евреи угнетают и вытесняют арабов. Арабы – народ с большими культурными традициями, но никак нельзя назвать их приспособление к техническому веку полным, оно значительно отстает от того, чего достигли евреи, а если арабы другого мнения, то в их распоряжении территория в сто раз большая, чем Палестина, гораздо менее освоенная и с более редким населением, где они могут проявить свою энергию в области мелиорации.

Так, говорю я, обстояло дело с моральной ценностью «Белой книги» уже в 1939 году. А сегодня? Спустя пять лет после гитлеровской войны против евреев Европы? После освобождения из-под нацистского ига от семи-восьми миллионов евреев, которые там жили, останется еще кое-кто, кто не «ликвидирован», не погиб от голода, не отравлен газом, – все-таки кто-нибудь еще останется. Они будут лишены корней, имущества и крова, и разгромленная, обедневшая после этой войны Европа вряд ли будет для них подходящим местом, в особенности для молодых, чтобы строить себе новое существование. Настоящим местом для этого будет Палестина, древняя и, согласно Декларации Бальфура, новая обетованная земля. Но как раз в этот момент установления «Белой книги» должны свести на нет это обетование.

Наша страна, Америка, обязана сказать здесь свое слово. В Америке живут пять миллионов евреев, они морально и в конце концов материально заинтересованы в будущем Jewish National Home в Палестине. За последние двадцать пять лет они отправили туда значительные суммы в качестве пожертвований, а также в виде инвестиций. Они сделали это, доверяя Декларации Бальфура, и голосование их делегатов на Американском Еврейском Конгрессе в 1943 году показало, что подавляющему большинству американского еврейства дорога идея восстановления Jewish Commonwealth в Палестине. Но не только они, сама Америка как государство заинтересована в этом деле. Она была в числе гарантов Декларации Бальфура и принадлежала к Allied Supreme Council /Верховный Союзнический Совет – англ./, который с совершенно определенной целью передал Англии мандат на Палестину. В интересах Jewish National Home Соединенные Штаты отказались от некоторых экономических прав, которыми они обладали в Палестине. И когда в 1924 году the terms of the Palestine Mandate were ratified by the treaty between Great Britain and the United States[12], было оговорено, что «nothing in the treaty shall be affected by any modifications… unless shall have first been assented to by United States»[13].

Трудно представить себе, что Соединенные Штаты, президенты которых от Вильсона до Рузвельта подтверждали свою постоянную заинтересованность в мандате на Палестину и в развитии Jewish National Home, согласятся с такой искажающей ее смысл, более того, уничтожающей ее «модификацией» как stop-immigration[14]).

В начале я сказал, что мы более зорко стали всматриваться в общие для всех нас вопросы прав человека. И там, где это, казалось бы, касается только одной группы, одного народа, в действительности страдает целое. Густая тень сомнения падет на способность и назначение Организации Объединенных Наций создать после этой войны лучшее, достойное человека общество, если она окажется виновной в несправедливости и в измене достойному уважения людскому племени, которое под властью общего врага, его презренной одержимости творить зло с самого начала испытывало страшнейшие страдания. В отношении к еврейству держав, обладающих решающим правом, можно усматривать своего рода пробный камень – честно ли они воевали, по праву ли победили, действительно ли представляли лучшую часть человечества против плохой, дано ли им выиграть мир.

Обращение по радио к американским солдатам в Германии

[…] Германский национал-социализм разбит в результате войны и уничтожен как политический фактор, но он не мертв, он продолжает жить во многих ничему не научившихся немецких душах просто потому, что сформировал образ мыслей покорных людей, чьи суждения и сегодня в большей или меньшей степени определяются им.

При этом я думаю в первую очередь только о людях, мозги которых развращены планомерной, можно сказать, научно разработанной пропагандой, доктринами, которые им вдалбливались и по большей части без специальных намерений передавались другим, как заразная болезнь.

Но дело обстоит гораздо хуже и опаснее, когда мы говорим о людях, преследующих четкую политическую цель – вернуть нацизм к власти и для кого – так им кажется – нет лучшего и более надежного средства, чем внушить нацистские идеи вам, американским солдатам.

[…] Гитлер объединил немецкий народ террором, какого не знала европейская жизнь, насильственным подавлением всякого свободного мнения, пытками и убийством каждого, кто сопротивлялся его ведущим к катастрофе целям. Он объединил немцев концлагерями…

Вы слышите разговоры о том, что отношение Гитлера к немецким евреям – сначала к ним, а затем и к евреям других оказавшихся под его властью европейских стран – можно оправдать поведением самих евреев, но вы должны знать, что антисемитизм с самого начала был демагогическим средством, чтобы везде подорвать и уничтожить идею справедливости, свободы и демократии. Пять миллионов невинных людей пали жертвой позорной политики Гитлера и Гиммлера по отношению к евреям, которая самым гнусным образом осуществлялась в лагерях уничтожения Освенциме и Майданеке. Это самые отвратительные преступления, которые знает мировая история, и их одних достаточно, чтобы навсегда отвратить каждого морально здорового человека от всякой симпатии к нацистским учениям […].

Из доклада «Германия и немцы»

1945

[…] Германия и немцы – такова тема моей сегодняшней беседы с вами, тема довольно рискованная, и не только потому, что самый предмет бесконечно противоречив, многообразен, неисчерпаем; нельзя забывать и о страстях, которые в настоящее время бушуют вокруг него. Говорить о нем sine ira et studio[15] с чисто психологической точки зрения может показаться почти аморальным перед лицом тех невыразимых страданий, которые принес миру этот злополучный народ. Быть может, в наши дни немцу следовало бы избегать таких тем? Но, право же, сегодня я едва ли мог остановиться на другой теме; более того, сегодня трудно представить себе беседу неличного свойства, которая почти неизбежно не сводилась бы к германской проблеме, к загадке характера и судьбы народа, принесшего миру столько неоспоримо прекрасного и великого и в то же время неоднократно становившегося роковым препятствием на пути его развития. Страшная судьба Германии, чудовищная катастрофа, к которой она пришла, завершая новейший период своей истории, – вот что привлекает всеобщий интерес, пусть даже интерес этот и далек от всякого сострадания. Человеку, родившемуся немцем, в наши дни едва ли пристало взывать к состраданию, защищать и оправдывать Германию. Но разыгрывать из себя непреклонного судью и, угодливо поддерживая безграничную ненависть, которую его народ возбудил против себя, проклинать и поносить этот народ, а себя самого выставлять воплощением «хорошей Германии», в противоположность злой, преступной нации, с которой, мол, он не желает иметь ничего общего, – такому человеку, как мне кажется, тоже не к лицу. Если ты родился немцем, значит ты волей-неволей связан с немецкой судьбой и немецкой виной. В желании отойти на известную дистанцию, чтобы обеспечить себе возможность критического суждения, еще не следует видеть измену. К той правде, которую человек пытается сказать о своем народе, можно прийти только путем самопознания.

Неожиданно для себя самого я уже окунулся в противоречивую стихию немецкой психологии, высказав мысль о том, что в натуре немца сочетаются потребность общения с миром и боязнь перед ним, космополитизм и провинциализм. Едва ли я могу тут ошибиться, ибо уже с юных лет испытал это на себе. Скажем, поездка из Германии по Боденскому озеру в Швейцарию была поездкой из провинции в большой мир, – как ни странно звучит утверждение, что именно крохотная Швейцария, а не громадная, могущественная Германская империя, с ее исполинскими городами, является «большим миром». И тем не менее это действительно так: Швейцария, нейтральная, многоязычная, проникнутая французским влиянием и овеваемая ветром Запада, Швейцария, несмотря на свои ничтожные размеры, была и на самом деле в гораздо большей степени «миром», Европой, чем политический колосс на севере, где слово «интернациональный» давно уже стало бранным эпитетом и где в затхлой атмосфере провинциального чванства едва было возможно дышать.

То была новейшая, националистическая форма немецкой отчужденности от мира, немецкой далекости от общемировых вопросов, глубокомысленной отрешенности от всемирного бытия; в прежние времена все это, в сочетании со своеобразным обывательским универсализмом, так сказать, космополитизмом в ночном колпаке, характеризовало душевный строй немца. Этому душевному строю, этой отчужденной от внешнего мира провинциальной немецкой космополитичности было всегда свойственно нечто призрачно-шутовское и загадочно-жуткое, какой-то потаенный демонизм, и в силу своего происхождения я особенно явственно ощущал это.

[…] Не знаю, почему именно сейчас и здесь мне пришли на ум эти воспоминания начальной поры моей жизни. Быть может, это происходит потому, что Германия предстала моему духовному и физическому взору первоначально в образе этого диковинно-почтенного города, и мне важно дать вам почувствовать таинственную связь немецкого национального характера с демонизмом, – связь, которую я познал в результате собственного внутреннего опыта, но о которой нелегко рассказать. В величайшем творении нашей литературы, «Фаусте» Гёте, выведен героем человек средневековья, стоящий в преддверии гуманизма, – богоподобный человек, который из дерзновенного стремления все познать предается магии, черту. Где высокомерие интеллекта сочетается с душевной косностью и несвободой, там появляется черт. Поэтому черт – черт Лютера, черт «Фауста» – представляется мне в высшей степени немецким персонажем, а договор с ним, прозакладывание души черту, отказ от спасения души во имя того, чтобы на известный срок владеть всеми сокровищами, всею властью мира, – подобный договор, как мне кажется, весьма соблазнителен для немца в силу самой его натуры. Одинокий мыслитель и естествоиспытатель, келейный богослов и философ, который, желая насладиться всем миром и овладеть им, прозакладывает душу черту, – разве сейчас не подходящий момент взглянуть на Германию именно в этом аспекте – сейчас, когда черт буквально уносит ее душу?

Легенда и поэма не связывают Фауста с музыкой, и это существенная ошибка. Он должен быть музыкальным, быть музыкантом. Музыка – область демонического; Серен Кьеркегор, выдающийся христианский мыслитель, убедительнейшим образом доказал это в своей болезненнострастной статье о «Дон Жуане» Моцарта. Музыка – это христианское искусство с отрицательным знаком. Она точнейше расчисленный порядок – и хаос иррациональной первозданности в одно и то же время; в ее арсенале заклинающие, логически непостижимые звуковые образы – и магия чисел, она самое далекое от реальности и, в то же время – самое страстное искусство, абстрактное и мистическое. Если Фауст хочет быть воплощением немецкой души, он должен быть музыкален. Ибо отношение немца к миру абстрактно, то есть музыкально, это отношение педантичного профессора, опаленного дыханием преисподней, неловкого и при этом исполненного гордой уверенности в том, что «глубиною» он превосходит мир.

В чем же состоит эта глубина, как не в музыкальности немецкой души, в том, что называют ее самоуглубленностью, иначе говоря, в раздвоении человеческой энергии на абстрактно-спекулятивный и общественно-политический элемент при полнейшем преобладании первого над вторым?

[…] И в то же время Запад всегда чувствовал, а сегодня чувствует острее, чем когда-либо, что такую музыкальность души приходится дорого оплачивать за счет другой сферы бытия, – политической, сферы человеческого общежития.

Мартин Лютер – грандиозная фигура, воплотившая в себе немецкий дух – был необыкновенно музыкален. Откровенно говоря, я его не люблю. Немецкое в чистом виде – сепаратистски-антиримское, антиевропейское – отталкивает и пугает меня, даже когда оно принимает форму евангелической свободы и духовной эмансипации, а специфически-лютеровское – холерически-грубая брань, плевки и безудержная ярость, устрашающая дюжесть в сочетании с нежной чувствительностью и простодушнейшим суеверным страхом перед демонами, инкубами и прочей чертовщиной, – все это вызывает во мне инстинктивную неприязнь. Я бы не хотел быть гостем Лютера и, оказавшись с ним за одним столом, наверно, чувствовал бы себя как под гостеприимным кровом людоеда; я убежден, что с Львом Десятым, Джованни Медичи, доброжелательным гуманистом, которого Лютер называл «эта чертова свинья, папа», я гораздо скорее нашел бы общий язык. К тому же я не считаю непреложным противопоставление народной силы и цивилизации, антитезу: Лютер – утонченный педант Эразм. Гёте преодолел эти противоположности и примирил их. Он олицетворяет собою цивилизованную мощь, народную силу, урбанистический демонизм, дух и плоть в одно и то же время, иначе говоря – искусство… С ним Германия сделала громадный шаг вперед в области человеческой культуры, – вернее, должна была сделать; ибо в действительности она всегда больше держалась Лютера, нежели Гёте. Да и кто станет отрицать, что Лютер был великим человеком, великим на самый что ни на есть немецкий лад, великим и сугубо немецким даже в своей двойственности как сила освободительная и вместе с тем тормозящая, как консервативный революционер. Ведь он не только реформировал церковь – он спас христианство. В Европе привыкли упрекать немецкую натуру в нехристианственности, в язычестве. Это весьма спорно. Германия самым серьезным образом относилась к христианству. Немец Лютер воспринимал христианство с наивно крестьянской серьезностью в эпоху, когда его нигде уже не принимали всерьез. Лютеровская революция сохранила христианство, – примерно так же, как New Deal129 предназначен сохранить капиталистический строй (пусть даже капитализм этого и не понимает).

Нет, Мартину Лютеру нельзя отказать в величии! Своим потрясающим переводом Библии он не только заложил основы литературного немецкого языка, впоследствии обретшего совершенство под пером Гёте и Ницше; он разбил оковы схоластики, восстановил в правах свободу совести и тем самым дал мощный толчок развитию свободной научной, критической и философской мысли. Выдвинув положение о том, что человек не нуждается в посредниках для общения с Богом, он заложил основы европейской демократии, ибо тезис: «Каждый сам себе священник» – это и есть демократия. Немецкая идеалистическая философия, утончение психологии вследствие пиетистски-углубленного изучения сокровенных душевных движений, наконец, самопреодоление христианской морали во имя морали, во имя сурового стремления к правде, что, собственно, и было тем шагом вперед (а быть может, и назад), который сделал Ницше, – все это идет от Лютера. Он был борцом за свободу, хотя и на сугубо немецкий лад, ибо он ровно ничего не смыслил в свободе. Я имею здесь в виду не свободу христианина, а политическую свободу гражданина; мало сказать, он был к ней равнодушен, – все ее побудительные причины и требования были ему глубоко отвратительны. Четыреста лет спустя один социал-демократ, первый президент Германской республики, заявил: «Революция мне ненавистна, как грех». Это вполне по-лютеровски, вполне по-немецки. Так, Лютер ненавидел крестьянское восстание, которое, как известно, было поднято под знаменем Евангелия, и все же, одержи оно победу, оно могло бы направить всю немецкую историю по более счастливому пути – по пути к свободе; однако Лютер видел в этом восстании лишь дикий бунт, порочивший дело его жизни, духовное освобождение, и потому как только мог оплевывал и осыпал проклятьями крестьян. Он призывал убивать их, как бешеных собак, и, обращаясь к князьям, провозглашал, что теперь каждый может завоевать право на вечное блаженство, если будет резать и душить этих скотов. На Лютере, выходце из народа, лежит серьезная доля ответственности за печальный исход первой попытки немцев совершить революцию, за победу князей и все последствия этой победы. […]

В политике Лютер не пошел дальше того, что счел неправыми обе стороны – и князей и крестьян, а такая позиция неминуемо должна была привести к тому, что в конечном счете он стал считать неправыми (и тут он проявлял все свое неукротимое бешенство) одних только крестьян […]. Его антиполитическая набожность, продукт музыкально-немецкой самоуглубленности и отчужденности от внешнего мира, не только на века вперед определила униженную покорность немцев перед князьями и государственной властью вообще, не только способствовала формированию характерного для дуализма немецкой души сочетания смелого, отвлеченного мышления с политической незрелостью, но и прежде всего сама весьма монументальным и внушительным образом представляет собою типично-немецкое явление – разрыв между национальным чувством и идеалом политической свободы. Ибо реформация, как и позднее восстание против Наполеоная, была националистически-освободительным движением.

Остановимся же подробнее на вопросе о свободе: своеобразное искажение этого понятия в сознании столь выдающегося народа, как германский, – искажение, имевшее место в прошлом и еще не изжитое в настоящем, дает нам все основания задуматься. Каким образом стало возможно, чтобы даже такое движение, как национал-социализм, ныне кончающий позорной смертью, мог присвоить себе имя «немецкого освободительного движения»? Ведь все чувствовали и понимали, что это чудовище не могло иметь ничего общего со свободой. В том, что его так назвали, проявился не только вызывающий цинизм, но и принципиально порочное толкование понятия «свобода», – психологический закон, неоднократно дававший себя знать в истории Германии. Свобода, если рассматривать ее в политическом аспекте, прежде всего понятие нравственного, внутреннеполитического порядка. Народ, который внутренне не свободен и не отвечает за самого себя, не заслуживает внешней свободы; он не имеет права говорить о свободе, а если и произносит это звучное слово, то вкладывает в него ложный смысл. Немецкое понятие свободы всегда было направлено против внешнего мира. Под этим словом разумелось право быть немцем, только немцем и более ничем; в нем выражался протест эгоцентриста, который противился всему, что ограничивало, обуздывало народнический эгоизм, укрощало его и заставляло служить общественным интересам, человечеству. Закоренелый индивидуализм немцев по отношению к внешнему миру, к Европе, к цивилизации прекрасно уживался с удивительной внутренней несвободой, незрелостью, тупым верноподданничеством. Он был проявлением воинствующего низкопоклонства, и национал-социализм гипертрофически возвел это противоречие между внешним и внутренним стремлением к свободе в идею порабощения мира одним народом, который так несвободен у себя дома, как немецкий народ.

Почему же немецкое стремление к свободе всегда вырождается во внутреннюю несвободу? Почему оно дошло до покушения на свободу всех остальных народов, на собственную свободу?

Дело в том, что в Германии никогда не было революции, она не научилась соединять понятие «нация» с понятием «свобода». «Нация» родилась в огне Французской революции, это понятие революционное и освободительное, включающее в себя элемент общечеловеческого, совпадающее во внутреннеполитическом смысле со свободой, во внешнеполитическом – с Европой. Все величие французского политического духа основано на этом счастливом единстве; вся узость и убожество немецкого патриотизма объясняются тем, что единству этому никогда не суждено было осуществиться. Можно сказать, что в Германии никогда не могло обрести почву само понятие «нация», исторически совпадающее с понятием «свобода». Считать немцев нацией – заблуждение, пусть даже и сами они, и другие придерживаются такого мнения. Называть их страстную приверженность к отечеству словом «национализм» – ошибочно, ибо это значит толковать явления немецкой действительности на французский лад и плодить тем самым недоразумения. Не следует обозначать одним и тем же названием две различные вещи. Немецкая идея свободы носит народнически-антиевропейский характер, весьма близкий к варварскому, а в наши дни и открыто смыкается с варварством. О зловещей сущности этой идеи говорят эстетически-отталкивающие, грубые черты, свойственные ее носителям и поборникам уже в эпоху освободительных войн, студенческим корпорациям и таким фигурам, как отец Ян и Масман. Что и говорить, Гёте отнюдь не чуждался народной культуры, – он создал не только «Ифигению» поры своего классицизма, но и такие исконно немецкие произведения, как первая часть «Фауста», «Гец», «Рифмованные изречения». И тем не менее – к негодованию всех патриотов – он без всякого энтузиазма отнесся к войне против Наполеона; дело было не только в том, что он сохранял лояльность по отношению к своему pair[16], великому императору французов, но и в том, что в этом движении он не мог не чувствовать народнически-варварского элемента и не испытывать к нему отвращения. Трудно без скорби думать об одиночестве этого великого человека, так радостно принимавшего все широкое и великое: преодоление национальной ограниченности, идею всемирного германства, мировой литературы, – печально видеть его одиночество в Германии того времени, лихорадочно возбужденной патриотически-освободительным подъемом. Решающими, доминирующими понятиями, вокруг которых для него вращалось все остальное, были культура и варварство; судьба же судила ему принадлежать к народу, у которого идея свободы превращается в варварство, ибо она направлена лишь против внешнего мира, против Европы, против культуры.

И тут мы сталкиваемся с какой-то напастью, с какой-то извечной трагедией, каким-то проклятием, лежащим на всей немецкой истории: даже отрицательная позиция Гёте по отношению к политическому протестантизму, к ублюдочной народнической демократии, – даже эта позиция была истолкована всей нацией и в особенности ее идейным руководителем, немецким бюргерством, как подтверждение и углубление лютеровского размежевания понятий духовной и политической свободы, помешала тому, чтобы политический элемент вошел составной частью в немецкое понятие культуры. Трудно сказать, в какой мере великие люди определяют национальный характер, оказывают на него формирующее воздействие своим примером и в какой мере сами они являются его воплощением и олицетворением. Ясно одно: немецкий характер отталкивается от политики, не способен воспринимать ее. Исторически это выражается в том, что все немецкие революции были неудачными: восстание 1525 года, движение 1813 года, революция 1848 года, которая потерпела поражение из-за политической беспомощности немецкого бюргерства, и, наконец, революция 1918 года. Помимо того, это выражается и в плоском, зловещем лжетолковании, которое немцы с такой легкостью дают идее политики, если тщеславие толкает их на то, чтобы овладеть ею.

Политику называют «искусством возможного», и политика и в самом деле является сферой, близкой к искусству, поскольку она, подобно искусству, занимает творчески-посредствующее положение между духом и жизнью, идеей и действительностью, желательным и необходимым, мыслью и действием, нравственностью и властью. Она включает в себя немало жестокого, необходимого, аморального, немало от expediency[17] и низменно-материальных интересов, немало «слишком человеческого» и вульгарного, и едва ли существовал когда-либо политик, государственный деятель, который, поднявшись высоко, мог бы без всяких колебаний по-прежнему причислять себя к порядочным людям. И все же: в сколь малой мере человек принадлежит одному только миру природы, столь же мало политика связана с одним только злом. Не становясь дьявольской, губительной силой, не превращаясь во врага человечества, не извратив свойственный ей творческий импульс до постыдной и преступной бесплодности, политика никогда не сможет полностью избавиться от идеального и духовного начала, никогда не сможет совсем отбросить нравственный и человечный элемент своего существа и свестись к безнравственности и подлости, ко лжи, убийству, обману, насилию. В таком случае она была бы уже не искусством, не творчески-посредствующей и созидающей иронией, а слепым и бесчеловечным бесчинством, самоубийственным в своем всеуничтожающем нигилизме, который ничего не способен создать и одерживает лишь мимолетные зловещие победы.

Поэтому народы, призванные к политике и рожденные для нее, неосознанно стремятся сохранить политическое единство мысли и действия, духа и власти; они занимаются политикой как искусством жизни и власти, немыслимым без использования жизненно-полезного, злого, сугубо низменного начала, но никогда не упускающим из виду более возвышенную сферу – идею, общечеловеческую порядочность, нравственность. Таково их «политическое» сознание, и на этом пути они примиряются с миром и с самими собой. Немцу подобное примирение с жизнью, основанное на компромиссе, кажется ханжеством. Он органически неспособен примириться с жизнью, и его некомпетентность в политике проявляется в том, какой искаженный облик она принимает в его прямолинейно-честном сознании. Не только не злой от природы, но напротив, склонный к умствованию и идеализму, немец видит в политике только ложь, убийство, обман и насилие, нечто решительно и недвусмысленно грязное, и когда он из мирского тщеславия отдается ей, он и действует сообразно этой философии. Немец-политик считает необходимым вести себя так, чтобы у человека дух захватило, – вот это он и считает политикой. Она в его глазах воплощение зла, – поэтому, отдаваясь ей, он должен становиться дьяволом.

Всему этому мы были свидетелями. Совершены преступления, которые не может оправдать никакая психология, и меньше всего им может послужить оправданием тот факт, что они были излишни. Да, это именно так, они не были необходимы. Германия могла бы обойтись без них. Она могла бы осуществлять свои завоевательные планы, стремиться к установлению своего господства и без этих преступлений. Сама по себе идея монополистической эксплуатации всех прочих народов концерном Геринга не могла быть совсем уж чуждой миру, где существуют тресты и эксплуатация. Худо в этой идее то, что глупым преувеличением она компрометировала господствующую систему. Сверх того, как идея она явилась с изрядным опозданием, ибо в наши дни человечество уже повсюду стремится к экономической демократии, борется за более высокую ступень общественной зрелости. Немцы всегда опаздывают. Опаздывают, как музыка, которая всегда позднее других искусств выражает определенное психологическое состояние человечества, – в момент, когда это состояние уже уходит. К тому же они, как и любимое их искусство, склонны к абстракции и мистике – вплоть до преступления. Их преступления, как я уже говорил, не были необходимы для осуществления их запоздалого предприятия по эксплуатации мира; они были номером сверх программы, некоей роскошью, которую немцы позволили себе из теоретических соображений, во имя определенной идеологии – химеры расизма. Если бы это не прозвучало омерзительным приукрашиванием, можно было бы сказать, что они совершали свои преступления из далекого от жизненной практики идеализма.

Иногда (в особенности, когда изучаешь немецкую историю) создается впечатление, будто Господь Бог создал мир не один, а в сотворчестве с кем-то еще. Благой замысел, согласно которому зло может порождать добро, мы приписываем Богу. Однако и добро часто приводит к злу – и это, несомненно, следует отнести за счет того, другого. Разумеется, немцы вольны спрашивать, почему именно в их среде добро перерождается в зло, почему именно в их руках хорошее становится дурным. Взять хотя бы их исконный универсализм и космополитизм, свойственную им внутреннюю чуждость всяким рубежам – их можно рассматривать как духовный атрибут древнего сверх-национального государства, Священной Римской империи германской нации. Все это в высшей степени положительные качества, и однако по законам диалектики они переходят в свою противоположность и становятся злом. Немцы позволили совратить себя на то, чтобы их врожденный космополитизм превратился в стремление к европейской гегемонии, более того – к мировому господству, – и вот этот космополитизм перешел в свою прямую противоположность, в самый что ни на есть наглый и опасный национализм и империализм. При этом немцы сами заметили, что с национализмом опять опоздали, что он уже изжил себя. Поэтому они подставили на его место нечто более современное: лозунг расизма, который не замедлил увлечь их по пути чудовищных злодейств и вверг всю страну в пучину неслыханных бедствий.

Или возьмите другое свойство немцев – оно, быть может, известнее других и определяется очень трудно переводимым словом «Innerlichkeit». С этим понятием связаны нежность, глубина душевной жизни, отсутствие суетности, благоговейное отношение к природе, бесхитростная честность мысли и совести, – короче говоря, все черты высокого лиризма; того, чем мир обязан этой немецкой самоуглубленности, он даже и сегодня не может забыть: ее плодами были немецкая метафизика, немецкая музыка и, в особенности, чудо немецкой литературы – поразительный национально-специфический факт культуры, небывалый и неповторимый. Великим историческим подвигом немецкой самоуглубленности была лютеровская реформация, мы назвали ее могучим освободительным деянием, а значит, и ей было свойственно некое доброе начало. Но вполне очевидно, что и дьявол приложил к ней руку. Реформация привела к религиозному расколу Запада, то есть к явной беде; она накликала на Германию Тридцатилетнюю войну, которая опустошила страну и в культурном развитии роковым образом отбросила ее назад.

[…] Немецкий романтизм, – не есть ли он проявление прекраснейшего свойства немецкой натуры, имя которому немецкая самоуглубленность? Обычно с понятием романтизма связывают мир томительной мечты, призрачно-гротескной фантастики и в то же время высокую художественную утонченность, всепроникающую иронию. Однако, говоря о немецком романтизме, я имею в виду нечто совсем иное; это, скорее, некая неосознанная мощь и благоговейность, можно даже сказать, первозданность души, которая ощущает свою близость к стихийным, иррациональным и демоническим силам жизни, то есть к истинным источникам жизни, и которая чисто рассудочному миропониманию и отношению к жизни противопоставляет свое более глубокое знание, свою более глубокую связь со святыней бытия. Немцы – народ романтического протеста против философского интеллектуализма и рационализма просветителей, народ, у которого музыка взбунтовалась против литературы, мистика против ясности. Романтизм – это менее всего расслабленная мечтательность; это глубина, которая ощущает себя силой и полнотой; это пессимизм честности: он стоит на стороне сущего, реального, исторического против критики и идеализации, словом, на стороне мощи против духа, и ни во что не ставит риторические добродетели и идеалистическое приукрашивание мира. Здесь романтизм смыкается с тем реализмом и макиавеллизмом, которые торжествовали победу над Европой, воплотившись в Бисмарке – единственном политическом гении, рожденном Германией. Те, кто в стремлении немцев к единству и созданию империи – стремлении, направленном Бисмарком по прусскому пути, видели типичное освободительное движение национально-демократического характера, те жестоко заблуждались. В 1848 году это стремление едва не стало демократическим, хотя уже в великодержавных дебатах Франкфуртского парламента чувствовался налет средневекового империализма, воспоминаний о Священной Римской империи. Однако вскоре обнаружилось, что обычный для Европы национально-демократический путь объединения не мог стать германским путем. Империя Бисмарка не имела ничего общего с демократией, а значит, и с нацией в демократическом смысле этого слова. Она была бронированным кулаком, она стремилась к европейской гегемонии; несмотря на всю свою современность и трезвую деловитость, империя 1871 года апеллировала к воспоминаниям о средневековой славе, об эпохе саксонских и швабских властителей. И как раз эта ее характерная особенность – соединение полнокровного современного духа с промышленной развитостью и мечтой о былом, своего рода высоко технизированный романтизм, – как раз это и было наиболее чревато опасностью. Рожденная в войнах, нечестивая Германская империя прусской нации могла быть только милитаристским государством. Таковым оно жило, занозой сидя в теле человечества, таковым оно теперь погибает.

Заслуги немецкой романтической контрреволюции перед историей духовной жизни поистине неоценимы. Велика здесь и роль самого Гегеля – его диалектическая философия перебросила мост через пропасть, которую просвещение и французская революция вырыли между разумом и историей. Гегелевское примирение разумного с действительным дало мощный толчок историческому мышлению и, можно сказать, создало историческую науку как таковую, о существовании которой до Гегеля вряд ли приходилось говорить. Романтизм – это в значительной степени уход, погружение в прошлое; это тоска по былому и в то же время реалистическое признание права на своеобразие за всем, что когда-либо действительно существовало со своим местным колоритом и своей атмосферой. Поэтому не удивительно, что он пришелся весьма кстати историографии и, собственно говоря, открыл ее такой, какой мы знаем ее в настоящее время.

[…] Гёте принадлежит лаконичное определение классицизма как здорового искусства, а романтизма – как больного. Это – горькая истина для всякого, кто любит романтизм со всеми его грехами и пороками. Ибо невозможно отрицать, что даже в самых утонченных, эфирных и в то же время народных и возвышенных проявлениях романтизма живет болезнетворное начало, как червь живет в розе, и что по глубочайшей своей сути он представляет собой искушение, – искушение смертью. Таков сбивающий с толку парадокс романтизма: представляя иррациональные силы жизни, восстающие против абстрактного разума, против плоского интеллектуализма, сам он глубочайшим образом родствен смерти именно вследствие того, что так привержен иррациональному и ушедшему в прошлое. Роковым образом сильнее всего романтизм сохранил эту радужную двойственность (с одной стороны, вознесение жизненного над абстрактно-нравственным, с другой – родственность смерти) на исконной своей родине, в Германии. Как проявление немецкого духа, немецкого романтического бунта, он дал европейской мысли глубокий живительный импульс; но сам он, обуянный гордыней жизни и смерти, пренебрег возможностью взять от Европы, от духа европейской веры в человека, европейского демократизма какие-нибудь полезные для себя истины. Представ миру как могучая держава, ведущая реалистическую политику, как цитадель бисмаркизма, как победительница Франции и цивилизации, как сила, создавшая, казалось бы, не-зыблемо здоровую и могущественную Германскую империю – романтическая Германия безусловно изумила мир, но и смутила его, внушила ему страх и, с тех пор как ею управляет не государственный гений, ее создавший, держит мир в состоянии постоянной тревоги.

К тому же эта объединенная могущественная держава принесла разочарование всем, кому были дороги судьбы культуры. Германия, некогда стоявшая во главе духовного развития мира, уже не создавала великих ценностей. Теперь она была всего только сильной. Но под этой ее силой, под покровом ее высокоорганизованной деловитости по-прежнему жил романтический червяк болезни и смерти. Историческая беда, горести и унижения проигранной войны, – все это питало его. И опустившись до жалкого уровня черни, до уровня Гитлера, немецкий романтизм выродился в истерическое варварство, в безумие расизма и жажду убийства, и теперь обретает свой жуткий конец в национальной катастрофе, в небывалом физическом и психическом коллапсе.

Уважаемые дамы и господа. То, что я так нестройно и кратко рассказал вам, это история немецкой «самоуглубленности». Это печальная история, – я намеренно избегаю слова «трагедия», потому что не к лицу горю выставлять себя напоказ. История эта должна раскрыть перед нами истинность высказанного положения: нет двух Германий, доброй и злой, есть одна-единственная Германия, лучшие свойства которой под влиянием дьявольской хитрости превратились в олицетворение зла. Злая Германия – это и есть добрая, пошедшая по ложному пути, попавшая в беду, погрязшая в преступлениях и теперь стоящая перед катастрофой. Вот почему для человека, родившегося немцем, невозможно начисто отречься от злой Германии, отягощенной исторической виной, заявить: «Я – добрая, благородная, справедливая Германия; смотрите, на мне белоснежное платье. А злую я отдаю вам на растерзание». В том, что я говорил вам о Германии или хотя бы бегло пытался объяснить, – во всем этом нет ничего от ученой холодности, отчужденности, беспристрастности, все это живет во мне, все это я испытал на себе.

Другими словами, то, что я здесь – поневоле вкратце – хотел сообщить вам, было образцом немецкой самокритики, и, право же, ни на каком ином пути я не мог бы сохранить большую верность немецкой традиции. Склонность к самокритике, доходившая нередко до самоотрицания, до самопроклинания, – это исконно немецкая черта, и навсегда останется непонятным, как мог народ, в такой степени склонный к самопознанию, прийти к идее мирового господства… Ведь для мирового господства нужна прежде всего наивность, счастливая ограниченность и даже легкомыслие, а отнюдь не напряженная душевная жизнь, характерная для немцев, у которых высокомерная кичливость и самоуничижение прекрасно уживаются друг с другом. Беспощадные истины, которые великие немцы – Гельдерлин, Гёте, Ницше – бросали в лицо Германии, нельзя даже и сравнить с тем, что когда-либо говорили своим народам француз, англичанин, американец. Гёте, во всяком случае в устных беседах, доходил до того, что желал немцам диаспоры. «Немцы, – говорил он, – должны быть разбросаны, рассеяны по всему свету, как евреи, – и добавлял: – Чтобы на благо остальным народам раскрылось все то хорошее, что в них заложено».

Хорошее – да, оно живет в немцах, но при унаследованной ими форме национального государства не могло реализоваться. Рассеяться по свету, чего желал им Гёте и к чему их после этой войны, вероятно, непреодолимо потянет, – рассеяться по свету для них будет невозможно: законодательство об иммиграции закроет перед ними на железный засов ворота других стран.

Но разве, несмотря на всю горечь отрезвления от несбыточных ожиданий, которую уготовала нам политика силы, не остается у нас надежды, что после нынешней катастрофы неизбежно и неукоснительно будут сделаны первые, пусть еще очень робкие шаги по пути установления такого общественного порядка, в котором растворится и наконец совсем исчезнет национальный индивидуализм девятнадцатого века и который предоставит гораздо больше возможностей для развития «всего того хорошего», что заложено в немецкой натуре, чем уже нежизнеспособный прежний порядок? Быть может, искоренение нацизма открыло путь всемирной социальной реформе, которая как раз Германии дает благоприятнейшие возможности для всестороннего внутреннего развития и удовлетворения своих потребностей. Всемирная экономика, стирание политических границ, известная деполитизация государственной жизни вообще, осознание пробуждающимся человечеством своего практического единства, его первые попытки создать всемирное государство, – как же весь этот социальный гуманизм, выходящий далеко за пределы буржуазной демократии и являющийся предметом ожесточенной борьбы, как же может он быть чужд или враждебен немецкой натуре? В том, как она чуралась мира, было всегда столько страстного влечения к нему; в одиночестве, озлоблявшем ее, всегда жила – и кто не знал этого! – мечта любить и быть любимой. В конце концов, немецкая беда – это только образ человеческой трагедии вообще. В милосердии, которое так насущно необходимо сейчас Германии, нуждаемся мы все.

Перевод Е. Эткинда

О Нюрнбергских процессах

[…] Критика Нюрнбергских процессов над двадцатью главарями нацизма вызвана добросовестностью и озабоченностью. Ее аргументируют тем, что судящие их державы сами не без греха, что предыстория войны не может признать в них судей, что из этой предыстории могут возникнуть весьма большие неприятности в ходе разбирательства, что такой суд не более, чем комедия, в которой обвинитель – он же судья, и что это демонстрация власти, а не стремление к торжеству права. Прежде всего предостерегают от нарушения того принципа, что никто не может быть осужден на основании закона, который не существовал во время совершения преступления; действительно, международного закона, в нарушении которого можно обвинить гитлеровский режим, тогда не существовало.

Все это правильно и хорошо, что об этом говорят открыто. Но по моему мнению, такой аргумент нельзя серьезно принимать во внимание, когда речь идет об истинном значении судебного разбирательства в Нюрнберге, которое задумано с самого начала не как обычный уголовный процесс, а как политическая и моральная демонстрация с далеко идущими педагогическими целями. Нюрнбергский процесс – высказано это открыто или нет – демонстрация против циничного взгляда, будто война, закончившаяся победой благодаря перевесу в силе, постепенно все больше теряла свой идеологический смысл и все больше превращалась в борьбу держав, как всякая другая, и что сегодня, пренебрегая всякими моральными украшательствами, снова пришли к господству исключительно принципа власти. Эта точка зрения, подкрепленная тем фактом, что более высокие цели войны демократии против фашизма давно перекрыты борьбой за власть и сегодня почти скрылись с глаз, тем не менее неверна. В глубине сознания и совести человечества, несмотря ни на что, эти цели сохранились, и именно потому судебная церемония в Нюрнберге при всей ее уязвимости с точки зрения формальной логики – необходимое подтверждение этих целей[18].

Карл Ясперс

Дневник 1937—1942

1939

Есть вероятность, что нам удастся найти жилье за границей, но чрезвычайно скромное. Не так далек тот момент, когда нужно будет что-то решать. Нужно многое обдумать, осознать, каково будет потерять, вероятно, навсегда Германию, все средства к существованию, родных, друзей, моих родителей, братьев и сестер. Я буду вести дневник для, чтобы понять для себя, чего я хочу на самом деле.

Эмигрировать я могу только телом. Душой я навсегда останусь в Германии. У Гертруды так же. У нас отняли родину, и теперь везде – заграница. Должно произойти что-то, что заставит нас решиться. Таким событием может стать, к примеру, угроза жизни, принудительное расторжение нашего брака властями, лишение нас средств к существованию, конфискация имущества (поскольку мы не можем найти для себя другого). Если бы мы только знали, что что-то из этого произойдет в ближайшем времени, то решились бы незамедлительно. Тревожит лишь вопрос: а не бежим ли мы от призраков? Быть может, все эти множащиеся слухи беспочвенны? Нужно все тщательно обдумать.

За границей: финансовое положение, которое вполне можно назвать бедностью, и никакой уверенности в том, что это положение выправится. Есть тому два почти непреодолимых препятствия: моя болезнь[19] и язык.

На родине: постепенное уменьшение доходов, хотя пока они еще многим выше, чем то, на что можно претендовать за границей. Бесконечные лишения и отсутствие всяких перспектив к развитию, тогда как за рубежом перспективы есть, хоть и незначительные.

Ситуация в мире хуже некуда, это приведет к войне, новым кризисам и революциям. Если все начнет рушиться, положение наше везде будет катастрофическим. За границей мы лишимся достоинства. Мы не вправе там ни на что претендовать. На родине мы терпим лишения безвинно, и это страшная несправедливость. Умереть на чужбине – значит обременять других. Смерть на родине не унизит нашего достоинства.

Эмиграция – это активное действие, попытка переиграть судьбу. В том, чтобы остаться, нет никакой вины, это лишь попытка сохранить то, что принадлежит по праву, это значит, сохранить опору и источник силы на родной земле, это близость к genius loci[20].

Гертруда не хочет, чтобы мы отправились в эмиграцию из-за нее. Она думает о моей болезни, ее тяготит мысль, что за границей никто не станет делать скидку на мою немощь. Она видит, к тому же, мои терзания. Жена была бы согласна только на Голландию или Щвейцарию или на чисто исследовательскую должность без дополнительной нагрузки, например, в Принстоне. Все это не реально. Остаются лишь Англия и Франция.

* * *

Вот такие выводы о возможности жизни за границей: если уехать, то рано или поздно, ты окажешься брошенным на произвол судьбы на чужбине, где, возможно, останется лишь покончить с собой. Решение это можно принять лишь понимая, что дома опасность будет только нарастать. Два равнозначных, в сущности, варианта, однако, они различны по эмоциональному своему наполнению. Опасность на родной земле легче вытерпеть, потому что здесь вся вина лежит на других, в то время как отъезд – это действие, следовательно, в случае неудачи или трудностей это будет лишь наша вина и ответственность.

Бывает, что люди эмигрируют для того, чтобы защитить от опасности других, любимых людей на родине. В этом случае, если бы они предложили помощь, мы сознавали бы всякий раз, принимая ее, что способствуем их гибели. Их предусмотрительная осторожность – имеющая все основания – приводит к тому, что сами мы вряд ли когда-нибудь должны будем думать об осторожности. И все же тяготит ужасная дилемма: все наше существо противится тому, чтобы подвергать опасности близких. Тяжелее всего от того, что оценка опасности не может быть объективной. Одни могут оценивать ее более грозной и абсолютной, чем другие. Нет выхода. Мы сами должны видеть, какой опасности себя подвергаем – и невозможно, чтобы мы шли на нее, когда этого не хотят наши близкие. Если бы кто-нибудь здесь, в этой стране, в нашей семье сказал без всяких условий: «У нас для вас всегда найдется комната и что поесть – это нам не может запретить никакая власть; когда же вас будут арестовывать, унижать, бить – против этого мы уже ничего сделать не сможем» – может быть, тогда у нас было бы больше желания остаться, а может быть, наоборот, сильнее захотелось бы уехать.

* * *

Одно по-настоящему ужасает и вытесняет все остальное: здесь нас с Гертрудой могут насильно разлучить. Все остальное перед этим отступает на задний план, тогда как остальные опасности за границей, может быть, даже хуже. Но разлучить нас там никто не сможет.

* * *

Эмиграция может представлять собой альтернативу этой парализующей ситуации. Она может быть способом освободиться от страха и напряжения, которые охватывают нашу жизнь. В эмиграции мы можем найти новые перспективы, новые возможности и новую свободу. Мы можем стать более сильными и уверенными в себе, победив свой страх перед неизвестным и неопределенным.

Но эмиграция также может быть источником новых опасностей и неожиданных трудностей. Это может быть неожиданный языковый барьер, культурный шок или неожиданные проблемы в адаптации к новой стране и к новому образу жизни. Однако для тех, кто ищет свободу и новые возможности, эти трудности могут оказаться меньшим злом, чем продолжающаяся жизнь в постоянном напряжении и страхе.

Таким образом, жизнь, находящаяся под угрозой смерти, может стать стимулом к эмиграции, поскольку она предоставляет возможность жить жизнью, освобожденной от страха и напряжения, а также открывает новые возможности и перспективы в новом месте. Остаться здесь означает пассивно наблюдать и регистрировать опасности. Они появляются сами собой, их надо только терпеть, стиснув зубы, стараться не замечать, ибо когда их видишь, они парализуют.

* * *

Вчера вечером у нас четыре часа была Марианна[21]. Я ее спросил, почему она с ноября больше не приглашала нас на свои вечера, и при этом ничего нам не сказала. Она сначала соврала, что это было только один раз. Потом спросила, что я подумал, когда не получил приглашения. Когда я сказал, что почувствовал молчание, она взорвалась: «Но ты же знаешь, что меня просила Гертруда; вот я и сделала, как она хотела». Я: «Гертруда сказала, что больше не хочет ходить на встречи, потому что не может подвергать других опасности. Ты ей ответила: “подумай еще раз». Несмотря на это, ты не дала нам еще раз подумать, наоборот, больше не приглашала и меня, хотя я тебе ничего не говорил. Мы, хотя не спрашивали, от других случайно слышали о встречах. По крайней мере три таких встречи было, когда выступали Салис, Дибелиус и Хоффманн». Так и продолжался весь разговор, пока Марианна не попросила прощения, в совершенно расстроенных чувствах.

Все эти месяцы мне доставляло боль ее поведение. Не из-за встреч, которые сами по себе были мне совершенно безразличны, не потому, что Гертруда не ходила туда, фактически, из-за тех, кто еще не уволен, из-за молчания, из-за скованности и в то же время заметной агрессии, которые я стал замечать в Марианне всякий раз, когда видел ее.

Это тихое забвение нам нужно вытерпеть. Когда меня уволили, это была сенсация. Мне сочувствовали, университету сочувствовали, мне должны были разрешить читать лекции частным образом. Теперь же, когда все становится по-настоящему серьезно. Теперь жизнь под угрозой, и все тихо отстраняются, не общаются, не протягивают руку помощи.

Никого в отдельности нельзя в этом обвинить. Это – основной закон поведения, который человек способен преступить лишь в исключительных случаях.

Как фальшиво звучит сейчас все то, что когда-то говорилось!

* * *

Единственным изменением в нашей жизни можно назвать готовность к самоубийству. Никто больше не в праве отговаривать нас, ведь все от нас отвернулись. Только моя мать – она поймет, что такова судьба и рок. Она поймет, когда однажды это станет необходимо. Еще один человек может требовать, Юлия[22]. Наш уход заставит ее страдать. Она любит нас, хочет помочь и следовать за нами, но не сейчас. Она, возможно, последует за нами, когда придет время.

Философские возражения против самоубийства заканчиваются, когда смерть все равно стоит на пороге, нет никакой возможности для творческой жизни и нет поблизости людей, которым есть дело до вас.

Если бы только внутренний голос мог говорить ясно, чтобы указать момент. Бог уже не будет против. Я хочу верить, что смогу почувствовать момент и услышать волю Бога.

* * *

Куда бы я ни отправился за границу, мне нужно будет что-то говорить и делать, нужно будет нравиться людям. Помогать захотят лишь тем, у кого широкие социальные связи. Это большая проблема. Пожалуй, из-за болезни и языка это невозможно. Не стоит врать себе. Вероятно, эту преграду можно преодолеть с помощью литературного успеха. Впрочем, это почти невозможно или крайне маловероятно.

* * *

Имеет ли смысл уезжать, если за границей ждут лишь нищета и голодная смерть? В таком случае можно и остаться. Когда ты стар и болен, имеет смысл искать что-то стабильное. Когда ты молод и здоров, есть смысл что-то начинать, а в противном случае это все пустые мечты.

* * *

Что касается относительной безопасности, то в случае войны в Париже хуже, чем здесь. Там, во всяком случае, нет спасения в работе. В случае войны остаются только Швейцария или США, так как я не могу быть солдатом, и немецкое правительство, возможно, будет рассматривать меня как врага и обращаться соответственно. Если будет мир, может быть, мы сможем жить здесь. Здесь можно закончить работу, которая найдет отклик в сердцах людей.

* * *

У Филиппа фон Комминеса есть эффектное место о том, как много великих людей отправилось в могилу оттого, что вовремя не обратились в бегство. Сегодня это актуально уже не для гениев, но для целых групп людей. Этот момент в истории может быть обманчив. Возможно, тот, кто бежит, толкает себя в нищету и пропасть. Может быть, сейчас такое время, что шансов выжить уже нет. В таком случае лучше принять судьбу, а не предпринимать бессмысленные попытки к бегству, которые лишь приближают смерть.

Я часто верю, будто немецкий гений не даст меня уничтожить – но разум мне говорит, что там, где произошла одна несправедливость, в принципе, возможна и любая другая.

У меня был Циммер[23]. Он умеет метко и точно давать оценку ситуации. С ним полезно говорить. Мысленно споришь с ним. Иллюзии испаряются, но зато понимание текущего положения дел становится более ясным.

К примеру, тип революционного развития. Сегодня все происходит быстрее, чем в обычной революционной ситуации, но на этапе организации масс, все стопорится. Возможно, мы все еще находимся в начале.

Я, как и Гертруда – совершенный немец, и мое дело – только работа. Мой долг завершить работу. Только эта работа оправдывает мое существование, дает смысл. И это немецкая работа. Есть вероятность, что труд мой примут равнодушно. Разум не должен себя обманывать

* * *

Был в Кольпахе[24] с Полльновым[25]. Удивительно заботливый и преданный человек, но в его понимании меня и моей работы есть то, что меня удивляет: он считает само собой разумеющимся, что мне нужно уехать, говорит с интересующими меня людьми, что во мне созрело желание покинуть Германию. Он считает это определенно желательным жестом, которого ждут от меня многие годы. Что – без всяких политических соображений – следует войти в состав некоего фронта «человечества». Во мне нет ничего подобного всему этому. Для меня речь идет о сугубо материальных вещах: об угрозе для Гертруды и для меня, о том, что нас, как говорят, фактически могут уничтожить. Я считаю, что этого надо постараться избежать. Это не просто решение. Я ощущаю это как обязанность. Если бы у нас была возможность продолжить жизненный путь вместе, оставаясь в Германии, то работа эта была бы более продуктивной. В этом случае оставалась бы связь с немецким гением места, который велит терпеть страдания и уезжать лишь в случае крайней необходимости.

Все это не демонстративный жест, а лишь необходимость. Как было бы проще уехать, оставайся у нас возможность вернуться.

Моя болезнь является решающим фактором и определяющим те условия, на которых мы будем готовы уехать. Физическая угроза жизни, явленная нам, достаточное условие, чтобы немедленно принять приглашение, если оно включает в себя минимальные условия и возможность постоянно работать. Но этого недостаточно, чтобы прыгать из одной неизвестности в другую. Если бы я был здоров, я принял бы то предложение, что мне сейчас сделали (40000 франков, ежегодное перезаключение контракта); это был бы трамплин, в котором бы заключались дальнейшие возможности. А сейчас это приведет меня к трудностям, которые парализуют мою дальнейшую работу.

Мои колебания усилились, когда я испугался, что меня включили в какой-то список несогласных, от которого я настолько далек. Тот фронт человечества, на котором я себя ощущаю, не может быть ограничен государственными границами. Я стал очень подозрителен практически во всем, и верю лишь немногим.

Культурная жизнь Парижа действует на меня магическим образом. Все увлекает, интересует и доставляет невиданное наслаждение. Но, если уж честно, то эта жизнь не дает мне импульса, необходимого для работы. Она не трогает меня, как genius loci Гейдельберга, даже если бы здесь жили негры (слова Макса Вебера).

Какое удивительное великодушие проявляют люди во Франции, которые хотят поддержать меня только для того, чтобы я мог закончить свою работу. Сегодня это почти чудо. Само по себе это исключительно. И тем более пугает это в контрасте с черствостью, которую я заметил:

1. Никто более не помогает, не пытается обеспечить мне и моей жене покой.

2. С видом богатого дарителя перед нищим они исключают всякую возможность переговоров с моей стороны. По их мнению, я должен вести себя по принципу «дареному коню в зубы не смотрят».

3. Соответственно, невозможно поехать в Париж и разузнать там все, приехать и посмотреть, а затем вернуться и привести здесь все дела в порядок.

4. Они считают невозможным пересматривать условия соглашения, напротив, они сокращают время для раздумий. Если я не приму его сейчас, потом будет поздно.

Реальность такова, что они будут недовольны и рассержены, начнут сомневаться в моих моральных качествах, если я буду колебаться или отклоню их предложение. Они не вникают в мою ситуацию, не слышат, что я болен, и у меня есть требования, которые вытекают из этого факта. Они хотят своего и слышат только себя. Это не настоящее бескорыстие, а неосознанное желание усилить мной расстановку сил на фронте. Но я хочу быть на фронте только посредством моих философских работ, а не через какие-то политические жесты и переговоры. То, что я делаю для своей жизни, должно быть обусловлено только материально. Я должен обеспечить жизнь нам с Гертрудой, чтобы мы продолжали работать. Я выражаю себя только посредством своей работы.

* * *

Вчера вечером прощались с Циммерами. Оба говорят то же, что Полльнов: мир ждет жеста, эмиграции, нужно решиться, рискнуть ступить в пустоту, нужно доверять. Но когда нет сил на то, чтобы доверять, на это возразить нечего. Они говорят, что сейчас множество беспомощных интеллигентов, везде все нуждаются в помощи, так что тот, кто еще до сих пор в Германии, вызывает намного меньше интереса. Есть два фронта: чтобы что-то делать, надо реально быть за границей. Не стоит ждать сочувствия в моей болезни, ведь об этом никто не знает, и, соответственно, никто не понимает.

Все это очевидные факты реальности, но она отталкивает меня, хотя с ней и надо считаться, ведь ни в каком случае не получиться переписать все набело. Полльнов полагал, что я удивительным образом пытаюсь обмануть самого себя и борюсь с очевидным. Во всяком случае, я вопрошаю у нее, поможет ли она мне. И слышу в ответ холодное отрицание.

Все аргументы, так говорят и Полльнов, и Циммер, не особенно важны. В их основе лежит априорное решение. Значение имеют не события и люди, а только «нет» и «да» в них. Мир в разладе с самим собой, но нужно выбрать, где над жить, какой вид неизвестности предпочтителен. Для меня это верно лишь наполовину, потому что я знаю, что при известной надежности предложенных условий я уехал бы, чтобы завершить свою работу там, где люди этого хотят и делают эту работу возможной, предоставляют безусловную поддержку лично мне. При таком положении дел моя склонность уехать увеличилась бы, но сие не значит любовь к какой-либо стране или к миру за пределами тоталитарных государств. Любить я могу только ту страну, где мои корни, только в Германии я буду жить с любовью к стране, хотя сейчас я бы охотно ее и покинул. Но взамен я хочу получить достойные условия и покой, чтобы завершить свою работу по философии. Только так я могу быть полезен, а вовсе не своими публичными заявлениями.

Очевидно, что это единственное реальное предложение, хотя столько сил было потрачено на поиск других. Кажется невероятным, что поступит предложение откуда-то еще. Если мы отвергнем его, то отвергнем навсегда. Никакие пустые надежды не должны облегчить этот отказ. Еще невероятнее, что будет шанс вернуться из Парижа. Мы не можем позволить себе на это надеяться. Мы должны уезжать с чувством, что это навсегда.

Когда есть какое-то предложение, я должен проверить все скрытые течения, обдумать его со всех сторон. Нужно проанализировать его не только в моральном отношении, но и, так сказать, субъективно и эмоционально. Одно и то же предложение может звучать по-разному в зависимости от места, от людей, от ожиданий, от намерений, с которыми его делают. Предложение более или менее привлекательно, но есть вещи, которые отталкивают меня от его принятия.

В нашем положении уехать можно лишь перед лицом смертельной угрозы. В каждом решении есть много опасностей и подводных камней. И оттого неправильно было был заключить, что в любом случае, в конце смерть ждет всех. Важнее вопрос, какой конец предпочесть, в какой ситуации, на каких основаниях. Считается, что человек обычно не принимает активного решения в этом вопросе.

Сравнение Паскаля: я вишу на стене колодца, вцепившись в куст, корни которого обгрызли мыши. Я должен сделать опасный прыжок надо пропастью. Если он удастся, он меня спасет. Вопрос в том, правда ли мыши уже сгрызли эти корни? Не заблуждаюсь ли я, так цепляясь за место, где мы с Гертрудой жили? Тревогу по поводу радикальных изменений я маскирую любовью к родине? Как будто наблюдение за жизнью и невмешательство – всегда лучшее из решений, если только речь не про непосредственную угрозу. Отчуждение и одиночество из-за незнания языка сначала будет очень сильным, но потом начнет снижаться, но никогда не исчезнет. Полльнов сказал, что в моем письме с отказом французы не прочитает все то, что следует за словом «нет», их не интересуют основания. Он не понимает, сколь сильно не похожи на меня эти люди, сколь различны наши мировоззрения.

* * *

Самоубийство – это активное действие, остаться в живых – нет. Точно так и эмиграция – это радикально неизвестное действие, а остаться здесь – нет. Если я совершу действие, если я поставлю свою жизнь на новую неизвестную основу, чтобы отказаться от той неизвестной основы, которая есть сейчас, тогда это безумный побег, который приведет к печальному концу. Только если новая земля на обозримое время дает гарантии, что она достаточно хороша и тверда, это не безумный побег, а самосохранение и завершение в непрерывности.

Леви-Брюль умер. Удивительно, в самый решающий для нас момент. Больше всего было сделано с его помощью. Без него вряд ли было бы это предложение. Он понял бы, почему я колеблюсь и может быть, вероятно отвечаю «нет».

Циммер недавно меня не понял. Он не разглядел моей слабости, отрицал то, что предназначено судьбой, забыл об отличии от его случая (здоровье, богатая родственница) и требовал, чтобы я действовал так же, как он. Чувствовалось некоторое раздражение, когда он говорил: «не имеет смысла дискутировать – уже надо решаться, все разговоры бесполезны». Но мне необходимо как раз это – передумать и перебрать все без остатка, со всех сторон, чтобы добиться максимальной ясности в решении.

Почти все, кто думает, хотят, чтобы мы уехали. Те, кто этого не хочет и дают обратные советы, не достойны доверия в такой же степени. Кто сам пережил глубокое разочарование от лишения ранее гарантированных прав, кто сам уезжает (Юлия), тот не колеблется. Кто остается здесь, столь же радикален и на своей позиции.

Это совершенно неразумно и нелогично, но есть в нас некоторое доверие к гению места, к родной земле, который не может причинить нам зло, и чьей жертвой мы неизменно станем, уехав за границу. Пока еще мы дома, хотя и как жертвы, безвинно покинутые, но объятые и подхваченные этим гением, который сам глубоко страдает, сам умирает здесь с нами, но однако же всегда вечен. Здесь есть тайная связь с какой-то атмосферой, которая уже и незаметна вовсе, которая слишком часто заслоняется теми событиями и переживаниями, которые происходят на переднем плане. Много людей прикладывает массу усилий, чтобы убить гения места, но он все еще здесь. За границей нет воздуха, принадлежащего нам, поддерживающего и ободряющего нас в радости и в горе.

* * *

Опасности нужно ясно осознавать. Уже сейчас мы вряд ли можем найти убежище в гостинице – если отнимут квартиру, мы останемся без крова, если смешанные браки объявят незаконными, мы окажемся бессильны – тогда остается только смерть. Если прекратят платить пенсию, останутся еще скудные возможности существования. Что бы с нами ни происходило, это происходит с нами как с немцами в Германии, где мы имеем права, свой язык и то, что нам принадлежит. Смерть за границей – это смерть без земли. Мы покинуты и брошены в любом случае. За границей мы предстанем перед ужасной реальностью: людям, покинувшим свой дом, не остается ничего кроме их Бога. Это нигилизм в отношении к миру, с которым вряд ли можно жить, но если он подлинный и действительный, с ним можно совершить самый глубокий шаг к трансценденции. Но так тяжело и так сомнительно!

Мне можно быть только здесь, где я готов, в тот момент, когда будет надо, умереть с Гертрудой. Отныне жизнь должна идти под этой опасностью и под этой мерой.

Если мы уедем за границу, с нами может случиться то же самое в чужом мире, в жалкой нужде; здесь то же самое происходит в ситуации ясной и ужасной несправедливости по отношению к нам.

Вихрь, которым объята Европа, не оставляет доверия к нейтральным и пассивным государствам. Выжидать и надеяться на поддержку – удел творческих людей. Неготовность к действительной жертве, тайное отсутствие мужества, морализаторство со стороны тех, которые находятся в безопасности и оттого движимы расчетом – все это то, чем следовало бы доверять. В мире могут еще что-то сделать лишь радикалы, которые готовы рисковать, как это и было раньше в Голландии и Англии в прошлом. Но такая «свобода» не лишена внутреннего наполнения, она трансцендентно связана, и является прежде всего отражением глубинного содержания.

Кто сам не участвует в государственной политике и экономике, тот всегда, и в том числе сегодня, вынужден оставаться в тех рамках, в которые ставят его власти, способствуют ли они ему или терпят его. В страшном урагане заверчен мой дом. Мы живы лишь потому, что как и на многих, на нас просто не обратили внимания. В центре внимания захваченное, уничтожаемое. Те, кого не видят, работают, и в будущем, бесполезные сейчас люди принесут духовное возрождение нации. Можно позволить себе уехать в другую страну, но тогда ты рискуешь оказаться впутанным в клубок чужих интриг, что неизменно приведет к тому, что рано или поздно тебя выкинут и оставят умирать на чужбине.

Несмотря на то, что я думаю о Гертруде и себе как о едином, как об одной судьбе, нерасторжимо, я могу сразу же спросить: что я должен ей, не думаю ли я бессознательно слишком много только о себе. Не должен ли я эмигрировать любой ценой, просто из-за нее, из-за этого положения, поскольку для нее жизнь в этом мире сделалась почти невозможна. Она не требует. Но вследствие ежедневных опасностей, ее желание уехать сильнее, чем мое.

Должны ли мы решиться на это, несмотря на все эти ежедневные трудности и опасности, число которых растет с каждым днем? Несмотря на болезнь, старость, юридически неясные основания переезда, несмотря на неродной язык, несмотря на то, что Гертруда уверяет, что она не сможет выучить язык, несмотря на то, что у меня, может быть, не будет работы, несмотря на всю чуждость того мира, который нас встречает?

Этот риск имел бы смысл в крайнем случае настоятельной необходимости. Вопрос заключается в том, не наступила ли уже эта настоятельная необходимость – или, может быть, ее еще пока нет. Вычислить этого не может никто.

Может быть, это моя душевная слабость – что у меня такое сильное желание остаться здесь, такая сильная тревога перед заграницей? Мне обязательно нужна уверенность в материальном базисе, и, вместе с этим, отсутствие некоторых хлопот, чтобы суметь преодолеть остальные трудности и поверить в себя. Или в этом сказывается мудрость инстинкта, который знает, в чем я могу себе верить, а в чем нет?

Если бы это было ясно, я должен был бы преодолеть свою слабость. Проблема в том, что из этой слабости, я не могу правильно оценить ситуацию, это не просто совершенное безумие, но и нравственная неудача.

…Но основой нашего действия должно оставаться то, чтобы мы не расстались друг с другом. Чтобы мир, который хочет разлучить нас посредством расовой классификации, не проник в наш дом, чтобы мы оставались едины и разногласия не отравили нас.

* * *

Фактически в беседе Циммер забыл, что он здоров и что у него есть богатая родственница за границей. Поэтому он был несправедлив. Я бы все вынес, взял на себя всю боль, но только при условии, чтобы у меня не было материальных забот, и я мог работать. Иначе это все панические пробежки туда-сюда.

«Пожалеете когда-нибудь», – сказал Полльнов, когда я сообщил ему об отказе и сказал, что не жалею о нем. Я сказал, что должен принять свою судьбу и стоять перед ней смело и гордо, хочу иметь возможность в последний миг сказать: «Да будет так».

* * *

Приходиться брать в расчет, что все вокруг постоянно хотят судить и оценивать, каждое решение воспринимают как моральный выбор, масштабируют решения до непонятных мне размеров. В конце концов, общество, в которое я должен вступить, столь же бесчестно, как и везде. Придется изворачиваться, но в один прекрасный день все равно все покинут нас. Нет никакой надежды на понимание меня и моей философии со стороны окружающих. Однако, ужасно даже думать о том, что будет, если мы с Гертрудой останемся. Может, судьба хочет от нас слепого шага в неизвестность, побега абы куда, лишь бы только за рубеж, а там уж видно будет, погибнем или нет?

Вспоминаю о последней встрече с Циммером и чувствую, что после того, как он решил уехать, он начал постепенно отдаляться от нас и, как он выразился, «ропщет» на меня. Невероятно, ведь и он, точно как Полльнов, обвинил меня в самообмане. В их глазах, приняв решение остаться, я опустился в моральном отношении.

* * *

В конце концов, смысл и цель остается только в том, чтобы объективировать философствование, которое стало поистине необходимо мне в эти годы. Больше мы в этом мире ничего сделать не можем. Создать себе условия для выживания или работы любой ценой – единственная задача. Осуществить это можно лишь в том случае, если мы с Гертрудой, останемся верны друг другу. Нет, не так. Если мы только будем также близки, как и раньше, мы сможем работать в это невыносимое время.

* * *

Если мы умрем здесь, станут говорить, что они могли бы спастись. Будут судачить, мол, будь они живы и знай, какая участи их ждет, они бы поступили иначе. Будут обвинять в том, что мы были пассивны, глупы и не хотели признавать реальность. Те, кому важна жизнь любой ценой, забывают, что добровольная нищета – не единственный выход. Юлия бы никогда так не сказала.

Можно ошибочно предполагать, что весь вопрос в деньгах, но это не так. Из соображений безопасности мы забываем о таких вещах, как спокойствие, дружелюбие и востребованность. Все это сложно обеспечить за рубежом. Меня пугает ситуация, что в действительности мы навязываем себя там, где мы совсем не нужны, что мы, поддавшись паническим настроениям, которые в конечном счете никого не обязывают, очень быстро сами себя обречем на произвол судьбы, что мы будем жалкими и презираемыми эмигрантами, а потом нас будут постоянно обсуждать люди, от решения которых то и дело будет зависеть наша судьба. Чтобы это выдержать, нужен совсем другой набор качеств, чем у меня.

* * *

Содержание нашей жизни радикально изменилось. Ежедневная готовность к смерти и сознание радикальной неизвестности полностью перевернули наш маленький мир. Мы работаем безо всякой гарантии успеха. Мы словно каждый день получаем в подарок еще немного жизни в мире, который нам не принадлежит, хотя и близком, родственном нам по исходному замыслу. Мы можем быть лишь дома, но этого пока никто отнять у нас не может. Все это пространство двоемыслия, в котором нет места личности. Жизнь возможна лишь тогда, когда ее основой является трансценденция.

* * *

Должны ли мы обрекать себя на роль жертвы? У меня часто бывает такое чувство. Я предпочел бы умереть там, где я есть, где у меня есть право, где я зарабатываю деньги своим трудом, а не дать себя увлечь сочувствующим, гуманным и благородным людям. Ведь, в конце концов, это значит отдать себя в руки не их, а тех, кто фактически принимает решение, ненадежных, чужих людей, которые скрывают своекорыстие и жестокосердие в обертке гуманных выражений и заступнических речей. Это будет чувствоваться и на вершинах политики и в повседневной жизни.

* * *

Я не могу сказать, что я ни за что не покину Германию. Я сделал бы это, если бы мне предложили достойное и независимое положение. Тогда я завершил бы свою работу по философии за границей как немец. Но я не стану это делать, если я окажусь в зависимости, если меня будут принимать так, как будто я вступаю в какой-нибудь политический фронт, который всегда останется политическим, даже если его и называют так часто фронтом «человечества».

* * *

Быть на своем месте, не вступить в опасную пустоту! Любые опасности лучше переносить там, где твой дом. Иначе ты ведешь себя как мышь в ловушке, которая бегает из одного угла в другой угол. Абсурдно было бы оставить свою собственную связанную с местом существенную возможность только ради другой опасности, особенно если она означает скорую нищету и гибель. Как можно иметь доверие к людям, которые предлагают что-то половинчатое! Еще меньше доверия, если они не относятся к тебе искренне. У них есть задние мысли. Они хотят поставить меня в зависимость от них.

1940

Не может Бог хотеть того, чтобы мы вытерпели все, понимая, что это значит мучительное уничтожение, растворение в извести бессилия и унижения. Человек может уби

Иногда кажется, что все вокруг лишено смысла. Если мы живем в мире, где наша с ней разлука считается разумным и допустимым выбором, то есть ли смысл продолжать борьбу? Ничего серьезнее этого не существует. Человек только тогда человек, когда он чувствует в себе связь с чем-то большим. Если я допущу, что государству убьет Гертруду, я сам стану ничем. То, что я есть у нее, и что она есть у меня – это наша единственная защита в этом мире. Если государство хочет, чтобы я жил, оно должно позволить и Гертруде жить. Вина уничтожения одного – это всегда и вина уничтожения нас двоих.

Говорят: я должен закончить свою работу. Да, это для нас с Гертрудой очень, очень важно. Это все еще в будущем. Это открывает передо мной очень далекие перспективы. Окончание было бы, может быть, еще важной вехой в немецкой философии. Не только работа составляет жизнь, невозможно исполнять ее механически. Если по чьей-то воле умрет Гертруда, а я не умру вместе с ней, работа моя все равно умрет вместе с ней. Насилие убьет философию. Работа эта произрастает из нашей верности и нашего единства. Неверность обесценит ее.

Разумные соображения могут создать иллюзию правильного выбора в любом решении. Самая значительная жизнь утратит смысл при таких допущениях и самооправданиях, это будет жизнь из повторяющегося удовольствия дней, отсутствия мысли и вечного процесса забывания страха.

Мы видим границу жизни, но не можем себе позволить шагнуть через нее.

Стоит отметить, как отказ из Парижа оказался во благо сейчас. Этого мы не предвидели: мы чувствовали только ненадежность основы, на которую мы должны будем ступить. Вследствие завоевания Франции и тех событий, которые нас ожидали, мы сейчас скорее всего были бы уже мертвы или, возможно, в большой нищете без возможности работы.

Отсюда ничего не следует. Всегда существует то, что нельзя предвидеть. Надо работать, пока получается, не поддаваться панике и не строить пустые иллюзии. Непредсказуемы несчастья и столь же многообразны пути спасения при самой большой угрозе, которая пока еще не является абсолютной.

* * *

Мы узнаём границы, где кончаются разумные доводы. Есть ли точка, где человек оказывается в радикальном одиночестве, потому что каждый прежде всего и любой ценой хочет жить?

Существует ли положение, при котором принуждение к смерти для одного одновременно является принуждением к смерти для другого, потому что в этом положении умереть одному было бы сопряжено с необходимостью остаться в тотальном одиночестве? В самом деле: если человеческое достоинство не позволяет продолжать жить в таких условиях, тогда те, кто действительно вместе, встречают вместе и гибель, поскольку их союз не знает допущений и сделок с совестью?

Нельзя требовать жить при любых условиях: согласиться на депортацию, этого требовать невозможно.

Бывают минуты колебаний. Гертруда хочет умереть, чтобы спасти меня, совесть не позволяет ей допустить мою смерть, и она оказывается в одиночестве в таких размышлениях. Я чувствую, что предаю ее, когда только допускаю мысль, что это возможно. Жить можно только там, где есть мы. В мире, где есть место только одному из нас, мы должны умереть. Моя болезнь, ее возраст, ее плохое здоровье – все это накладывает серьезные ограничения на нашу жизнь.

Так много было уничтожено, так много душ растоптано. Может быть, наступит время, когда увеличится количество самоубийств тех, кто совсем не склонен к суициду, поскольку от людей будут требовать непереносимого. Для человека, имеющего собственное достоинство, невозможно хотеть жить любой ценой. Необходимость взять себе непосильную вину, страдать не только физически, но и от растоптанной чести – все это лишь принуждает к суициду.

Мы, те, кто не может сражаться с оружием в руках, не имеют сил для этого, живем в условиях, которые не создавали и не стали поддерживать, сколь бы сильны ни были вопли государства. Мы не можем изменить, что происходит, и что делают другие, но мы можем умереть. Это звучит как жалкая патетика возмущения, высокие и пустые слова, но это нечто другое. Это и есть та самая граница, последняя степень нежелания поддерживать то, что происходит. В таких случаях остается лишь выбрать смерть.

1942

* * *

Если я не могу защитить Гертруду от властей, я тоже должен умереть – это вопрос мужской чести. Это ничего не решает, этого недостаточно.

Тихо сердце говорит из глубин: ты принадлежишь ей. Бог хочет, чтобы, когда воля людей разрушит одного, она разрушила б двоих. Нельзя силой разъединять союз, который был создан перед Богом и людьми так много лет назад.

Сердце говорит тихо и надежно из глубины: я принадлежу ей. Бог хочет, чтобы, когда воля людей (а не природа) разрушала одного из двоих, она разрушала обоих. Нельзя силой разделять в жизни то, что навечно соединено одно с другим, что в самом начале было создано друг для друга.

Соединиться в смерти – достойное завершение любви. Это подарок, который редко дарит природа, оставляя зачастую одного в живых. Моя работа превратилась бы в прах и стала ничем, если бы я мыслил по-другому. Верность или абсолютна, или ее нет вовсе.

Гертруда хотела бы умереть смертью жертвы ради меня и ради завершения моей работы. Если бы она так поступила, работа утратила бы смысл и превратилась бы в надуманную чушь. Я понимаю ее невыразимые мучения, когда она думает, что я умру вместе с ней, хотя в этом нет, по ее мнению, той самой крайней необходимости. Мы оба всегда будем хотеть защитить жизнь друг друга, до тех пор, пока не наступит момент, когда, как я надеюсь, мы спокойно умрем, сохранив свое достоинство и навсегда оставшись вместе.

Но сначала нам надо сделать все, чтобы спасти себя и нашу работу, не любыми средствами, а такими, которые соответствуют нам и не перечеркивают наши жизни.

* * *

Если я не могу защитить Гертруду от властей с оружием, тогда я умру с ней без борьбы. Сдать ее властям невозможно. Суицид перестает быть таковым, если он становится альтернативой казни.

* * *

Некоторые говорят о Терезиенштадте[26]. Что якобы там можно жить. Эти разговоры звучат так соблазнительно. Так притягательна перспектива все же остаться в живых. Но жизнь там – все равно что в тюрьме какого-нибудь концентрационного лагеря. Прежде всего: какое может быть доверие к такому «приюту для престарелых»? Оттуда не приходит никаких известий. Переписка «временно» запрещена. Полное отчуждение. Поэтому в столь безнадежном положении должно и достойно предупредить смертный приговор. Бог хочет не какой угодно нищеты: он ставит человека в ситуации, в которых он должен прекратить происходящее своими действиями, чтобы, живя в абсолютном бессилии, он не потерял бы в муках своего достоинства. Есть граница, у которой самоубийство более уже не собственно самоубийство. Важно только не ошибиться относительно этой границы из депрессивных мыслей или из какого-то стремления к смерти. Когда эта граница ясна, человек с трудом уходит из жизни. Тогда он хотел бы жить, хотел бы иметь возможность завершить, что можно, он хочет предоставить свою смерть воле судьбы, не вмешиваясь самому. Но остаться в живых у подлинной границы воспринималось бы как вина – это никогда не высказывается по отношению к другому, а всегда переживается самим собой.

* * *

Нам по закону должны запретить иметь домашнюю работницу. Впервые закон направлен на «привилегированные смешанные браки». Поэтому я чувствую, что это точка отсчета, поворотный этап.

Я сделал что мог: заявлениями, письмами. Как я в 1937 году написал заявление о переводе на должность консультанта вместо увольнения (чтобы остаться в штате университета и в аппарате), хотя, я предвидел, что, очень вероятно, оно будет отклонено, но я своей инициативой дал шанс тем инстанциям, которые были мне доступны, что-нибудь сделать, если они могут. Лучше сейчас сделать что-то напрасно, чтобы пробрести опыт, чем в конце концов после долгих сомнений допустить, чтобы произошло что-то, что могло помочь, но не поможет. В конце хотелось бы быть свободным от ложных надежд, но сначала хотелось бы ничего не упустить.

Я не считаю недостойными просьбы к властям. Наоборот: сам я не хочу быть нисколько виноватым в нашем конце, если он неминуем. Я был бы виноват в фальшивом чувстве собственного достоинства, взятым у погибающего мира, который уже в течение века представляет собой дешевую имитацию. Достоинство заключается совершенно в другом.

* * *

Гестапо разрешило нам иметь домашнюю работницу «в виде исключения до дальнейших распоряжений». Очевидно, редкий случай.

Однако все впереди.

Соблазнительны все эти христианские мотивы: ни при каких условиях нельзя совершать самоубийство. Такая мысль разрешает и трусость, которой сопровождается желание жить, когда любимый человек уничтожен. Как будто после этого можно со спокойной совестью идти по жизни и философствовать. Запрет Бога на суицид теряет силу перед лицом обстоятельств и перед другим законом: до конца оставаться с любимым человеком.

Самоубийство, чтобы избежать мучительных страданий и медленной казни, едва ли является настоящим суицидом, когда человек стоит перед выбором: найти мужество для смерти или мужество для страшных страданий. Нельзя отрицать, что здесь играет роль и желание покоя, но тем более нельзя отрицать, что играет роль чувство собственного достоинства: не отдать свое тело на любую муку, если можно этого избежать.

Бывает, что спасение идет вразрез с подлинной честью: мне и Гертруде кажется невозможным ради спасения фиктивный развод и фиктивный брак с иностранцем, как нам советуют. Тогда лучше умереть.

* * *

Когда я просматриваю эти записи, мне бросается в глаза, что я ничего не писал в 1941 году, хотя весь этот год прошел под вопросом о нашем переселении в Швейцарию, поскольку меня пригласило читать лекции в университете Базеля тамошнее свободное академическое учреждение. Это характерно; тогда я в каждый момент был убежден, что хочу принять приглашение. Мы не поехали туда только потому, что нам отказало в разрешении берлинское министерство науки, без одобрения которого нельзя было получить паспорт.

Переписку от имени комиссии Объединения вел старший библиотекарь доктор Шварбер. Каждое слово, каждое предложение, каждая уступка моим пожеланиям были человечны, благородны, без задних мыслей и без корысти. Не было никакой другой цели, кроме той, чтобы достичь блага для университета и для объединения от продвижения моей духовной работы, и одновременно помочь нам. Поэтому они и после отказа часто повторяли свое приглашение и повторят опять, если я выражу желание. Но хотя это потерпело неудачу, несмотря на старание высоких инстанций в Германии помочь мне, для меня оказалось все же благодеянием сама попытка этого отъезда[27].

Часть вторая

Коллективная вина

Виноват не Гитлер, а немцы, которые пошли за ним.

К. Ясперс

К. Ясперс

Введение в цикл лекций о духовной ситуации в Германии

Мы в Германии должны сообща разобраться в духовных вопросах. У нас еще нет общей почвы. Мы только пытаемся сблизиться друг с другом.

То, что я излагаю вам, возникло из разговоров, которые все мы ведем, каждый в своем кругу.

С мыслями, которые я изложу, пусть каждый поступает по-своему, не надо просто принимать их на веру, надо представить их себе и проверить.

Давайте научимся говорить друг с другом. То есть давайте не только повторять свое мнение, а слушать, что думает другой. Давайте не только утверждать, но и связно рассуждать, прислушиваться к доводам, быть готовыми посмотреть на вещи по-новому. Давайте попробуем мысленно становиться на точку зрения другого. Более того, давай – те прямо-таки выискивать все, что противоречит нашему мнению. Уловить общее в противоречащем важнее, чем поспешно отметить исключающие друг друга позиции, при которых уже нет смысла продолжать разговор.

Очень легко запальчиво отстаивать решительное суждение; трудно что-то спокойно представить себе. Легко прекратить разговор упрямыми утверждениями; трудно неукоснительно, не ограничиваясь утверждениями, проникать в суть истины. Легко подхватить какое-то мнение и держаться за него, чтобы избавить себя от дальнейших раздумий; трудно шаг за шагом продвигаться вперед и никогда не отмахиваться от дальнейших вопросов.

Мы должны вновь обрести готовность к размышлению. Для этого нам нужно не опьянять себя чувством гордости, отчаяния, возмущения, упрямства, мести, презрения, а заморозить эти чувства и посмотреть, как обстоит дело в действительности.

Но при разговоре надо учитывать и обратное: легко все продумывать, ни к чему себя не обязывая и ни на что не решаясь; трудно при ярком свете непредвзятой мысли принять истинное решение. Легко за словами увильнуть от ответственности; трудно держаться принятого решения, но без упрямства. Легко в каждой конкретной ситуации идти по линии наименьшего сопротивления; трудно, руководствуясь этим безусловным решением, держаться при всей подвижности и гибкости мысли определившегося пути.

Мы неизбежно коснемся вопросов нашего происхождения, если мы действительно способны говорить друг с другом. Для этого в нас всегда должно оставаться что-то, что доверяет другому и заслуживает доверия. Тогда в диалоге возможна та тишина, в которой вместе слушают и слышат правду.

Поэтому не будем злиться друг на друга, а попытаемся сообща найти путь. Запальчивость свидетельствует против правдивости говорящего. Не будем патетически бить себя в грудь, чтобы обидеть другого, не будем самодовольно восхвалять то, что предназначено лишь для оскорбления другого. Но не надо никаких ограничений ради щадящей сдержанности, никаких смягчений умолчанием, никаких утешений обманом. Нет такого вопроса, которого нельзя было бы поставить, нет такого полюбившегося убеждения, такого чувства, такой кардинальной лжи, которые следовало бы защищать. Но уж вовсе непозволительно бросаться вызывающими, необоснованными, скороспелыми суждениями. Мы составляем одно целое; мы должны чувствовать свою общность, когда говорим друг с другом.

В таком разговоре никто не судья другому, каждый одновременно обвиняемый и судья. Все эти годы мы вместе слушали, как объявляют презренными других людей. Мы не хотим продолжать в том же духе.

Но удается нам это всегда только отчасти. Мы все склонны оправдывать себя и осыпать обвинениями силы, которые представляются нам враждебными. Сегодня мы должны проверять себя строже, чем когда-либо. Уясним себе следующее: в ходе вещей всегда кажется, что прав тот, кто выжил. Кажется, что успех – свидетельство правоты. Кто выплывает на поверхность, тот считает, что его дело правое. Отсюда – глубокая слепая несправедливость к потерпевшим крах, к слабым, к тем, кто растоптан событиями.

Так бывает всегда. Таков был прусско-немецкий шум после 1866 и 1870 годов, вызвавший ужас у Ницше. Таков был более дикий шум национал-социализма после 1933 года.

И теперь мы сами должны спросить себя, не поднимаем ли мы снова какой-то шум, не мним ли себя правыми, не возводим ли в некую легитимность просто то, что мы выжили и настрадались.

Нам должно быть ясно: тем, что мы живы и выжили, мы обязаны не самим себе; если у нас теперь создалась новая обстановка с новыми возможностями среди страшной разрухи, то достигли мы этого отнюдь не собственной силой. Не будем притязать на легитимность, которая нам не причитается.

Точно так же, как каждое немецкое правительство есть сегодня авторитарное правительство, назначенное союзниками, каждый немец, каждый из нас, обязан сферой своей деятельности воле или разрешению союзников. Это жестокий факт. Наша правдивость заставляет нас не забывать о нем ни на один день. Он предохраняет нас от заносчивости, учит нас скромности.

И сегодня, как в любое время, есть возмущенные люди, которые считают, что они правы, и ставят себе в заслугу то, что произошло благодаря другим.

Никто не в силах избежать этой ситуации полностью. Мы сами возмущены. Пусть возмущение очистится. Мы боремся за чистоту души.

Для этого нужна не только работа разума, но и вызванная им работа сердца. Вы, слушая эти лекции, будете соглашаться или не соглашаться со мной, да и сам я буду продвигаться в своих раздумьях не без волнения. Хотя при монологе одной стороны фактически разговора не будет, мне не избежать того, что кто-то почувствует себя чуть ли не лично задетым. Заранее прошу: простите, если обижу. Я этого не хочу. Но я собираюсь как можно осмотрительнее высказать самые радикальные мысли.

Если мы научимся говорить друг с другом, мы добьемся большего, чем связь между нами. Мы создадим необходимую основу для того, чтобы говорить с другими народами.

В полной откровенности и честности заключено не только наше достоинство, которое возможно и в бессилии, – в них и наш шанс. Перед каждым немцем стоит вопрос, хочет ли он идти этим путем, рискуя всяческими разочарованиями, рискуя дальнейшими потерями, рискуя дать повод для злоупотреблений властям. Ответ: это единственный путь, который охранит нашу душу от положения парии. Что ждет нас на нем, нам надо увидеть. Это рискованное духовно-политическое предприятие на краю пропасти. Если успех возможен, то только нескорый. Нам еще долго будут не доверять.

Поза гордого молчания – это на короткий срок, может быть, и оправданная маска, за которой можно перевести дух и опомниться. Но она становится самообманом, а по отношению к другому – лукавством, если позволяет упрямо замкнуться в себе, воспротивиться ясности, уклониться от окружающей реальности. Гордость, ложно считающая себя мужественной, а на самом деле увиливающая, прибегает к молчанию как к последнему оставшемуся при полной беспомощности боевому приему.

Говорить друг с другом в Германии сегодня затруднительно, но это – главная задача, ибо мы чрезвычайно отличаемся друг от друга в том, что мы испытали и чувствовали, в том, чего мы желали и что делали. Под покровом вынужденной, внешней общности скрывают то, что полно возможностей и теперь может развиться.

Мы должны научиться видеть трудности ситуаций и позиций, совершенно не похожих на наши собственные, и научиться сочувствию.

Общее у нас, немцев, сегодня в основном, пожалуй, лишь негативно: принадлежность к населению полностью побежденного государства, отданного на милость или немилость победителей; отсутствие общей, всех нас соединяющей почвы: каждый предоставлен, по сути, самому себе, и все же каждый в отдельности беспомощен. Общее у нас – разобщенность.

В молчании, под нивелирующие речи официальной пропаганды этих двенадцати лет, мы занимали очень разные внутренние позиции. У нас в Германии нет единства ни душ, ни оценок, ни желаний. То, во что мы все эти годы верили, что считали правдой, что составляло для нас смысл жизни, было очень несходно, поэтому теперь и меняться каждый должен по-своему. Мы все меняемся. Но не все мы идем одним и тем же путем к новой, вновь соединяющей нас почве, которую мы ищем. Каждый должен в такой катастрофе переплавиться и родиться вторично, не боясь, что это его опозорит.

Если теперь всплывают на поверхность различия, то потому, что в течение двенадцати лет открытая дискуссия была невозможна, что и в частной жизни всякая оппозиционность ограничивалась задушевными беседами, а порой сдерживала себя и перед друзьями. Публичным и общим, а потому суггестивным и почти естественным для выросшей среди этого молодежи был только национал-социалистический способ думать и говорить.

Сегодня, когда мы опять можем свободно говорить, у нас такое ощущение, будто мы пришли из разных миров. Однако все мы говорим на немецком языке, и все родились в этой стране, и здесь наша родина.

Мы хотим пробиться друг к другу, говорить друг с другом, попытаться убедить друг друга.

Диаметрально различно было наше восприятие событий: одни пережили катастрофу национального бесчестия уже в 1933 году, другие – в июне 1934 года, третьи – в 1938-м, во время еврейских погромов, иные – в 1942-м, когда поражение стало вероятным, или в 1943-м, когда сомнений в нем уже не было, а некоторые лишь в 1945-м, когда оно и в самом деле последовало. Для первых 1945 год был годом освобождения и новых возможностей, для других это были самые трудные дни, потому что пришел конец мнимо национальной империи.

Некоторые, увидев истоки беды, сделали самые радикальные выводы. Они уже в 1933 году желали вмешательства западных держав: коль скоро двери немецкой тюрьмы захлопнулись, освобождение может прийти только извне. Будущее немецкой души связывалось с этим освобождением. Чтобы немецкая суть не была уничтожена полностью, братским государствам западной ориентации следовало в общеевропейских интересах осуществить это освобождение как можно скорее. Такого освобождения не произошло, путь продлился до 1945 года, до полнейшего истощения всех наших физических и нравственных сил.

Но это отнюдь не наше общее мнение. Кроме тех, кто видел или все еще видит в национал-социализме золотой век, существовали противники национал-социализма, которые были все же убеждены, что победа гитлеровской Германии не приведет к уничтожению немецкой сути. Наоборот, в такой победе они видели задатки великого будущего Германии, полагая, что победоносная Германия избавится от этой партии, будь то сразу же или со смертью Гитлера. Они не верили старой идее, что всякая государственная власть может держаться лишь на тех силах, которые ее основали, не верили, что по самой природе вещей террор именно после победы наберет силу, что после победы и роспуска армии Германию, как народ рабов, возьмет за горло СС, чтобы вершить унылое, разрушительное, убивающее свободу господство, при котором все немецкое задохнется.

В отдельных своих проявлениях нынешняя беда чрезвычайно разнообразна. У каждого, конечно, свои заботы, свои чувствительные ограничения, свои физические страдания, но очень большая разница, есть ли еще у человека жилье и домашняя утварь или его дом разбомбили; страдал ли он и терпел потери, сражаясь на фронте или сидя дома или в концлагере; принадлежал ли он к преследуемым гестапо или к пользовавшимся, хоть и со страхом, благами при нацистском режиме. Почти каждый терял друзей и родных, но как он терял их, в бою на фронте, во время бомбежки, в концлагере или при массовых убийствах, которые совершал режим, – это имеет следствием очень различные внутренние позиции. У беды много разновидностей. Большинство по-настоящему чувствует только свою собственную. Каждый склонен считать утраты и страдания жертвой, но за что была принесена жертва, толкуется до такой степени по-разному, что именно это и разъединяет людей.

Огромно различие, вызванное потерей веры. Только церковная или трансцендентно обоснованная философская вера может выдержать все эти катастрофы. То, что имело вес в мире, пришло в негодность. Верующий националист может лишь мыслями, которые еще абсурднее, чем мысли того времени, когда он господствовал, гоняться за своими рассыпавшимися мечтами. Националист стоит в растерянности между очевидной для него порочностью национал-социализма и реальностью положения Германии.

Все эти различия постоянно приводят к разрыву между нами, немцами, тем более что наша жизнь лишена общей этическо-политической основы. У нас есть лишь призраки действительно общей политической почвы, стоя на которой мы могли бы сохранять солидарность даже при самых горячих спорах. Нам очень не хватает способности говорить друг с другом и слушать друг друга.

Хуже того, многие люди не хотят по-настоящему думать. Они ищут только лозунгов и повиновения. Они не спрашивают, а если отвечают, то разве что повторением заученных фраз. Они умеют только повиноваться, не проверять, не понимать, и поэтому их нельзя убедить. Как говорить с людьми, которые отстраняются там, где надо проверять и думать и где люди идут к своей самостоятельности через понимание и убеждение!

Германия сможет прийти в себя, если мы, немцы, через общение пробьемся друг к другу. Если мы научимся действительно говорить друг с другом, то только при сознании, что мы очень различны.

Единство через принуждение ничего не стоит, оно, как призрак, рассыпается при катастрофе.

Единодушие через разговор друг с другом и понимание ведет к прочному объединению.

Когда мы будем говорить о типичном, никто не должен относить себя к той или иной категории. Кто все примет на свой счет, тот пусть сам за это и отвечает.

Вопрос о виновности

Почти весь мир выступает с обвинением против Германии и против немцев. Наша вина обсуждается с возмущением, с ужасом, с ненавистью, с презрением. Хотят наказания и возмездия. В этом участвуют не только победители, но и некоторые немецкие эмигранты, даже граждане нейтральных государств. В Германии есть люди, которые признают вину, не делая исключения для самих себя, есть и много таких, которые считают себя невиновными, но возлагают вину на других.

Проще всего уйти от вопроса. Мы живем в нужде, большая часть нашего населения – в настолько большой, настолько непосредственной нужде, что ей уже, кажется, не до таких разборов. Ее интересует то, что может побороть нужду, дать работу и хлеб, жилье и тепло. Горизонт сузился. Люди не хотят слышать о виновности, о прошлом, их не заботит мировая история. Они хотят просто перестать страдать, хотят выкарабкаться из нищеты, хотят жить, а не размышлять. Настроение скорее такое, словно после столь страшных страданий следовало бы ждать вознаграждения, на худой конец утешения, но уж никак не взваливать на себя еще и вину.

Тем не менее даже тот, кому хуже некуда, минутами чувствует стремление к спокойной правде. То, что к нужде прибавляется еще и обвинение, это не пустяк и не просто повод для раздражения.

Мы хотим ясности – справедливо это обвинение или несправедливо и в каком смысле. Ибо именно в нужде может быть особенно ощутимо самое необходимое: навести чистоту в собственной душе, думать и поступать так, чтобы этим можно было жить при полном разорении. Мы, немцы, все без исключения, действительно обязаны иметь ясность в вопросе нашей виновности и сделать из этого выводы. Наше человеческое достоинство обязывает нас к этому. Уже то, что думает о нас мир, не может быть нам безразлично; ибо мы знаем, что составляем часть человечества, мы сначала люди, а потом немцы. Но еще важнее для нас то, что наша собственная жизнь в нужде и зависимости может обрести достоинство только при правдивости перед самими собой. Вопрос виновности – это еще в большей мере, чем вопрос других к нам, наш вопрос к самим себе. От того, как мы ответим на него в глубине души, зависит наше теперешнее мировосприятие и самосознание. Это вопрос жизни для немецкой души. Только через него может произойти поворот, который приведет нас к обновлению нашей сути. Когда нас объявляют виновными победители, это имеет, конечно, серьезнейшие последствия для нашего существования, носит политический характер, но не помогает нам в самом важном – совершить внутренний поворот. Тут мы предоставлены самим себе. Философия и богословие призваны осветить глубину вопроса виновности.

Рассуждения по вопросу виновности страдают смешением понятий и точек зрения. Чтобы держаться правды, нужны разграничения. Я набросаю эти разграничения сначала схематически, чтобы затем с их помощью прояснить наше, немцев, теперешнее положение. Разумеется, разграничения эти не абсолютны. В конечном счете корень того, что мы называем виной, находится в чем-то одном, всеохватывающем. Но уяснить это можно только путем разграничений.

Наши темные чувства не заслуживают безоговорочного доверия. Непосредственность, спору нет, – это настоящая действительность, это сиюминутность нашей души. Но чувства – это не просто некая жизненная данность. Они обусловлены нашим внутренним поведением, нашими мыслями, нашим знанием. Они углубляются и проясняются в той мере, в какой мы мыслим. На чувство как таковое положиться нельзя. Сослаться на чувство – это наивность, уклоняющаяся от объективности познаваемого и мыслимого. Только всесторонне обдумав и представив себе что-то – а чувства этот процесс постоянно сопровождают, направляют его и мешают ему, – мы приходим к истинному чувству, на которое можно положиться в жизни.

А. Схема разграничений

1. Четыре понятия виновности

Следует различать:

1. Уголовную виновность. Преступления состоят в объективно доказуемых действиях, нарушающих недвусмысленные законы. Инстанцией является суд, который с соблюдением формальностей точно устанавливает состав преступления и применяет соответствующие законы.

2. Политическую виновность. Она состоит в действиях государственных деятелей и в принадлежности к гражданам определенного государства, в силу чего я должен расплачиваться за последствия действий этого государства, под властью которого нахожусь и благодаря укладу которого существую (политическая ответственность). Каждый человек отвечает вместе с другими за то, как им правят. Инстанцией является власть и воля победителя – как во внутренней, так и во внешней политике. Решает успех. Умерить произвол и власть могут политическая мудрость, думающая о дальнейших последствиях, и признание норм, именуемых естественным правом и международным правом.

3. Моральную виновность. За действия, которые я всегда совершаю как данное отдельное лицо, я несу моральную ответственность, причем за все свои действия, в том числе и за политические и военные действия, совершенные мной. Нельзя просто сослаться на то, что «приказ есть приказ». Поскольку преступления остаются преступлениями и тогда, когда они совершены по приказу (хотя в зависимости от степени опасности, принуждения и террора возможны смягчающие обстоятельства), каждое действие подлежит и моральной оценке. Инстанцией являются собственная совесть, а также общение с другом и близким, любящим человеком, которому не безразлична моя душа.

4. Метафизическую виновность. Есть такая солидарность между людьми как таковыми, которая делает каждого тоже ответственным за всякое зло, за всякую несправедливость в мире, особенно за преступления, совершаемые в его присутствии или с его ведома. Если я не делаю, что могу, чтобы предотвратить их, я тоже виновен. Если я не рискнул своей жизнью, чтобы предотвратить убийство других, но при этом присутствовал, я чувствую себя виноватым таким образом, что никакие юридические, политические и моральные объяснения тут не подходят. То, что я продолжаю жить, когда такое случилось, ложится на меня неизгладимой виной. Если счастливая судьба не избавляет нас от этой ситуации, мы, как люди, подходим к рубежу, где надо выбрать: либо бесцельно, ибо видов на успех нет, безоговорочно отдать жизнь, либо вину невозможности успеха остаться жить. То, что где-то среди людей действует обязательная потребность жить либо вместе, либо вовсе не жить, если над кем-то чинят зло или идет дележ физических средств к жизни, это как раз и составляет человеческую сущность. Но ничего этого ни в общечеловеческой, ни в общегражданской солидарности, ни даже в солидарности каких-то маленьких групп нет, это ограничивается самыми тесными человеческими связями, и вот в этом-то и состоит всеобщая наша виновность. Инстанция – один лишь Бог…

Это разграничение четырех понятий виновности проясняет смысл упреков. Так, например, политическая виновность хоть и означает ответственность всех граждан данного государства за последствия его действий, но не означает уголовной и моральной виновности каждого отдельного гражданина в преступлениях, совершенных именем этого государства. Относительно преступлений – судить судье, относительно политической ответственности – победителю; относительно моральной виновности можно поистине только в борении любви говорить солидарным между собой людям. Относительно метафизической виновности возможно, пожалуй, откровение в конкретной ситуации, в поэтическом или философском произведении, но о ней вряд ли можно что-либо сообщить лично от себя. Она глубже всего осознана теми людьми, которые однажды испытали вышеназванную обязательную потребность, но сплоховали как раз потому, что эта потребность не распространяется у них на всех людей. Остается стыд от чего-то всегда присутствующего, не имеющего конкретного обозначения и определимого разве лишь в самых общих чертах.

Разграничения между понятиями виновности уберегут нас от пошлого разглагольствования о вине, при котором всё без градаций сводится к одной-единственной плоскости, чтобы решить дело с кондачка, как то свойственно плохим судьям. Но эти разграничения в конце концов доведут нас до такого истока, о котором прямо-таки невозможно говорить как о нашей вине.

Вот почему все такие разграничения становятся ошибкой, если упустить из виду, что и разграниченное очень тесно связано между собой. Каждое понятие виновности обнаруживает реальности, имеющие последствия для сфер других понятий виновности.

Если бы мы могли освободиться от той метафизической вины, мы были бы ангелами, а все три остальных понятия виновности стали бы беспредметны.

Моральные оплошности – это почва для условий, при которых как раз и вырастают политическая вина и преступление. Бесчисленные мелкие небрежности, приспособленчество, дешевые оправдания несправедливости, незаметное потворствование несправедливости, участие в создании общественной атмосферы, распространяющей неясность и тем самым делающей возможным зло, – все это имеет последствия, которые тоже создают предпосылки для политической вины за обстановку и события.

К области моральной относится также неясность насчет значения власти в совместной жизни людей. Замалчивание этого важнейшего обстоятельства – такая же вина, как ложная абсолютизация власти, делающая из нее единственный определяющий фактор событий. Это рок каждого человека – быть впутанным в уклад власти, благодаря которому он живет. Это неизбежная вина всех, вина человеческого бытия. Ей противодействуют, беря сторону той власти, которая осуществляет право, права человека. Неучастие в формировании уклада власти, в борьбе за власть в смысле служения праву есть главная политическая вина, являющаяся в то же самое время и виной моральной. Политическая вина становится моральной виной, когда властью уничтожается смысл власти – осуществление Права, этическая чистота собственного народа.

Из морального образа жизни большинства отдельных людей, широких кругов народа в повседневном поведении складывается всегда определенное политическое поведение, а тем самым и политическая обстановка. Но отдельный человек живет опять-таки в исторически уже сложившейся политической обстановке, которая была создана этикой и политикой предков и стала возможна благодаря данному положению в мире. Тут есть две схематически противоположные возможности:

Этика политики – это принцип государственной жизни, в которой все участвуют своим сознанием, своими знаниями, своими мнениями и желаниями. Это жизнь политической свободы как постоянное движение упадка и налаживания. Эта жизнь достижима благодаря тому, что перед каждым стоит задача и каждому предоставляется возможность разделять ответственность.

Или же царит такое положение, когда большинство чуждо политики. Государственная власть не ощущается как свое дело. Не чувствуешь за собой ответственности, наблюдаешь за политикой сложа руки, работаешь и действуешь в слепом послушании. У тебя чистая совесть и от послушания, и от непричастности к решениям и действиям власть имущих. Человек терпит политическую реальность как нечто чуждое, он старается перехитрить ее ради своих личных выгод или живет в слепом восторге самопожертвования.

Вот в чем разница между политической свободой и политической диктатурой. Но определенным людям обычно не надо решать, какое положение будет царить. Отдельный человек рождается в уже сложившемся мире по воле счастья или по воле рока; он должен унаследовать то, что осталось от прошлого и существует реально. Никто в отдельности и никакая группа не может одним махом изменить это условие, благодаря которому мы и вправду все живы.

2. Последствия виновности

Виновность имеет внешние последствия для жизни, понимает ли это тот, кого они касаются, или нет, а внутренние последствия, для самосознания, она имеет, если человек видит свою вину.

а) Преступление находит наказание. Для этого нужно лишь признание виновности со стороны судьи в его свободном волеизъявлении, а не признание наказанного, что его наказывают по праву.

б) При политической виновности существует ответственность и, как ее следствие, возмещение ущерба, а затем потеря или ограничение политической власти и политических прав. Если политическая виновность связана с событиями, которые решаются войной, то последствиями для побежденных могут быть уничтожение, депортация, истребление. Победитель также может придать этим следствиям форму права, а значит, и меры, если захочет.

в) Из моральной виновности рождается осознание, а тем самым раскаяние и обновление. Это внутренний прогресс, который имеет потом и реальные последствия в мире.

г) Метафизическая виновность имеет последствием изменение человеческого самосознания перед Богом. Гордость оказывается сломлена. Это самоизменение через внутреннюю работу может привести к новому началу активной жизни, но связано с неизгладимым сознанием виновности, со смирением перед Богом, которое погружает всякую деятельность в такую атмосферу, где гордыни не может быть.

3. Сила. Право. Милость

Что люди, если они не могут договориться, решают дело силой и что всякий государственный уклад есть обуздание этой силы, но таким образом, что сила остается монополией государства (на установление права внутри страны и на ведение войны с внешними врагами), – это в спокойные времена почти забывалось.

Когда с войной наступает господство силы, право кончается. Мы, европейцы, пытались и в этих условиях поддержать остаток правопорядка нормами международного права, которые действуют во время войны и были последний раз закреплены в Гаагской и Женевской конвенциях. Кажется, из этого ничего не вышло.

Где применяется сила, там порождается сила. Победитель решает, что будет с побежденным. Действует принцип vae victis[28]. У побежденного один выбор: либо умереть, либо делать и терпеть то, чего хочет победитель. Побежденный предпочитает остаться в живых.

Право – это высокая идея людей, строящих свое существование на некоем начале, которое гарантируется, впрочем, только силой. Когда люди сознают, что они люди, и признают человека человеком, они осмысляют права человека и опираются на естественное право, апеллировать к которому может каждый – и победитель и побежденный.

Как только возникает идея права, можно вести переговоры, чтобы путем дискуссий и методического продвижения найти истинное право.

То, что в случае полной победы признается справедливым в отношениях между победителями и побежденными и для побежденных, – это и поныне весьма ограниченная область внутри событий, которые решаются политическими волевыми актами. Последние становятся основой позитивного, фактического права и сами уже не оправдываются ссылками на право.

Право может относиться только к виновности в смысле преступления и в смысле политической ответственности, но не к виновности моральной и метафизической.

Но признать право может и тот, кто является наказанной или ответственной стороной. Преступник может принять наказание как честь и реабилитацию. Политически ответственный может признать это перстом судьбы и принять как условие своего дальнейшего существования.

Милость – это акт, ограничивающий действие чистого права и уничтожающей силы. Человечность чувствует более высокую правду, чем та, которая заключена в прямолинейной последовательности как права, так и силы.

а) Несмотря на право, действует милосердие, чтобы дать место свободной от закона справедливости. Ибо всякое человеческое установление полно в своем действии недостатков и несправедливости.

б) Несмотря на возможность применения силы, победитель проявляет милость либо из целесообразности, потому что побежденные могут служить ему, либо из великодушия, потому что, сохраняя жизнь побежденным, он сильнее чувствует собственную власть и важность или потому что в своем сознании он подчиняется требованиям общечеловеческого, естественного права, которое у побежденного, как и у преступника, не отнимает всех прав.

4. Кто судит и о ком или о чем судят?

Под градом обвинений возникает вопрос: кто кого? Обвинение основательно только тогда, когда оно определено своей точкой зрения и своим предметом и когда оно ограничено ими, обвинение ясно только тогда, когда знаешь, кто обвинитель и кто обвиняемый.

а) Расчленим смысл этого, исходя сперва из четырех видов виновности. Обвиняемый слышит упреки извне, идущие из мира, или изнутри, идущие от собственной души.

Извне они основательны, только если касаются преступлений и виновности политической. Они произносятся с желанием добиться наказания и возложить ответственность. Они имеют юридический и политический вес, не моральный и не метафизический.

Изнутри обвиняемый слышит упреки, касающиеся его моральной несостоятельности и его метафизической шаткости, а поскольку в этом заключено и начало политического действия или бездействия, они касаются и таковых.

Морально можно возлагать вину только на самого себя, не на другого, на другого разве что при солидарности борения в любви. Никто не может судить другого с точки зрения морали, разве только он судит его во внутреннем единении с ним, словно это он сам. Только там, где другой для меня как я сам, есть близость, которая в свободном общении может сделать общим делом то, что в конечном счете каждый делает в одиночестве.

Утверждать виновность другого – это значит касаться не убеждений, а только определенных поступков и определенного поведения. При индивидуальной оценке стараются, конечно, учесть убеждения и мотивы, но сделать это правдиво удается лишь в той мере, в какой эти убеждения и мотивы можно определить по объективным признакам, то есть опять-таки по поступкам и поведению.

б) Вопрос в том, в каком смысле можно судить коллектив, а в каком – только отдельное лицо. Несомненно, есть основание возлагать на всех граждан данного государства ответственность за последствия действий этого государства. Здесь ответствен коллектив. Но эта ответственность определенна и ограниченна, в ней нет морального и метафизического обвинения отдельных лиц. Она касается и тех граждан, которые выступали против режима и вменяемых ему в вину действий. Аналогичным образом существует ответственность за принадлежность к каким-то организациям, партиям, группам.

За каждое преступление всегда можно наказать только отдельного человека, действовал ли он в одиночку или у него был ряд сообщников, каждого из которых можно призвать к ответу в зависимости от участия, а как минимум в силу самой принадлежности к данному обществу. Существуют бандитские группировки, заговоры, которые могут быть определены как преступные в целом. Тогда сама принадлежность к ним наказуема.

Но абсурдно обвинять в преступлении какой-либо народ в целом. Преступник всегда только одно лицо.

Абсурдно также морально обвинять какой-либо народ в целом. Не существует такого характера народа, чтобы каждое определенное лицо, принадлежащее к данному народу, обладало этим характером. Есть, конечно, общности языка, обычаев и привычек, происхождения. Но внутри этого одновременно возможны такие резкие различия, что люди, говорящие на одном и том же языке, могут оставаться настолько чуждыми друг другу, словно они вовсе не принадлежат к одному и тому же народу.

Морально можно судить только отдельное лицо, но не коллектив. Мышление, которое рассматривает, характеризует и судит людей коллективами, необычайно распространено. Такие характеристики – например, немцев, русских, англичан – улавливают не родовые понятия, под которые можно подвести отдельных людей, а типовые, которым они больше или меньше соответствуют. Смешение родового подхода с типологическим есть признак мышления категориями коллектива: эти немцы, эти англичане, эти норвежцы, эти евреи – и сколько угодно дальше: фрисландцы, баварцы – или: мужчины, женщины, молодежь, старичье. Если при типологическом подходе что-то и улавливается, то отсюда не следует, что через призму такой общей характеристики можно разглядеть любой индивидуум. Это мышление тянется через века как средство взаимной ненависти народов и групп людей. Это мышление, увы, естественное и само собой разумеющееся для большинства, самым скверным образом использовали национал-социалисты, вдолбив его в головы своей пропагандой. Казалось, будто уже нет людей, а есть только такие коллективы.

Народа как целого не существует. Все разграничения, которые мы делаем, чтобы определить его, перечеркиваются фактами. Язык, гражданство, культура, общность судьбы – все это не совпадает, а пересекается. Народ и государство не совпадают, как не совпадают язык, общность судьбы, культура.

Народ нельзя превратить в индивидуум. Народ не может ни героически погибнуть, ни быть преступником, ни поступить нравственно или безнравственно, это могут всегда только отдельные его представители. Народ в целом не может быть виновен или невиновен ни в уголовном, ни в политическом (тут отвечают лишь граждане государства), ни в моральном смысле.

Категориальное суждение о народе – это всегда несправедливость; оно предполагает ложную субстанциализацию, оно оскорбляет достоинство человека как индивидуальности.

Мировое мнение, возлагающее на народ коллективную вину, – это факт такого же рода, как то, что тысячи лет думали и говорили: евреи виноваты в том, что Иисус был распят. Кто эти евреи? Определенная группа политических и религиозных радетелей, имевших тогда над евреями какую-то власть, которая в сотрудничестве с римскими оккупантами привела к казни Иисуса.

Могущество такого, становящегося чем-то само собой разумеющимся мнения столь поразительно потому, что это заблуждение так просто и явно. Стоишь как перед стеной, словно никаких доводов, никаких фактов не слышат, а если слышат, то сразу же забывают опять, не приняв во внимание.

Не может, следовательно, существовать (кроме политической ответственности) коллективной виновности народа или группы внутри народов ни как уголовной, ни как моральной, ни как метафизической виновности.

в) Для обвинения и упрека нужно право. У кого есть право судить? Перед каждым, кто судит, можно поставить вопрос, какие у него полномочия, с какой целью и по какому мотиву он судит, в каком положении стоят друг против друга он и судимый.

Никто не должен признавать никакого мирского суда, когда речь идет о моральной и метафизической виновности. То, что возможно перед любящими людьми при большой близости, непозволительно при дистанции холодного анализа. То, что обладает весом перед Богом, не обладает поэтому весом и перед людьми. Ибо у Бога нет на земле представляющей его инстанции ни в церковных, ни во внешнеполитических ведомствах государств, ни в возвещаемом через прессу мировом общественном мнении.

Когда судят в послевоенной обстановке, то абсолютной привилегией на суждение о политической ответственности обладает победитель: он ставил на карту свою жизнь, и решение выпало в его пользу. Но спрашивают:

«Смеет ли вообще кто-то нейтральный выступать официальным судьей, коль скоро он не участвовал в борьбе и не рисковал жизнью ради главного дела?» (Из письма.)

Когда товарищи по судьбе, сегодня это немцы, говорят между собой о моральной и метафизической виновности применительно к отдельному лицу, то право судить ощущается в том, как держится и как настроен судящий: говорит ли он о вине, которую несет или не несет сам говорит ли он, стало быть, изнутри или извне, как саморазоблачитель или как обвинитель, то есть как близкий союзник, дающий ориентир для возможного засаморазоблачения других, или как чужой, который только нападает, говорит ли он как друг или как враг. Лишь в первом случае право его несомненно, во втором оно сомнительно и, уж конечно, ограничено мерой его любви.

Когда же говорят о политической ответственности и уголовной виновности, то у каждого из сограждан есть право разбирать факты и обсуждать их оценку на основании ясных, определенных понятий. Политическая ответственность имеет разные ступени в зависимости от степени участия в принципиально отвергаемом ныне режиме и определяется решениями победителей, которым каждый, пожелавший уцелеть в катастрофе, должен в силу того, что он жив, подчиняться.

5. Защита

Где предъявляется обвинение, там обвиняемый смеет претендовать на то, чтобы его выслушали. Где апеллируют к праву, там существует защита. Где применяется сила, там насилуемый обороняется, если может.

Если окончательно побежденный не может обороняться, ему – поскольку он хочет остаться в живых – ничего не остается, как признать, взять на себя и терпеть все последствия.

Когда же победитель что-то обосновывает, обсуждает, ответить может не сила, а только обессилевший дух, коль скоро такая возможность предоставляется. Защита возможна там, где человеку разрешается говорить. Победитель ограничивает свою власть, как только перенесет свои действия в плоскость права. У этой защиты есть следующие возможности:

1. Она может настаивать на разграничении.

Разграничение приводит к определению и частично снимает вину. Разграничение уничтожает тоталитарность, упрек становится ограниченным.

Смешение ведет к неясности, а неясность опять-таки чревата последствиями полезного ли, вредного ли, во всяком случае, несправедливого характера. Защита через разграничение способствует справедливости.

2. Защита может приводить, подчеркивать и сравнивать факты.

3. Защита может апеллировать к естествен-ному праву, к правам человека, к международному праву. Такая защита имеет ограничения:

а) Государство, принципиально нарушившее естественное право и права человека сначала в собственной стране, а затем во время войны уничтожившее права человека и международное право в других странах, не может притязать на признание в своих интересах того, чего оно само не признавало.

б) Правом действительно обладаешь тогда, когда одновременно обладаешь и силой, чтобы бороться за свое право. При полном бессилии есть только возможность духовно взывать к идеальному праву.

в) Если естественное право и права человека признаются, то только волевым актом тех, кто обладает силой, – победителей. Это акт, основанный на их взгляде на вещи и на их идеале, – милость к побежденным в форме признания за ними какого-то права.

4. Защита может выявить, где обвинение не заботится об истине, а используется как оружие для других, например политических или экономических, целей, где оно смешивает понятия виновности и создает ложное мнение, чтобы снискать одобрение и в то же время очистить совесть для собственных действий. Эти последние объявляются правовыми и перестают быть ясными акциями победителя в положении vae victis. Зло, однако, остается злом, даже когда его творят как возмездие.

Моральные и метафизические упреки как средство для достижения политических целей должны быть просто отвергнуты.

5. Защита путём отвода судьи – либо потому, что есть основания объявить его пристрастным, либо потому, что дело по своему характеру человеку вообще неподсудно.

Признать надо наказание и ответственность – возмещение ущерба, но не требование раскаяния и возрождения, которые могут прийти лишь изнутри. Защищаться от таких требований остается только молчанием. Не надо заблуждаться насчет действительной необходимости этого внутреннего поворота, когда его ошибочно требуют извне, как повинности.

Это разные вещи – сознание виновности и признание за какой-либо инстанцией в мире роли судьи. Победитель, как таковой, еще не судья. Либо он сам меняет позицию борьбы и действительно приобретает право вместо чистой силы, ограничиваясь уголовной виновностью и политической ответственностью, либо ложно присваивает себе право на действия, которые сами заключают в себе опять-таки новую вину.

6. Защита пользуется встречным обвинением. Путем указания на такие действия другой стороны, которые тоже были одной из причин беды; путем указания на сходные действия другой стороны, которые у побежденного считаются преступными и таковыми в самом деле являются, путем указания на обстановку в мире вообще, которая означает общую виновность.

Б. Немецкие вопросы

Вопрос о виновности приобрел такой вес из-за обвинения, предъявленного победителями и всем миром нам, немцам. Когда летом 1945 года в городах и деревнях были вывешены плакаты с фотографиями и сообщениями из Бельзена и с решающей фразой: «Это ваша вина!», совесть заговорила, ужас охватил многих, которые действительно ничего не знали, и тогда кое-кто возмутился: «Кто это меня обвиняет?» Никакой подписи, никакого органа власти, плакат возник словно из пустоты. Это общечеловеческое свойство: обвиняемый, независимо от того, обвиняют ли его справедливо, старается защитить себя.

В политических конфликтах вопрос о виновности – старый вопрос. Он играл большую роль, например, в спорах между Наполеоном и Англией, между Пруссией и Австрией. Впервые, может быть, римляне пользовались в политических целях притязанием на собственную моральную правоту и моральным осуждением противника. Обратный пример: беспристрастность объективных греков, с одной стороны, и самообвинение древних евреев перед Богом – с другой.

То, что обвинение со стороны победителей стало нечистым по своим мотивам средством политики, – это само уже есть вина, проходящая через историю. После первой мировой войны виновность в войне была вопросом, который в Версальском договоре решился не в пользу Германии. Позднее историки всех стран не держались за чью-то одностороннюю единоличную виновность в войне. Тогда в войну «скатились» со всех сторон, как сказал Ллойд Джордж.

Сегодня дело обстоит совсем не так, как тогда. Вопрос виновности звучит совершенно иначе, чем прежде. Вопрос о виновности в войне на этот раз ясен. Война была развязана гитлеровской Германией. Германия виновата в войне из-за своего режима, который начал войну в выбранный им момент, когда все другие этого не хотели.

«Это ваша вина» значит, однако, сегодня гораздо больше, чем виновность в войне. Тот плакат уже забыт. Но то, что тогда узнали о нас, осталось: во-первых, реальность мирового общественного мнения, которое осуждает нас как народ в целом, во-вторых, собственное смущение.

•Но для нас гораздо важнее, как мы увидим себя извне, оценим и очистим. Те обвинения извне – уже не наше дело. Обвинения же изнутри, более или менее ясно хотя бы изредка звучащие в немецких душах вот уже двенадцать лет, – это, напротив, источник нашего еще возможного самоуважения, зависящего от того, как мы сами, стары ли мы или молоды, изменимся от идущих изнутри обвинений. Мы должны разобрать вопрос о немецкой вине. Это касается нас самих. Это делается независимо от упреков, которыми нас осыпают извне, хотя мы и можем пользоваться ими как зеркалом.

Та фраза: «Это ваша вина» – может означать:

Вы отвечаете за преступления режима, который вы терпели, – тут речь идет о нашей политической вине.

Ваша вина в том, что вы еще и поддерживали этот режим, участвовали в нем, – тут наша моральная вина.

Ваша вина в том, что вы бездействовали, когда рядом творились преступления, – тут намечается метафизическая вина.

Эти три фразы я считаю верными, хотя только первая, о политической ответственности, может быть сказана без обиняков и правильна полностью, тогда как вторая и третья, о моральной и метафизической вине, становятся в юридической форме, как равнодушное заявление, неверными. Далее «Это ваша вина» может означать:

Вы участвовали в тех преступлениях, а потому преступники сами – для подавляющего большинства немцев это явно неверно.

Наконец, это может означать:

Вы как народ неполноценны, бесчестны, преступны, вы изверги рода человеческого, вы не такие, как другие народы – это мышление и суждение в категориях коллектива, оно подчиняет каждый индивидуум этой общности и потому в корне неверно и бесчеловечно само.

После этих кратких предварений рассмотрим все подробнее.

1. Преступления

В отличие от первой мировой войны, после которой нам не надо было признавать за собой специфических, совершенных только одной стороной преступлений (с чем согласна историография и противников Германии), сегодня очевидны преступления нацистского правительства, совершенные им перед войной в Германии, а во время войны – повсюду.

В отличие от первой мировой войны, после которой ответ историков всех народов на вопрос о виновности в войне не звучал в пользу какой-то одной стороны, эта война начата была Германией.

В отличие от первой мировой войны эта война в конце концов действительно стала мировой войной. Она застала мир в другой ситуации и с другим знанием. Ее смысл вступил в другое по сравнению с другими войнами измерение.

И сегодня мы видим нечто совершенно новое в мировой истории. Победители учреждают суд. Нюрнбергский процесс касается преступлений.

Это сразу проводит ясную границу в двух направлениях:

1. Не немецкий народ здесь под судом, а отдельные, обвиненные в преступлениях немцы – но в принципе все вожди немецкого режима. Эту границу американский представитель обвинения провел с самого начала. В своей основополагающей речи Джексон сказал: «Мы хотим ясно заявить, что не намерены обвинять весь немецкий народ».

2. Подозреваемые обвиняются не в целом, а из-за определенных преступлений. Эти преступления ясно определены в уставе Международного военного трибунала:

1. Преступления против мира: планирование, подготовка, развязывание или ведение агрессивной войны или войны, нарушающей международные договоры…

2. Военные преступления: нарушения правил войны, будь то убийства, жестокости, депортации на принудительные работы применительно к представителям гражданского населения оккупированных территорий, убийство или жестокое обращение с военнопленными, разграбление общественной или частной собственности, умышленное разрушение городов или деревень или любое, не оправданное военной необходимостью опустошение.

3. Преступления против человечности: убийство, истребление, порабощение, депортация какого-либо гражданского населения, преследование по политическим, расовым или религиозным мотивам при совершении преступления, подсудного трибуналу.

Дальше определяется круг ответственности. Руководители, организации, зачинщики и лица, участвовавшие в составлении или выполнении совместного плана или сговора для совершения одного из вышеназванных преступлений, ответственны за все действия, совершенные каким-либо лицом при исполнении такого плана.

Обвинение направлено поэтому не только против отдельных лиц, но и против организаций, которые, как таковые, должны считаться преступными: имперский кабинет, корпус политических руководителей национал-социалистической немецкой рабочей партии, СС[29], СД[30], гестапо[31], СА[32], генеральный штаб, верховное командование германских вооруженных сил.

Мы, немцы, на этом процессе слушатели. Не мы его добились, не мы его ведем, хотя обвиняемые – люди, ввергшие нас в беду.

«У немцев, право же, не меньше счетов с обвиняемыми, чем у остального мира», – говорит Джексон.

Иные немцы чувствуют себя обиженными этим процессом. Такое чувство понятно. Оно основано на том же, на чем, с другой стороны, основано обвинение всего немецкого населения в преступлениях гитлеровского режима. Каждый гражданин отвечает за дела и страдания своего государства и участвует в них. Преступное государство – обуза для всего народа. Поэтому в том, как поступают с руководителями государства, даже если они преступники, гражданин этого государства чувствует и отношение к себе. В них и с ними осуждается данный народ. Поэтому оскорбления и унижения, выпадающие на долю руководителей государства, воспринимаются народом как оскорбление и унижение его самого. И отсюда инстинктивное, поначалу еще неосознанное неприятие этого процесса.

На самом же деле мы должны здесь проникнуться мучительным сознанием политической ответственности. Мы должны испытать чувство унижения, поскольку этого требует политическая ответственность. Через это мы поймем свое полное политическое бессилие и то, что мы не являемся политическим фактором.

Но все зависит от того, как мы воспримем, истолкуем, освоим и во что превратим свою инстинктивную уязвленность.

Есть возможность отвергнуть обиду с порога. Тогда выискиваются основания оспорить весь этот процесс, его правомерность, его правдивость, его цель.

1. Выдвигаются общие соображения: войны проходят через всю историю, и войны еще будут. Не народ ведь виноват в войне. Природа человека, его универсальная виновность приводит к войнам. Это поверхностность совести, которая сама себя объявляет невиновной. Это самоуверенность, которая своим нынешним поведением как раз и способствует будущим войнам.

На это надо возразить: на сей раз не подлежит сомнению, что Германия планомерно готовила войну и начала ее без всякой провокации с другой стороны. Дело обстоит совершенно иначе, чем в 1914 году. На Германию возлагают вину не за войну, а за эту войну. А эта война сама – нечто новое, нечто иное в небывалой всемирно-исторической обстановке.

Этот упрек Нюрнбергскому процессу по-другому выражается примерно так: есть что-то неразрешимое в человеческом бытии, снова и снова заставляющее решать силой то, о разрешении чего надо «молить небо». У солдата есть рыцарские чувства, и даже когда он побежден, его можно обидеть, обращаясь с ним не по-рыцарски.

На это надо возразить: Германия совершила множество действий, которые (вне всякой рыцарственности и вопреки международному праву) привели к истреблению групп населения и прочей бесчеловечности. Поведение Гитлера с самого начала было направлено против всякой возможности примирения. Возможны были только победа или гибель. Теперь налицо последствия гибели. Всякое требование рыцарственности – даже когда множество отдельных солдат и целых частей невиновны и со своей стороны всегда вели себя по-рыцарски, – всякое требование рыцарственности необоснованно, коль скоро вермахт как организация выполнял преступные приказы Гитлера. Наплевав на рыцарственность и великодушие, нельзя потом притязать на них в собственных интересах. Эта война возникла не из-за безвыходного противоречия между существами одной породы, которые по-рыцарски пошли на бой, а была по своему происхождению и проведению преступным коварством и полной разнузданностью воли к уничтожению.

Даже на войне можно обуздать себя. Положением Канта «на войне нельзя допускать действий, делающих примирение в дальнейшем просто не-возможным» – этим положением Канта гитлеровская Германия первой пренебрегла в принципе. Вследствие этого насилие, одинаковое по сути с первобытных времен, но в своих истребительных возможностях зависящее от техники, ограничений сегодня не знает. Начать войну при нынешней обстановке в мире – вот что чудовищно.

2. Говорят, этот процесс для всех немцев – национальный позор. Будь хотя бы немцы в суде, немца судили бы немцы.

На это надо возразить: национальный позор состоит не в суде, а в том, что к нему привело, в самом факте этого режима и его действий. Сознание национального позора для немца неизбежно. Оно направлено не в ту сторону, если обращено к этому процессу, а не к его истоку.

Далее: если бы победители учредили немецкий суд или ввели немцев в состав суда, от этого бы ничего не изменилось. Они оказались бы в суде не в силу самоосвобождения немцев, а по милости победителя. Процесс – это результат того факта, что не мы освободили себя от преступного режима, а союзники освободили нас от него.

3. Возражают: как можно в сфере политического суверенитета говорить о преступлениях? Если с этим согласиться, то победитель может объявить преступником побежденного, тогда кончается смысл и тайна власти, которая – от Бога. Фигуры, которым повиновался народ, – а таковою раньше был кайзер Вильгельм II, сегодня «фюрер», – считаются священными.

На это надо возразить: речь идет о привычке мышления, созданной традицией государственности в Европе, традицией, которая дольше всего держалась в Германии. Но сегодня ореол святости вокруг глав государств исчез. Они люди и отвечают за свои поступки. После того как европейские народы судили и обезглавили своих монархов, перед народами стоит задача: держать под контролем свое руководство. Государственные акты – это в то же время персональные акты. Люди как отдельные лица стоят за ними и держат за них ответ.

4. Юридически выдвигается такой довод: преступления существуют лишь в мерках законов. Нарушение этих законов есть преступление. Преступление должно быть однозначно определено, и его состав должен быть однозначно определен. В особенности: nulla poena sine lege, то есть: приговор может быть вынесен только по закону, существовавшему перед совершением преступления. А в Нюрнбергском суде имеют обратную силу законы, установленные теперь победителями.

На это надо возразить: в смысле человечности, прав человека и естественного права, а также в смысле европейских идей свободы и демократии законы, по меркам которых можно определить преступления, уже существуют.

Кроме того, есть договоры, устанавливающие, если они добровольно подписаны обеими сторонами, такое преимущественное право, которое в случае нарушения договора может служить мерилом.

Но где же решающая инстанция? В мирных условиях государственности это суды. После войны это может быть только суд победителя.

5. Отсюда еще один аргумент: власть победителя не есть право. Успех – это не инстанция для права и для истины. Трибунал, который мог бы объективно расследовать и осудить военную вину и военные преступления, невозможен. Такой суд всегда пристрастен. Суд из нейтральных лиц тоже был бы пристрастен, ибо нейтральные лица бессильны и фактически повинуются победителям. Свободно судить мог бы только суд, за которым бы стояла власть, способная и насильственно навязать свое решение обеим тяжущимся сторонам.

Аргумент мнимости этого права продолжает: после каждой войны вину сваливают на побежденного. Его вынуждают признать свою вину. Следующая за войной экономическая эксплуатация маскируется под возмещение ущерба. Грабеж выдается за юридический акт. Если нет свободного права, то уж лучше откровенное насилие. Это честнее, и это легче вынести. Есть только власть победителя. Сам по себе упрек в преступлении всегда может быть взаимным – дать ход этому упреку может лишь победитель. Он делает это безоглядно, беря мерилом исключительно собственную выгоду. Все прочее – маскировка того, что на самом деле есть насилие и произвол обладающего нужной для этого властью.

Мнимость суда проявляется, наконец, в том, что действия, объявленные преступными, выносятся на суд лишь тогда, когда они совершены побежденным государством. Такие же действия со стороны суверенных или победивших государств обходятся молчанием, не разбираются и подавно не наказуются.

На это надо возразить: власть и сила – действительно решающая реальность в мире человека. Но не единственная. Абсолютизация этой реальности уничтожает всякую надежную связь между людьми. При такой абсолютизации никакой договор не возможен. Как это Гитлер и в самом деле сказал, договоры в силе лишь до тех пор, пока они отвечают собственным интересам. По такому принципу он и действовал. Но этому противостоит воля, которая, несмотря на признание реальности власти и действенности этого нигилистического взгляда, считает их чем-то таким, чего быть не должно и что поэтому нужно всеми силами изменить.

Ведь в человеческих делах реальность еще не есть истина. Напротив, этой реальности нужно противопоставить другую реальность. А наличие таковой зависит от воли человека. Каждый должен при всей своей свободе знать, на чем он стоит и чего он хочет.

С этой позиции надо сказать: процесс как новая попытка упорядочить мир не теряет своего смысла, если он еще не в состоянии опереться на какой-то законный мировой порядок, а поневоле увязает сегодня в политике. Он еще не происходит как судебный процесс внутри замкнутого государственного строя.

Поэтому Джексон откровенно сказал, что «если бы защите разрешили отклониться от обвинения, строго ограниченного обвинительным заключением, процесс затянулся бы и суд запутался бы в неразрешимых политических спорах».

Это значит также, что защита должна заниматься не вопросом виновности в войне, захватывающим всякие исторические предпосылки, а только одним вопросом: кто начал эту войну.

Кроме того, защита не вправе ссылаться на другие случаи подобных преступлений или обсуждать их: политическая необходимость устанавливает границу дискуссии. Но из этого не следует, что все становится тем самым неправдой. Напротив, трудности, возражения высказаны откровенно, хотя и коротко.

Нельзя отрицать того основополагающего факта, что главной отправной точкой является успех в борьбе, а не один лишь закон. В большом, как и в малом, справедливо то, что иронически говорилось по поводу, например, воинских проступков: тебя наказывают не из-за закона, а потому, что попался. Но из этой основополагающей ситуации не следует, что после успеха человек не способен, в силу своей свободы, претворить свою власть в осуществление права. И даже если это происходит не полностью, даже если право возникает лишь в каком-то объеме, то и тогда на пути к упорядочению мира достигается уже многое. Сдерживание как таковое создает пространство раздумья и проверки, пространство ясности, а тем самым и тем решительнее сознание непреходящего значения силы как таковой.

Для нас, немцев, этот процесс имеет то преимущество, что он устанавливает различие между определенными преступлениями руководителей и именно коллективно не осуждает народ.

Но процесс этот значит гораздо больше. Он должен впервые и навсегда объявить войну преступлением и сделать из этого выводы. То, что началось с пактом Келлога, должно впервые осуществиться. Величие этой попытки не подлежит сомнению, как и добрая воля многих ее участников. Попытка эта может показаться фантастической. Но если нам станет ясно, о чем идет речь, мы будем с трепетом ждать того, что произойдет. Разница лишь в том, предполагаем ли мы с нигилистическим торжеством заранее, что это будет мнимый процесс, или горячо желаем, чтобы он удался.

Все зависит от того, как он будет проходить, каковы будут его содержание, его итог, его мотивировки, насколько цельным останется этот процесс в памяти. Все зависит от того, признает ли мир то, что здесь сделано, правдой и правом, придется ли согласиться с этим и побежденным, увидит ли здесь позднее история справедливость и истину.

Но решается это не только в Нюрнберге. Существенно вот что: станет ли Нюрнбергский процесс звеном в Череде осмысленно конструктивных политических действий, даже если таковые еще часто будут перечеркиваться заблуждениями, неразумием, бессердечностью и ненавистью, – или же мерило, которое поставят здесь над человечеством, в конце концов отвергнет и державы, которые сейчас возводят его. Державы, учреждающие Нюрнберг, свидетельствуют тем самым, что, подчиняясь мировому порядку, они в содружестве хотят мирового правительства. Они свидетельствуют, что действительно хотят взять на себя ответственность за человечество как результат их победы, а не только за свои собственные государства. Такое свидетельство не смеет быть лжесвидетельством.

На все возражения против данного процесса надо поэтому ответить: в Нюрнберге речь идет о чем-то действительно новом. Нельзя отрицать, что все, о чем в этих возражениях говорится, представляет собой возможную опасность. Но неверны, во-первых, те альтернативы, которые из-за каких-то недостатков, ошибок, шероховатостей в частностях отвергают все вообще, ведь главное – это направление действий, непоколебимое терпение действенной ответственности держав. Противоречия в частностях должны быть преодолены действиями, направленными среди смуты к мировому порядку. Неверно, во-вторых, настроение возмущенной агрессивности, которая заранее говорит «нет».

То, что происходит в Нюрнберге, сколько бы это ни вызывало возражений, есть слабое, двусмысленное предвестие мирового порядка, необходимость которого начинает сегодня ощущать человечество. Это совершенно новая ситуация: мировой порядок, конечно, отнюдь не у дверей – до его осуществления будут еще большие конфликты и неисчислимые опасности войн, – но он уже показался возможным мыслящему человечеству, уже чуть забрезжил зарей на горизонте, тогда как в случае, если он не удастся, человечество окажется перед страшной угрозой самоуничтожения.

У совсем уж бессильного единственная поддержка – целостность мира. Перед лицом небытия он хватается за корни и за что-то всеобъемлющее. Поэтому именно немцам мог бы открыться необыкновенный смысл этого предвестия.

Наше собственное благополучие в мире обусловлено мировым порядком, который в Нюрнберге еще не устанавливается, но на который Нюрнберг указывает.

2. Политическая виновность

За преступление преступника постигает наказание. Если Нюрнбергский процесс ограничивается преступниками, то это снимает бремя с немецкого народа. Но не настолько, чтобы он оказался свободен от всякой вины. Напротив. Тем яснее становится истинная наша вина в своей сути.

Мы были германскими гражданами, когда совершал преступления режим, называвший себя немецким, притязавший быть Германией и с виду имевший на это право, ибо он обладал государственной властью и до 1943 года не встречал опасного для себя противодействия.

Уничтожение всякой порядочной, подлинной немецкой государственности имеет причиной, должно быть, и поведение большинства немецкого населения. Народ отвечает за свою государственность.

Перед лицом преступлений, совершенных от имени Германской империи, ответственность возлагается и на каждого немца. Мы «отвечаем» коллективно. Спрашивается, в каком смысле каждый из нас должен чувствовать ответственным и себя. Несомненно – в политическом смысле ответственности каждого гражданина за действия, совершаемые государством, гражданином которого он является. Необязательно, однако, поэтому и в моральном смысле фактического или интеллектуального участия в преступлениях. Должны ли мы, немцы, нести ответственность за злодеяния, учиненные над нами немцами, или за злодеяния, от которых мы как бы чудом спаслись? Да – поскольку мы допустили, чтобы такой режим у нас возник. Нет – поскольку многие из нас в душе были противниками всего этого зла и никаким поступком, никаким внутренним мотивом не обрекали себя на признание своей нравственной совиновности. Считать ответственным – не значит признать морально виновным.

Коллективная виновность, таким образом, хоть и существует как политическая ответственность граждан, но это не значит, что она тождественна по смыслу моральной и метафизической, а также уголовной виновности. Взять на себя политическую ответственность, спору нет, тяжело ввиду ее ужасных последствий и для каждого в отдельности. Она означает для нас полное политическое бессилие и нищету, которая надолго вынудит нас жить в голоде и холоде или на грани их и в напрасных усилиях. Но эта ответственность как таковая не задевает душу.

Политический поступок совершает в современном государстве каждый, по меньшей мере своим голосованием на выборах или своей неявкой на выборы. Смысл политической ответственности не позволяет уклониться от нее никому.

Потерпев неудачу, политически активные люди обычно потом оправдываются. Но в политических делах такие оправдания ничего не стоят.

Мол, намерения у них были самые лучшие, мол, они желали добра. Гинденбург[33], например, не хотел ведь губить Германию, не хотел отдавать ее Гитлеру. Это ему не поможет, он это сделал, а это-то и важно в политике.

Или они, мол, видели грозящую беду, говорили об этом, предостерегали. Но это в политике не считается, коль скоро из этого не последовали действия и коль скоро эти действия не увенчались успехом.

Можно подумать: но ведь есть же люди полностью аполитичные, жившие вне общества, монахи, например, отшельники, ученые, исследователи, художники. Если они действительно аполитичны, то на них-то вина не лежит.

Но политическая ответственность лежит и на них, потому что и они обязаны своей жизнью данному государственному укладу. В современных государствах быть вне общества нельзя.

Хочется, конечно, допустить возможность отстраниться, но допустить ее можно только с этим ограничением. Нам хочется признавать и любить аполитичное существование. Но, перестав участвовать в политике, аполитичные теряют и право судить конкретных политических действиях текущего дня, то есть право самим заниматься безопасной политикой. Аполитичность требует от человека самоотстранения от политической деятельности любого рода, а политическую ответственность снимает с него не в любом смысле.

3. Моральная виновность

Каждый немец проверяет себя: в чем моя вина?

Вопрос о виновности применительно к отдельному человеку, поскольку он сам себя просвечивает насквозь, мы назовем моральным. Тут между нами, немцами, существуют самые большие различия.

Конечно, приговор выносит только каждый себе самому; общаясь, мы можем говорить друг с другом и морально помочь друг другу добиться ясности. Моральное осуждение другого остается, однако, in suspenso[34] – в отличие от уголовного и от политического.

Граница, у которой кончается и возможность морального суждения, лежит там, где мы чувствуем, что другой ни о каком моральном самопросвечивании и не помышляет, – где в аргументации нам слышится только софистика, где собеседник вовсе, кажется, и не слушает нас. Гитлер и его сообщники, это маленькое меньшинство в несколько десятков тысяч, пребывают вне моральной виновности до тех пор, пока они вообще не чувствуют за собой вины. Они, кажется, не способны раскаяться и измениться. Они такие, какие они есть. В отношении таких людей остается только насилие, потому что они сами живут только насилием.

Моральная виновность, однако, существует у всех, у кого есть совесть и кому не чуждо раскаянье. Морально виновны способные к покаянию, те, что знали или могли знать, а все-таки шли путями, которые при самопросвечивании предстают им преступно-ошибочными, – одни из ник закрывали глаза на происходившее, другие поддавались одурманиванию и соблазну, третьи продавались за личные блага, четвертые повиновались из страха. Представим себе некоторые из этих возможностей:

а) Жизнь в маске – неизбежная для того, кто хотел выжить, – влекла за собой моральную виновность. Лживые заявления о лояльности перед грозными инстанциями вроде гестапо, такие жесты, как приветствие «хайль Гитлер», участие в собраниях и многое другое, что влекло за собой видимость участия, – за кем из нас в Германии никогда не было такой вины? Заблуждаться на этот счет может только забывчивый, потому что заблуждаться он хочет. Маскировка была одной из основных черт нашего существования. Она отягощает нашу нравственную совесть.

б) Больше волнует человека в момент ее понимания вина, вызванная лживой совестью. Многие молодые люди просыпаются с ужасным сознанием: моя совесть меня обманула – на что еще я могу положиться? Я думал, что жертвую собой ради благороднейшей цели, что желаю самого лучшего. Каждый, кто так ужаснется, проверит себя, виновен ли он был в неясности и в нежелании видеть, в сознательном замыкании, изоляции собственной жизни в «благопристойной» сфере.

Здесь надо прежде всего видеть разницу между солдатской честью и политическим смыслом. Ибо сознание солдатской чести остается защищенным от любых рассуждений о виновности. Кто был верен в товариществе, стоек в опасности, проявил мужество и деловитость, тот вправе сохранять что-то неприкосновенное в своем чувстве собственного достоинства. Это чисто солдатское и в то же время человеческое начало одинаково у всех народов. Его проявление не только не вина, но, коль скоро оно не запятнано злодеяниями или выполнением явно злодейских приказов, некая основа, некий смысл жизни.

Но проявление солдатского начала нельзя отождествлять с делом, за которое сражались. Солдатское начало не освобождает от вины за все другое.

Безоговорочное отождествление фактического государства с немецкой нацией и армией – это вина лживой совести. Тот, кто был безупречен как солдат, мог стать жертвой фальсифицированной совести. Благодаря этому оказалось возможным творить и терпеть из-за национальных убеждений явное зло. Отсюда чистая совесть при злых делах.

Однако долг перед отечеством гораздо глубже, чем слепое повиновение тем или иным правителям. Отечество уже не отечество, если разрушается его душа. Мощь государства сама по себе – не цель, напротив, она губительна, если это государство уничтожает немецкую сущность. Поэтому долг перед отечеством отнюдь не вел последовательно к повиновению Гитлеру и к убежденности, что и как гитлеровское государство Германия непременно должна победить в войне. Вот в чем заключается лживая совесть. Это непростая вина. Это в то же время и трагическое смятение, особенно большой части несведущей молодежи. Долг перед отечеством – это полная самоотдача ради высочайших требований, предъявляемых нам нашими лучшими предками, а не идолами лживой традиции.

Поразительно поэтому, как, несмотря на все зло, удавалось самоотождествление с армией и государством. Ведь эта обязательность слепого национального взгляда – понятная лишь как последняя гнилая опора теряющего веру мира – была, по совести, одновременно моральной виной.

Эта вина стала возможной и благодаря неверно понятому библейскому изречению «будь покорен имеющим власть над тобой»[35], но окончательно выродилась в удивительную покорность приказу на военный манер. «Это приказ» – для многих эти слова звучали и еще звучат патетически, выражая высший долг. Но они одновременно и освобождали от вины, равнодушно утверждая неизбежность зла и глупости. Безусловной моральной виной становилось такое поведение в раже послушания, поведении инстинктивном, считающем себя добросовестным, а на самом деле ничего общего с совестью не имеющем.

Из отвращения к нацистской власти многие после 1933 года избирали офицерскую карьеру, потому что казалось, что только здесь царит пристойная атмосфера, не подверженная влиянию партии, враждебная партии, как бы отрицающая власть партии. И это тоже было заблуждением совести, последствием которого – после устранения всех самостоятельных генералов старой школы – оказалось в конце концов нравственное разложение немецкого офицера на всех руководящих постах, несмотря на множество славных, даже благородных служак, которые тщетно искали здесь спасения, как того требовала от них обманчивая совесть.

Именно тогда, когда с самого начала человек действует по честному разумению и доброй воле, его разочарование, в том числе и в себе, особенно велико. Оно приводит к проверке и самой искренней веры вопросом: насколько ответствен я за свою иллюзию, за всякую иллюзию, которую я питаю.

Пробуждение, распознание этой иллюзии необходимо. Оно сделает из идеалистов-юнцов стойких, нравственно надежных, политически трезвых немецких мужчин, которые смиренно примут свою судьбу.

в) Частичное одобрение национал-социализма, половинчатость, а порой внутреннее приспособление и примирение, было моральной виной, лишенной какого бы то ни было трагизма, свойственного предыдущим разновидностям вины.

Такая аргументация: «Ведь есть в этом и хорошее», такая готовность к мнимо справедливому признанию была у нас распространена. Правдивым могло быть только радикальное «либо-либо». Если я признаю порочный принцип, то все скверно, и даже хорошие с виду последствия – вовсе не то, чем они кажутся. Из-за того, что эта ошибочная объективность была готова признать в национал-социализме мнимо хорошее, даже близкие прежде друзья становились друг другу чужими, с ними уже нельзя было говорить откровенно. Тот, кто еще недавно сетовал, что нет мученика, который пожертвовал бы собой, выступив за прежнюю свободу и против несправедливости, – тот же человек мог восхвалять как высокую заслугу уничтожение безработицы (путем вооружения и жульнической финансовой политики), мог в 1938 году приветствовать захват Австрии как осуществление старого идеала единой империи, а в 1940-м подвергать сомнению нейтралитет Голландии и оправдывать гитлеровскую агрессию, и главное – радоваться победам.

г) Многие предавались удобному самообману: они, мол, потом изменят это порочное государство, партия исчезнет, самое позднее – со смертью фюрера. Сейчас надо во всем участвовать, чтобы изнутри поворачивать все к добру. Вот типичные разговоры.

С офицерами: «Мы устраним национал-социализм после войны именно на основе нашей победы: пока надо держаться вместе, привести Германию к победе; когда горит дом, сперва тушат огонь, а потом спрашивают, кто устроил пожар». Ответ: после победы вас распустят, вы с радостью пойдете по домам, оружие останется только у СС, и террористический режим национал-социализма перерастет в рабовладельческое государство. Никакая индивидуальная человеческая жизнь не будет возможна. Будут сооружаться пирамиды, строиться и перестраиваться дороги и города по прихоти фюрера. Будет развиваться огромный механизм вооружения для окончательного завоевания мира.

С преподавателями высшей школы: «Мы партия фронды. Мы отваживаемся на непринужденные дискуссии. Мы достигаем духовных целей. Мы все постепенно преобразуем в прежнюю немецкую духовность». Ответ: вы заблуждаетесь. Вам предоставляют свободу шута при условии неукоснительного послушания. Вы молчите и уступаете. Ваша борьба – видимость, для руководства желательная. Вы Только помогаете похоронить немецкий дух.

У многих интеллигентов, которые участвовали в событиях 1933 года, стремились достичь руководящего положения и по своим взглядам публично взяли сторону новой власти, интеллигентов, которые позднее, будучи лично оттеснены, возмущались, но чаще продолжали одобрять режим, пока неблагоприятный исход войны не стал в 1942 году очевиден и не сделал их наконец противниками режима, – у многих из этих интеллигентов есть такое чувство, что они пострадали от нацистов и потому призваны прийти им на смену. Сами они считают себя антинацистами: они, мол, в духовных вопросах были правдивы и беспристрастны, хранили традиции немецкого духа, предотвращали всяческое разрушение, делали какие-то добрые дела.

Возможно, среди них окажутся люди, виновные из-за косности своего мышления, которое хоть и не совпадает с партийными доктринами, но в действительности, не отдавая себе в том отчета, сохраняет при видимости перемены и враждебности внутреннюю позицию национал-социализма. Из-за этого мышления, может быть, им изначально сродни то, что было бесчеловечной, диктаторской, мертвяще-нигилистической сущностью национал-социализма. Кто в 1933 году, будучи зрелым человеком, обладал внутренней убежденностью, коренившейся не только в политическом заблуждении, но и в усиленном благодаря национал-социализму чувстве бытия, тот не очистился иначе, как через переплавку, которая должна зайти, может быть, глубже всякой другой. Кто вел себя так в 1933 году, остался бы без нее внутренне хрупким и способным к фанатизму в дальнейшем. Кто участвовал в расовом безумии, кто питал иллюзии относительно строительства, которое основывалось на обмане, кто мирился с уже тогда совершенными преступлениями, тот не только ответствен, но и обязан нравственно обновиться. Может ли он обновиться и каким образом, это только его дело, об этом извне трудно судить.

д) Есть разница между активными и пассивными.

Политические деятели и исполнители, руководители и пропагандисты виновны. Если они и не совершили уголовных преступлений, то все же из-за своей активности они несут поддающуюся положительному определению вину.

Однако каждый из нас несет вину, поскольку он оставался бездеятелен. Вина пассивности другая. Бессилие извиняет; морального требования полезной смерти не существует. Еще Платон считал естественным в бедственные времена при отчаянном положении прятаться, чтобы выжить. Но пассивность знает свою, моральную вину за каждую упущенную по небрежности возможность защитить гонимого, облегчить зло, оказать противодействие. В покорности бессилия всегда оставалась возможность пусть не безопасных, но при осторожности все-таки эффективных действий.

Боязливо упустив такую возможность, каждый в отдельности признает своей моральной виной слепоту к беде другого, душевную черствость, внутреннюю незадетость случившейся бедой.

е) Моральная виновность во внешнем примыкании, роль попутчика объединяют в какой-то мере очень многих из нас. Чтобы устроить свою жизнь, не потерять своего положения, не загубить свои шансы, человек становился членом партии и соблюдал все другие формальности.

Никто не получит за это полного оправдания, тем более что было много немцев, которые действительно не совершили такого акта приспособления и взяли на себя все невыгодные последствия этого.

Надо представить себе, какова была обстановка году в 1936-м или 1938-м. Партия была государством. Такое положение, казалось, закрепилось надолго. Только война могла свалить этот режим. Все державы заключали договоры с Гитлером. Все хотели мира. Немец, который не желал оказаться совсем в стороне, потерять свою профессию, повредить своему делу, должен был подчиниться, тем более человек молодой. Принадлежность к партии или к профессиональному союзу была уже не политическим актом, а скорее актом милости государства, допускающего данное лицо. «Значок» нужен был как внешний знак, без внутреннего согласия. Тому, от кого тогда требовали куда-то вступить, трудно было отказаться. Для смысла примыкания имеет решающее значение, при каких обстоятельствах и по каким мотивам человек стал членом партии. У каждого года и каждой ситуации есть свои оправдания и свои отягчающие обстоятельства, различить которые можно только в каждом индивидуальном случае.

4. Метафизическая виновность

Мораль тоже всегда определяется мирскими целями. Морально я могу быть обязан рисковать своей жизнью, если надо что-то осуществить. Но морально несостоятельно требование, чтобы кто-то жертвовал жизнью, зная наверняка, что этим ничего не достигнешь. Морально требование риска, но не требование, чтобы кто-то выбрал верную смерть. Скорее морально в обоих случаях требование противоположного: не делать бессмысленных вещей для мирских целей, а сохранить себя для их осуществления.

Но есть в нас сознание своей виновности, у которого источник другой. Метафизическая виновность – это отсутствие абсолютной солидарности с человеком как с человеком. Она не снимает своей претензии и тогда, когда морально осмысленное требование уже исключается. Эта солидарность нарушена, если я присутствовал при несправедливостях и преступлениях. Недостаточно того, что я с осторожностью рисковал жизнью, чтобы предотвратить их. Если они совершились, а я при этом был и остался жив, тогда как другого убили, то есть во мне какой-то голос, благодаря которому я знаю: тот факт, что я еще жив, – моя вина.

Когда и ноябре 1938 года горели синагоги и впервые депортировали евреев, вина за эти преступления была, конечно, прежде всего моральная и политическая.

Двоякая вина лежала на тех, у кого еще была власть. Генералы при этом присутствовали. В каждом городе, когда совершались преступления, мог вмешаться комендант. Ведь долг солдата защищать всех, когда преступления совершаются в таком объеме, что полиция не может предотвратить их или не справляется со своей задачей. Они бездействовали. Они предали в этот момент славные прежде моральные традиции немецкой армии. Их это не касалось. Они отреклись от души немецкого народа ради абсолютно автономного военного механизма, подчиняющегося приказам.

Среди нашего населения многие, правда, были возмущены, многие охвачены ужасом, предчувствуя беду. Но еще большее число людей продолжало без помех заниматься своими делами, общаться и развлекаться как ни в чем не бывало. Это моральная вина.

А те, кто в отчаянии полного бессилия не мог этому помешать, – те от сознания метафизической вины сделали в своем внутреннем развитии еще один шаг.

5. Выводы

а) Последствия виновности

В том, что мы, немцы, что каждый немец в каком-то смысле виновен, – в этом, если наши рассуждения были не совсем неосновательны, не может быть сомнения:

1. Каждый немец без исключения несет политическую ответственность. Он должен участвовать в возмещении ущерба в юридически установленной форме. Он должен страдать от результатов действий победителей, от их волевых решений, от их разногласий. Мы не в состоянии оказывать здесь какое-либо влияние как фактор силы.

Только разумно излагая факты, указывая на возможности и опасности, можно участвовать в подготовке решений. В подобающей форме можно обращаться к победителям с доводами.

2. Не каждому немцу, даже очень малому меньшинству немцев, приходится нести наказание за преступления, другому меньшинству приходится расплачиваться за национал-социалистическую деятельность. Защищаться разрешается. Судят суды победителей и учрежденные ими немецкие инстанции.

3. У каждого немца, наверно, – хотя и у каждого по-своему – найдется повод проверить себя с моральной стороны. При этом, однако, ему не нужно признавать никакой инстанции, кроме собственной совести.

4. Каждый немец, способный понимать, изменит, наверно, благодаря метафизическому опыту такой беды свое жизневосприятие и свое самосознание. Как это произойдет – никто не может ни предписать, ни предвосхитить. Это дело каждого в отдельности. То, что из этого возникнет, станет в будущем основой немецкой души.

Эти разграничения можно использовать софистически, чтобы освободиться от всего вопроса виновности, например, так:

Политическая виновность – хорошо, но она ограничивает только мои материальные средства, а внутри-то она меня вовсе не задевает.

Уголовная виновность – она ведь касается очень немногих, не меня, ко мне это не имеет отношения.

Моральная виновность – мне говорят, что критерий – собственная совесть, другие не смеют упрекать меня. А уж моя совесть обойдется со мной по-дружески. Все не так скверно – подведем черту и начнем новую жизнь.

Метафизическую виновность – ее и вовсе, как было сказано, никто не должен приписывать другому. Ее, мол, я должен увидеть, изменяясь. Это бредовая мысль какого-то философа. Такого не бывает. А если бывает, то я ничего подобного не замечал. Об этом мне можно не беспокоиться.

Наше расщепление понятий виновности может стать уловкой, помогающей снять с себя вину. Разграничения находятся на переднем плане. Они могут заслонить первопричину и целое.

б) Коллективная виновность

Разграничив моменты виновности, мы в конце концов возвращаемся к вопросу о коллективной виновности.

Разграничение, при всей своей правильности и разумности, несет в себе описанный выше соблазн – вообразить, будто такими разграничениями ты снял с себя вину, облегчил свое бремя. При этом опускается нечто такое, что в коллективной виновности, несмотря ни на что, явно присутствует. Грубость мышления в категориях коллектива и осуждения коллективов не препятствует чувству нашей общности.

В конечном счете, спору нет, истинный коллектив – это общность всех людей перед Богом. Каждый волен в чем-то освободиться от привязанности к государству, народу, группе, чтобы прорваться к невидимой солидарности людей как людей доброй воли и как людей, связанных общей виной человеческого бытия.

Но исторически мы привязаны к более близким и более узким сообществам, и без них мы бы канули в бездну.

Политическая ответственность и коллективная виновность

Факты таковы: суждения и чувства людей во всем мире определяются в большой мере коллективистскими представлениями. На немца, кем бы немец ни был, смотрят сегодня в мире как на кого-то, с кем лучше не иметь дела. Немецкие евреи за границей нежелательны как немцы и считаются, по существу, немцами, не евреями. Вследствие такого коллективистского мышления политическая ответственность становится в то же время и наказанием на основании нравственной виновности. Такое коллективистское мышление часто возникало в истории. Варварство войны обрекало все население в целом на грабежи, насилия, продажу в рабство. Вдобавок на долю несчастных выпадало еще и моральное уничтожение во мнении победителей. Человек должен не только покориться, но и признать это и покаяться. Всякий, мол, немец, христианин, иудей ли, во власти дьявола.

Факт этого распространенного в мире, хотя и не всеобщего мнения снова и снова подбивает нас не только воспользоваться для защиты нашим простым отделением политической ответственности от моральной виновности, но и проверить, много ли правды содержит в себе коллективистское мышление. Мы не отказываемся от такого отделения, но мы должны ограничить его, отметив, что поведение, приведшее к ответственности, основано на общей политической обстановке, которая носит характер как бы моральный, потому что тоже определяет мораль индивидуума. От этой обстановки индивидуум не может отделить себя полностью, потому что он, осознанно или неосознанно, живет как ее элемент, который никак не может уйти от влияния среды, даже находясь в оппозиции. Есть что-то вроде моральной коллективной виновности в том образе жизни населения, который я, как отдельное лицо, разделяю и из которого возникают политические реальности.

Ведь политическая обстановка и весь образ жизни людей неразделимы. Нельзя абсолютно отделить политику от принадлежности к роду человеческому, человек не отшельник, гибнущий в одиночку.

Политическая обстановка сформировала швейцарца, голландца и веками воспитывала в нас, немцах, послушание, династические убеждения, равнодушие и безответственность в отношении политической реальности – и что-то от этого в нас есть, даже если мы против такого поведения.

Что все население, по сути, расплачивается за последствия действий государства – quidquid delirant reges, plectuntur Achivi[36] – это просто проверенный опытом факт. Что оно, население, знает о своей ответственности – это первый признак пробуждающейся в нем политической свободы. Только если есть и признается такое знание, свобода действительно приходит, а не остается только внешним притязанием несвободных людей.

Внутренняя политическая несвобода послушна, а с другой стороны, она не чувствует себя виноватой. Сознание своей ответственности – это начало внутреннего переворота, стремящегося осуществить политическую свободу.

Противоположность свободного и несвободного образа мыслей видна, например, во взгляде на руководителя государства. Кто-то спросил: несут ли народы вину за руководителей, которых они терпят? Например, Франция за Наполеона. Подразумевается, что подавляющее большинство шло за Наполеоном, желало могущества и славы, которые он стяжал. Наполеон был возможен только потому, что французы желали его. Его величие – точность, с какой он понял, чего ждали народные массы, что желали слышать, каких желали иллюзий, каких материальных реальностей. По праву ли сказал Ленц: «Государство вступило в ту жизнь, которая соответствовала гению Франции»? Да, какой-то части, какой-то ситуации соответствовала – но не гению же народа! Кто может определить гений народа подобным образом? Этот же самый гений породил и другие реальности.

Возможен такой ход мыслей: как мужчина отвечает за выбор возлюбленной, с которой он свяжет браком свою судьбу, так отвечает народ за того, кому он повинуется. Ошибка – это вина. За ее последствия надо жестоко расплачиваться. Но это-то как раз и неверно. Что возможно и что подобает в браке, то в государстве уже в основе своей пагубно – непременная связанность с каким-либо человеком. Верность свиты – это неполитические отношения в узких кругах и в примитивных условиях. В свободном государстве все подлежит контролю и замене.

Отсюда двойная вина: во-первых, вообще безоговорочная политическая покорность какому-либо руководителю, а во-вторых, сущность руководителя, которому ты подчинился. Атмосфера подчинения – это как бы коллективная вина.

Собственное сознание коллективной виновности

Мы чувствуем и какую-то свою вину за действия членов нашей семьи. Эту совиновность нельзя объективировать; Любую разновидность ответственности всех членов семьи за действия, совершенные одним из ее членов, мы бы отвергли. Но мы, будучи одной крови, все-таки склонны чувствовать себя задетыми, если кто-то из нашей семьи поступает несправедливо, а потому склонны даже, в зависимости от характера поступка и жертвы несправедливости, как-то загладить эту вину, даже если ни моральной, ни юридической ответственности мы за нее не несем.

Так немец – то есть человек немецкоязычный – чувствует себя причастным ко всему, что порождено немецкостью. Не ответственность гражданина государства, а причастность человека, принадлежащего немецкой духовной жизни и психике, каковым я являюсь вместе с другими людьми этого же языка, этого же происхождения, этой же судьбы, становится тут причиной не какой-то конкретной виновности, а какого-то аналога совиновности.

Мы чувствуем себя причастными не только к тому, что делается сейчас, не только совиновными в действиях современников, но и причастными к традиции. Мы должны взять на себя вину отцов. Мы все виноваты в том, что в духовных условиях немецкой жизни дана была возможность такого режима. Это, конечно, вовсе не значит, что нам надо признать, будто «немецкий мир идей», «немецкая мысль прошлого» и есть источник злодейств национал-социализма. Но это значит, что у нас как народа есть в традиции что-то могущественное и грозное, таящее в себе нашу нравственную гибель. Мы сознаем себя не только отдельными людьми, но и немцами. Каждый отдельный человек есть, в сущности, немецкий народ. У кого из нас не было в жизни мгновений, когда он, в несогласии со своим народом, отчаявшись в нем, говорил себе: «Я – Германия» – или в ликующем согласии с ним: «И я тоже Германия!» У немецкого нет никакого иного облика, чем эти отдельные люди. Поэтому требование переплавиться, возродиться, отбросить все пагубное – это задача для народа в виде задачи для каждого в отдельности.

Поскольку в глубине души я не могу удержаться от чувства коллектива, для меня, для каждого немецкость – это не наличное уже состояние, а задача. Это нечто совсем иное, чем абсолютизация народа. Я прежде всего человек, в частности я фрисландец, я профессор, я немец, я близко, до слияния душ, связан с другими коллективами, ближе или отдаленнее со всеми группами, которые мне встречались; благодаря этой близости я могу в какие-то мгновения чувствовать себя почти евреем, или голландцем, или англичанином. Но внутри этого данность немецкости, то есть, в сущности, жизнь в родном языке, настолько сильна, что каким-то рационально непостижимым, рационально даже опровержимым образом я чувствую и себя ответственным за то, что делают или делали немцы.

Я чувствую себя более близким к тем немцам, которые тоже так чувствуют, и более далеким от тех, чья душа, кажется, отрицает такую связь. И близость эта означает прежде всего общую, окрыляющую задачу – не быть такими немцами, какие уж мы есть, а стать такими немцами, какими мы еще не сделались, но должны быть, такими, какими призывают нас быть наши великие предки, а не история национальных идолов.

Чувствуя свою коллективную виновность, мы чувствуем во всей ее полноте задачу возрождения изначальной принадлежности к роду человеческому – задачу, которая стоит перед всеми людьми на земле, но насущнее, ощутимее, определяя как бы все бытие, встает там, где какой-то народ по его собственной вине ждет полное разорение.

Кажется, что теперь я совсем перестал рассуждать как философ. Действительно, слов больше нет, и лишь в негативной форме можно отметить, что ни на каких наших разграничениях, хотя мы считаем их верными и отнюдь не берем назад, нельзя успокаиваться. Нам нельзя исчерпывать ими дело и освобождать себя от бремени, под которым пройдет наш дальнейший жизненный путь, от бремени, благодаря которому созреет самое драгоценное – вечная сущность нашей души.

II. Возможности оправдания

У нас самих и у тех, кто желает нам добра, уже наготове мысли об облегчении нашей вины. Есть точки зрения, которые, намекая на более мягкий приговор, одновременно точнее формулируют и характеризуют вину, имеющуюся в виду в том или ином случае.

1. Террор

Германия при нацистском режиме была тюрьмой, угодить в эту тюрьму – политическая вина. Но как только двери этой тюрьмы захлопнулись, взломать их изнутри нельзя. Рассматривая ответственность и виновность узников, еще оставшуюся и возникающую теперь, надо всегда задаваться вопросом: что было вообще возможно сделать тогда? В тюрьме возлагать ответственность за бесчинства тюремщиков на всех узников скопом явно несправедливо.

Говорили, что миллионы, миллионы рабочих и миллионы солдат, должны были оказать сопротивление. Они этого не сделали, они работали на войну и сражались, значит, они виновны. На это можно возразить: пятнадцать миллионов иностранных рабочих так же точно работали на войну, как немецкие рабочие. Что с их стороны совершалось больше актов саботажа, не доказано. Лишь в последние недели, когда уже все разваливалось, иностранные рабочие развили, по-видимому, большую активность.

Невозможно совершать крупные акции, не организовавшись под чьим-то руководством. Требовать, чтобы население государства бунтовало и против террористического государства, – значит требовать невозможного. Такой бунт может быть только распыленным, лишенным настоящей собранности, он остается сплошь анонимным, это тихое погружение в смерть. Есть лишь несколько исключений, ставших известными благодаря особым обстоятельствам (таких, как героизм брата и сестры Шолль[37], этих немецких студентов, и профессора Губера в Мюнхене).

Удивительно, как можно тут кого-то обвинять. Франц Верфель[38], который вскоре после разгрома гитлеровской Германии написал статью, безжалостно обвиняющую весь немецкий народ, утверждал, что сопротивление оказал один Нимёллер[39], – и в той же статье он говорит о сотнях тысяч людей, которых убили в концлагерях, – почему? Да потому, что они, хотя чаще только словами, оказывали сопротивление. Это анонимные мученики, своим бесследным исчезновением как раз и показавшие, что возможностей не было. Ведь до 1939 года концлагеря были чисто внутринемецким делом, да и после их заполняли в большой мере немцами. Число политических арестов в 1944 году ежемесячно переваливало за 4000. Тот факт, что концлагеря существовали до самого конца, доказывает, что в стране была оппозиция.

В этих обвинениях нам порой слышится фарисейский тон тех, что с опасностью для себя бежали, но в результате – если сравнить с муками и смертью в концлагере или со страхом в Германии – жили все-таки за границей без гнета террора, хотя и с эмигрантскими бедами, а теперь эмиграцию как таковую ставят себе в заслугу. Такому тону мы считаем себя вправе спокойно, без гнева дать отпор.

Есть и в самом деле голоса справедливых людей, которые хорошо понимают именно аппарат террора и его следствия. Вот Дуайт Макдональд в журнале «Политике» за март 1945 года: апогей террора и вынужденной вины при терроре достигается альтернативой – убить или быть убитым. Некоторые чины, которым поручались расстрелы и убийства, говорит он, отказывались участвовать в этих жестокостях и были расстреляны.

Вот Ханна Арендт: террор породил тот удивительный феномен, что в преступлениях вождей стал участвовать немецкий народ. Подчиненные превратились в соучастников. Правда, в ограниченном объеме, но все же настолько, что люди, от которых этого никак нельзя было ожидать, отцы семейств, трудолюбивые граждане, добросовестно выполнявшие любую работу, так же добросовестно, по приказу, убивали и совершали в концлагерях прочие зверства.

2. Вина и историческая связь

Мы различаем причину и вину. Объяснение, почему что-то произошло так и даже непременно должно было так произойти, непроизвольно считается оправданием. Причина слепа и неизбежна, вина обладает зрением и свободна.

Так же мы поступаем обычно и с политическим событием. Историческая причинная связь как бы освобождает народ от ответственности. Отсюда удовлетворение, когда в беде кажется понятной ее неотвратимость по веским причинам.

Ханна Арендт[40] с трезвой объективностью волн потрясающе показала ото в своей статье «Организованная виновность» («Вандлюнг», первый год издания, № 4. апрель 1946 г., – впервые по-английски в «Джуиш Фронтьер», январь 1945 1.). Прим. автора.

Многие люди склонны брать на себя ответственность и подчеркивать это, когда речь идет об их теперешних поступках, произвол которых им хочется освободить от всяких ограничений и требований. Но, с другой стороны, склонны при неудаче снимать с себя ответственность и сваливать ее на какие-то мнимые необходимости. Об ответственности только говорили, а что такое ответственность, не ведали.

Соответственно все эти годы можно было слышать: если Германия выиграет войну, то выиграет ее партия, это заслуга партии, а если Германия войну проиграет, то проиграет ее немецкий народ, это его вина.

Однако при исторических причинных связях никак нельзя разграничить причину и ответственность в тех случаях, когда человеческие действия сами суть некий фактор. Поскольку на происходящее влияют решения, то, что служит причиной, есть в то же время вина или заслуга.

А то, что не зависит от воли и решения, – это ведь всегда в то же время задача. Как проявит себя данное от природы, зависит и от того, как воспримет это, как обойдется с этим, что сделает из этого человек. Никакой ход событий историческая наука не может считать просто неизбежным. Так же как эта наука никогда не может дать точного прогноза (как то бывает, например, в астрономии), она и ретроспективно, задним числом, не может признать неизбежности ни всего происшедшего, ни отдельных действий. В обоих случаях она видит пространство возможностей, только в отношении прошлого картина эта богаче и конкретнее.

Историко-социологическое понимание и рисуемая историческая картина – это уже опять-таки фактор событий и, стало быть, дело ответственности.

Из данностей, которые как таковые находятся еще вне сферы свободы, а потому и вне сферы виновности и ответственности, называют прежде всего географические условия и всемирно-историческую обстановку.

1. Географические условия

У Германии со всех сторон открытые границы. Если она хочет устоять как государство, то всегда должна быть сильной в военном отношении. Времена слабости делали ее добычей государств запада, востока и севера, наконец, даже юга (Турция). Из-за своего географического положения Германия никогда не знала покоя защищенности, как Англия и еще больше Америка. Ради своего великолепного внутриполитического развития Англия могла позволить себе десятки лет внешнеполитического бессилия и военной слабости. Из-за этого ее вовсе не завоевывали. Последнее вторжение было в 1066 году. Такая страна, как Германия, которую не удерживают от распада ясные границы, была вынуждена создавать военные государства, чтобы вообще сохраниться как народность. Такую роль долгое время играла Австрия, потом Пруссия.

Особенность каждого такого государства и его военный характер накладывали свой отпечаток на остальную Германию, воспринимаясь всегда и как нечто чужое. Приходилось закрывать глаза на то, что внутри Германии, в сущности, всегда господствует надо всем хоть и немецкое, но чужое, или на то, что бессилие раздробленной страны отдает ее во власть иноземцев.

Поэтому не было никакой долговечной столицы, а были только временные центры. Вследствие того, что центры тяжести Германии менялись, каждый из них ощущала и признавала своим только какая-то часть Германии.

Не было фактически и духовного центра, где бы встречались все немцы. Наша классическая литература и философия тоже не были еще достоянием немецкого народа, а принадлежали маленькому образованному слою, простиравшемуся, однако, через все немецкие государственные границы до границ распространения немецкого языка. И даже внутри этого слоя не наблюдалось единодушия в вопросе о том, что считать великим.

Можно сказать, что географическое положение, с одной стороны, влекло за собой милитаризм с такими его последствиями, как всеобщий дух субординации, низкопоклонство, отсутствие внутренней свободы и демократического духа, с другой стороны, делало всякую государственную формацию явлением поневоле временным. Только при благоприятных обстоятельствах и необыкновенно разумных, недюжинных политиках государство могло какое-то время существовать. Один-единственный безответственный вождь мог привести государство и Германию к полной политической гибели.

Сколь ни верны в общих чертах все эти соображения, столь же важно для нас не видеть здесь абсолютной неизбежности. Какая сложится военная формация, найдутся ли мудрые вожди или нет, это из географического положения никоим образом не вытекает.

При сходном географическом положении, например, политическая энергия, солидарность и разумность римлян привели к совсем другим результатам, а именно к объединению Италии и в конце концов к мировой империи, правда, в итоге с уничтожением свободы. Изучение республиканского Рима крайне интересно (потому что показывает, как милитаристское развитие и империализм приводят демократический народ к потере свободы).

Если географические условия еще оставляют место свободе, то, мол, все решает данный народу от природы характер, а он, мол, вне категорий виновности и ответственности. Это не что иное, как способ делать неверные оценки, одно преувеличивая, а другое преуменьшая.

Что в природной основе нашего бытия есть нечто, каким-то образом воздействующее и на тончайшую духовность, – вполне вероятно. Но мы смеем сказать, что почти ничего не знаем об этом. Интуицию непосредственного впечатления, столь же очевидную, сколь и обманчивую, на миг убедительную, а на поверку ненадежную, никакое учение о расах не подняло на уровень настоящего знания.

Народный характер, действительно, рисуют всегда на примере каких-то выхваченных исторических фигур. Однако фигуры эти есть уже результат событий и созданной событиями обстановки. Они – это каждый раз группа фигур, которая только как некий тип существует среди других. В зависимости от обстановки могут выйти на свет совсем другие, вообще-то скрытые возможности характера. Природный характер наряду со способностями, вероятно, существует, но мы его просто не знаем.

Мы не смеем сваливать свою ответственность на него, мы, как люди, должны сознавать себя свободными для всяких возможностей.

Всемирно-историческая обстановка

Каково положение Германии в мире, что происходит в мире, как относятся другие к Германии – это для Германии тем существеннее, что ее незащищенное географическое положение в центре подвергает ее влияниям мира больше, чем другие европейские страны. Поэтому слова Ранке о приоритете внешней политики перед внутренней были справедливы для Германии, но не в общеисторическом смысле.

Я не стану разбирать политические связи последнего полустолетия. Они, конечно, важны для понимания того, что стало возможным в Германии. Я брошу взгляд только на внутренний, духовный феномен. Можно, вероятно, сказать: в Германии прорвалось то, что происходило во всем западном мире как кризис духа и веры.

Это не уменьшает вину. Ведь прорвалось-то в Германии, а не где-то еще. Но это освобождает от абсолютной изоляции. Это становится поучительно для других. Это касается каждого.

Определить эту критическую всемирно-историческую обстановку непросто: меньшая действенность христианской и библейской веры вообще; безверие, хватающееся за заменитель веры; общественные перемены, вызванные развитием техники и методами работы, и естественным образом ведущие к социалистическим укладам, где вся масса населения, где каждый получит достойные человека права. Положение везде более или менее таково, что впору сказать: должно быть иначе. В такой обстановке наиболее пострадавшие, наиболее уверенные в своей неудовлетворенности люди склоняются к поспешным, опрометчивым, обманчивым, головокружительным решениям.

В процессе, охватившем весь мир, Германия совершила такой головокружительный прыжок в пропасть.

3. Вина других

Кто, заглянув в себя, еще не понял своей виновности, тот будет склонен обвинять обвинителей.

Склонность нанести ответный удар – это сейчас у нас, немцев, нередко признак того, что мы еще не поняли самих себя. Но в нашей катастрофе главный интерес каждого из нас – это ясность относительно себя самого. Основать нашу новую жизнь на началах нашей сущности можно, только разглядев себя насквозь.

Это не значит, что нам не позволено видеть факты, глядя на другие государства, которым Германия в конечном счете обязана освобождением от гитлеровского ига и решениям которых вверена наша дальнейшая жизнь.

Мы должны и вправе уяснить себе, что в поведении других отягчило наше положение внутренне и внешне. Ведь то, что они сделали и сделают, идет от мира, где нам, в полной зависимости от него, нужно найти свой путь. Мы должны избегать иллюзий. Нам нельзя ни слепо все отклонять, ни слепо чего-то ждать.

Когда мы говорим о виновности других, само слово «виновность» может ввести в заблуждение. Если они своим поведением сделали возможным все, что произошло, то это политическая виновность. Рассуждая о ней, нельзя ни на минуту забывать, что она находится в другой плоскости, чем преступления Гитлера.

Два пункта кажутся нам существенными: политические действия победивших держав с 1918 года и присутствие этих держав при строительстве гитлеровской Германии:

1. Англия, Франция, Америка были державами, победившими в 1918 году. От них, а не от побежденных зависел ход мировой истории. Победитель или берет на себя ответственность, лежащую только на нем, или уклоняется от нее. И если уклоняется, то его историческая виновность очевидна.

Победителю не положено замыкаться в своей узкой сфере, искать покоя и только наблюдать за происходящим в мире. У него есть власть, чтобы предотвратить событие, сулящее пагубные последствия. Неупотребление этой власти – политическая вина того, кто обладает ею. Если он ограничивается обвинениями на бумаге, значит, он уклоняется от своей задачи. Такое бездействие – это упрек победившим державам, который, однако, с нас вины не снимает.

Можно прояснить это, указав на Версальский мирный договор и его последствия, затем на скатывание Германии к состоянию, которое породило национал-социализм. Можно, далее, сослаться на терпимое отношение к вторжению японцев в Маньчжурию, первому акту насилия, который в случае удачи должен был подать пример, на терпимое отношение к абиссинской кампании 1935 года, к этому акту насилия со стороны Муссолини. Можно посетовать на политику Англии, которая резолюциями Лиги Наций в Женеве ставила Муссолини в безвыходное положение, но оставляла эти резолюции на бумаге, не имея ни воли, ни силы, чтобы действительно уничтожить теперь Муссолини, но не проявляя и ясной радикальности, чтобы, наоборот, вступить с ним в союз и вместе с ним, медленно изменяя его режим, встать против Гитлера и обеспечить мир. Ведь тогда Муссолини был готов выступить вместе с западными державами против Германии, он еще в 1934 году провел мобилизацию и произнес забытую потом речь с угрозами Гитлеру, когда тот хотел вторгнуться в Австрию. Эта половинчатая политика привела затем к союзу Гитлер – Муссолини.

Но на это можно возразить: никто не знает, каковы были бы дальнейшие последствия при других решениях. И прежде всего: англичане ведут политику еще и моральную (что национал-социалистическое мышление учитывало даже как слабость Англии). Англичане не могут поэтому беспрепятственно принимать любое политически эффективное решение. Они хотят мира. Они хотят использовать все шансы, чтобы его сохранить, прежде чем принимать крайние меры. Лишь при явной безвыходности они готовы к войне.

2. Есть не только государственная, но также европейская и человеческая солидарность.

По праву или не по праву, но когда дверь тюрьмы под названием Германия захлопнулась, мы надеялись на европейскую солидарность.

Мы еще не предвидели последних страшных последствий. Но мы видели радикальную потерю свободы. Мы знали, что это дает простор произволу правителей. Мы видели несправедливость, видели отверженных, хотя это выглядело еще безобидно по сравнению с тем, что принесли позднейшие годы. Мы знали о концентрационных лагерях, еще не зная о творящихся там жестокостях.

Конечно, все мы в Германии виновны в том, что попали в такое политическое положение, что потеряли свою свободу и должны были жить под деспотией некультурных, грубых людей. Но мы могли в то же время в свое оправдание сказать себе, что пали жертвой скрытых правонарушений и актов насилия. Как в государстве пострадавший от преступления отстаивает свои права благодаря государственному порядку, так и мы надеялись, что европейский порядок не допустит таких государственных преступлений.

Не могу забыть один разговор у себя в квартире в мае 1933 года с одним своим другом, позднее эмигрировавшим и живущим сейчас в Америке, разговор, в котором мы с надеждой и страстью обсуждали возможность скорого вторжения западных держав. Он сказал: если они будут выжидать еще год, Гитлер победит, Германия погибнет, погибнет, может быть, Европа.

В таком состоянии, подкошенные, а потому во многом прозорливые и в чем-то слепые, мы со все новым ужасом встречали следующие события.

В начале лета 1933 года Ватикан заключил конкордат[41] с Гитлером. Переговоры вел Папен. Это было первое серьезное признание гитлеровского режима, сильно повысившее престиж Гитлера. Сначала это казалось невозможным. Но факт оставался фактом. Нас охватил ужас.

Все государства признали гитлеровский режим. Слышны были голоса восхищения.

В 1936 году в Берлине праздновалась Олимпиада. Весь мир хлынул туда. На каждого иностранца, там появлявшегося, мы могли смотреть только с болью, только с досадой из-за того, что он бросает нас на произвол судьбы, – но они так же не знали этого, как и многие немцы.

В 1936 году Рейнская область была оккупирована Гитлером. Франция стерпела это.

В 1938 году в «Таймсе» было напечатано открытое письмо Черчилля Гитлеру, где попадались такие фразы: «Если Англия придет к национальной катастрофе, сравнимой с катастрофой Германии в 1918 году, я буду молить Бога послать нам человека Вашей силы воли и духа» (помню и сам, но цитирую по Рёпке).

В 1935 году Англия через Риббентропа заключила мирный пакт с Гитлером. Для нас это означало: Англия поступится немецким народом, если только сможет сохранить мир с Гитлером. Мы им безразличны. Они еще не взяли на себя ответственность за Европу. Они не только наблюдают за тем, как здесь растет зло, но и мирятся с ним. Они позволяют немцам увязнуть в террористическом милитаристском государстве. В их газетах, правда, слышна брань, но они палец о палец не ударяют. Мы в Германии бессильны. Сейчас они могут еще, вероятно без чрезмерных жертв, восстановить у нас свободу. Они этого не делают. Это будет иметь последствия и для них, будет стоить им гораздо больших жертв.

В 1939 году Россия заключила пакт с Гитлером. Благодаря этому война и стала в последнюю минуту возможна для Гитлера. А когда она началась, все нейтральные государства и Америка стояли в стороне. Мир отнюдь не сплотился, чтобы одним общим усилием быстро покончить с этой дьявольщиной.

Вот как характеризует Рёпке[42] общую ситуацию 1933–1939 годов в своей вышедшей в Швейцарии книге о Германии.

«Нынешняя мировая катастрофа – это огромная цена, которую мир платит за то, что пожелал быть глухим ко всем тревожным сигналам, все пронзительнее с 1930 по 1939 год возвещавшим тот ад, в который сатанинские силы национал-социализма ввергнут сначала Германию, а затем остальной мир. Ужасы этой войны точно соответствуют тем, которым мир попустительствовал в Германии, даже поддерживая нормальные отношения с национал-социалистами и организуя с ними международные праздники и конгрессы».

«Сегодня каждому должно быть ясно, что немцы были первыми жертвами варварского нашествия, захлестнувшего их снизу, что они были первыми, на кого обрушились террор и массовый гипноз, и что все, что довелось претерпеть оккупированным странам, испытали сначала сами немцы, включая самое худшее: их вынудили или соблазнили стать орудиями дальнейшего захвата и угнетения».

Когда нас упрекают, что мы – при терроре – сложа руки смотрели, как творились преступления и как укреплялся режим, то это правда. Мы смеем представить себе, что другие – без террора – тоже сложа руки попустительствовали, даже неумышленно способствовали тому, что их, на их взгляд, поскольку происходило это в другом государстве, никак не касалось.

Должны ли мы признать, что виновны мы одни?

Да, коль скоро речь идет о том, кто начал войну – кто первый осуществил террористическую организацию всех сил ради одной цели – войны – кто как народ отступился от своей сути, предал ее – более того: кто совершил особые зверства, превосходящие все другие.

Дуайт Макдональд[43] говорит, что ужасные дела совершались всеми воюющими сторонами, но кое-что свойственно именно немцам: параноическая ненависть без какого бы то ни было политического смысла, жестокость мук, рационально достигаемая современными техническими средствами, которые превосходят все средневековые орудия пытки… Однако это были некоторые немцы, маленькая группа (при неопределенном проценте тех, кто способен был по приказу участвовать в зверствах). Немецкий антисемитизм ни на один миг не был народной акцией. В германских погромах население не участвовало, не было спонтанных жестокостей в отношении евреев. Народная масса молчала и отстранялась, а то и слабо выражала свое неодобрение.

Должны ли мы признать, что виновны мы одни? Нет, если нас в целом, как народ, как постоянную человеческую разновидность, делают просто злым народом, который виновен как таковой. В опровержение этого мнения мира мы можем ссылаться на факты.

Но такие разъяснения не опасны для нашей позиции только при условии, что мы не будем забывать того, что следует повторить еще раз:

1. Вся вина, которую можно возложить на других и которую они сами на себя возлагают, была не в преступлениях, совершенных гитлеровской Германией. Вина их была тогда в попустительстве, половинчатости, в политическом заблуждении.

То, что в результате противники и превратили лагеря для военнопленных в концентрационные лагеря и совершали такие же действия, какие первой совершала Германия, – это второстепенно. Здесь речь не о событиях после перемирия, не о том, что вытерпела Германия и что она еще после капитуляции вытерпит.

2. Задача наших рассуждений о виновности – проникнуть в смысл нашей собственной вины, даже и тогда, когда мы говорим о вине других.

3. Утверждение «Другие не лучше, чем мы», вероятно, справедливо. Но в данный момент оно применяется неверно. Ибо теперь, в эти прошедшие двенадцать лет, другие и в самом деле были лучше, чем мы. Не нужно общей истиной сглаживать особую нынешнюю истину собственной вины.

4. Вина всех?

Когда по поводу противоречий политического поведения держав говорят, что таковы уж неизбежности политики, можно ответить: это общечеловеческая вина.

Представлять себе действия других нужно нам вовсе не для того, чтобы уменьшить свою вину, это оправдано разделяемой нами, как людьми, со всеми другими людьми заботой о человечестве, которое сегодня не только сознает свою целостность, но, вследствие технических достижений века, устраивает или расстраивает свою жизнь.

Тот основополагающий факт, что все мы люди, дает нам право на эту заботу о человечестве в целом. Каким это оказалось бы облегчением, если бы победители были не такими же, как мы, людьми, а самоотверженными правителями мира. Тогда бы они с мудрой предусмотрительностью наладили счастливое восстановление разрушенного, включая эффективное возмещение ущерба. Тогда бы они на деле и на собственном примере показали нам идеал демократической жизни, сделали бы его для нас убедительной, каждодневно ощутимой реальностью. Тогда они дружно вели бы между собой разумную, откровенную, свободную от задних мыслей дискуссию, быстро и толково решая все возникающие вопросы. Тогда были бы невозможны ни обман, ни ханжество, ни умалчивания, ни различие между публичными и частными разговорами. Тогда наш народ получал бы прекрасное воспитание, бурно развивались бы умы всего нашего населения, мы овладевали бы богатым духовным наследием. Тогда с нами обращались бы строго, но и справедливо, проявляя доброту, даже любовь при малейшем знаке доброй воли со стороны несчастных и обманутых.

Но победители такие же люди, как мы. И в их руках будущее человечества. Как люди, мы всем своим существованием, всеми возможностями своего естества привязаны к тому, что они делают, и к последствиям их действий. Поэтому в наших же интересах понимать, чего они хотят, что думают и делают.

Заботясь об этом, мы спрашиваем себя: может быть, другие народы счастливее и в силу более благоприятных политических судеб? Может быть, они делают те же ошибки, что мы, но пока без тех роковых последствий, которые столкнули нас в пропасть?

Они отказались бы выслушивать предостережения от нас, пропащих и несчастных. Они, наверно, этого не поймут и сочтут это даже наглостью, если немцы станут заботиться о ходе истории, зависящем от них, а не от немцев. Но это так; нас гнетет кошмарная мысль: если в Америке когда-нибудь установится диктатура в стиле Гитлера, тогда конец, тогда безнадежность на необозримые времена. Мы в Германии могли быть освобождены извне. Когда приходит диктатура, освобождение изнутри невозможно. Если англосаксонский мир будет, как прежде мы, диктаторски завоеван изнутри, тогда никакого «извне» уже не будет. Тогда конец свободе, которую обрели в борьбе люди Европы и борьба, за которую длилась столетия, даже тысячелетия. Снова воцарилась бы примитивность деспотизма, но технически оснащенного. Наверно, окончательно несвободным человек стать не может. Но это будет тогда утешение на очень отдаленное будущее. По Платону: в ходе бесконечного времени тут или там осуществляется или снова осуществляется то, что возможно. Мы со страхом смотрим на чувства морального превосходства: кто чувствует себя абсолютно застрахованным от опасности, тот уже в опасности. Судьба Германии – урок для всех. Пусть этот урок поймут! Мы – не худшая порода. Везде у людей сходные свойства. Везде есть склонное к насилию, преступное, энергичное меньшинство, которое при случае захватывает власть и действует грубо.

Нас вполне может озаботить самоуверенность победителей. Ведь отныне вся решающая ответственность за ход вещей лежит на них. Это их дело – предотвратить вину или накликать новые беды. То, что может теперь стать их виной, было бы одинаковой бедой для нас и для них. Теперь, когда речь идет о человечестве в целом, их ответственность за их поступки растет. Если цепь эта не прервется, победители окажутся в таком же положении, как мы, но с ними и все человечество. Близорукость человеческого мышления, особенно в виде общественного мнения, которая всегда все затопляет собой, чрезвычайно опасна. Орудия Бога не суть Бог на земле. Платить злом за зло, тем более узникам, а не только тюремщикам, – это значит вызывать злость и готовить новую беду.

Прослеживая свою собственную вину до ее истоков, мы обнаруживаем человеческие свойства, обернувшиеся в немецкой форме особой, чудовищной виновностью, но возможные в человеке как в таковом.

Когда заходит речь о немецкой вине, случается, говорят: это вина всех, скрытое везде зло виновно в том, что оно вырвалось наружу у немцев.

Мы действительно прибегли бы к ложному оправданию, если бы пытались уменьшить свою вину ссылкой на принадлежность к роду человеческому. Такая мысль не смягчает, а усугубляет вину.

Вопрос о первородном грехе не должен быть лазейкой для ухода от немецкой вины. Знать о первородном грехе – еще не значит понимать немецкую вину. Но религиозное признание первородного греха не должно быть прикрытием ложного признания коллективной виновности немцев, с нечестной неясностью выдающего одно за другое.

Мы не стремимся обвинять других. Но, наученные опытом увязших, очнувшихся и опомнившихся, мы думаем: пусть бы другие не шли такими путями.

Теперь начался новый период истории. Отныне за то, что будет, несут ответственность державы – победительницы.

III. Наше очищение

Самоанализ, историческое самоосмысление народа и личный самоанализ отдельного человека с виду разные вещи. Однако первое достигается лишь через второе. То, что совершают друг с другом в процессе общения отдельные люди, может, если это справедливо, стать распространенным сознанием многих и считается тогда самосознанием народа.

И опять мы должны высказаться против коллективного мышления. Всякая настоящая перемена происходит через отдельных людей, во множестве отдельных людей, вне зависимости друг от друга или в побудительном обмене мнениями.

Мы, немцы, все, хотя и на очень разный, даже противоположный лад, задумываемся о своей виновности или невиновности. Мы все это делаем – и национал-социалисты, и противники национал-социализма. Говоря «мы», я имею в виду людей, с которыми я сознаю свою солидарность прежде всего благодаря языку, происхождению, ситуации, судьбе. Я никого не хочу обвинять, когда говорю «мы». Если другие немцы чувствуют себя невиновными, это их дело, за исключением двух пунктов: наказания за преступления тех, кто их совершил, и всеобщей политической ответственности за действия гитлеровского государства. Те, кто чувствуют себя невиновными, будут предметом нападок лишь в том случае, если будут нападать сами. Если они, продолжая мыслить национал-социалистически, отказывают нам в немецкости, если они, вместо того чтобы задуматься и прислушаться к доводам, стараются слепо побить других общими суждениями, то они разрушают солидарность, не хотят проверить себя и развить в разговоре друг с другом.

Естественный, непатетический, взвешенный взгляд на вещи – не редкость среди населения. Вот примеры простых высказываний.

Восьмидесятилетний ученый: «Никогда я за эти двенадцать лет не колебался, но никогда я не был доволен собой; я то и дело задумывался, нельзя ли перейти от чисто пассивного сопротивления нацистам к действию. Организация Гитлера была слишком дьявольской».

Молодой антинацист: «Ведь и нам, противникам национал-социализма, после того как мы, хоть и скрежеща зубами, склонились перед «режимом страха», нужно очиститься. Мы отмежевываемся от фарисейства тех, кто думает, что отсутствие партийного значка делает их первоклассными людьми».

Служащий во время денацификации: «Если я позволил загнать себя в партию, если мне жилось относительно хорошо, если я устроился в нацистском государстве и стал, таким образом, извлекать из него пользу – даже если теперь я из-за этого пострадаю, жаловаться я, как порядочный человек, не вправе».

Увиливание от очищения

а) Взаимные обвинения

Мы, немцы, очень отличаемся друг от друга по характеру и степени участия в национал-социализме или сопротивления ему. Каждый должен задуматься о своем внутреннем и внешнем поведении в поисках своего возрождения в этом кризисе немецкого.

Очень различен у отдельных лиц и момент, когда началась эта внутренняя переплавка, в 1933-м ли, в 1934-м, после убийств 30 июня, с 1938-го ли, после поджога синагог, или только во время войны, или только под угрозой поражения, или только после разгрома.

Во всем этом мы, немцы, не можем привести себя к общему знаменателю. При своих исходных различиях мы должны быть открыты друг другу. Общий знаменатель – это, наверно, только подданство. Тут все вместе отвечают за то, что допустили 1933 год и не умерли. Это объединяет также внешнюю и внутреннюю эмиграцию.

Такие большие различия позволяют чуть ли не всем упрекать всех. Это продолжается до тех пор, пока отдельный человек действительно видит только свое собственное положение и положение подобных ему, а о положении других судит только по себе. Поразительно, что по-настоящему мы волнуемся только тогда, когда дело касается только нас самих, и все видим в свете своего особого положения. Мы приходим в отчаяние, когда нас покидает терпение в разговоре друг с другом и когда мы встречаем холодный и резкий отпор.

В прошлые годы встречались немцы, требовавшие от нас, других немцев, чтобы мы стали мучениками. Мы, мол, не должны молча мириться с происходящим. Если наш поступок и не будет иметь успеха, то все же послужит некоей нравственной опорой для всего населения, зримым символом подавленных сил. Такого рода упреки случалось мне слышать с 1933 года от своих друзей, и от мужчин, и от женщин.

Подобные требования вызывали сильное волнение потому, что в них заключена глубокая правда, которая, однако, обидно извращена манерой ее выражения. То, что человек может испытать перед лицом трансценденции наедине с собой, переводится в плоскость морализирования, а то даже и сенсации. Тишина и благоговение потеряны.

Скверным примером ухода во взаимные обвинения являются ныне всяческие дискуссии между эмигрантами и оставшимися здесь, между группами, именуемыми иногда внешней и внутренней эмиграцией. Каждая страдала по-своему. Эмигрант: мир чужого языка, тоска по дому. Символичен рассказ о немецком еврее в Нью-Йорке, повесившем у себя в комнате портрет Гитлера. Почему? Только при таком ежедневном напоминании об ужасе, который ждет его дома, он и состоянии совладать со своей тоской… Оставшийся на родине: покинутость, положение изгоя в собственной стране, опасности, одиночество в беде, все избегают тебя, кроме некоторых друзей, обременять которых – для тебя опять-таки мука… Но когда одни обвиняют других, нам достаточно спросить себя: хорошо ли у нас на душе при виде психологического состояния и тона таких обвинителей, рады ли мы, что такие люди так чувствуют, образец ли они, есть ли в них что-то похожее на подъем, свободу, любовь, которые нас ободряют? Если нет, значит, неверно то, что они говорят.

б) Самоуничижение и упрямство

Мы чувствительны к упрекам и всегда готовы упрекать других. Нам не хочется давать в обиду себя, но мы еще как раздаем моральные оценки другим. Даже тот, кто виновен, не хочет, чтобы ему говорили об этом. Вплоть до мелочей быта мир полон отношений, порождающих беды.

Кто очень обижается на упреки, у того обида легко может перейти в стремление признать свою вину. У таких признаний – ложных, потому что они сами еще инстинктивны и делаются с удовольствием, – есть одна явная черта: поскольку их, как и их противоположность, питает у одного и того же человека одно и то же стремление к власти, чувствуется, что признающий свою вину хочет своим признанием повысить себе цену, выделиться среди других. Его признание вынуждает к признанию других. В таком признании есть агрессивность.

Поэтому первое требование философского подхода к вопросам виновности – это внутренний расчет с самим собой, гасящий одновременно и чувствительность к упрекам, и стремление признать себя виновным.

Сегодня этот феномен, описанный мною психологически, переплелся с серьезностью нашего немецкого вопроса. Наша опасность – самоуничижительные причитания при признании вины и упрямая замкнутость гордости.

Многих соблазняет их сиюминутный житейский интерес, им кажется выгодным признать свою вину. Возмущение мира нравственно порочной Германией соответствует их готовности признать себя виновными. Могущественного встречают лестью. Хочется сказать то, что он желает услышать. К этому прибавляется фатальная склонность полагать, что, признав себя виновным, ты становишься лучше других. Саморазоблачаясь, ты нападаешь на других, которые этого не делают. Позорность таких дешевых самообвинений, бессовестность мнимо выгодной лести очевидна.

Иное дело – упрямая гордость. Из-за нравственных атак на тебя как раз и коснеешь. Хочется сохранить чувство собственного достоинства при мнимой внутренней независимости. Но ее-то и нельзя достичь, если у тебя нет ясности в главном, решающем.

Главное же заключено в том вечном основополагающем феномене, который сегодня в новом виде опять налицо: кто, будучи полностью побежден, предпочитает жизнь смерти, тот может жить по правде (а правда – единственное, что сохраняет ему человеческое достоинство) только в том случае, если он выберет эту жизнь с сознанием смысла, в ней содержащегося.

Решение жить в бессилии – это акт основополагающей для жизни серьезности. Из него следует перемена, видоизменяющая все оценки. Если он совершается, если ты берешь на себя его последствия, готов страдать и трудиться, то в этом, может быть, состоит высшая возможность человеческой души. Ничего не достается даром. Ничто не приходит само собой. Только если ясно, что это решение – начало, можно избежать извращений самоуничижения и гордого упрямства. Очищение ведет к ясности этого решения и к ясности его последствий.

Если одновременно с побежденностью появляется виновность, надо принять не только бессилие, но и вину. А из того и другого вместе должна получиться та переплавка, которой человеку не хочется подвергаться.

Гордое упрямство находит множество точек зрения, выспренностей, громких фраз, чтобы создать себе иллюзию, позволяющую гордо упорствовать. Например:

Переиначивается смысл необходимости отвечать за случившееся. Дикая склонность «не отрекаться от нашей истории» позволяет скрытно одобрять зло, находить в нем добро, таить его в душе как гордую цитадель. Такое извращение смысла сделало возможным фразы вроде следующих: «Мы должны знать, что еще несем в себе изначальную силу той воли, которой создано наше прошлое, и на этом стоять и вобрать это в свою жизнь… Мы были добром и злом и хотим остаться добром и злом… и мы сами – это всегда только наша история, силу которой мы носим в себе…» «Пиетет» должен заставить молодое поколение Германии с нош стать таким, каким было предшествующее.

Упрямство в облачении пиетета путает здесь историческую почву, в которую уходят наши любимые корни, со всей совокупностью реальностей общего прошлого, многие из которых мы, в сущности, не только не любим, но и отвергаем как чуждые нашей сути.

При признании зла злом возможны такие фразы: «Мы должны стать настолько мужественными, настолько крупными, настолько мягкими, чтобы сказать: да, и этот ужас был нашей действительностью и остается ею, но у нас есть сила все таки претворить его в себе в творческий труд. Мы знаем в себе ужасную возможность, которая однажды в бедственном заблуждении осуществилась. Мы любим и уважаем все свое историческое прошлое, этот пиетет и эта любовь больше, чем всякая отдельная историческая вина. Мы носим этот вулкан в себе с отвагой знания, что он может нас разорвать, но с убежденностью, что если мы сумеем его укротить, то тогда-то как раз и откроется нам предел нашей свободы: в опасной силе такой возможности осуществить то, что в единении со всем миром будет общечеловеческим подвигом нашего духа».

Это соблазнительный призыв – он рожден плохой философией иррационализма – без всякого решения довериться экзистенциальной нивелировке. «Укротить» слишком мало. Нужен «выбор». Если он не будет сделан, сразу же возможно снова упрямство зла, непременно ведущее к ресса fortiter[44]. Не понимают, что на почве зла возможно только иллюзорное единение.

Другая разновидность гордого упрямства одобряет весь национал-социализм с эстетической точки зрения, делающей из беды, на которую нужно смотреть трезво, из явного зла некое ложное, одурманивающее великолепие.

«Весной 1932 года один немецкий философ пророчествовал, что через десять лет политически управлять миром будут только из двух полюсов – Москвы и Вашингтона; что Германия, находясь между ними, утратит свое геополитическое значение и будет существовать только как духовная сила.

Немецкая история, для которой поражение 1918 года в то же время открыло виды на большую консолидацию, даже на создание наконец великой Германии, восстала против этой напророченной и действительно появившейся тенденции упростить мир, свести его к двум полюсам. Немецкая история собралась с силами для одинокого титанического и своевольного рывка против этой мировой тенденции, чтобы все-таки достичь своих национальных целей.

Если то пророчество немецкого философа, устанавливавшее для начала американско-русского мирового господства срок только в десять лет, было верно, то быстроту, скоропалительность и насильственность немецкого противодействия можно понять; это была быстрота внутренне осмысленного и захватывающего, но исторически уже запоздалого бунта. В прошедшие месяцы мы видели, как эта быстрота перешла под конец в одинокое неистовство… Философ выносит приговор походя: немецкая история кончилась, теперь начинается эра Вашингтона – Москвы. История, в которой столько величия и тоски, как в немецкой, не может просто поддакивать такому академическому решению. Она вспыхивает, она, яростно защищаясь и атакуя, в диком смятении веры и ненависти, бросается к своему концу».

Так летом 1945 года в сумятице мрачных чувств писал один автор, которого я как человека глубоко уважаю.

Все это на самом деле не очищение, а дальнейшее увязание. Такие мысли – в них есть и самоуничижение, и упрямство – дают на миг чувство как бы освобождения. Кажется, что ты обрел почву под ногами, а ты, наоборот, попал в безвыходное положение. Тут возрастает лишь мутность чувств, еще больше сопротивляясь возможностям подлинной внутренней перемены…

Всем разновидностям упрямства присуще агрессивное молчание. Люди ретируются, когда доводы становятся неопровержимыми. Чувство собственного достоинства они черпают в молчании как последней силе бессильного. Молчание демонстрируют, чтобы обидеть сильного. Молчание скрывают, чтобы мечтать о восстановлении прежнего – о политическом восстановлении путем захвата власти, хотя она и смешна в руках тех, кто непричастен к гигантской мировой военной промышленности, производящей орудия уничтожения, о психологическом восстановлении путем самооправдания, не признающего никакой вины: мол, судьба решила дело не в мою пользу; причина в бессмысленном материальном перевесе; поражение было почетным; в душе я лелею свою верность и свой героизм. Но при такой позиции только усиливается внутренний яд иллюзионистического мышления и пьянящего предвкушения: «пока еще не кулаками и пинками…», «в тот день, когда мы…».

в) Увиливание со ссылкой на обстоятельства, вообще-то имеющие место, но для вопроса о виновности несущественные

Видя собственное бедственное положение, многие думают: помогите, но не говорите о наказании. Огромное бедствие извиняет. Мы слышим, например:

«Разве забыт террор бомбежек? Разве он, стоивший миллионам невинных жизни, здоровья и всего имущества, не есть плата за преступление на немецкой земле? Разве не обезоруживает вопиющее к небу горе беженцев?»

«Я из южного Тироля, приехала в Германию совсем молодой 30 лет назад. Страдания немцев я разделяла с первого до последнего дня, получала удар за ударом, приносила одну жертву за другой, испила горькую чашу до дна, а теперь меня обвиняют в том, чего я вовсе не совершала».

«Беда, обрушившаяся на весь народ, так огромна, принимает такие невероятные размеры, что лучше не сыпать соль на раны. А сколько невиновных пострадали больше, чем того, может быть, требует справедливая кара».

Беда действительно апокалиптична. Все жалуются, и по праву: те, кто избежал концлагеря или преследования, и те, кто помнит ужасные муки; те, кто самым жестоким образом потерял своих любимых; миллионы эвакуированных и беженцев, скитающиеся почти без всякой надежды; многие попутчики партии, выявляемые теперь и оказавшиеся в бедственном положении; американцы и другие союзники, отдавшие годы жизни и потерявшие миллионы погибших; европейские народы, измученные террором национал-социалистической немецкой власти; немецкие эмигранты, которые должны жить в среде чужого языка и в тяжелейших условиях. Все, все.

Перечисляя жалующихся, я поставил рядом разнообразные группы, чтобы почувствовалось их несоответствие друг другу. Беда как беда, как разруха – повсюду, но она совершенно различна по обстоятельствам, с которыми она связана. Несправедливо объявлять всех равно невиновными.

В целом остается в силе, что мы, немцы, хоть теперь и оказались в самом бедственном положении среди народов, несем и самую большую ответственность за ход событий до 1945 года.

Поэтому нам, каждому в отдельности, не следует просто-напросто отмахиваться от вины, жалеть себя как жертву какого-то рока, ждать награды за свои страдания, а надо спросить, безжалостно разглядев себя на просвет: где я неверно чувствовал, неверно думал, неверно поступал? Надо как можно основательнее искать вину в себе, а не в других и не в обстоятельствах, не надо увиливать, ссылаясь на свои беды. Это вытекает из решения начать новую жизнь.

г) Увиливание со ссылкой на общую участь

Это будет обманчивое облегчение, если я сам, как отдельное лицо, перестану что-либо для себя значить, потому, мол, что все случившееся навалилось на меня, а я ничему не содействовал, и потому лично на мне никакой вины нет. В таком случае я сам живу, только бессильно терпя или бессильно участвуя. Я уже не живу самостоятельно. Вот несколько примеров:

1. Моральное толкование истории позволяет ждать справедливости в целом: «Нет вины без воздаянья».

Я знаю, что нахожусь во власти тотальной виновности, при которой мои собственные поступки уже не играют роли. Если я проигрываю, меня успокаивает метафизическая безвыходность в целом. Если выигрываю, то к моему успеху прибавляется еще и чистая совесть моего превосходства. Тенденция не принимать себя всерьез как индивидуум парализует нравственные импульсы. Гордость покорного признания себя виновным в одном случае становится, как и гордость нравственной победы в другом, увиливанием от подлинно человеческой задачи, которая заключена всегда в индивидууме.

Но этот огульно-моральный подход к истории опровергается опытом. Ход вещей вовсе не однозначен. Солнце светит и праведным, и неправедным. Между распределением счастья и нравственностью нет видимой связи.

Однако было бы неверным, огульным суждением противоположного рода сказать, наоборот: справедливости нет.

Верно, глядя на состояние и действия государства, иной раз нельзя отделаться от чувства: «Это не может кончиться добром», «За это придется расплачиваться». Но как только это чувство начинает уповать на справедливость, тут-то и возникает ошибка. Уверенным быть нельзя. Добро и правда не приходят сами собой. В большинстве случаев ущерб не возмещается. Гибель и месть обрушиваются как на виновных, так и на невиновных.

Самая чистая воля, самая безудержная правдивость, самое высокое мужество могут при неблагоприятной ситуации остаться втуне. А пассивные наблюдатели незаслуженно оказываются порой благодаря поступку других в благоприятной ситуации.

Мысль о всеобщей виновности и своей включенности в связь «вина – возмездие» становится для индивидуума – несмотря на метафизическую правду, в этой мысли, может быть, и содержащуюся, – соблазном увильнуть от того, что только и есть целиком его собственное дело.

2. Общий взгляд, что, собственно, все на свете приходит к концу, что любое начинание кончается провалом, что во всем таится зародыш гибели, низводит эту неудачу со всякой другой неудачей, подлость с благородством на общую плоскость провала. Так эта неудача лишается своего веса.

3. Собственной беде, которую толкуют как следствие виновности всех, придают метафизический вес, видя в ней новую избранность: в катастрофе века Германия – искупительная жертва. Она страдает за всех. Через нее проявляется всеобщая вина и совершается возмездие всем.

Это ложная патетика, которая опять-таки уводит от трезвой задачи делать то, что действительно в твоих силах: то есть от задачи осязаемых улучшений и от внутреннего преображения. Это уход в «эстетику», ни к чему не обязывающий и потому уводящий от того, что должен самостоятельно осуществить отдельный человек. Это средство создать себе новым путем ложное коллективное чувство собственной важности.

4. Кажется, что мы освобождаемся от вины, когда при виде свалившихся на нас, немцев, огромных бед восклицаем: расплатились!

Тут надо различать вот что. Наказание можно отбыть, политическая ответственность ограничивается и тем самым прекращается мирным договором. В отношении обоих этих пунктов такая мысль содержательна и верна. Но моральную и метафизическую вину, которую в коллективе каждый в отдельности только и считает своей, искупить, по сути, нельзя. Она не прекращается. Кто несет ее, тот вступает в процесс, длящийся всю его жизнь.

Мы, немцы, стоим здесь перед альтернативой. Либо признание вины, которую остальной мир не имеет в виду, но о которой нам говорит наша совесть, станет главной чертой нашего немецкого самосознания – и тогда наша душа пойдет путем преображения. Либо мы опустимся в заурядность безразличного существования; изначальный импульс в нашей среде уже не проснется; тогда нам уже не откроется, что есть, собственно, бытие; тогда мы уже не услышим трансцендентного смысла нашей высокой поэзии, нашего искусства, музыки, философии.

Без пути очищения, идущего из глубинного сознания своей вины, немцу не добыть правды.

2. Путь очищения

Очищение означает на практике прежде всего возмещение ущерба.

Политически это значит с внутренним согласием выполнять те повинности, которые облечены в юридическую форму, чтобы ценой наших собственных лишений восстановить народам, подвергшимся нападению гитлеровской Германии, часть разрушенного.

Кроме юридической формы, обеспечивающей справедливое распределение бремени, исполнение этих повинностей предполагает жизнь, работоспособность и возможность работы. Политическая воля к восстановлению ущерба неизбежно идет на убыль, если политическое поведение победителей уничтожает перечисленные предпосылки. Ибо тогда получился бы не мир, смысл которого – возместить ущерб, а продолжение войны в смысле дальнейшего разрушения.

Возмещение ущерба – это, однако, нечто большее. Кто внутренне задет виной, к которой он причастен, тот хочет помочь каждому, кто пострадал от произвола беззаконного режима.

Есть две мотивации, которые нельзя путать: требование помочь там, где беда, – неважно из-за чего, просто потому, что она близко и нужна помощь, – и, во-вторых, требование признать право за депортированными, ограбленными, обобранными, замученными гитлеровским режимом, за эмигрантами.

Оба требования вполне справедливы, но есть разница в мотивации. Если нет чувства вины, то все беды сразу нивелируются, оказываются в одной и той же плоскости. Необходима дифференциация пострадавших, если я хочу поправить то, в чем виновен и я.

Очищение через возмещение ущерба неизбежно. Но очищение есть нечто гораздо большее. Да и возместить ущерб серьезно хотят только тогда, и только тогда возмещение ущерба приобретает этический смысл, если оно есть следствие нашей очистительной переплавки.

Уяснение вины есть в то же время уяснение нашей новой жизни и ее возможностей. Оно рождает серьезность и решимость.

Там, где это происходит, жизнь уже не просто источник чистого, беззаботного наслаждения. Хотя счастье бытия, когда оно выпадает, в какое-то промежуточное мгновенье, в какой-то миг передышки, мы и ощутим, но оно не заполнит бытие, а воспримется на фоне печали как милое волшебство. Жить позволено лишь в поглощенности некой задачей.

Следствие – смирение. Во внутреннем поведении перед трансцендентностью осознается наша человеческая бренность и незавершенность.

Тогда мы сможем без властности, в любовном борении выяснить истину и объединиться друг с другом в ней.

Тогда мы сможем неагрессивно молчать – из простоты молчания родится ясность поддающегося передаче словами.

Тогда нужны будут только правда и деятельность. Не кривя душой, мы будем готовы вынести то, что нам суждено. Что бы ни случилось, останется в силе, пока мы живы, та человеческая задача, которую на земле выполнить до конца нельзя.

Очищение – это путь человека как человека. Очищение через развитие мысли о виновности есть лишь момент этого пути. Очищение совершается проще всего не с помощью внешних действий, не с помощью магии. Очищение – это процесс внутренний, никогда не кончающийся, это постоянное становление. Очищение – это дело нашей свободы. Снова и снова каждый из нас оказывается на распутье: либо к очищению, либо в муть.

Очищение не есть одно и то же для всех. Каждый идет своим личным путем. Путь этот никто другой не может ни предвосхитить, ни указать. Общие мысли могут лишь насторожить, возможно, разбудить.

Если мы, наконец, спросим, в чем же состоит очищение, то сверх сказанного никаких других конкретных указаний дать нельзя. Где что-то не реализуется как цель разумной воли, а происходит как изменение благодаря внутренней деятельности, там можно только повторять неопределенные, расплывчатые слова: порыв просветить и увидеть себя насквозь – любовь к человеку.

Что касается вины, то тут один из путей – продумать изложенные выше мысли. Их нужно не только отвлеченно постичь разумом, но и представить себе наглядно; их нужно вообразить, усвоить или отвергнуть собственным естеством. Этот процесс и то, что из него следует, есть очищение. Оно не есть еще что-то новое в конце, дополнительное…

Очищение – это условие и нашей политической свободы. Ибо лишь из сознания виновности возникает сознание солидарности и собственной ответственности, без которого невозможна свобода.

Политическая свобода начинается с того, что в большинстве народа отдельный человек чувствует и себя ответственным за политику своего общества; что он не только чего-то требует и кого-то ругает; что он заставляет себя видеть реальность и не основывать свои действия на неуместной в политике вере в земной рай, который не осуществился только по злой воле и глупости остальных; что он знает: политика ищет в конкретном мире проходимых путей, руководствуясь идеалом, отождествляющим звание человека со свободой.

Короче: без очищения души нет политической свободы…

Сколь далеко мы зашли во внутреннем очищении на почве сознания своей вины, мы можем судить по нашему отношению к моральным атакам на нас.

Без сознания вины нашей реакцией на каждую атаку останется контратака. Но если мы потрясены внутренне, то атака извне задевает нас лишь поверхностно. Она может причинить боль и обидеть, но она не проникает в глубину души.

Проникшись сознанием вины, мы спокойно переносим ложные и несправедливые обвинения. Ибо наша гордость и наше упрямство сошли на нет.

Кто действительно чувствует свою вину так, что меняется его мировосприятие, на того упреки со стороны других людей действуют как безобидная детская забава. Где подлинное сознание вины колет как жало, там самосознание поневоле преобразуется. Слушая такие упреки, с тревогой чувствуешь непосвященность и неосведомленность упрекающего.

Без озарения и преображения нашей души чувствительность в беззащитном бессилии лишь возрастала бы. Яд психологических изменений губил бы нас внутренне. Мы должны быть готовы принимать упреки и, выслушав, проверять их. Атак на себя мы должны скорее искать, чем избегать, потому что они для нас – проверка нашего собственного мышления. Проявится наша внутренняя позиция.

Очищение освобождает нас. Ход вещей – не в руках человеческих, хотя человек и может зайти в управлении своей жизнью непредсказуемо далеко. Поскольку неопределенность и возможность новой и большей беды сохраняется, поскольку из преображения через сознание своей вины вовсе не вытекает, как естественное следствие, вознаграждение новым счастьем бытия, поэтому освободиться через очищение мы можем только для готовности к будущему.

Чистая душа может действительно ждать, что перед лицом полной гибели она будет без устали трудиться в мире во имя возможного.

Глядя на мировые события, нам полезно вспомнить Иеремию. Когда ему после разрушения Иерусалима, после потери государства и земли, после того, как его насильно увели с собой последние уходившие в Египет евреи, – когда после всего этого ему еще довелось увидеть, как они приносят жертвы Изиде в надежде, что та поможет им больше, чем Яхве, ученик Иеремии, Варух, пришел в отчаяние. И тогда Иеремия сказал ему: «Так говорит Яхве: вот, что я построил, разрушу, и что насадил, искореню, а ты просишь себе великого. Не проси!» Что это значит? Достаточно того, что есть Бог. Если все исчезнет, есть Бог, это единственная точка опоры.

Но что верно перед лицом смерти, в крайних обстоятельствах, то становится скверным соблазном, если человек преждевременно предается усталости, нетерпению, отчаянию. Ибо верна эта пограничная позиция только тогда, когда она подкреплена непоколебимой разумностью, готовностью воспользоваться еще возможным, пока продолжается жизнь. Смирение и соблюдение меры – вот наша участь.

Послесловие 1963 года к моей статье «Вопрос о виновности»

Статья писалась в 1945 году, в январе и феврале 1946 года изложена в лекциях и затем опубликована. При чтении нужно помнить о том времени, когда она писалась. Град обвинений сыпался на нас, немцев, ежедневно. Американским солдатам запрещалось говорить с нами, кроме как по служебной надобности. Только теперь открылись всему народу преступления национал-социалистической Германии. Я тоже не знал о такой планомерности и таком объеме преступлений. Одновременно стала необычайно тяжелой повседневная жизнь – и у оставшихся дома, и у военнопленных, которых теперь угоняли на чужбину, и у беженцев. Царили растерянность и молчание, скрытая злоба, а короткое время и просто отупение. Многие старались добиться у победителей каких-то преимуществ для себя. С горем соседствовала бесцеремонность. Солидарность в семье и между друзьями была чуть ли не единственным прибежищем.

Моя статья должна была помочь опомниться, чтобы с достоинством взять на себя вину, ясно понимая ее характер в каждом отдельном случае. Статья указывала и на совиновность победивших держав, не затем, чтобы снять вину с нас, а правды ради и чтобы слегка воспрепятствовать возможной самоуверенности, имеющей в политике роковые последствия для всех. Возможность опубликования такой статьи при оккупационном режиме свидетельствует о том, какую свободу предоставлял духу с самого начала этот режим. Один видный американец сказал мне тогда, что статья адресована союзникам в такой же мере, как немцам. Я заботился о чистом воздухе, в котором мы, немцы, могли бы вернуть себе чувство собственного достоинства. Статья хотела также содействовать возможности нового союза с победителями, союза людей с людьми.

Несмотря на тогда еще скудную информацию, главные черты национал-социалистического режима с его изощренными методами, его тотальной лживостью и его преступными побуждениями были ясны каждому, кто желал это знать. Обновление немцев должно было начаться. Рассуждения этой статьи я и сегодня считаю верными – с одним существенным исключением: в своем понимании начавшегося тогда Нюрнбергского процесса я в одном решающем пункте ошибся.

Англосаксонская идея была великолепна. Нам казалось тогда, что уже забрезжило из будущего что-то такое, что изменит человеческий мир: создание мирового права и такое состояние мира, где преступления, которые ясно определены, будут неотвратимо караться общими силами крупнейших держав. Никакой политик, никакой военный, никакой функционер не сможет в будущем ссылаться на государственные соображения или на приказы. Все действия государства совершаются людьми, личностями, будь то властители или разного ранга приспешники. Раньше сваливали ответственность на государство, словно это что-то священное и сверхчеловеческое. Теперь каждый должен сам отвечать за то, что он делает. Есть преступления государства, которые всегда в то же время являются преступлениями определенных отдельных лиц. Есть необходимость и честь в приказе и повиновении, но повиноваться нельзя, если повинующийся знает, что он исполняет преступление. Присяга, связанная с государственными делами, непреложна только тогда, если она принесена Конституции или солидарности общества, открыто выражающего и обосновывающего свои цели и взгляды, а не как клятва на верность лицам, занимающим политические или военные посты. Личная ответственность не прекращается нигде. Могут, конечно, возникать большие конфликты, но в действительности суть дела, когда речь идет о преступлениях, всегда проста. Она начинается с того, что я вижу возможность или уже фактическое начало преступления и все-таки участвую. Когда кричат: «Германия, проснись, еврейство издохни», «полетят головы», когда Гитлер выражает телеграммой свою солидарность с потемпскими убийцами, должна говорить совесть, даже если участие еще не есть совершение преступления действием. Но кто потом отдаст или исполнит преступный приказ, тот, по идее, должен быть судим всемирным содружеством государств. При такой угрозе мир был бы обеспечен. Человечество объединилось бы в этике, которая понятна всем. Не повторилось бы то, что пережили мы: что люди, которых собственное государство унизило, поправ их достоинство и человеческие права, вытолкнуло или убило, не нашли бы защиты у вышестоящего содружества государств. Такое не повторилось бы, чтобы свободные государства ухаживали за Гитлером, предавая немцев, чтобы они валом валили на Олимпиаду в Берлин, чтобы они на своих научных конгрессах и культурных мероприятиях принимали тех, кого позволяло принимать отстранявшее неугодных национал-социалистическое государство. Никогда не повторилось бы то, что случилось в Германии: что свободные западные государства дружно не воспротивились сначала мирными средствами преступлениям, которые совершались после 1933-го и сильно умножились после 1934 года, что они терпели их под удобным прикрытием «невмешательства во внутренние дела». Когда в государстве, чей народ по культуре, традициям, европейскому мировосприятию родствен другим народам, этот народ, пусть по его собственной вине, постигает беда и он оказывается бессилен перед тоталитаризмом, его, как при стихийном бедствии, нельзя бросать на произвол судьбы, отдавать его собственным властителям-террористам.

Теперь должна была начаться новая эпоха. Был учрежден такой суд, на дальнейшее развитие которого мы возлагали надежды. Вечная человеческая тоска увидела сбывающуюся мечту. Это было очень наивно. Я принимал в этом участие, несмотря на свои годы и на долгие размышления о политике. Я осознал тогдашнюю недостаточность своею понимания и в этом пункте пересматриваю свое мнение.

В суде заседала большевистская Россия, как государство тоталитарной власти, по форме власти ничем не отличавшаяся от национал-социалистического государства. В разбирательстве участвовал, таким образом, судья, фактически вовсе не признававший права, которое должно было лечь в основу суда. Суд рассматривал не преступления, географическое место которых было известно, а только действия обвиняемых. Это самоограничение обвинения, исключавшее процесс против «неизвестного лица», избавляло от трудностей. Разбирательство ограничилось военнопленными. Действия западных держав, которые в ходе войны производили разрушения без военной необходимости, предметом разбирательства тоже не стали.

Тогда, в 1945 году, я думал об этом, но не рассуждал. Несмотря на ужас при виде абсурдного уничтожения Дрездена и Вюрцбурга, я говорил себе: действия обеих сторон нельзя, может быть, мерить одной мерой. Население, отдающее все силы на службу преступному государству, не может рассчитывать на пощаду. Если миллионы людей из покоренных стран вывозились в Германию для рабского труда, если ежедневно шли поезда, чтобы доставить евреев к газовым камерам, если война на Западе началась с разрушения центра Роттердама и – при уничтожении Ковентри – со слов Гитлера: «Я сотру их города с лица земли», если мир видел, что ему угрожает владычество преступников, захвативших большую часть Европы, – то, может быть, нельзя и ждать от низших инстанций, что они не допустят полной безудержности. Не принципы господства свободных государств, а какие-то особые, возможно, даже и не одобряемые своими правительствами инстанции могли приступить к планомерным, с военной точки зрения ненужным разрушительным акциям, отвечая на террор германской власти террором против германского населения. Это было бы великолепно и сделало бы процесс совсем другим, всемирно-историческим событием, если бы и эти преступления предстали перед его форумом. Мне следовало тогда сразу же написать об этом.

Процесс, ведомый англосаксонской правовой мыслью, протекал сначала убедительно. Работа с обвиняемыми на первом процессе безупречна (о дальнейших нюрнбергских процессах я не говорю). Хотели правды и справедливости. Юридически преступления были определены. Судить предполагалось за эти преступления, не за моральные предосудительные действия вообще. Отсюда оправдание Фриче[45], Шахта[46], фон Папена[47], хотя суд и выразил моральное осуждение их действий. Характерно, что русский судья не одобрил этих оправдательных приговоров в своем «особом мнении». Его слабое правовое сознание не способно было отличить юридически определенное от морального. Этот судья судил только как победитель, тогда как другие хотели самоограничения власти победителей и осуществляли его.

Но тем не менее надежда обманула. Великая идея явилась, как в прежние времена, лишь как идея, не как действительность. Процесс не сделал основой мирового уклада мировое право.

То, что этот процесс не выполнил своего обещания, имеет дурные последствия. Если тогда я писал: «Чтобы вместо благословения Нюрнберг стал, наоборот, роковым фактором, чтобы мир в конце концов пришел к заключению, что процесс был не настоящий, а показательный – этого нельзя допустить», – то сегодня я не могу отделаться от мнения, что, хоть процесс был не показательный, а даже безупречный по юридической форме, это был все-таки не настоящий процесс. Он оказался на поверку разовым процессом победивших держав против побежденных, в основе его не было общего правового уклада и обшей правовой воли победивших держав. Поэтому он достиг противоположного тому, чего должен был достичь. Не было учреждено право, а было усилено недоверие к праву. Разочарование при таком величии замысла убийственно.

От такого опыта нам нельзя отмахиваться, даже если мы верны этой великой идее. Противоправные силы еще неизмеримо мощнее. Сегодня еще удастся сразу дать миру основу для спокойствия, как то предполагалось в Нюрнберге. Само это спокойствие, гарантированное законом по воле великих держав, которые сами подчиняются этому закону, нуждается в одной предпосылке. Оно не возникнет просто из таких мотивов, как безопасность и освобождение от страха. Оно должно постоянно воссоздаваться со все новым и новым риском для свободы. Длительное ощущение этого спокойствия предполагает духовно-нравственную, полную высокого достоинства жизнь. Она была бы и основой такого спокойствия, и одновременно его смыслом[48].

Куда движется Федеративная Республика?

Один из моих друзей сказал, что эта книга представляет собой самый резкий выпад немца против Федеративной Республики. Мне кажется, что это неверно. В книге содержится критика путей, по которым идет сейчас Федеративная Республика. Я поставил перед собой задачу не отрицать все и вся, а оказать хотя бы малейшую помощь, заставив кое-кого образумиться. Поэтому в книге предлагается принципиально новая внутренняя и внешняя политика в качестве альтернативы нынешней политике.

Народ должен быть самим собой в своем государстве. Если он сдастся, пустит все на самотек и проявит безразличие, то наступит конец всяким надеждам. Но он не сдастся, пока есть люди, способные мыслить, понимать и ставить цели, пока молодежь отваживается думать независимо и пока она способна на благородные порывы.

Написанное мною может показаться кое-кому абсурдным. Я пишу о том, что все немецкие политические деятели считают невозможным, по крайней мере если судить по их высказываниям. Концепция данной книги фактически несовместима с нынешней политикой всех партий. Требовать от них коренного изменения взглядов – значит попусту тратить время и проявлять самомнение. Оправданием может служить лишь внутренняя связь идей и принципов, имеющих значение для стремления к свободе и миру в нынешней международно-политической обстановке.

Порой мне приходит в голову мысль: ведь руководящие политические деятели Федеративной Республики – образованные люди. Невозможно, чтобы они не видели того, на что указываем я и другие. Может быть, они не осмеливаются говорить то, что думают, и делать разумные выводы? Или они запутались в иллюзиях, в которые в конце концов сами начинают верить? Они рискуют своим политическим существованием, если скажут правду. Критерием серьезности политического деятеля является его решимость поставить на карту это свое существование. Публицист же не рискует ничем, кроме своего общественного престижа.

Я намерен показать все несчастье современного положения. Если я отстаиваю и не единственную правду, все же хотелось бы, чтобы то, о чем я пишу, было осознано и проверено во всей совокупности. Надеюсь, что высказанные мною мысли когда-либо могут быть претворены в жизнь.

Положение Федеративной Республики

В материальном отношении население Федеративной Республики живет сейчас как никогда хорошо; правда, если не считать тех, кому не повезло с самого начала, но о них редко говорят. Сокращается рабочее время, растет количество потребительских товаров, увеличиваются возможности для путешествий и всевозможных развлечений, все радуются благам жизни.

И все-таки царит тревога. Надежно ли все это? Мыслящих людей беспокоит политическая действительность. Куда мы идем?

Демократия в Федеративной Республике меняется на наших глазах. Мы идем по пути, в конце которого не будет ни демократии, ни свободного гражданина. Подобный путь отнюдь не неизбежен. Однако только народ, стремящийся к свободе, уверенный в себе, может претворить в жизнь демократию в условиях свободного республиканского строя, демократию, которая пока что представляет собой только возможность.

Как управляют нами? Кто управляет нами? Откуда берутся политики? Какова структура Федеративной Республики не только с юридической и теоретической точек зрения, а в действительности? В чем заключаются изменения в структуре Федеративной Республики? Мне кажется, – в переходе от демократии к олигархии партий, от олигархии партий – к диктатуре.

I. Изменение структуры Федеративной Республики: от демократии к олигархии партий

Происхождение и цель Федеративной Республики. Чего мы хотим достигнуть с помощью Федеративной Республики? Штауфенберг[49] незадолго до своего покушения сформулировал цель в одной фразе: «Мы хотим новый порядок, который сделает всех немцев носителями государства и обеспечит им право и справедливость».

«Новый порядок»? Он до сих пор остается внешним признаком положения граждан, а не внутренним элементом их мышления. В данном случае скорее прогрессирует беспорядок.

«Все немцы – носители государства»? Нет, до сих пор они еще преимущественно верноподданные, а не носители государства. Каждые четыре года они голосуют за предлагаемый им список, но толком не знают, за что. Они вынуждены примиряться: сначала – с избирательным списком той или иной партии, затем – с властью, которая во имя собственного авторитета ссылается на избравший ее народ.

«Право и справедливость»? Правом в известной мере обеспечивает любое правовое и даже тоталитарное государство. Но основные права гарантированы настолько мало, что имеют место их нарушения со стороны государственных властей (например, подслушивание телефонных разговоров и т. д.), которые отнюдь не признают их и не возмещают ущерба. Судьям требуется много, очень много времени. Они упиваются своей неприкосновенностью. Право, как они его интерпретируют, они считают абсолютным, чувствуют себя его знатоками и распорядителями и выносят часто непонятные приговоры. Они пресекают всякое возмущение по поводу путаницы со статьями уголовного кодекса относительно государственной измены, и их не заботит их быстрый и недвусмысленный пересмотр. Те граждане Федеративной Республики, которые видят все это, хотят, чтобы положение улучшилось.

Коренной вопрос касается структуры Федеративной Республики. Ответ кажется простым. Изучаются Основной закон, учреждения и порядки государства. Для информации служит, например, отличный учебник Теодора Эшенбурга «Государство и общество в Германии», который учит также мышлению общественными категориями. Тренировкой для читателя служит чтение сборника «К вопросу о политической практике в Федеративной Республике. Критические статьи, 1957–1961 гг.» того же автора, представляющего собой современную казуистику.

Однако это отнюдь не определяет происходящего в действительности. То, что делают люди, живущие в условиях данной структуры, и то, что она делает с людьми, нельзя предусмотреть с помощью Основного закона.

Самотек и случайности ведут к хаосу. Основополагающей и созидательной является идея государства, которое мерещится свободным гражданам и их представителям (не как набор заученных пустых фраз, а как реальность их мотивов). Хаос ведет к диктатуре, осуществление этой идеи – к политической свободе. Претворение в жизнь идеи должно бы соответствующим образом проявляться в любом специальном мероприятии, в любом правительственном акте, в каждом решении парламента, во всякой дискуссии. О побуждениях граждан и политических деятелей, об идеях, которыми они руководствуются, нельзя говорить с такой же определенностью, как об учреждениях, основывающихся, в свою очередь, на таких главных мотивах, которые черпают в них объективность и силу. Изложение главных мотивов фиксирует внимание и содержит призыв к свободе. Структура государства имеет поэтому две стороны: во-первых, то, что установлено законами, и сами законы и, во-вторых, то, что происходит с ними и с их помощью на основе побуждений людей, которые их создали, или же вследствие других, противоречащих этим мотивов, ведущих к злоупотреблению установленными законами.

На вопрос о том, является ли наше государство демократическим, обычно дают само собой разумеющийся ответ: да, у нас существует парламентская демократия. Это подтверждается Основным законом: «Вся государственная власть исходит от народа» (ст. 20). Но как это выглядит в действительности? Похоже на то, что авторы Основного закона испытывали страх перед народом, ибо закон ограничивает власть народа до минимума. Каждые четыре года народ выбирает бундестаг. Списки лиц или отдельные лица, которых ему предлагают партии, предварительно уже выбраны партиями. Процесс этих скрытых предварительных выборов, которые практически являются собственно выборами, довольно запутан; списки кандидатов по избирательным округам и земельные списки составляются неодинаково. Однако не народ, а руководящие органы партий играют решающую роль в этом первом шаге в избирательной кампании. Чтобы участвовать в выдвижении кандидатов или самому попасть в соответствующий список, надо прежде всего быть членом партии. Но и сами члены партии, как таковые, почти никак не влияют на выдвижение кандидатов. Все решает партийная иерархия и бюрократия.

Народ, следовательно, имеет очень ограниченный выбор между избирательными списками, которые предлагают ему партии.

Партии являются народными органами. Они должны создаваться народом в порядке свободной инициативы. Статья 21 Основного закона гласит: «Партии участвуют в свободном формировании воли народа». Однако вряд ли можно утверждать, что в Федеративной Республике имеет место формирование политической воли народа. Большинство его крайне не осведомлено. Партии не информируют народ, не приучают его мыслить. Во время избирательной кампании они действуют в соответствии с принципами рекламной техники. Их действия сообразуются с материальными интересами тех групп, чьи голоса они хотели бы завоевать.

«Партии могут создаваться свободно». Это правильно лишь формально. В действительности засилье существующих партий посредством их организаций и денежных средств настолько велико, что на образование новых партий почти нет шансов. Большие партии стали самостоятельной силой.

«Их внутренняя структура должна отвечать демократическим принципам». Это требование направлено против тоталитарных единых партий. Внутри наших партий действует принцип большинства, в отличие от партий, построенных на принципе вождизма с беспрекословным подчинением их членов.

«Они обязаны отчитываться перед общественностью о происхождении имеющихся у них средств». Более чем сомнительно, что они делают это со всей откровенностью.

«Антиконституционными являются партии, чьи объяв-ленные цели или деятельность приверженцев которых наносят ущерб или создают угрозу существованию Федеративной Республики Германии». Нам еще придется поставить вопрос: действительно ли и где фактическая позиция партий наносит ныне ущерб свободному демократическому строю и создает угрозу Федеративной Республике?

Задачи, положение и деятельность депутатов парламента. Народ сам не может непосредственно участвовать в управлении. Правят уполномоченные или представители-парламентарии, которые, в свою очередь, избирают канцлера. Возникает, во-первых, вопрос: какое влияние вообще исходит от народа? Оно в высшей степени незначительно. Даже выборы – это не подлинные выборы, а опрос, регулируемый партийной олигархией. Во-вторых, какими качествами должны обладать и обладают в действительности парламентарии как политические деятели? Это имеет жизненно важное значение, ибо из их числа формируется правительство, и они принимают важнейшие решения.

Эшенбург дал блестящую характеристику положения депутата парламента. От него требуют сверхъестественного. Со всех сторон на него сыплются требования и просьбы. Он должен вести пропаганду, поддерживать связи со своими избирателями, разбираться в основах целенаправленной политики. Но парламентарий не подчиняется ничьим указаниям. Он абсолютно свободен в выборе своей деятельности, того, что он считает в данный момент важным. Прекрасная профессия для того, кому она по плечу, и губительная для того, кто с ней не справляется.

Партии меняют свое значение. Направление этого изменения следующее: они были задуманы как органы народа, который через них проявляет свою волю и, наоборот, политически воспитывается ими. Однако партии стали органами государства, которое, будучи сословным, в свою очередь, господствует над своими подданными. Партии, которые ни в коем случае не должны были бы олицетворять государство, отрываясь от жизни народа, сами становятся государством. Если первоначально они в значительной мере были автономными организациями, родившимися вследствие неограниченной свободы народа, то сейчас они в своем сознании становятся носителями самой власти. Государство – это партии. Руководство государством находится в руках партийной олигархии. Она узурпирует государство.

Такое изменение непреднамеренно поощряется государством. При образовании Федеративной Республики все устремления были направлены на обеспечение стабильности правительства. Активное участие опасного народа в политической жизни следовало максимально ограничить. Его нельзя было изолировать полностью, так как утверждали, будто стремятся к демократии. Однако влияние народа свели лишь к участию в выборах, проходящих каждые четыре года. При этом после соответствующей обработки в ходе избирательной кампании пропагандистскими средствами он должен был решать только вопрос о степени участия отдельных партий в правительстве.

Стабильности должен был служить «конструктивный вотум недоверия». Основной закон гласит: «Канцлер только в том случае может быть отстранен от должности большинством, если это большинство в состоянии одно-временно выдвинуть нового канцлера». Таким образом, исключаются борьба и неверные решения при отсутствии нового большинства, которые были характерны для Веймарской республики. Тогда такое положение явилось предпосылкой, хотя и не единственной, нацистской диктатуры, но только потому, что политические деятели оказались несостоятельными, а не потому, что государственный строй сам по себе был неправильным. Результатом нового принципа является парализация политической жизни. Он исключает всякий риск, притом не в интересах мудрого и надежного, а в интересах политически безжизненного правительства.

Участие народа в политической жизни посредством референдума не было допущено. Номинально народ суверен, но он не оказывает никакого влияния на принимаемые решения, разве только путем голосования на выборах, на которых ничего не решается, а лишь признается существование олигархии партий. Большие, жизненно важные вопросы до народа не доходят. Народу приходится терпеливо сносить любое их решение, и он часто даже не знает, что и как решается.

Обеспечению стабильности правительства служит далее оговорка о пяти процентах. Только та партия может быть представлена в бундестаге, которая соберет на выборах минимум пять процентов всех голосов. Этого условия не было в первом Основном законе, оно было принято позднее. Вследствие этого новые партии почти не могут развиваться. Если они находятся лишь в начале своей деятельности, они не могут заставить считаться с собой, не могут проявить себя в парламенте выступлениями своих представителей и участием в голосовании и сделать так, чтобы их слышал и видел весь народ. Тем самым политическая жизнь сужается и создаются помехи для всего нового. Оговорка о пяти процентах избавляет правящие партии от конкуренции с новыми партиями.

Тот факт, что партии становятся единственной политической силой, меняет их сущность. Не ограничиваемое никакими напряженными отношениями с другой силой положение развращает их. Единоличное обладание властью губительно, даже если существует разделение ее сфер (законодательная, исполнительная, судебная). Противовесом мог бы быть федеральный президент, если бы он, будучи избран народом, получил таким образом огромный авторитет и возможности открытого политического влияния. Но Основной закон из-за боязни любых плебисцитов отвергает и такое избрание народом, и тем самым независимую власть федерального президента. В результате он может сейчас плести политические интриги, но отнюдь не проводить самостоятельную политику. Отстранение президента от участия в борьбе за политические решения обеспечивает партиям исключительную власть и ликвидирует напряженность, без которой растет тенденция к затуханию политической жизни и прекращается самоограничение всякой власти.

Однако партиям нужен противовес, с одной стороны, в лице федерального президента, с другой – и форме политических объединений снизу, в народе, которые на языке современных революций называются «советами», но которые до сих пор всякий раз ликвидировались партиями.

Одним из симптомов того, что партии вместо служения государству сами захватывают власть в государстве, отождествляют себя с государством, является и Федеративной Республике феномен государственного финансирования партий. Партии показывают таким образом, что государственная касса – это их касса, что поступления от налогов – это нечто такое, чем они на основе парламентского решения могут распоряжаться не только в интересах государства, но и в собственных интересах. После безобидного на первый взгляд выделения партиям 5 млн. марок из государственной кассы на цели просвещения сумма субсидий стала постоянно увеличиваться (в 1965 г. федерация и земли выплатили минимум 54 млн. марок), причем ее использование не ограничивалось вышеуказанной целью. Партии, представленные в бундестаге, финансируются государством в ущерб партиям, лишенным этих субсидий, и тем, которые могут быть созданы. Эти партии стали столь всесильными по сравнению со всеми остальными, что не только не допускают в бундестаг новых, свободных партий, но и считают себя единственными, достойными находиться у власти. Они полагают, что это завоеванное ими однажды право не должно быть ликвидировано в результате борьбы партий. Поэтому новые партии не могут больше создаваться. Соответствующая инициатива в народе бесполезна. Затухает оживление политической жизни, которое вызывается созданием новых партий и помогает народу формулировать его волю и взгляды в борьбе. Правящие партии становятся эталоном «правильных» политических взглядов. Хотя вследствие своих политических и моральных заблуждений и уровня их представителей они все больше и больше устаревают, однако власть все же находится в их руках.

Правительственные партии идут еще дальше, финансируя за государственный счет пропаганду в интересах своих министров и федерального канцлера. Они используют для этого фонды, выделенные на цели просвещения. Они отождествляют просвещение с рекламой. Эшенбург говорит о возрождении «лена». Что это значит? В Средние века вассал получал земельное владение одновременно для управления и использования. Современные монархи отделили, однако, государственную казну от дворцовой кассы. «Ныне партии, некоторые их министры, многие их депутаты, их управляющие, агенты и клиенты склоняются к тому, чтобы рассматривать высокие посты в политической жизни как свои ленные поместья». Конечно, лен можно было бы демократизировать, но он не соответствует нашей конституции.

Роль парламента как руководящей власти становится двусмысленной. То он претендует, скажем, на участие в решении вопросов, связанных с назначением на должности, а затем, как кажется, снова все больше отказывается от контроля.

В соответствии с конституцией канцлер должен назначать министров по собственному усмотрению, но в действительности он делает это после консультаций со своей партией и партнером по коалиции, а возможно даже, что еще перед избранием его на пост канцлера он берет на себя обязательство о соответствующем подборе министров. Согласно Основному закону, он мог бы назначить на посты министров людей, не принадлежащих ни к какой партии, и даже членов оппозиционной партии, лишь бы их деловые качества соответствовали занимаемому посту. Но практически он не может этого сделать, ибо партии хотят посадить на министерские кресла своих людей. Это – плата за работу партий, трофей победителя после предвыборной битвы.

Контроль со стороны парламента незначителен. Деятельность комитетов экспертов, имеющих право проводить расследования, неэффективна. Дела о причиненном ущербе, скандалы, важные деловые вопросы обсуждаются не таким образом, чтобы правительство находилось под постоянным контролем и получало указания. Такие обсуждения чаще всего принимают форму сокрытия ошибок правительства.

Это особенно проявлялось в деле уполномоченного по вопросам бундесвера. Случай с адмиралом Хейе[50] шокировал. Все рассказанное им было очень серьезно. Командующий бундесвера говорил даже о часе искушения. Но парламент не поддержал своего уполномоченного, фактически даже выступил против него. Верх взяло беспокойство о том, что может быть подорван авторитет руководства бундесвера. Никто не захотел разобраться в серьезном вопросе о том, какой дух царит в бундесвере. Хейе, который в течение многих лет наталкивался на безразличие парламента, на сей раз обратился к общественности, использовав средства массового воздействия, в частности один иллюстрированный журнал. Он коротко и убедительно изложил то, о чем писал в своих докладах парламенту, которые, впрочем, едва ли кто-нибудь читал. Но сам он, хотя и хорошо разбирался в существе вопроса и ясно сознавал поставленную перед собой цель, не проявил все же достаточной твердости для ее достижения и неуклонного продолжения политической борьбы. Никто не знает, что заставило его быстро отойти в тень после публично поднятого им шума. Возможно, его возмутило опубликование того, что он сказал в разговоре с председателем бундестага? Возможно, над ним довлеют традиционные связи, и он не выдержал изоляции среди своих собратьев по сословию? Ему вообще не нужно было ничего начинать. Получилась вдвойне печальная история. Где контролю становится серьезным, там инстинкт парламентариев, кажется, восстает против него. Борьба за его осуществление ведет к изоляции тех, кто пытается это делать.

В сознании политических деятелей с самого начала действовали антидемократические и антилиберальные силы. Прежде всего, отсутствовала общая платформа партий как инструментов единого народа в этом едином государстве, которые признают себя таковыми. Они боролись друг против друга, отрицая общую верность этому государству. Шумахер называл Аденауэра «канцлером союзников». Аденауэр[51] заявлял, что социал-демократы представляют опасность для существования государства.

В результате не могла развиться никакая политическая оппозиция в духе парламентской демократии. Оппозиция либо была только «против», либо пыталась приспособиться к другим партиям, чтобы таким образом завоевать голоса избирателей и прийти к власти. Народ же был абсолютно лишен политического воспитания посредством открытой идейной борьбы партий. Поэтому большинство склонялось к сохранению уже привычного, тем более что в экономическом отношении дела обстояли хорошо. Политика, как таковая, большая политика и общность судьбы на пути к свободе не проникли в сознание народа.

Смысл демократической оппозиции заключается в оживлении политической жизни посредством споров, контроля, готовности, несмотря на различные цели, самой взять на себя правительственную ответственность и показать себя в этом качестве с хорошей стороны. Правительство и оппозиция, хотя и борются между собой за власть, стоят на общей почве единых государственных интересов.

Если оппозицию не признают как творческую силу, необходимую для государства, то она является противником, которого оценивают отрицательно, как врага государства, и поэтому, собственно, считают недостойным. Если оппозиция не имеет собственных продуманных и увлекающих народ целей и путей, она уподобляется правящей партии. Для потерпевших поражение партийных деятелей речь идет уже не о важных политических делах, а только о том, чтобы самим войти в правительство, неважно благодаря чему и как.

С прекращением деятельности оппозиции как безусловно необходимого фактора формирования политической воли в государстве демократическая свобода перестает существовать, так как приостанавливается политическая борьба в сознании народа. Сомнительно, является ли демократическим парламентское государство, в котором еще не происходило законного перехода власти к оппозиции.

В результате того, что не сложилось ни творческой оппозиции, ни ансамбля борющихся на общей почве правительства и оппозиции, появилась тенденция к образованию большой коалиции, или всепартийного правительства. Если дело дойдет до этого, мнимая демократия полностью исчезнет в авторитарном правительстве олигархии партий, ответственность за которое отныне будут нести все, то есть никто. К чему это приведет, пожалуй, никто не предполагает. Те, кто действует, исходя из таких тенденций, не представляют себе последствий.

А последствия будут таковы. Партии интересуются только своими делами. У них общий интерес – господство. Как оно осуществляется и к чему ведет – все больше покрывается тайной. Отсутствует оппозиция и контроль. Внутренняя борьба – это интриги. Политической концепции нет, тем более что предпочтение отдается не государственным интересам народа, а интересам самой олигархии.

Выборы приносят лишь незначительные изменения в соотношение сил партий, вместе образующих олигархию. Каждые четыре года одно и то же: народ избрал, народ может уходить.

Как всегда в условиях парламентской демократии, существует широкая опека над учреждениями.

Она распространяется уже сейчас на неполитические должности, статистически установить невозможно. Но случается, что врач городской больницы, для того чтобы стать главным врачом, вступает в партию, возглавляющую муниципалитет. При многопартийном правительстве неполитические должности, если они находятся в ведении государства, земли, города или общины, распределялись бы по принципу, действующему сейчас порой, например, в отношении лиц разных вероисповеданий. При многопартийном правительстве представители многих профессий все больше нуждаются в партийном билете – все равно какой партии. Партия заботится о них. Кто не имеет партийного билета, того дискриминируют. Чем больше должностей будет зависеть от государства, тем большей будет численность правящих партий. Членство в партии становится необходимым средством обеспечения личной карьеры. В итоге все граждане государства стали бы членами партий.

Охарактеризуем олигархию партий. Прежде всего, она оберегает множество партий как от однопартийной системы диктатуры, так и от свободного образования партий в условиях живой демократии. Она создает авторитарное правительство с помощью меньшинства граждан, которые сами объявили себя политическими деятелями. Это сплоченное меньшинство господствует над подавляющим большинством народа.

Олигархия партий обращается непосредственно к массам. Она пользуется анонимностью большого числа против индивидуума. Она имеет дело с большинством главным образом во время выборов, когда решается вопрос не об уже явно существующей, хотя и скрытой, солидарности олигархии партий, а лишь о сравнительной доле партий в их фамильном владении – государстве. Господство олигархии партий характеризуется тем, как ведется предвыборная борьба, к каким инстинктам обращаются в этой борьбе.

Демократия означает самовоспитание и информирование народа. Он учится думать, он знает, что происходит, он выносит суждения. Демократия постоянно способствует процессу просвещения народа.

Олигархия партий, напротив, означает пренебрежение к народу. Она склоняется к тому, чтобы лишить народ информации. Пусть уж он лучше остается темным. Народу не нужно знать цели, которые ставит перед собой олигархия, если они вообще есть у нее. Вместо этого ему можно преподносить возбуждающие фразы, общие выражения, замысловатые требования морального характера и тому подобное. Народ постоянно находится в состоянии пассивности под влиянием своих привычек, эмоций, своих непроверенных случайных мнений.

Олигархия партий не сознает своей наглости. Больше того, она требует уважения к себе, к лицам, занимающим в данный момент посты канцлера, министров, президента. Ведь все мы, рассуждают они, – представители народа, мы же не можем быть наглыми. Мы стали святыми, потому что избраны народом. Кто оскорбит нас, тот оскорбит народ. Благодаря занимаемым постам мы пользуемся полагающимися нам властью и славой.

II. Второй опасный шаг: от олигархии партий к диктатуре

Со времени образования Федеративной Республики, пожалуй, самым большим желанием была безопасность. После поражения в войне хотели только безопасности и спокойствия для жизни в труде и обеспеченности, поэтому безопасности устойчивого государства и устойчивого правительства. Безопасность считается высшим политическим благом. Еще во время последних выборов лозунги гласили: «Безопасность есть безопасность!», «За безопасность!», «Никаких экспериментов!». Какое же значение имеет безопасность?

При составлении Основного закона перед глазами стояли события 1933 года. Надо было навсегда исключить возможность неожиданного установления тоталитарного господства. На первом плане стоял вопрос защиты от него.

Кое-кто считал, что причина случившегося в 1933 году заключалась в институтах, составлявших основу государства. Для того чтобы это не повторилось, необходимы, дескать, институты, которые сделают невозможным такое повторение.

Предпосылкой являлось то, что ответственность за все беды следует возложить не на людей, а на институты. Но в действительности все обстояло совсем не так. Главная причина была в людях. Лучшие институты ничего не сделают, если оказываются несостоятельными люди, которые пользуются ими.

Основной закон имеет поэтому недостатки, во-первых, вследствие ориентации на то, что привело к власти Гитлера; во-вторых, в результате образа мышления лиц, которые несут ответственность, но хотели бы снять ее с себя и переложить на институты; в-третьих, вследствие стремления к безопасности, при котором посредством законов хотели бы предотвратить то, чему в политике решающим образом могут помешать или способствовать только люди.

Анализировать события, происшедшие в 1933 году, как и вообще любые исторические события, можно до бесконечности. Предшествующие обстоятельства, предыстория столетия, особые условия, в которых происходили события, люди, которым удалось временно занять ключевые позиции, пока их самих не устранили, – все это неисчерпаемая тема для исследования.

Многое при этом зависит от подхода к теме. Одни считают, что поступь истории неотвратима, так должно было случиться, другие, – что поступь истории – единственное, что не является неотвратимым, так как на нее воздействуют люди, ибо свободные действия – это факторы, имеющие иное происхождение, нежели любая причинность. В объективном восприятии причинностей всякое конкретное событие во всей его полноте оказывается непознаваемым, поскольку оно бесконечно. Можно видеть имеющиеся возможности, ситуации в их изменении, причинности и случайности, но видеть все это в бесконечности.

Если применить все вышесказанное к проблеме захвата власти национал-социалистами, перед нами предстанет следующая картина: возникновение государства в государстве; энергия нацистских лидеров, которые были всегда готовы поставить все на карту; их превосходство во всех ситуациях над слабыми в идейном отношении, несобранными, якобы умными в своей хитрости, но оторвавшимися от действительности политиками; готовность широких масс (хотя до 1933 г. отнюдь не большинства) следовать за Гитлером, много обещавшим в условиях большой нужды, вызванной безработицей. Этому противостоит другой взгляд, к которому присоединяюсь и я: это не было неизбежным, хотя и вызывает удивление совокупность всех факторов и стечение многих случайностей. Образно говоря, если бы люди, занимавшие руководящее положение, открыли шлюзы, широкий поток не прорвал бы плотину. Больше того, поток мог бы прекратиться, ведь первые признаки этого были налицо.

Причиной тех событий была не их неизбежность, а комбинация большого числа случайностей и неспособность людей распорядиться своей свободой. В бесконечности условий, несомненно, имелись шансы. Однако кажущиеся огромнейшими реальности могут вдруг превратиться в ничто. Те, кто предсказывал победу Гитлера, в большинстве своем были склонны и после полного его краха считать, что победа все же была неизбежной. Те же, кто считал ее невозможной, склонны думать наоборот. Но все вместе могут объективно, с исторической точки зрения, понять, что можно, пожалуй, предпринять тянущийся в бесконечность анализ и по-различному оценивать значение отдельных причинных факторов, но в целом неизбежность столь же мало достижима, как и невозможность.

Неизбежностью, в сущности, можно пользоваться для истолкования многих сторон жизни: неизбежность становится оправданием для победителей: они делали лишь то, чему пришло время; и она же становится оправданием для побежденных: они не могли иметь успеха – хотя их действия обосновывались доброй волей, неизбежность была против них. Однако историческое узаконение или моральное оправдание делают невозможным независимое восприятие правды и ответственности человека.

Главное состоит в том, чтобы видеть побуждения непосредственных участников событий и всего народа, поскольку эти побуждения проистекают из свободы и одобряются или отрицаются свободой. Лишь в них мы усматриваем причину несчастья. Только таким образом мы можем понять смысл требуемого поворота в нашем образе мышления.

Безопасность для кого? Каждый хотел бы безопасности своей частной жизни, поэтому политику он оценивает в зависимости от безопасности, которую она ему обеспечивает.

Безопасность народа означает, таким образом, безопасность каждого гражданина в отдельности. И эта безопасность должна быть гарантирована безопасностью государства, данного государства, как оно есть, данной государственной структуры и тем самым всех тех интересов, которые связаны с государством.

Народ требует безопасности от угрозы извне, безопасности своего существования на этой территории, где господствует олигархия партий.

Взгляд на безопасность граждан и политических деятелей отнюдь не одинаков. Олигархия партий хочет обеспечить безопасность прежде всего для самой себя. Она отождествляет себя с государством, как таковым, и с народом, гарантирует себе безопасность посредством разного рода институтов и инструментов, начиная от Основного закона и кончая чрезвычайными законами, защита экономики от катастроф или спадов фактически отступает на второй план. Безопасность олигархии партий отождествляется с безопасностью Федеративной Республики.

«Безопасность» как лозунг представляется само собой разумеющимся. Но она имеет разный смысл. За призывом к безопасности большей частью скрываются определенные интересы.

Стремление к безопасности как требование несуществующей всеобщей безопасности вызывает то, чего нет в сознательном стремлении к безопасности. Последствия могут быть следующими:

Сохранение олигархии партий душит политическую жизнь западногерманского населения.

Стремление обеспечить безопасность Федеративной Республики посредством законных притязаний, которые не признаются таковыми другими государствами, и утверждения Федеративной Республики, будто мир окажется в опасности, если эти притязания не будут удовлетворены, сами создадут угрозу безопасности и станут причиной военного конфликта. Неясная оценка действительной международной обстановки обусловливает политику, которая усугубляет отсутствие безопасности утверждениями о ее укреплении.

Безопасность в условиях демократии имеет элементарные пределы. Она существует до тех пор, пока, если нет единства, действует принцип большинства. Насилие может быть исключено только в том случае, если меньшинство примирится с большинством в надежде путем последующего убеждения изменить последнее. Без принципа большинства нет активно функционирующей демократии.

Но что если при этом большинство само ликвидирует демократию, принцип большинства? Если большинство передает неограниченную власть меньшинству, называющему себя авангардом, элитой, партией? Если большинство ликвидирует основные права, которые, согласно нашей конституции, не подлежат никаким изменениям? Если посредством свободы голосования уничтожается сама свобода?

Если ликвидируется республиканский путь самоубеждения и развития событий в результате бесед и споров между силами, борющимися легальными методами, если политика в полном смысле этого слова прекращается, то остается самоотречение (закон о чрезвычайных полномочиях 1933 г.) или гражданская война.

Только насильственным путем можно помешать установлению абсолютной власти. Должно ли меньшинство отречься, если большинство хочет установить над ним свое абсолютное господство, уничтожить его? Народ, который в таком случае не предпочтет гражданскую войну отсутствию свободы, не является свободным народом. Только гражданская война может принести то или иное решение в такой ситуации.

А. Через авторитарное государство к диктатуре

Похоже на то, что плана установления диктатуры не существует. Нет и целеустремленного развития в этом направлении, нет соответствующей организации, нет второго Гитлера. Однако накапливаются силы, определяются взгляды, вырисовываются пути, которые могут привести к диктатуре.

Со времен веками существовавшего сословного государства у народа остались привычки, которые сильны еще и сегодня: уважение к правительству как таковому, каким бы оно ни было; потребность почитать государство в лице представительных политиков взамен кайзера; верноподданность по отношению к власти, кем бы она ни олицетворялась, вплоть до последнего чиновника государственного учреждения; готовность к слепому почитанию; вера в то, что правительство сделает все, что надо. Верноподданные рассуждают так: нам не стоит беспокоиться за правительство, оно позаботится о нашем благополучии и о нашей безопасности в мире; мы горды тем, что живем в могучем государстве и можем предъявлять загранице справедливые и солидные требования. Для верноподданных все находящиеся у власти окружены ореолом. Благодаря занимаемым ими постам, как бы безумно они себя не вели, они словно святые, и даже сами чувствуют себя таковыми. Стоящие у власти могут себе позволить все: питать друг к другу личную вражду, в жертву которой они приносят государственные интересы, плести интриги и демонстрировать свою подлость даже в политических речах. И все же их продолжают почитать. Короче говоря, общественное сознание у нас часто представляет собой сознание верноподданности, а не демократическое сознание свободного гражданина. Правда, в тех случаях, когда не следует бояться последствий, верноподданный ругается, но он остается послушным, уважительным и ничего не предпринимает.

Признаком такого сознания является выдвигаемое политиками требование особой юридической защиты от оскорблений и клеветы по адресу федерального президента, канцлера и министров. Требование это недемократично. Каждый гражданин пользуется одинаковой защитой от оскорблений и клеветы. Никому, даже самому федеральному президенту, не нужна другая защита. Деятелей, находящихся у кормила государства, отнюдь не должен окружать ореол. Напротив, желательно, чтобы они подвергались самой резкой критике. Кто отваживается занимать подобные посты, должен знать, что к нему предъявят высокие политические и моральные требования, что вся его деятельность будет на виду и что от него будут ожидать гораздо большего, чем от других.

Разве любой гражданин не имел права публично высказать самое резкое осуждение, когда, например, Аденауэр манипулировал постом президента, как любой другой официальной должностью: сначала он согласился занять этот пост, а затем отказался от него; когда тот же Аденауэр во время предвыборной кампании в 1965 году заявил в защиту министра Штрауса: «Какой парламентарий всегда говорит в парламенте только правду?»; когда Штраус был изобличен в лживых высказываниях перед парламентом; когда министр внутренних дел Хёхерль во время скандала с журналом «Шпигель» говорил о «мерах, несколько выходящих за рамки легальности», а во время скандала в связи с подслушиванием телефонных разговоров заявил, что его чиновники не могут «повсюду таскать с собой Основной закон»?.

Нынешнее положение в Федеративной Республике характеризуется тем, что крайне мало людей способны и готовы взять на себя ответственность в больших масштабах. Каждый стремится укрыться за чьей-либо спиной, не хочет ни за что отвечать, не отваживается поступать в соответствии с собственными принципами, со всей серьезностью принимать решения: таков уж я есть, иначе не могу и готов нести за это ответственность. Люди, занимающие руководящее положение в экономике и по праву пользующиеся авторитетом, в своей сфере делают все, что могут. Но все они надеются, что за ними кто-то стоит: правительство, государственные деятели. Они уклоняются от выполнения более высоких задач, имеющих жизненно важное значение, ведь с политической точки зрения это означало бы взять на себя руководство и ответственность. В результате вакуум заполняется людьми, которые думают, возможно даже не отдавая себе в этом отчета, что способны справиться с такой задачей. В этой непоколебимой, но фактически необоснованной самоуверенности их поддерживают беспомощные верноподданные. Когда совершенно отсутствует и не допускается личная ответственность граждан, они – признавая это или нет – хотят послушания. Таким образом прокладывается путь к авторитарному господству, а затем – к диктатуре.

Вследствие всего этого политическое мышление как населения, так и правящих кругов парализуется. Правящие круги пустили политику на самотек; ничего не предпринимая, они занимаются болтовней, терпят все, что сваливается на них, и не делают из этого никаких выводов. Они не действуют, поскольку имеют перед собой лишь мнимые цели, которые нереальны и не волнуют их. Внутри страны правительство превратилось в бюрократическую администрацию. Бюрократы же не могут осуществлять политику или изменить ее. Люди, находящиеся у власти, манипулируют постановлениями бундесрата и специально ассигнованными средствами, чтобы обеспечить себе голоса избирателей или деньги партиям. Во внешней политике правительство предъявляет нереальные правовые претензии. Политическое мышление заменяется юридическим. Стремление к власти ищет удовлетворения каким-то иллюзорным образом. У этой политики нет высоких принципов. Они заменяются догматическими заявлениями типа доктрины Хальштейна, которые представляют собой не политику, а препятствия политике. Во время так называемых коалиционных кризисов становится отчетливо видно, как политические деятели обращаются друг с другом. Главную роль при этом играют несущественные, непринципиальные разногласия, партийные интересы, личная вражда и зависть.

Одним из симптомов развития на пути к авторитарному государству является трусливое желание застраховаться при помощи запрета враждебных государству партий: в Федеративной Республике Федеральный конституционный суд запретил Коммунистическую партию, обосновав запрет как законную меру на основе конституции. С политической точки зрения это недемократично. Свободный народ хочет, чтобы все политические силы могли открыто проявлять себя (правда, лишь идейно, а не физически), ибо то, что не проявляется открыто, действует подспудно и превращается в яд для государства. В идейном отношении эти силы можно побороть и, вероятно, даже уничтожить. И только в том случае, если они прибегают к насилию или организационно подготавливают насилие, должна вмешаться государственная власть.

Уменьшается политический контроль. Оппозиционные партии приспосабливаются к обстановке. Они борются не за контроль над правительством, а за то, чтобы разделять власть. Следственные комитеты являются редкостью. Невозможно избавиться от впечатления, что они созданы скорее для оказания поддержки олигархии партий, чем для полного вскрытия неблаговидных фактов в интересах народа. Никто серьезно не относится к праву контроля, осуществляемого парламентом через уполномоченных по делам бундесвера. Настоящий контроль, как видно, исходит только из сферы свободного мышления, но он не производит на правительство и парламент никакого впечатления и от него при случае с презрением отмахиваются.

Усиливаются попытки все засекретить, тем самым ослабляется стремление к правде, надежность права. Жажда власти может неограниченно расти за ширмой секретности. Все чаще происходят акты произвола властей. Развивается чуждое свободе интриганство.

Примером может служить случай с чиновником федерального ведомства по защите конституции Печа, который за показания относительно подслушивания телефонных разговоров, что является явным нарушением конституции, был отдан под суд. В условиях демократии свободных людей должно быть закономерностью, чтобы все чиновники публично разоблачали всякие антиконституционные действия, если они немедленно не прекращаются, и чтобы это никоим образом не сказывалось на их положении.

На пути к диктатуре растет тенденция к «минимализации основных прав» (выражение депутата от СДПГ Арндта). Последние не только не являются неприкосновенными, но их действие ограничивается, они не претворяются максимально в жизнь; больше того, к основным правам относятся безразлично или даже нарушают их.

О приближении диктатуры свидетельствуют тенденции к дискредитации свободного духа. Встает вопрос, не замирают ли у нас вообще воспитание, просвещение, научно-исследовательская работа, духовная жизнь, не снижается ли инициатива. Нехватка творческих сил всячески скрывается. Люди достигают чего-то в жизни благодаря не столько своему уму и характеру, сколько посредством связей. У нас призывают к развитию личности, но делают все для того, чтобы она не развивалась и не могла проявить себя. Отсюда проистекают бессилие и отсутствие размаха жизни, энергия которой либо обращена в простой труд, либо впустую растрачивается на болтовню, требования, ругань, успокоения. Деятельность на предприятиях и преходящие, быстро забываемые акции проводятся без веры. В итоге массы людей подготавливаются к установлению государства диктатуры и даже стремятся к ней.

Усиливается тенденция к осуществлению цензуры в интересах авторитарной политической власти. Она уже проявляется в косвенных мерах.

С превращением Федеративной Республики в одну из крупнейших в экономическом отношении стран в мире, а бундесвера – в сильнейшую армию в Европе быстро растет стремление к достижению полного суверенитета. Этому стремлению непосредственно противостоит то, что западные державы, разместившие на немецкой земле свои дивизии, зарезервировали за собой в Общем договоре право вмешиваться в случае попыток восстания или путчей в Федеративной Республике.

Возникает вопрос: способны ли мы самостоятельно защититься внутри страны от сил, выступающих против свободы, и от, возможно, подспудно зреющего переворота посредством инструмента чрезвычайных законов? Слишком мало немцев, на свободолюбие которых можно было бы положиться, занимают ключевые позиции в стране. То, что говорят и делают ныне иные люди, – просто страшно. Здесь же следует упомянуть и о таком факте, как, например, огромное число подписчиков газеты «Националь-ундзольдатенцайтунг». Мы должны защищаться прежде всего от самих себя. Стремление к абсолютному суверенитету активнее всего проявляют силы, выступающие против свободы.

Защиту от такого зла можно обеспечить на длительное время только посредством воспитания, с помощью общественности и целесообразных учреждений. И она будет тем эффективнее, чем решительнее будет реакция на любой признак утраты свободы.

Путь авторитарного государства может развиваться в направлении диктатуры и в условиях многопартийного правительства, а тем более – большой коалиции.

Такая коалиция делает абсолютной власть олигархии партий. Эффективной оппозиции больше не существовало бы и тем более не было бы опасности свержения этой власти, которая при максимальной засекреченности фактически происходящего и без всякого контроля приняла бы законные формы. Всякая борьба внутри коалиции и партий происходит скрытно, остается государственной тайной; ее причиной является в основном личная зависть, и ведется она путем интриг.

Сравним вильгельмовское, веймарское и федеративное государства.

В империи Вильгельма не велось никакой серьезной борьбы против государственного строя. Правда, социал-демократы и центристы хотели парламентской демократии в условиях конституционной монархии. Мыслящие политики, подобно Максу Веберу, понимали слабость и даже смертельную опасность рейха, политика которого делалась назначенными чиновниками, а не людьми с задатками государственных руководителей; такие руководители вырастают только в реальной политической борьбе, но таковой не было. Макс Вебер жаловался на ужасающее превосходство западных государственных деятелей над немецкими чиновниками. Виной всему была якобы «система».

В Веймарской республике государство не пользовалось уважением. Значительная часть народа и рейхсвер были его врагами. Их влекло к другому государству – к антидемократическому германскому рейху и к кайзеровской монархии. Напряженность в самом государстве ослабила его, так как внутренние силы были против него. Ведь это государство воспринималось как следствие поражения 1918 года. Им нельзя было гордиться, его презирали. Демократические силы не выдвинули выдающихся деятелей и не проявили энтузиазма в отношении политической свободы и связанной с этим ответственности; больше того, они показали, что являются лишь представителями определенных интересов, и были мелочными в спорах о ничтожных вещах, не продемонстрировав никакого морально-политического достоинства. Такое положение привело к установлению господства национал-социализма.

В Федеративной Республике враждебность к государству почти не проявляется. Остатки нацизма практически не играют никакой роли. Подавляющее большинство народа с большой легкостью отвергает Гитлера, желая возложить на него всю вину за несчастья, в которых, по существу, повинны сами. Но само это государство имеет черты, делающие его авторитарным образованием, в котором, правда, нет уважаемого монарха, но которое само собой превращается в сословное с образом мышления верноподданных, в значительной мере похожим на образ мышления вильгельмовских времен. Сейчас в самом государстве заключена та же самая опасность, которая в Веймарской республике исходила от направленных против этого государства сил, намеревавшихся посредством переворота изменить его характер. Ему угрожают не направленные против него движения. Оно будет преобразовано само по себе; сейчас, как и тогда, идут осторожные поиски того же самого: сословного, авторитарного государства, диктатуры.

Сравнение трех государств можно резюмировать следующим образом.

Во время первой мировой войны образовались «отечественная партия» и «партия свободы». Отечественная партия победила, она предотвратила возможность своевременно заключить мир (который называли «отказом от мира») и привела к крупному поражению.

В веймарский период, после того как была предпринята инспирированная партией свободы попытка изменить характер государства, идеология отечественной партии превратилась в антигосударственную и привела к национал-социализму Гитлера.

В Федеративной Республике отечественная партия побеждает почти незаметно, преобразуя само государство.

То, что происходит на нашем пути к диктатуре, но что еще можно предотвратить, однажды, с введением чрезвычайных законов, станет свершившимся фактом. Как Гитлер в свое время понял, что он может прийти к власти в Германии только законным путем, а получив эту власть, ликвидировать всякую законность, точно так же с помощью чрезвычайных законов поступит и диктатура.

По образу мышления немецкий народ разделяет глубокая пропасть. Она образовалась давно и особенно ясно и ужасающе проявилась во время первой мировой войны. Немец может находиться только на одной из сторон этой пропасти – на стороне либо политической свободы, либо аполитичной жестокости тупого, безграничного своеволия, не будучи готовым выслушать причины и подумать, одолеваемый мнимым «патриотическим» стремлением к абсолютной власти. Кто не определяет своей позиции в этом «либо – либо», кто надеется найти компромиссное решение и кто не готов в самом крайнем случае к гражданской войне, в действительности, не ведая об этом и сам того не желая, уже давно покорился аполитичному безумию отечественной партии.

Противоположное этому представляется идеально типичным.

Сила жестокого, противоречащего свободе стремления к власти заключается в фанатизме и в магии экстремизма, в готовности поставить на карту все, в уверенности в победе, в недопустимом упрощении, парализации движения, как такового, в нехватке чувства меры и способности задумываться, в методе шантажа, в умении использовать слабость противника, в ненависти ко всему либеральному, гуманному, свободному, к человеку как человеку.

Слабость либерализма – в доверии к происходящему, к разуму, который, дескать, пробьет себе дорогу, в ожидании, в склонности к компромиссам даже там, где никакой компромисс уже невозможен, в нерешительности и медлительности, в отсутствии готовности действовать со всей энергией. У него нет постоянной готовности отстаивать политическую и личную свободу, которая находится под угрозой. Привычка к имеющейся свободе, которую, как таковую, уже не воспринимают разумом, порождает пассивность, ведет к ослаблению чувства ответственности за свободу. Сознание опасности притупляется.

Вина за все это лежит частично на демократическом обществе, члены которого предают сами себя, так как не понимают смысла республиканской свободы, не готовы на жертвы и не имеют смелости пойти на все ради свободы. Поэтому побеждают те, которые хотят все или ничего, хотят фанатически и готовы умереть за это.

Б. Планы чрезвычайных законов

Во внутренней политике наиболее важную проблему на ближайшие годы представляют планы чрезвычайного законодательства. С его помощью может быть создан инструмент, посредством которого в роковой момент одним-единственным актом будет установлена диктатура, ликвидирована конституция, возникнет необратимое состояние отсутствия политической свободы. Больше того: может создаться величайшая угроза миру, а на Западную Германию будет навлечена новая, на сей раз непоправимая беда.

Мне нет смысла излагать планы чрезвычайного законодательства, рассказывать о попытках изменить их и предотвратить возможное злоупотребление ими, о многолетних переговорах, о действиях правительства и уступках СДПГ. Планы и возражения против них известны. Опасность чрезвычайных законов уже обсуждалась, все наиболее существенные возражения высказаны. Но удивительно следующее: хотя в различных публикациях открыто указывалось на опасность чрезвычайных законов, широкая общественность об этом ничего не знает. Большая пресса недостаточно серьезно отнеслась к данной теме.

Наблюдается склонность игнорировать негативную критику, как бесполезную. И действительно, уже принятые чрезвычайные законы кажутся неопасными. Гражданское население в очень ограниченных масштабах знакомят с противовоздушной обороной. Опыт борьбы с наводнениями в Гамбурге показывает, что определенные чрезвычайные законы, возможно, целесообразны для таких локальных случаев.

Но когда говорят, что существует угроза со стороны коммунизма и что на этот случай надо принять меры предосторожности, это уже серьезнее. Такая угроза уже возникала однажды после 1945 года. Тогда нас защитили союзники. Сейчас же эта угроза призрачна.

Следовало ожидать, что в народе произойдет взрыв возмущения в связи с возможным лишением его свободы и что политики, сами введенные в заблуждение, ничтоже сумняшеся, присоединятся к насильникам, чтобы создать орудие для подавления свободы. Никто не вправе будет сказать, что не предвидел или не мог предвидеть последствий.

Правительство и партии обсуждают данный вопрос в более или менее секретной обстановке. Ничуть не заботясь о том, чтобы большие проблемы и серьезная опасность обсуждались публично, они рассматривают их так, словно речь идет, подобно другим случаям, о вопросах, интересующих только специалистов.

Различают внешнее и внутреннее чрезвычайное положение.

Внешнее чрезвычайное положение возникает в случае войны. Сейчас хотят создать законы, которые позволят в такой ситуации распоряжаться трудом, перемещением населения и таким образом обеспечить снабжение населения продовольствием, гарантировать упорядоченное единство необходимых действий. Для этого считают нужным отменить основные права, например право на забастовки, свободу информации и выражение мнений.

Соображения, которыми при этом руководствуются, относятся к периодам прошлых войн. Они имели бы, возможно, некоторое оправдание лишь на тот невероятный случай, если бы началась локальная европейская война (как в Корее или Вьетнаме) и если бы она велась без применения атомного оружия (но терпящий поражение при наличии у него атомного оружия непременно применил бы его). Однако, если европейская война, как следует ожидать, сразу же перерастет в мировую войну, возникнет ни с чем не сравнимая ситуация. Война в атомный век означает взаимное тотальное уничтожение. Чрезвычайное положение, которое наступило бы в результате такой войны, бессильны изменить какие бы то ни было меры. Такого чрезвычайного положения нельзя допустить. Поэтому необходимо безоговорочно делать все, чтобы сохранить мир, и не предпринимать ничего, что могло бы привести к войне. Внешнее чрезвычайное положение можно предотвратить только посредством честной, безусловной мирной политики. Что означает и какие последствия имеет тот факт, что война не может и не должна быть больше последним доводом, «продолжением политики иными средствами», – это, несмотря на марши протеста, еще недостаточно проникло в сознание населения, политических деятелей и военных в Федеративной Республике; во всяком случае, это никак не проявляется.

Чрезвычайные законы на случай подобной войны порождают ложную надежду на какую-то помощь. Успокоенность ослабляет стимул к тому, чтобы делать все возможное для предотвращения такой ситуации. В несколько ином значении, чем когда-либо прежде, ныне актуален лозунг: не допустить новой войны.

Прежние чрезвычайные военные меры в новых условиях не спасут ни отечество, ни население. Сейчас может спастись, и то только на некоторое время, лишь небольшая группа политических деятелей и военных.

Возникает вопрос: кто они, эти избранники, которые – надолго ли? – смогут у нас спастись? Чрезвычайные законы отдают население, обреченное на уничтожение, на милость этой маленькой группы.

Таким образом, в новой форме вновь возникнет ситуация, которая уже имела место в 1914 году: судьба народа и политика в руках военных. Если так случится, это будет иметь весьма важное значение, ибо сейчас речь идет о войне, не похожей на прежние войны, о действиях и событиях, происходящих в нашу эпоху – эпоху перехода человечества к новым, непредвиденным возможностям или к гибели.

То, что вошло в правила традиционных военных доктрин, больше недопустимо, так как соответствует характеру военной профессии, которая не изменила еще своей сущности в зависимости от новой ситуации и новых задач. Но как она должна измениться – пока еще отнюдь не ясно.

Руководство политикой, решение об осуществлении разработанных военными планов военных операций необходимо изъять из их компетенции. Всем этим должны заниматься государственные деятели, которые знают общую обстановку. И сделать это надо было уже давно. Одна из причин возникновения первой мировой войны и нашего поражения заключается в том, что преимущественное положение у нас занимали военные.

Хотим ли мы с помощью чрезвычайных законов сделать невозможным бунт населения против войны? Хотим ли мы посредством механизма террористического господства исключить какие бы то ни было волнения населения в случае внешнего чрезвычайного положения?

Такой бунт был бы грандиозной акцией, и он возможен. Когда пошли разговоры о плане установки атомных мин на восточной границе страны – они были опровергнуты, хотя никто в это опровержение не поверил, – крестьяне и полиция в приграничных районах единодушно решили: если это случится, мы тотчас же выкопаем мины. Здравый смысл разумного народа может восстать против безответственной военщины и правительства, полиции – против властей, солдат – против генералов.

На этот счет есть хороший пример. 28 октября 1918 г., когда война была окончательно проиграна, флот, насчитывавший 80 тыс. человек, должен был дать «решающий бой», чтобы спасти «честь» нации. Корабли, находившиеся в открытом море, получили сигнал к боевой готовности. Но кочегары загасили огонь в топках и вынудили таким образом командиров вернуть корабли в гавани. Когда команды сошли на берег, находившиеся в милитаристском угаре офицеры попытались восстановить свой потерянный авторитет, отдав под арест 600 матросов. Это явилось поводом к так называемой революции, быстро распространившейся по всей Германии. Данный пример демонстрирует торжество разума в результате отказа подчиниться приказу. Хочется надеяться, что если в будущем кто-либо проявит безумие, то втянутые в войну народы по обе стороны линии фронта поступят аналогичным образом. Даже если это кажется невероятным, абсолютно исключать такую возможность все же нельзя.

Хотим ли мы в случае войны доверить наше будущее военному аппарату и находящемуся у него на службе гражданскому правительству?

Хотим ли мы сразу же, не раздумывая, забить себе голову представлениями, мыслями и законами, которые вследствие их абсолютной несовместимости с новой действительностью окончательно погубят нас?

Не лучше ли нам в чрезвычайной ситуации, если она все же наступит, несмотря на все политические усилия сохранить мир, оставить себе свободу действий и свободу умереть, если уж придется, так, как мы хотим?

Если в случае войны планируемые чрезвычайные законы будут осуществлены, народ окончательно превратится в стадо, гонимое на бойню последними политиками с абсолютистским националистским образом мышления, столь же властолюбивыми, сколь и неразумными. Они сами повинны в том, что у них развилось сознание безысходности, неспособности что-либо изменить; они беспрекословно как подчиняются обычно отдаваемым приказам, терроризируют других, так и подвергаются терроризированию сами.

Разве для сильных мира сего последствия катастрофы должны быть иными, чем для простого люда? Или же все пока еще в равной мере свободные граждане должны в условиях катастрофы принимать собственные сепаратные решения?

Когда речь идет о личной судьбе в условиях катастрофы, право каждого человека на собственное решение нельзя передать правительству, особенно если это правительство хочет надеть на весь народ военные путы.

Тотальная милитаризация народа опустошает его душу. Человек, как таковой, хочет знать свою судьбу и смотреть ей открыто в глаза.

Внутреннего чрезвычайного положения, которое потребовало бы законов, ликвидирующих основные права, в Федеративной Республике не может быть. У народа, у какой-либо партии нет оружия. Нет частных армий, государства в государстве, как это было создано национал-социалистами. Полиция, пока она едина с правительством, в состоянии справиться с любым проявлением насилия со стороны населения. Если же единства нет, в этом повинно само правительство.

Внутреннее чрезвычайное положение существует только в воображении тех, кто либо хочет использовать его для учреждения абсолютной власти, для отмены права на забастовки в интересах предпринимателей, либо испытывает страх перед борьбой, которая необходима для того, чтобы в условиях постоянной неопределенности отстоять свободу вопреки мерам неразумного, не уважающего основные права и законность правительства. Такое правительство прибегает к насилию, чего народ не может терпеть. Поэтому народ должен иметь средства, чтобы защищаться, средства, при помощи которых можно без применения оружия противостоять насилию.

Народ должен иметь право на политические забастовки свое время капповский путч был подавлен с помощью политической забастовки, армия вначале стояла в стороне, затем часть ее поддержала путч (стреляла в немцев), а часть отказалась подчиниться законному правительству («немцы не стреляют в немцев»).

Поскольку Основной закон крайне ограничивает непосредственное участие народа в принятии политических решений и контроле, народ должен иметь возможность воспользоваться оставшимися у него правами, прежде всего правом на забастовку, в котором ему конституция не отказывает.

Знаменательно в этом отношении дело Шлютера в Гёттингене. Партии не могли договориться о кандидате на пост министра культов. Последний должен был быть членом партии. Но поскольку среди таковых не нашлось деятеля подходящего уровня, партии поступили не очень умно, остановившись на Шлютере, который был лишен права занимать пост руководителя школ и университетов. Случай был беспрецедентный. В Гёттингене забастовали студенты, заявили протест профессора, обычно не склонные к таким действиям. Они не могли допустить, чтобы ими руководил подобный министр. Партии были возмущены. Это незаконно, заявили они. Правительство избрано народом и представляет народ. Только оно может по поручению народа назначать министров. Против этого не может быть юридически обоснованных возражений. А профессора позволили себе выступить с такими возражениями, и их следует категорически отвергнуть.

Однако вскоре после того, как выяснилось, что министр совершенно неспособен руководить университетом, гёттингенцев поддержала вся образованная Германия. Правительственные партии вынуждены были снять своего министра. Затем они назначили на этот пост нового члена партии, который был превосходным человеком, но совершенно не был знаком с проблемами университета и не обладал достаточно широким кругозором. Во всяком случае, он сам быстро подал в отставку.

Народ должен сохранить свободу в изъявлении своей воли и своего протеста в прямых акциях. Чрезвычайные законы отнимают у народа оставшееся у него законное право сопротивления – право, которое потом станет уже незаконным. Чрезвычайные законы – орудие порабощения. Вместо чрезвычайных законов нам следовало бы совершенствовать законные средства, с помощью которых народ мог бы в течение четырех лет активно действовать, чтобы ослабить нынешнее чрезвычайное положение, граничащее фактически с отсутствием правительства.

Чрезвычайные законы обеспечивают безопасность не народу, а правящим кругам. Предусмотрительно составленные законы об объявлении внутреннего чрезвычайного положения и о мерах по борьбе с ним в действительности создают гарантии для олигархии партий, их правительственной власти и интересов, даже если последние корыстны и лишены здравого смысла.

Если правительство на основании чрезвычайных законов применит силу против безоружных масс, оказывающих лишь пассивное сопротивление, то насилие по отношению к правительству будет оправдано если не с юридической, то с морально-политической точки зрения. Когда наступит внутреннее чрезвычайное положение, как кое-кто называет волнения и забастовки, правительство должно спросить себя: что оно сделало неправильно? Акты насилия можно без труда прекращать и наказывать полицейскими мерами до тех пор, пока не образовалась армия из народа. Забастовки, массовые демонстрации, речи и статьи, выражения возмущения являются законными средствами, когда злоупотребление властью или отказ в минимуме возможной справедливости влекут за собой обстоятельства, которые народ не может ликвидировать только посредством соответствующего голосования на выборах в бундестаг.

Говорят о возможном злоупотреблении якобы объективно хорошими чрезвычайными законами. Господствующие силы могли бы вызвать и объявить чрезвычайное положение, чтобы ввести в государстве новый порядок, ликвидирующий основные права, а тем самым и Основной закон. Конечно, предсказать, как это все произойдет, невозможно, однако полагают, что можно принять меры против такого злоупотребления. Между тем нет никакой возможности предотвратить злоупотребление чрезвычайными законами, ибо в принципе они исключают всякий контроль. Ведь в самих этих законах за всякими ограничениями и оговорками в конце концов проступает наружу принцип тотального нажима. Без него невозможны диктаторские полномочия.

Как показывает опыт, немецкий народ всегда проявляет терпение, когда правительство делает что-то в законных формах, даже если эти законные формы ликвидируют саму законность (лучшим примером является закон 1933 г. о чрезвычайных полномочиях), пока до него не доходит смысл происходящего. При злоупотреблении чрезвычайными законами на первых порах вряд ли следует ожидать сопротивления. Террор предоставляемых ими полномочий чрезвычаен.

Злоупотреблений же следует ожидать наверняка, если у власти будут находиться политические деятели, которые в морально-политическом отношении не являются надежными свободными демократами, как ныне, к сожалению, многие. Опасность станет особенно большой, если к власти придут политики, которые не считают правдивость необходимой, легко относятся к нарушениям законности, принимают всякие интриги за политику, вероломны и не заслуживают поэтому никакого доверия. Надо считаться с возможностью того, что такие политики действительно окажутся на ключевых постах, если будут введены в действие чрезвычайные законы. В этом случае народ смирится и не станет больше сопротивляться. Когда применяется насилие, страх не позволяет индивидууму напрасно обрекать себя на самоубийство. Каждый делает свое дело или молчит. Мы пережили это в 1933 году. И когда наступает такой момент, то оказывается, что уже поздно что-либо предпринять.

История нашего недавнего прошлого учит, что злоупотребления не только возможны, но и вероятны. Если такие люди, как Штраус, Аденауэр, Хопф, в скандале с журналом «Шпигель» были в состоянии вызвать панику среди чиновников, следивших за этим скандалом, создав впечатление, будто само государство находится в опасности, если даже министр юстиции не был посвящен в дела, «несколько выходившие за рамки законности», то не-вольно возникает вопрос: разве эти люди не могли бы тогда, при наличии соответствующего закона, объявить чрезвычайное положение и делать все, что захочется? Население Федеративной Республики не должно забывать те события. Федеративная Республика дала трещину, которая еще не заделана, она получила рану, которая еще не зарубцевалась. Об этом следует помнить при обсуждении чрезвычайных законов. Предотвращение злоупотреблений требует отказа от чрезвычайных законов.

Наш государственный строй покоится на страхе перед народом, на недоверии к народу. Напротив, недоверие, которое испытывает народ к партиям, правительству и политическим деятелям, проявляется недостаточно эффективно. Похоже на то, что снова берет верх дух верноподданности, из которого проистекает уверенность, что правительство сделает все, как надо. Вина за это лежит на каждом отдельном члене общества. В этом причина наших несчастий перед 1914 и 1933 годами.

Таково скрытое противоречие, скрытое потому, что оно никак не проявляется, словно его и не существует. Народ, которому не доверяют, в свою очередь, лишь от случая к случаю высказывает осторожное недоверие к олигархии партий. Но реакция его не принципиальна, он не проявляет стремления взять контроль в свои руки. Верноподданный, хотя и ропщет, находится целиком под влиянием власти. Обе стороны, проявляющие взаимное недоверие, не сознаются в этом друг другу и даже утверждают обратное. Они требуют доверия как чего-то само собой разумеющегося, порядочного, нравственно чистого.

Какое же доверие можно питать к государству и олицетворяющим его деятелям, пока имеют место действия, вызывающие крайнее недоверие, хотя они и удивительно быстро забываются!

Чрезвычайные законы стали бы инструментом военной диктатуры. На земном шаре тенденция к установлению военной диктатуры проявляется ныне там, где народы не обладают способностью обеспечить свободу демократии или где еще не царит тоталитарный режим. Чисто военной диктатуры не существует. Армия используется лишь для захвата власти и ее удержания.

Так было поначалу и у де Голля. Он пришел к власти с помощью армии, находившейся в Алжире, дав ей пустые обещания. Предпосылкой явилось отсутствие сопротивления со стороны парламентской демократии и ее партийных политиков, запущенной, разъеденной коррупцией, бессмысленно расколотой, политически ограниченной, несмотря на интеллект каждого политического деятеля в отдельности. Те немногие, кто правильно оценивает ситуацию, в решающий момент оказываются во власти интересов партийных политиков, во власти случая. Когда де Голль придал своей власти законную форму и, нарушив обещания, превратил армию в Алжире в своего смертельного врага, последняя уже ничего не могла сделать, если не считать того, что в ту знаменитую ночь нагнала страх на де Голля, собираясь сбросить воздушный десант у Парижа, захватить столицу, сместить де Голля и взять власть в свои руки. По своему происхождению его режим представляет собой узаконенную военную диктатуру, которая в состоянии какое-то время удерживаться без помощи военной силы, тем более что де Голль не совершает преступлений против человечности, не ликвидирует демократические свободы, вызывает симпатии как олицетворение француза своим высоким интеллектом, достоинством, блестящими речами.

Как республиканцы (в духе Канта), отстаивающие политическую свободу, мы отвергаем также военные диктатуры типа Франко и Салазара. Правда, в принципе они отличаются от тоталитарных диктатур. Они не предъявляют никаких претензий на господство – военное или идеологическое – за пределами своих границ. Тоталитарные диктатуры претендуют на то, что их образ жизни отвечает человеческому достоинству, они стремятся к мировому господству и хотят всем навязать свой жизненный уклад.

Военные диктатуры в Азии, Южной Америке и Африке – это уже нечто другое. Народы, которые не испытали еще на себе политической свободы, не ведают, что это такое, а следовательно, и не стремятся к ней, не знают, что с ней делать, когда им хотят ее навязать. Поэтому они прибегают к военной диктатуре, причины возникновения и развитие которой весьма различны.

В Федеративной Республике военная диктатура приняла бы иную, особую форму. Она проявилась бы, по-видимому, не как прямая военная диктатура. Она, вероятно, была бы создана для защиты олигархии партий, которая могла бы опираться на армию и выполняла бы все желания последней. Олигархия партий подчинилась бы твердому правительству, способствовала бы военизации всей жизни при сохранении прав государства в отношении большинства дел частного характера, но не в отношении действий политического характера и свободы духа.

Чрезвычайные законы нельзя рассматривать как дополнение к Основному закону. Они означают скорее узаконение отмены основных прав, зафиксированных в основном законе. Поэтому их принятие требует изменения конституции, которое возможно только двумя третями голосов членов бундестага. Это большинство не приняло бы, конечно, решения, аналогичного закону о чрезвычайных полномочиях 1933 года, которое уничтожило бы само это большинство, то есть означало бы политическое самоубийство, но оно утвердило бы закон, который в какой-то момент имел бы такие же последствия.

Бреннер, председатель крупного профсоюза, со всей решительностью высказался против всяких чрезвычайных законов. Говорят, что СДПГ, которая уже готова была согласиться на чрезвычайные законы при условии гарантий против злоупотребления ими, отступила перед этой решительной позицией представителя профсоюзов. Интересны высказывания, содержащиеся в интервью Бреннера журналу «Шпигель» (1965 г., № 24). Бреннер говорил: когда Шредер был министром внутренних дел, ему задали вопрос: «Для чего, собственно, нужны чрезвычайные законы?». «На случай, если Бреннер и впредь будет произносить такие речи…», – ответил Шредер (имея в виду высказывания Бреннера о том, что еще продолжает существовать классовое общество и что происходит все большее слияние могущественных хозяйственных групп с государственным аппаратом). Представитель предпринимателей Паульссен, отвечая в 1962 году на вопрос, почему предприниматели столь легко уступают требованиям профсоюзов, заявил: «Мы вынуждены делать это, пока нет чрезвычайных законов. При нынешней ситуации на рынке рабочей силы мы бессильны перед профсоюзами».

Но далее Бреннер сказал: «Если проводить последовательную политику мира, нет необходимости держать народ в постоянном страхе перед возможной агрессией». Какое заблуждение! Напротив, ныне на политику и на жизнь должна накладывать свой отпечаток забота, которая не обязательно должна быть только страхом, но из страха еще глубже проникает в сознание людей, определяющее их судьбу. Страхом могут злоупотребить в интересах чрезвычайного законодательства, которое не обеспечит вовсе никакой безопасности или же обеспечит только мнимую безопасность. Страх необходим для того, чтобы прийти к подлинной политике мира. Избавление от страха усиливает беззаботность и создает препятствия на пути большой политики, направленной на обеспечение мира. Бреннер принижает самосознание людей. Он поощряет лживость по отношению к фактическому насилию в мире. Необходимо усиливать страх, правильно раскрывая реальное положение вещей, чтобы находить пути к миру и быть готовыми к жертвам, которые потребуются на этом пути.

Сознание того, что мы движемся навстречу катастрофе, является ныне мрачным фоном ощущения жизни. Что нас ждет? «Нужно все изменить», чтобы предотвратить катастрофу. Нынешнее положение можно сравнить с ситуацией в двадцатые годы, накануне захвата власти Гитлером.

Однако существуют и большие различия: тогда – нужда и безработица, ныне – благосостояние; в то время – рост государства в государстве за счет партийных организаций и вооруженных банд, сейчас ничего этого нет: тогда – сбивающее с толку беспокойство в связи с постоянной сменой бессильных правительств, ныне – стабильное правительство (несмотря на шум партийной борьбы); в то время переворот произошел в пользу единственной организованной, тоталитарной партии, одного фюрера; сейчас бы он произошел в интересах диктатуры олигархии партий.

Совершенно иным был также метод переворота. Все, что происходило в то время, направлялось нацистами из единого центра, то, что произошло бы ныне, явилось бы на первых порах едва заметной переменой, причем не в соответствии с каким-либо планом, разработанным одной организацией или хотя бы коллективным умом.

Похожей была бы, однако, военизация всей жизни. Все было бы построено на приказах и повиновении. Сначала расширилась бы гражданская служба для подготовки защиты от бомбардировок, и она стала бы в сознании всех военно-патриотической необходимостью.

Я резюмирую: Последствия введения чрезвычайных законов имеет смысл разбирать только в связи с реально возможной опасностью в будущем.

Эту опасность можно предотвратить лишь с помощью правдивости народов и правдивости политических деятелей.

Защита населения от атомной войны невозможна. Утверждать обратное – значит порождать ложное успокоение, которое опасно, поскольку вообще ослабляет предотвращение войны. Возможно спасение небольшого числа людей в подземных, чрезвычайно дорогих укрытиях, сооружаемых на средства налогоплательщиков.

Вера в сохранение мира означает ложное успокоение. Просто страх перед войной парализует. Для предотвращения этого несчастья ложное успокоение и просто страх могут иметь одинаково роковые последствия.

Возникают следующие вопросы.

Должен ли народ в случае войны погибнуть от атомного оружия, находясь в тисках законов, которые могут быть претворены в жизнь только посредством террора, или же будучи свободным, не обманутым, сознающим, что происходит?

Стоит ли в мирное время ограничивать свободу, если это так или иначе не поможет в случае катастрофы?

Следует ли в конце концов все отдать в руки военной организации и находящейся с ней в союзе олигархии партий, если они все равно ничего не смогут спасти?

В то время как характер войны сейчас полностью изменился, меры безопасности, предусматриваемые чрезвычайными законами, основываются на устаревших военных доктринах.

Мы не должны заблуждаться относительно масштабов всеобщего разрушения, особенно насчет жертв среди гражданского населения; это не входит ни в какое сравнение с тем, что было в прошлые войны.

Существуют два основных вида политики: политика, основывающаяся на пренебрежении к народу и на страхе перед ним, и политика, которая со всей серьезностью, а не только на словах, привлекает народ к участию в ней, исходит от народа и пронизана мыслью о народе. Иными словами: политика, которая отнюдь не стремится к свободе, не доверяет ей, не доверяет человеку как человеку, а поэтому подчиняет его другим людям, которые якобы призваны господствовать, притом в качестве помазанников божьих или в качестве авангарда будущего, и политика, которая добивается свободы для всех и подчиняет всякое действие, любое мероприятие, каждый закон необходимости способствовать свободе.

Для тех, кто жаждет власти, все чересчур сложные учреждения, полномочия, компетенции, призванные предотвращать всевозможные злоупотребления, становятся оковами. Поэтому в их планах наряду с безмерным желанием обеспечить безопасность порой проскальзывает заинтересованность в чрезвычайных законах. Если бы те, кто рвется к власти, могли одним ударом покончить со сложными для них правами, в том числе правами человека (основными правами), они получили бы в свои руки все средства насилия.

Кое-кто, однако, полагает, что посредством чрезвычайных законов государство гарантирует им свободу. Такова опасная для нашей политической жизни диалектика, ведущая от обеспечения свободы к ее ликвидации. Народ вначале не замечает этого. Все происходит «законно», как в 1933 году. Решения принимает демократический парламент.

Чрезвычайное положение становится средством для того, чтобы сделать его же господствующим положением на длительный срок, хотя в проектах чрезвычайных законов говорится о фактическом, ограниченном времени.

Поскольку все партии и правительства действуют через людей и поскольку власть, как таковая, портит последних, необходимо ограничение власти. Власть стремится к еще большей, к абсолютной власти. Она становится злой, если не находится на службе идеи, которая дает ей содержание, у которой она заимствует смысл.

Поэтому любая гарантия, делающая власть абсолютной, является уже не гарантией, а силой, разрушающей как раз то, что должно быть гарантировано.

Мы представляем себе следующий путь: от олигархии партий к авторитарному государству; от авторитарного государства к диктатуре; от диктатуры к войне. Но мы никоим образом не предвещаем ее. Напротив, возможность войны должна побудить мыслящих людей сделать все, чтобы дело до нее не дошло.

К чему приведет нынешнее развитие, конкретно никто не может знать. Возможности безграничны, изменения в международной обстановке предвидеть нельзя, равно как нельзя предсказать, чем будут руководствоваться другие державы в своем отношении к нам.

Я считаю, что в партиях ныне развиваются сильнейшие тенденции, могущие привести к утрате нами свободы; я знаю также, что этого нельзя допустить. Мы можем положить конец этим тенденциям, если своевременно обнаружим их и со всей ясностью заявим о своем’ отрицательном отношении к ним.

Почти непостижимо, что большинство политиков и население не замечают, что происходит; этого не видит даже значительная часть тех, кто сам участвует в происходящем (как перед 1933 г.).

Можно понять, почему союзники намерены отказаться от своих прав на вмешательство в случае чрезвычайного положения: они доверяют немецкому народу в Федеративной Республике и его политикам. Они забыли 1933 год, хотя не забыли более поздние преступления нацистского государства.

III. Как сложилась нынешняя политическая ситуация в Федеративной Республике

Федеративная Республика существует по воле западных союзников, подобно тому как ГДР – по воле России. Мы обрели свою свободу не в результате самостоятельного, сознательного, связанного с большими жертвами акта самоутверждения, а в виде подарка, который мы столь же мало заслужили, как и восточные немцы свою противоположную нашей судьбу. Оба государства возникли не по своей воле, а по воле других. Этого мы не должны забывать, если хотим, что, кстати, является нашей задачей, освободиться от своего происхождения.

По воле союзников в Федеративной Республике вновь заняли руководящее положение прежние политики, которые несут ответственность за то, что немцы оказались под властью гитлеровского режима. Эти политические деятели и те, кто к ним примкнул, сформировали правительство и с самого начала придали определенный характер Федеративной Республике. Они не вышли из народа в результате свободного развития новой политической жизни, а фактически были навязаны нам, утверждены посредством голосования, при котором не было другого выбора.

Основной закон является тщательно продуманным, превосходным творением мыслящих специалистов в области государственного права и политических деятелей. Он содержит традиционные основные идеи парламентской демократии, признание основных прав человека, которые закрепляет как неприкосновенные, не подлежащие никаким изменениям в результате решения будущего парламентского большинства. На Основной закон наложило отпечаток воспоминание о несчастьях времен нацизма, он учитывает обстоятельства, приведшие к 1933 году, возлагает вину на Веймарскую конституцию и предусматривает меры к неповторению этого. Поэтому его основной принцип – гарантии, ведущая идея – недоверие к народу. Отсутствует понимание существа большой политики, неопределенности свободы в урагане истории. Процветание свободы связано с риском, с правдивостью по отношению к самому себе, с моральной ответственностью.

Этот Основной закон не обсуждался и не утверждался народом, который не знал и не мог понять его, а был принят только парламентом.

В 1945 году перед нами стояла нравственно-политическая задача основать новое государство. Эта задача до сих пор не выполнена. Федеративная Республика Германии создана хотя и немцами, но по заданию союзников. Некоторые из этих немцев были уполномочены на то ими, а не немецким народом. Ибо голосование непосвященных людей в политически запутанных условиях не дает полномочий.

Задача, стоявшая в 1945 году, остается в повестке дня и поныне. Ее можно выполнить только в тех организационных формах, которые составляют в настоящее время основу нашего государства. Сейчас эта задача труднее, нежели она была в 1945 году, вследствие давления упрочившейся реальной действительности, в условиях которой мы вступили на путь, могущий стать роковым для нашего внутреннего политического строя и нашей будущей политической судьбы в мире.

Восстановления материальных предпосылок жизни было гораздо легче добиться, чем свободы политического мышления и политического волеизъявления.

Когда в Парламентском совете обсуждался, формулировался и принимался Основной закон, люди, которым принадлежит большая заслуга в его создании, переживали совсем иное внутреннее состояние и были совсем иначе настроены, чем ныне правящие политики.

Германия была бессильна. Она находилась в очень бедственном положении. Экономического чуда еще не было, да и никто его не ожидал. О перевооружении не было и речи. «Никогда больше!» – таково было требование не только союзников, но и самих немцев. Стремление к власти и военный дух исчезли. Преобладало желание с помощью собственной республиканской (республиканской в духе Канта) и чистой в нравственно-политическом отношении формы правления обрести политическую свободу, аналогичную западной.

К счастью, наш народ имеет ныне именно этот Основной закон (несмотря на его недостатки, которые вследствие недоверия к народу привели к отстранению последнего от участия в принятии решений), ибо в нем ясно сформулированы неприкосновенные основные права. Это обеспечивает условия, в которых мы имеем шанс для развития нашей свободы. Руководители и чиновники должны всегда помнить об Основном законе. Нарушение основных прав ввергнет нас в анархию, выход из которой может быть обеспечен только с помощью насилия и диктатуры.

Нынешнему злополучному положению способствует то, что нет постоянного серьезного отношения к основным правам. Народ почти не знаком с Основным законом. Отсутствует сознание того, что нарушение Основного закона является величайшим политическим преступлением, так как оно ставит под вопрос наше государственно-политическое существование. Ликвидация основных прав ведет к ликвидации свободы. Поэтому там, где это возможно, необходимо изменить или дополнить Основной закон, проявлять величайшую осторожность, проводить публичные дискуссии, обеспечить участие народа в принятии решений, пока решения не приняты большинством в две трети.

В основе нашей нынешней политической жизни лежит ложь, поскольку предаются забвению фактическое происхождение нашего государства, наша еще невыполненная задача и Основной закон. Раскрытие этой лжи – предпосылка любого плодотворного развития. Ложь пронизывает сейчас всю нашу жизнь. Ложь представляет собой, по существу, яд для государства. Но у нас ложь проникла гораздо глубже, мы сталкиваемся с ней на каждом шагу. Ее, пожалуй, можно резюмировать так: немцы, собственно, никогда не были национал-социалистами. Они стали жертвами необъяснимой роковой случайности. Террор, возможно, изменил их образ мышления. Но, в сущности, они всегда оставались порядочными, правдолюбивыми и миролюбивыми; такими они были прежде, такие они и сейчас.

Кое-кто говорил о вакууме нашего политического сознания. В действительности у нас еще нет кровной политической цели, нет сознания того, что мы стоим на созданной нами самими почве, нет окрыленности стремлением к свободе. Мы не сознаем даже всего величия Основного закона, без которого установились бы анархия и диктатура. Народ мирится с нарушениями основных прав, смысл которых как условия нашего человеческого достоинства и гражданской чести он не понял. Наш народ еще не имеет демократических убеждений. У нас есть парламентская форма правления, которую называют демократией, но которая стала настолько изощренной, что скорее затуманивает демократическое сознание, нежели способствует его развитию, и не только не апеллирует к чувству ответственности граждан, но даже парализует его. Она мешает становиться «гражданами».

Вакуум невозможно заполнить национальным сознанием. Последнее либо отсутствует вообще, либо искусственно. Кроме того, оно сковывает прошлое окончательно потерянного германского рейха, который тщетно хотели бы восстановить. Национальное сознание концентрируется на требовании воссоединения. Но оно практически не играет никакой иной роли, кроме как препятствия к установлению мира со странами Восточной Европы. Оно не развивает никакой собственной творческой политической активности, которая приближала бы к цели. В данном случае чувства растрачиваются впустую и лишь навлекают беду.

Вакуум проявляется в неуверенности и неопределенности политического сознания населения и парламентариев. Народ не получает удовлетворения ни от правительства, ни от бундестага. Впечатление таково, что он не представлен ни в том, ни в другом. Правительство и парламент втайне презирают, а некоторые публицисты заявляют об этом открыто. С другой стороны, однако, их чтят в духе верноподданности вильгельмовских времен, как правящую силу. Неуверенность проявляется в смене напускной гордости и недостатка доверия к самим себе и своему государству.

У нас все еще нет политического идеала, сознания цели, нет почти ничего, кроме стремления к благосостоянию и безопасности.

Пути к преодолению вакуума имеются: во-первых, искоренение всякой лжи из нашего политического сознания; во-вторых, стремление к свободе на основе свобод, которые имелись в нашей истории, но погибли; в-третьих, осуществление нашей задачи в современной международной обстановке.

Нынешнее положение в Федеративной Республике объясняется частично подбором руководящих политических деятелей. По-видимому, они не лучшие.

При образовании Федеративной Республики немцы, не запятнавшие себя преступлениями в прошлом и оставшиеся политически благонадежными (их было примерно 500 тыс.), не пришли или не могли прийти к руководству.

А разве это была неразрешимая задача? Народ, который в большинстве своем, хотя и в различной степени и различным образом, был повинен в тяжелых преступлениях, должен был образовать государство, отрицающее предыдущее, как преступное. На первых порах народ оставался тем же самым. Большинство сумело утвердиться, меньшинство не проявляло активности и молчало. Это меньшинство в лице отдельных деятелей вначале представлялось желанным, ибо оно выступало перед победителями в качестве представителей новой Германии и защитников большинства. Великодушие или оппортунизм этих незапятнанных пошли на пользу лицам, запятнавшим себя преступлениями. Сами незапятнанные не поняли необходимости радикальных перемен, проводили либеральную, удобную политику, занимали свои высокие посты с одобрения запятнавших себя, поскольку, собственно, их требования о действительно свободном государстве были не серьезными, а скорее риторическими. Они были желанными до тех пор, пока внешне новое, но по своему характеру старое государство обрело самостоятельную власть и все менее стало проявлять себя как новое государство. И вот тогда они стали лишними.

Те же примерно 500 тысяч, которые всегда сохраняли трезвость суждений и остались незапятнанными, были в результате всего этого оттеснены в сторону или же вынуждены смириться с тем, что их идея свободы не только не была претворена в жизнь, но и потихоньку загублена.

Решающее значение для строительства нового государства имело первоначально то, какие люди заняли руководящие посты и кто оказывал влияние на дальнейшую политику кадров. Фактическое положение – некогда видные национал-социалисты вновь обрели влияние – нельзя отрицать, хотя трудно выразить статистически и со всей наглядностью. Они не хотели довольствоваться добросовестной работой в негосударственных учреждениях. Больше того, со свойственной им беззастенчивостью они стали предъявлять претензии и постоянно повышать их. Возникла негласная солидарность, направленная против незапятнанных, свободных людей, которые были для них живым упреком.

Существует фактическая, хотя организационно и не оформленная, общность интересов тех, кто чувствует себя виновными и в некотором отношении уязвимыми, поскольку есть кое-что в их прошлом, что они хотели бы предать забвению.

Особый и важный случай – это бундесвер. Его создали и командуют им офицеры, которые служили в нацистской армии, следовали за Гитлером, поддерживали дух этой армии и осудили покушение на Гитлера 20 июля 1944 г. Других офицеров не было. Поскольку хотели создать армию, то вынуждены были воспользоваться услугами этих людей, обладавших необходимыми знаниями. То же самое происходило с судьями, профессорами, служащими полиции и т. д.

Продолжение деятельности старых нацистов представляет собой очень большой недостаток внутренней жизни Федеративной Республики. Все они проклинают Гитлера, все утверждают, что никогда не были настоящими национал-социалистами. В 1945 году американцы шутили: во всей Германии невозможно найти ни одного нациста. Настолько притихли они в 1945 году! В свое оправдание старые нацисты говорили, что их обманули. Скромны и осторожны они были еще и в 1948 году! Но с тех пор они со все большей самоуверенностью стали проявлять себя в экономике и политике как соруководители якобы вновь выдвигающейся на передний план в мире великой державы.

В союзе с ними были те, кто пребывал в неведении и не оказывал никакого влияния на этот важный для Федеративной Республики вопрос. Не понимая необходимости поворота, разговоры о нем они считали пустой болтовней. Они уклонялись от принципиального решения, которое должно было бы предшествовать конкретным решениям в условиях нового государства.

Аденауэр подал роковой пример, когда он, будучи незапятнанным, своим авторитетом поддерживал Глобке. Тот факт, что Глобке и после разоблачения остался на высоком посту в качестве полезного орудия в руках Аденауэра, зарекомендовав себя своей усердностью и зависимостью от канцлера, послужил кое для кого стимулом к аналогичному поведению.

Однако новое государство не может процветать, если пребывание на высоких постах в нацистском государстве не исключает ныне возможности политического, нравственного и духовного участия в жизни нового государства. Нацистскими действиями следует считать, например, содействие определенным противозаконным действиям, скажем, в качестве судей или прокуроров при вынесении смертных приговоров, путем обоснования или оправдания в печати нацистских принципов, расовой теории, преследования евреев и даже положения о том, что «воля фюрера – высочайший закон». В данном случае речь идет не об уголовных преступлениях, а о действиях, которые выявляют характер соответствующих людей и должны исключать возможность пребывания их на видных постах в новом государстве, строящемся на принципах свободы. Методы проведения денацификации оказались неправильными. Лица, подвергшиеся денацификаций, сколь бы тяжелыми ни были совершенные ими преступления, получали документ, который освобождал их от всяких дальнейших допросов и расследований. Власти при приеме на работу чиновников могли ссылаться на этот документ и чувствовали себя – с полным убеждением – свободными от личной ответственности.

В основе фактического подбора нынешних руководящих деятелей лежит сопротивление свободному образованию нашего государства. Импульсы, толкавшие к этому сопротивлению, парализованы. Чуждый стоящей перед нами задаче дух, подобно плесени, разъедает вновь построенное, и, если его не уничтожить, он разрушит все.

Отвечая на вопрос относительно причин политических бед, ссылаются на якобы неизменяющийся характер немцев. Говорят, что они, дескать, аполитичны, в политическом отношении глупы, не видят реального положения вещей, находятся во власти иллюзий и грез, помешаны на теориях. Немцы якобы склонны к бездумному послушанию, великодушны и жестоки одновременно. Свободный мир считает (порой заявляя об этом публично), что немцы, поскольку они сами не способны к политической свободе, не подходят на роль надежных союзников в сообществе свободных государств. Мир боится нас, так как он думает о возможности новой вспышки безумия, он испытывает страх перед Германией.

Немцы также ссылаются на свой неизменяющийся характер. Там, где это делается, теряется всякая надежда. Тут уж не помогут никакие объяснения, воспитание, теории и опыт. Отдельному человеку, который может сказать: «таков уж я есть» и тем самым оправдать себя и даже вызвать сочувствие со стороны себе подобных, уподобляются те немцы, которые говорят своему народу и, возможно, самим себе: «таковы уж мы, немцы». Удивительное в изображении характера народов проистекает из подтверждаемого фактами обобщения настроений. Но другие факты опровергают эти отдельные аспекты, которые никогда не бывают действительными для общего. Характер народа – это нечто непостижимое, не определяющее политическую судьбу.

Все же следующее могло бы дать повод задуматься: Спиноза, чей великий политический ум стремился к свободе, видел различие народов. Он жил с голландцами, к которым причислял себя, и познал там успешною борьбу за свободу. Спиноза считал, что некоторые народы, например турки, неспособны к политической свободе. Мы не согласны с таким взглядом. То, что кажется раз и навсегда данным характером бытия народов, является, в зависимости от обстоятельств, временным результатом их исторического становления. Поэтому они не могут вдруг стать демократическими, политически свободными и либерально настроенными. Большинство людей на земле еще не знает, что такое свобода. Глупо обращаться с ними так, словно они уже свободны.

У нас, немцев, однако, общие с Западом традиции. Нельзя сказать, чтобы немцы не имели представления о свободе, поскольку они ее так грубо предали. Мы не осуждены жить без свободы. Нам не нужно столько времени, как азиатским и африканским народам. Мы можем обрести свободу немедленно.

Сегодня нельзя отрицать, что в Федеративной Республике еще очень незначительна тенденция к активному участию в политической жизни, что нет желания приносить жертвы ради политики в виде участия, денег и риска, что зачастую отсутствует сознание того, что судьба всех зависит от политики.

На вопрос относительно нашего характера нельзя дать ответ с помощью знания истории и психологии. Ответ дает сам народ Федеративной Республики. Наша надежда заключается в том, что народ выдвинет политических деятелей, которым он сможет по праву доверять и которые разъяснят ему его волю. Если настоящие политические деятели не найдут последователей, если народ не прислушается к их доводам и не вберет в себя их разум, он пойдет по пути к гибели.

Можно привести множество фактов, которые способны лишить надежды, если принять их как таковые, и которые подтвердят или опровергнут кое-какие окончательные выводы. Например, Себастьян Хафнер в журнале «Штерн» 24 октября 1965 г. писал о том, что в Германии при всех обстоятельствах, даже после катастроф, голосуют за представителей буржуазии, или «правых». В 1912 году Социал-демократическая партия впервые стала сильнейшей партией, но ее 110 депутатам противостояли 287 буржуазных депутатов. После катастрофы 1918 года, явившейся следствием буржуазной военной политики, социалисты получили на выборах 187 мандатов, а буржуазные партии – 236 мандатов. В условиях экономической катастрофы, разразившейся после 19.19 года, СДПГ получила на выборах в ноябре 1932 года 121 мандат, буржуазные партии – 167 мандатов (если отнести к левым коммунистов, а к правым – НСДАП, то соотношение составит 221:361). После разгрома 1945 года в результате первых выборов в бундестаг 131 депутату от СДПГ противостоял 261 буржуазный депутат (если причислить коммунистов к левым, а Немецкую имперскую партию – к правым, соотношение будет 146:266). Так писал Хафнер, который не уверен, что число голосов, отдаваемых за СДПГ, может увеличиться и достигнуть 51 процента. Этот осторожный вывод не исключает, однако, подобной возможности вообще.

Мы основываем свою надежду на другом, на том, что было характерно для наших предков на протяжении тысячелетия и что мы не считаем утраченным до тех пор, пока оно ясно проявляется, хотя в настоящий момент весьма незначительно. Без этой надежды были бы бессмысленны политические произведения, подобные моему.

Немцы несут ответственность за свое правительство. Несправедливо сваливать вину за все несчастья на политиков, партии и правительство. Этого правительства не было бы, если бы немцы категорически не хотели его. Говорят, что каждый народ имеет то правительство, которого он заслуживает. Все немцы несут ответственность за то, что Гитлер господствовал в Германии, и каждый виновен в том, что он раньше не сделал всего возможного, чтобы помешать этому. Мы, народ, ответственны за политических деятелей, даже если мы отвергаем их. Мы не имеем права снимать с себя ответственность, заявляя, что такие уж мы, немцы, есть.

Если кто-либо станет утверждать, что весь немецкий народ политически незрелый и не подготовлен к свободной парламентской демократии, то это ничем не подтверждаемый тезис. Если бы дело обстояло действительно так, чего нельзя доказать, то оставалось бы лишь без-ропотное смирение, а для тех немногих, кто достаточно самонадеян, чтобы считать, что они знали это, – это явилось бы поводом презирать дураков и обиженных богом, определяющих политические пути, им осталось бы уда-литься в свою узкую сферу, пока рок не уничтожит и их. Однако кто познает ответственность за свободу, тот не отступит, пока ему встречаются люди, не теряющие мужества на том же пути.

IV. Что можно сделать во внутриполитическом отношении

Мы не можем ответить на этот вопрос выдвижением программы, которую следовало бы разработать в целом и затем механически осуществить. Но, очевидно, можно показать, в каких направлениях могла бы развиваться немецкая политика, направленная на достижение свободы и мира и на сохранение достоинства немцев. Сначала о внутренней политике.

Критикуя существующее положение и тенденции, можно в отчаянии дать ответ, который убил бы всякую надежду. Внушает опасение тот факт, что некоторые люди, может быть, лучшие, эмигрируют. В Америке лучше всего видны и надежды человечества, и угрожающие ему опасности. Для Америки не характерен дух бюрократического государства, авторитарного образа мышления, ей не свойственна иерархическая система власти и подчинения, например в университетах, весь тот провинциализм, против которого должен бороться каждый гражданин Федеративной Республики, потому что этот провинциализм грозит удушить его. Я не осмелился бы порицать или одобрять действия какого-либо немца, намеревающегося эмигрировать. Достаточно сказать, как обстоит дело и какое значение может иметь для эмигранта избранный им путь, чего он лишается и что приобретает, достаточно указать, что он при любых обстоятельствах должен оставаться немцем. Считать невыносимыми нынешнюю обстановку в Федеративной Республике и ее развитие – это не измена немецкой нации. Для того чтобы Федеративная Республика не лишилась своих лучших сил, как это уже иногда случалось в немецкой истории, она должна вступить на политический путь истины и нравственного величия во всемирном масштабе.

Что касается большинства людей, остающихся в стране, то для них критика должна носить иной характер. Возможно, получит распространение плохая критика, смысл которой состоит в заявлении: этого государства не должно быть. Она исчерпывается простыми отрицаниями, довольствуется разоблачениями, как таковыми, выражением возмущения, бранью и находит в этом удовлетворение. Подобная критика становится самоцелью, и поэтому она – зло. Поскольку она во многом правильна, она порождает безответственность и фактически сводится к нулю.

Необходимо сознательное и принципиальное решение. Федеративная Республика существует. Нужно исходить из факта ее существования. Если я считаю ее в принципе абсолютно негодной, а ее существование ошибочным, то вывод таков: необходима подготовка к насильственной революции для уничтожения этого государства. Такое отрицание серьезно лишь в том случае, если за ним стоит какая-то цель, то есть если известно, что последует за насильственным государственным переворотом. Я не вижу никаких признаков такого положения и ничего, что вообще свидетельствовало бы о возможности насильственного переворота в Федеративной Республике. Поэтому предпосылкой к разумному политическому мышлению являются утвердительное отношение к Федеративной Республике и готовность изменить ее изнутри, то есть осуществить революцию во внутреннем поведении граждан, а затем в государстве легальными и законными средствами демократии. Я отрицаю не государство, а пути, по которым идет правительство.

В насильственной революции я вижу зло. Имеется в виду в первую очередь революция сверху, до сих пор единственная опасная революция у нас – такая, какая произошла в 1933 году в конце Веймарской республики и к какой может вновь привести чрезвычайное законодательство. Революция снизу, которой у нас никогда не было, – для нас жупел, нагоняющий страх на всех тех, кто хочет спокойствия и сохранения существующего положения, кто боится за свою собственность и за свою жизнь. Так воспитывается покорность революции или насилию сверху. У нас часто бывало так после освободи-тельных войн, особенно после 1848 года, и даже в 1918–1919 годах. Однако предпосылкой свободы государства и его граждан является возможность «законной революции» снизу, без насилия: она может произойти в форме политической забастовки, массовых протестов, отказа большинства избирателей участвовать в выборах, путем непосредственных легальных акций народа.

Настоящая революция – это революция в образе мышления, цель которой – не насилие, а убеждение. Насилие государства ей необходимо для защиты легальных и законных политических перемен, а не как самоцель. Она действует не против государства, а его именем против правительства.

Мы не хотим, чтобы Федеративная Республика, новое государство, растворялось в поверхностном и временном образовании по поддержанию порядка, беспомощном в морально-политическом отношении, осуществляющем насилие через правительство, которое ошибочно отождествляет себя с государством. Оно могло бы возникнуть лишь случайно и случайно продолжало бы существовать, пока не исчезло бы по воле случая.

Для нового государства необходимо коренное изменение в образе мышления. Одна из величайших опасностей кроется в терпении верноподданных, довольных своим бытием, пока они получают свою долю благосостояния. Они не сознают своей ответственности за политику, они покорны. Вначале они мирятся с едва заметными оковами, а в конце концов оказываются в застенке, из которого уже нет выхода. Всегда найдутся жестокие, энергичные интеллигентные люди, а также те, кто охотно пойдет за ними. Народ становится для них жертвой подобно тому, как это было при национал-социализме в самых широких масштабах, а в других случаях – в иных формах. Стоит дать волю фантазии, пытаясь уже в настоящем увидеть грядущее, как угроза становится вполне ощутимой.

Нам нужно сейчас, во-первых, с одной стороны, понять существующие реальности, и, с другой – осознать прошлое, из которого мы вышли. Почему стал возможен 1933 год? Это был не результат какого-то естественного процесса, не мнимая историческая необходимость, а дело рук самих немцев. Потому со всей определенностью возникает вопрос: в чем же заблуждение, несостоятельность, злая воля, трусость, ложь, зло, одним словом – в чем же заключается вина? Кто виноват, а не что виновато, и в каком смысле?

Нам нужна, во-вторых, готовность сделать выводы. Осознание порождает претензии, которые нелегко осуществить. О них не имеют ясного представления, им противятся, их отвергают, когда кто-нибудь высказывает их, говорят о табу и покоряются ему.

Новое государство возникло из такого состояния, которое не могло дать основы для будущего: сначала, с 1933 года, – из состояния абсолютной морально-политической катастрофы, затем – из тотального военного поражения и безоговорочной капитуляции, наконец, из состояния экономической разрухи. Отсюда жизненно важная проблема – найти новую правильную основу.

В экономике основа найдена. Благодаря трудолюбию квалифицированных и способных рабочих и служащих, деловым качествам предпринимателей, принципам свободного рыночного хозяйства удалось удивительно быстро создать процветающую экономику. Однако экономическая основа неопределенна, недостаточна и лишена нравственной силы, поэтому она слаба. Напряженными усилиями рабочих и предпринимателей удалось добиться экономического процветания, и вот уже хотят меньше работать, больше зарабатывать, иметь больше свободного времени, больше потреблять и наслаждаться. Экономику может постичь саморазрушение, если в ней отсутствуют нравственные импульсы, на которых зиждется вся жизнь, и в первую очередь жизнь предпринимателей, своим примером задающих тон на предприятии, а затем и жизнь рабочих.

Основа государства пока что существует лишь в форме возможного; ею еще не является народ, который своим политическим образом мышления создает опору для государства. Еще нет авторитетных государственных деятелей, воспитывающих личным примером, в которых нашла бы свое выражение эта основа. Еще нет основы в морально-политическом состоянии общественного духа. Если не в материальном, то во всяком случае в морально-политическом отношении повторяется ситуация 1945 года.

Немцы в Федеративной Республике, перед которыми развертывается эта картина, с тревогой сознают: сделав основой якобы восстановленную из прошлого, но в действительности шаткую почву, мы ввергнем себя в новую катастрофу. Если мы возвратимся к так называемому нормальному «политическому положению» («послевоенный период закончился»), не осознаем существующей ситуации, требующей создания в государстве, основанном внешними силами, своего собственного маленького внутренне свободного государства, если мы будем считать национал-социализм исключением, с которым уже покончено, то мы заполним ничтожными пустяками переходный период, куда более решающий для грядущей катастрофы, чем те, которые приводили к катастрофам в прошлом. Подобное «нормальное положение» – это всего лишь свидетельство бесцельности, несерьезности, внутренней беспомощности. Единственная альтернатива, которая может спасти нас, – это не мнимое нормальное положение, а политическое возрождение.

Общая задача состоит в том, чтобы привлекать народ к участию в политической жизни – будь то участие в обдумывании и вынесении суждений или другие предоставленные ему возможности участия. Поэтому для демократии, которой мы хотим стать, главное – это вопрос о народе. Он должен знать государственные институты и сам пользоваться ими, а последние, в свою очередь, должны быть такими, чтобы давать ему максимально широкое поле деятельности. В результате воспитательной деятельности народ должен стать самим собой – это отдельные люди, общающиеся между собой и достигающие максимального уровня развития. Внутренняя политика важна лишь в той мере, в какой она служит народу так, чтобы каждый человек стал понимающим, знающим, мужественным и разумным, и чтобы он сознательно и активно участвовал в определении судьбы. Однако нельзя обманываться. Против всего, что дает народу законную возможность участия и активности, инстинктивно выступают олигархия партий, доброжелательные, но глупые обыватели с их стародедовским патриархальным образом мышления, циничные карьеристы, презирающие людей, хитрые и склонные к интригам. То, что народ учится развивать активность, в настоящее время является гарантией от смертельной опасности, от олигархии партий.

Остановимся сначала на значении государственных институтов, а затем – на значении воспитания.

А. Государственные институты

Государственные институты должны регулировать политическую жизнь, быть гарантией от хаоса и произвола. Для того чтобы политика была живым, ответственным делом, необходимо отказаться от железных гарантий, максимально расширить гласность, ограничить ведомственную тайну, осуществить нравственно-политическую цензуру в кадровой политике, поощрять инициативу народа. Вот некоторые предложения.

Парламент в партии, секретность, государственная измена, виды контроля. Во-первых, отмена оговорки о пяти процентах, конструктивного вотума недоверия, финансирования партий из государственных средств.

Это необходимо для того, чтобы покончить с олигархией партий. Не существует опасности, что олигархия партий приведет к повторению гитлеровской диктатуры. Однако, пожалуй, есть опасность того, что олигархия партий может привести к возникновению авторитарного государства, которое породит диктатуру. Эта опасность возрастет, если укоренится страх перед несуществующей другой опасностью.

Во-вторых, внедрение традиции, в соответствии с которой федеральный канцлер, имеющий по конституции право выбирать себе министров, может по своему усмотрению назначать министрами также и выдающихся бес-партийных или даже людей из оппозиционной партии.

Это позволит включать в правительство самых лучших людей, прорвав и здесь фронт олигархии партий.

В-третьих, предпосылкой существования свободного государства является максимум гласности. Только она гарантирует максимум правды и достоверности. Не должно быть никакой значительной и длительной секретности. Граждане лишь в том случае могут участвовать в решении политических проблем, если их всегда информируют и они, участвуя в публичных дискуссиях, тренируют свою рассудительность.

Поэтому во имя свободы народа необходимо, чтобы секретность деятельности правительства и администрации была сведена до минимума. Правительство Федеративной Республики, бюрократия, партии, организации, напротив, стремятся к максимальной секретности.

Конечно, секретность пока что нужна, например во время переговоров, в ходе которых планируется изменение обменного курса, в военных вопросах, на определенных стадиях судебного расследования. Однако все зависит от того, хотят ли максимально ограничить секретность или, наоборот, добиваются еще большей секретности, ибо так удобнее бесконтрольно обделывать свои дела, нарушать закон и лгать.

Низко выбалтывать в частном разговоре тайну, нарушать секретность, давать пищу слухам. Кто занимает пост, требующий соблюдения секретности, должен соблюдать ее или уйти с этого поста. Но было бы превосходно, если бы закон разрешил или даже обязывал всех должностных лиц в ответах на вопросы представителей печати или в публичных дискуссиях сообщать факты, гласность которых – в интересах свободы самого государства. Однажды в Гейдельберге я предложил разрешить профессорам предавать гласности то, что они узнают, общаясь с правительством. Я, в частности, указал, что правительство доводит до сведения парламента только то, что хочет; профессор, который хотел бы дать ответ, связан служебной тайной.

Уголовный кодекс должен содержать ясные положения о государственной измене и разглашении тайны. Предписания для всех чиновников, касающиеся секретности, должны быть сформулированы таким образом, чтобы тайне отводилось минимальное место и чтобы бы-ли ясно определены рамки секретности. При наличии доброй воли к гласности в политической жизни создаются все условия для нее. Принцип, в соответствии с которым всякая секретность – сама по себе зло, ведет к урегулированию, ограничивающему тайну пределами необходимого.

В-четвертых, расширение и укрепление всех видов контроля:

Правительство – контроль со стороны парламента. Эффективный контроль при помощи комиссий по расследованию, имеющих право и обязанных привлекать также и беспартийных экспертов, видных, надежных в моральном и политическом отношениях людей, не являющихся членами парламента. Полученные результаты – факты, обоснования и предложения – должны публиковаться.

Парламент – контроль со стороны народа, печати, отдельных лиц, а не только путем выборов, то есть раз в четыре года. Право на петиции из народа, требующие разъяснения определенных вопросов.

Партии – прежде всего самоконтроль, контроль в соответствии с принципами внутренней демократии. Далее – контроль в форме удовлетворения уже сейчас требования информировать общественность в ежегодных отчетах об источниках всех денежных поступлений. Необходим уголовный закон, по которому партия, держащая в секрете свои финансовые дела или ловко уклоняющаяся от информирования относительно поступающих в ее распоряжение средств, приговаривается к очень высокому денежному штрафу.

Правительство на службе – контроль при назначениях на посты при отборе кадров, проверке мотивов, по которым отдается предпочтение. Это необходимо для того, чтобы не допускать предпочтения единоверцам, партийным коллегам, а не тем, кто обладает нужными качествами. Четкое разъяснение и обоснование предпочтения как целесообразного и справедливого.

Свобода выражения мнения – контроль с целью выявления случаев, когда открыто выражающие свое мнение ставятся в невыгодное положение.

Защита каждого гражданина от нарушения основных прав была бы значительно более действенной, если бы назначалось лицо по аналогии со шведским омбудсменом. Нужно самым решительным образом поддерживать в Федеративной Республике тенденции в этом направлении. Мне представляется это следующим образом.

У нас есть сейчас только уполномоченный бундестага по вопросам бундесвера. Но ведь те же самые задачи стоят и в деле защиты всех граждан, а не только солдат.

Омбудсмен имел бы право контролировать любой административный акт, просматривать документы, вступать в переговоры с любым чиновником, вплоть до министра, если он подозревает нарушение с его стороны основных прав. Он сам решает, когда провести проверку. К нему может обратиться любой гражданин.

Омбудсмену понадобился бы большой аппарат. Он финансируется государством и сам выбирает себе чиновников.

У него иммунитет, то есть он неприкосновенен и по истечении срока деятельности не может быть привлечен к ответственности за свои действия. Иммунитет может быть отменен только в случае совершения преступления, предусмотренного уголовным кодексом, решением большинства в три четверти голосов депутатов бундестага.

Каким образом он назначается? Судя по опыту с уполномоченным бундестага по вопросам бундесвера, он не может быть избран ни партиями, ни парламентом, ни правительством, а должен избираться непосредственно из народа, как избирались народные трибуны в свободной Римской республике. Только тогда он пользовался бы авторитетом и мог бы осуществлять действительный контроль.

Федеральный президент. В соответствии с нынешним Основным законом перед федеральным президентом не ставится определенных политических задач, и он не наделен определенными политическими правами. Он стоит над партиями. Федеральный президент не может вмешиваться в политику, отстаивая определенную точку зрения, потому что политический курс определяет только канцлер. Существуют две принципиально различные точки зрения на пост федерального президента. В любом случае он стоит над партиями. Однако в остальном он либо, будучи избран народом, представляет собой самостоятельную политическую власть, либо, если он не избирается народом, не является независимой властью. Основной закон имеет в виду второй вариант. В данном случае достоинство президентского поста основано на политическом нейтралитете. Если владелец президентского мандата проявляет политическую самостоятельность, то он сам наносит ущерб своему достоинству, не обретая при этом сколько-нибудь значительной фактической политической власти. В данном случае он не отвечает требованиям занимаемого поста, потому что, давая втянуть себя в борьбу политических сил, теряет свой неприкосновенный престиж, создаваемый нейтральным положением. Подобные действия назначенного в соответствии с Основным законом федерального президента были бы признаком растерянности, недостаточной способности к политическим суждениям и неумения ориентироваться. Они причинили бы Федеративной Республике величайший вред, ибо потеря официального престижа означала бы ликвидацию рассудительного надпартийного элемента в государстве.

Обязанность федерального президента – назначать канцлера, министров и чиновников. Ему не подобает выражать свое мнение об их политических взглядах и деловых качествах. Однако вполне совместимо с принципом его политической беспартийности и даже необходимо, чтобы он выносил свое морально-политическое суждение о предлагаемой ему кандидатуре. Он может отказать в назначении, если доказано, что данное лицо не подходит в моральном отношении. Он не может и не имеет права во второй раз вручать грамоту о назначении человеку, который, будучи министром, лгал парламенту (даже если партии заявляют, что дело предано забвению). В случае нападок, он может публично объяснять свое решение. Федеральный президент должен быть крайне неудобным для государства цензором. В условиях демократии он обязан следить за тем, чтобы на руководящие посты назначались только люди с высокой моралью, во всех отношениях безупречные. Тогда вряд ли осмелятся предлагать ему кандидатуры людей, скомпрометировавших себя. Он должен уметь давать спокойную и объективную моральную оценку. И самого его нужно избирать только в том случае, если он обладает такими же чертами.

Активность организаций из народа. Как сделать действительно представительной парламентскую демократию, которая у нас сейчас представительна лишь формально? Можно ли сделать так, чтобы непосредственная активность населения проявлялась не только при голосовании в день выборов, вызывающем сейчас у всех мыслящих людей чувство растерянности?

Можно ли, например, добиться участия населения в выдвижении кандидатов? Или это можно делать только через партии, охватывающие ничтожную часть населения? Не вступить ли всем гражданам в партии?

Здесь все зависит от активности населения. Рассчитывать только на государство или на широкую организацию, объединяющую партии и интересы, – это идеал верноподданных. Свободный гражданин для того, чтобы участвовать в политической деятельности, должен сам проявлять активность.

Такая активность ничего не стоит, если ее проявляет один человек. Он должен немедленно и в первую очередь создать группу, добиться чего-нибудь в организационном отношении. И если это бывает у нас во многих других областях, то в политической сфере – крайне редко.

Желательно, чтобы по частной инициативе создавались политические организации, не попадающие под влияние партий и сами не являющиеся партиями, но свободно и открыто сообщающие результаты своих исследований и выводы, консультирующие, если об этом просят, правительство, парламентариев, партии. В США есть «Национальный комитет за эффективный конгресс». Эта организованная свободная группа влиятельных людей не поддерживает какую-либо определенную партию. На выборах она обращает внимание на личные качества отдельных политических деятелей из обеих партий, поддерживает лучших, независимо от того, к какой партии они принадлежат. Своими решительными действиями она завоевала себе большой авторитет, а своими суждениями во время выборов – признание. В знак признательности за добрую волю, направленную на общее благо американских граждан, частные лица предоставляют в ее распоряжение значительные денежные средства. Создается атмосфера сотрудничества вне партий. Такой деловой подход производит убедительное впечатление. Взаимопонимание достигается на соответствующем его духу языке. Он не определяется агрессивными импульсами и остроумными выдумками в ущерб противнику.

В Федеративной Республике нелегко создать такого рода организацию (хотя бы потому, что конституция, партии, избирательная система у нас иные, нежели в США). Большая трудность заключается в том, что в Федеративной Республике проявляют очень мало склонности к созданию организаций, которые руководствуются только интересами общего блага (политики свободных людей) и никакими другими скрытыми интересами. Такие организации представляются нереальными, и в их действенность не верят.

Хотя у нас есть подобные группы, например созданные в соответствии с учением Артура Марауна (земляческое движение) и имеющие достойный орган «Руф унд эхо», на их независимости все же лежит отпечаток определенного мировоззрения. Я не хочу недооценивать их. Они производят хорошее впечатление своей добросовестностью, доброй волей, материальной независимостью. Хорошо, что они есть. Факт их существования, с одной стороны, подтверждает, что такая инициатива возможна в Федеративной Республике, но, с другой стороны, показывает, как велики наша склонность к принципиальным мировоззрениям радикального характера, наше увлечение оздоровительными программами, как мал интерес к личности. Мы можем измениться. Все зависит от воспитания народа в целом.

Идея заключается в следующем: нужны регулярные встречи и совещания местного характера. В Базеле основу всех партий составляют местные организации. Их восемь – по числу городских районов. Они регулярно собираются, избирают своих председателей. Председатели и представители местных организаций образуют центральное правление, высшую партийную инстанцию, в которой обсуждаются точки зрения и решения местных организаций. Кандидаты для выборов, выдвигаемые местными организациями, представляются в центральное управление для окончательного выдвижения в качестве кандидатов от партии. Политические деятели, занимающие самые высокие посты, приходят в местную организацию, в которой они состоят. Реальной основой партии является демократия снизу, из среды самого народа, а не бюрократический партийный аппарат.

Б. Воспитание

Какими будут люди – определяется воспитанием в семье и в школе, а также самовоспитанием. Судьба народа зависит от того, каковы учителя, выходящие из его среды, в какой мере он уважает своих учителей, в какой атмосфере, в какой естественной обстановке проходит повседневная жизнь. Я могу остановиться лишь на некоторых вопросах, имеющих также политическое значение.

Нас призывают заботиться о просвещении молодежи. Политические деятели хотят привлечь молодежь к участию в политической жизни. На школы ассигнуются денежные средства – большие, но недостаточные.

Перед учителями всех ступеней – от учителей народных школ до преподавателей университетов – стоит задача привести передаваемые знания в порядок и определенную систему, с тем чтобы они вызывали интерес, давали духовную пищу, формировали облик человека. Тогда систематическая работа приобретает смысл для учеников, а не будет лишь бременем. Эти духовные факторы, если их отразить в книгах и осуществить на практике, важнее, чем все чисто материальное. У нас есть отличные специальные учебники по математике, по грамматике, по естественным наукам. Однако сомнительны книги по истории, нет современных книг для философского, то есть духовного и нравственного, воспитания в целом.

История. Она необходима как фактор воспитания. История помогает ориентироваться в вопросах собственного происхождения, жизни народов и всего человечества, помогает нам понять сделанное, познанное, увиденное и созданное людьми. Но приобретение знаний может пойти по ложному пути, и это сыграет решающую роль и в формировании политического мировоззрения.

Немецкая история. После великих поворотов судьбы мы должны в изучении своей, немецкой истории руководствоваться новыми принципами. Изменяются не сами факты, а их оценка. В интересах чистоты нашего самосознания и политического образа мышления нужно по-новому отделять существенное от несущественного. Решающей становится ясность нового познания истории.

Сейчас нам нужна, прежде всего, история свободы на немецкой земле в рамках истории Запада, звеном которой является наша история.

Положение у нас в стране, на первый взгляд неразрешимое, поскольку мы узнали о нем в ложном свете, таково, что необходимы, прежде всего, верность фактам и правильная опенка нашего недавнего прошлого.

Виноват не Гитлер, а немцы, которые пошли за ним. Если бы его судили, то, конечно, не отрицалось бы, что он ничем не был ограничен в принятии решений, но, видимо, было бы признано, на основании психиатрического заключения о его органической болезни, переходящей в болезнь Паркинсона, что он «не совсем в своем уме».

Сейчас нам не грозит ни Гитлер, ни Освенцим и ни вообще что-либо подобное. Однако немцы, видимо, так и не избавились от образа мышления времен гитлеризма. До каких же пор мы будем мириться с тем, что есть, будем закрывать глаза на факты, будем безответственны и лживы, пользуясь благоприятной ситуацией в нашем производственно-потребительском обществе? Ведь если так будет продолжаться, нам вновь придется пережить трагедию, правда иного рода, чем при Гитлере, и мы опять не осознаем своей ответственности за эту трагедию, точно так же, как не сознавали ответственности за гитлеровское государство и как не сознает ее большинство немцев до сих пор. Чтобы понять наше нравственно-политическое положение, нам необходимо знание истории, основанное на фактах. И сейчас кажется возможным повторение безумств прошлого. История проливает свет на современность, показывая не только то, что было и бесповоротно прошло, но и то, что было и есть до сих пор.

Политическое воспитание. Уже в детях, по мере их повзросления, необходимо воспитывать способность к политическому мышлению. Их нужно знакомить с государственными проблемами, с положением в государстве. Им следует давать общественные поручения, проводить дискуссионные встречи, консультировать; они должны уметь принимать решение в вопросах, с которыми сталкиваются в школе и которые являются их делом.

Политическое воспитание должно быть непрерывным. Граждане государства должны максимально информироваться и в максимальной степени участвовать в политической жизни, потому что решающее значение для политического воспитания имеет практика, элементы которой есть даже в самом малом кругу совместно выполняемых задач.

В процессе политического воспитания должны затрагиваться злободневные вопросы. Только в них содержатся конкретные элементы современности, то интересное, увлекательное, познанию которого служит изучение книг.

В ходе политического воспитания необходимо также анализировать речи и поступки современных политиков. Молодежь должна быть в курсе всех событий. Но самое главное – необходимо воспитывать чувство уважения к человеку, к занимаемому им положению, причем без преклонения, потому что и к самым великим нужен критический подход, нужно познание предела каждой человеческой натуры.

V. Бундесвер

Бундесвер – самый большой, самый могущественный и самый монолитный инструмент в Федеративной Республике. Благодаря всеобщей воинской повинности гражданин соприкасается в его лице с государством больше, чем где-либо еще. Он обязан приносить жертвы, представляющие собой нечто иное, нежели простая уплата налогов.

Бундесвер необходим. Он нужен для союза с Америкой, которая защищает нас, если мы сами участвуем в этой защите. Решение Аденауэра, противоречившее всему, что он говорил ранее, – о перевооружении в пользу предоставления сравнительно широкого суверенитета – мне кажется теперь необходимым, хотя и жестоким. Идея нейтрализации всей Германии, лишенной армии, была иллюзией. Каждый, конечно, хотел бы такого райского состояния покоя и процветания в условиях безопасности и гарантированного мира. Возможно, это состояние и могло бы сохраняться некоторое время, но только в обстановке величайшей неустойчивости. Если бы другие страны вступили в военный конфликт между собой, мы были бы беззащитны перед их вмешательством. Бундесвер должен существовать, ибо и нейтралитет возможен лишь в том случае, если его можно защитить от военного нападения.

Что такое бундесвер и каким он должен быть – это, может быть, важнейший вопрос для Федеративной Республики, поскольку он чреват самыми серьезными последствиями. Не может быть и речи не только о решении этого вопроса, но и о том, чтобы разработать убедительный план на этот счет. Пока можно лишь обсуждать эту проблему. Ее не отодвинешь в сторону и не прикроешь мнимым решением в духе традиций, ставших нереальными. Нельзя довольствоваться одной лишь практической деятельностью бундесвера, задачи и цели которой неясны и которая лишена духа, определяющего ее смысл и единство.

Проблема бундесвера существует не только сама по себе, она стоит и перед каждым гражданином, и перед государством. Случай с адмиралом Хейе на мгновение проясняет обстановку. Он был воспринят с недовольством и вскоре забыт. Но ведь эта проблема должна касаться каждого гражданина Федеративной Республики. Он должен! следить за происходящим в действительности и самому себе отдавать отчет в том, чего он хочет.

Дело в том, что бундесвер становится проблемой, определяющей судьбу всего народа, и эта судьба будет трагической, если бундесвер начнет играть решающую роль в жизни народа и в политике. Он имеет в равной степени важное значение как с внутриполитической, так и с внешнеполитической точки зрения. С внутриполитической точки зрения бундесвер может привести к диктатуре и лишить нас свободы; во внешнеполитическом отношении – может вызвать войну и тем самым уничтожить всех нас. Бундесвер будет иметь важное значение лишь в том случае, если он, учитывая уровень развития современной военной техники и международную обстановку, приобщится к великим целям Европы, Запада, всего человечества, стремясь к свободе и миру.

В наше время человек – гражданское лицо или солдат – живет в совершенно новой обстановке. Технический век, атомные бомбы и ракеты, космические полеты изменили мир. Современный солдат – технический специалист. Идея этого солдата как нравственной фигуры пока неясна и недостаточно проявляется.

Военная техника изменяется настолько быстро, что сразу же лишает всякого смысла только что принятые планы. За самолетами-бомбардировщиками последовали межконтинентальные ракеты. Похоже на то, что в скором времени бомбы могут сбрасывать с искусственных спутников Земли.

Развитие военной техники, глобальной сети станций слежения идет так быстро, что все сделанное и запланированное малыми государствами для достижения их целей оказывается давно устаревшим. Если вспыхнет война, все это окажется непригодным. Если бы, например, Франция направила бомбы против России, то они, по всей вероятности, не достигли бы цели, потому что у России есть средства защиты от них. С другой стороны, наверняка Франция за несколько часов была бы превращена в безлюдную пустыню. США и Россия достигли такого уровня, что все другие государства все больше отстают и не могут догнать их. Сейчас у этих держав нет конкурентов в космосе. До сих пор никто не может последовать за ними в космические просторы. Но, возможно, что именно там будет решаться исход мировой войны, хотя сейчас все и заявляют, что не намерены использовать космос в военных целях.

Отрыв обеих великих держав от всех остальных государств, ставший возможным благодаря их силе и техническому превосходству, основанному на экономической мощи, в настоящее время не только велик, но становится все больше. Только они конкурируют друг с другом и, соревнуясь, шагают вперед. Другие не в состоянии участвовать в этой гонке. В случае войны они погибнут, если только одна из великих держав не защитит их с участием их собственных слабых вооруженных сил.

Великие державы мыслят категориями безграничных пространств, так как радиус действия их военной техники выходит за пределы земного шара. Стратегия становится мировой стратегией. При этом стратегическая обстановка в мире постоянно изменяется. Всем прочим странам в этой мировой стратегии отводится роль второстепенных фигур в большой игре. В какой мере они примут в ней участие или в какой степени некоторые из них останутся вне игры – это решат великие державы.

И все же в настоящее время нет непосредственной угрозы мировой войны. Мировая война разразилась бы лишь в том случае, если бы в военный конфликт друг с другом вступили США и Советский Союз. Это не исключено, но становится все более невероятным. «Равновесие страха» приняло такие чудовищные масштабы, что такая война, видимо, стала почти невозможной. Если бы не атомная бомба, то, вероятно, уже сейчас в Европе опять была бы война. Такое положение приводит к согласию между обеими великими державами, которые в мирное время иногда кажутся смертельными врагами.

Иное дело – локальные войны. Они не только возможны, но и ведутся постоянно. Их ведут отвратительными методами, более жестоко, чем когда-либо раньше, но без применения атомных бомб.

Для бундесвера решающее значение имеют вопросы: возможна ли локальная европейская война или же она сразу приведет к мировой войне? К чему должен быть готов бундесвер: к локальной европейской войне, к мировой войне или к той и другой?

Какую роль может сыграть бундесвер в мировой войне? Во всяком случае, не роль активного участника в мировой стратегии, поскольку у него нет для этого никаких предпосылок, а роль участника в рамках стратегии, определяемой США и Россией. Он может быть привлечен к участию в ней великими державами не в соответствии с собственными планами.

Что бы ни продумывал и ни взвешивал Пентагон, учитывая бесконечное количество возможностей и постоянное изменение ситуации, какие бы новые решения им ни принимались, бундесвер, по-видимому, не будет принимать в этом существенного участия.

Бундесвер должен поставить себе вопросы: что излишне, бесполезно, тщетно? В чем упущения? Кто по-дилетантски черпает информацию из получаемых сообщений, тот не получит ясного представления – он будет лишь в курсе простых фактов. Он не узнает, какие концепции наиболее важны для бундесвера и разработаны ли там вообще единые концепции. Мыслят ли там реалистически и разумно с учетом внутренней и внешней обстановки? Все это остается для него неизвестным, и ему придется довольствоваться лишь предположениями. У граждан Федеративной Республики нет ни малейшего представления обо всем этом. Все держится в секрете, даже если в этом нет необходимости.

В новой ситуации выдвигается требование, которого не существовало во всей истории в той форме, как сейчас. Раньше война считалась неизбежной, а мир – идеей, осуществления которой страстно желали измученные народы, но которая была бесконечно далека. В наше время война – мировая война держав, владеющих атомной бомбой, – носила бы такой характер, что все мыслящие люди убеждены: в атомный век война не должна считаться неизбежной.

Раньше говорили: если хочешь мира, готовься к войне. Это было более чем нечестно. Сейчас же честна, но почти неосуществима следующая мысль: вооружайся самыми лучшими средствами, не жалей сил, развивая максимальное умение в обращении с оружием разрушения, но столь же серьезно будь готов никогда не применять его. Но если дело не дойдет до крайности, разве может это быть основной жизненной проблемой? Однако в этом сейчас и заключается смысл вооружения.

Профессиональному офицеру свойственна склонность испробовать свою профессию в войне. Но то, что от него требует современная обстановка, противоречит здравому смыслу. И все же сейчас имеет важное значение требование самым решительным образом и в корне ликвидировать существующие настроения в бундесвере, которые могут привести к войне. Поэтому генерала, который заявил бы: «Мы возвратим свои границы на Востоке – будь то мирным путем или путем войны», следовало бы немедленно уволить.

Необходимость изменений в образе мышления военных в Федеративной Республике диктуется новыми задачами армии в соответствии с внутренней сущностью свободного демократического гражданина.

Повиновение и форма жизни. Бундесверу необходим авторитет, который находит свое выражение в принуждении к повиновению на службе. Это естественно и допустимо, если ограничено определенной целью и не вторгается во внутреннюю жизнь человека. Поэтому нужно решительно противодействовать тенденции распространять этот авторитет на внеслужебную сферу. Вне службы следует разрешить ношение гражданской одежды. Нельзя контролировать образ жизни, убеждения, мнения, нельзя спрашивать о вероисповедании и партийной принадлежности. Каждый солдат – это свободный гражданин, подчиняющийся на военной службе необходимости нести эту службу. Перенесение обязанности повиноваться на внеслужебную сферу означает милитаризацию жизни.

Сосредоточение силы народа в руках военных и подчинение этой силы военным целям не должно вырождаться в тенденцию рассматривать народ как орудие в руках военных и не должно перевоспитывать его в духе милитаризма.

Когда военная сила сама по себе становится абсолютной, утрачивается то, защита чего является единственным смыслом наличия этой силы, – существование в условиях самоутверждения свободы.

Свобода в армии. Свобода возможна лишь в том случае, если она соблюдается и остается важным фактором и в армии. Повиновение имеет пределы. Офицеры и солдаты вне службы равны во всем материальном. Являясь сообществом свободных людей, они ведут себя как равные. Когда люди обретают самосознание, лишь участвуя в отдаче приказов, свобода уничтожается. Требование свободы солдату находит свое выражение в общеизвестном выражении Баудиссина: «граждане в военной форме». Однако существуют тенденции рассматривать такие высказывания как преходящие, имеющие лишь временное значение.

Офицеры не являются привилегированным классом. Формирование армии – это профессиональная задача – задача офицеров и унтер-офицеров. Военная профессия нужна, но тенденция рассматривать эту профессию как привилегированную, ставить ее над другими, чтобы придать ей особый блеск, необоснованна. Жалобы на то, что в настоящее время профессия офицера принижается, – целиком в духе тех офицеров, которые с сожалением вспоминают о прежнем пагубном в этическом и политическом отношениях общественном взгляде на офицеров кайзеровских и гитлеровских времен. Их возвели тогда в особый, стоящий над другими класс. Тогда больше любили носить мундир, чем гражданское платье. Гражданин чувствовал себя полноценным человеком, только будучи офицером запаса. Эти времена прошли и не должны возвращаться в свободном демократическом государстве.

Когда-то офицерам придавало блеск то обстоятельство, что они рисковали жизнью. Жизни гражданского населения опасность не угрожала. В этом, действительно, было качественное различие. Сейчас все наоборот. В случае войны сравнительно безопасным становится положение офицеров. Доля потерь гражданского населения в общем числе погибших будет значительно большей, чем доля потерь армии, может быть в несколько раз большей. Начиная со второй мировой войны потери среди гражданского населения постоянно росли. Теперь оно уже не находится под защитой.

Можно указать на три опасности, угрожающие духу и моральному состоянию бундесвера (тому, что сейчас называют «внутренним руководством»).

Создание бундесвера было возможным только при участии офицеров, которые верно служили в армии Гитлера и в своем подавляющем большинстве были противниками покушения на Гитлера 20 июля 1944 г. Других специалистов не было. Без них было невозможно создать бундесвер.

До сих пор остается открытым вопрос: живы ли еще в бундесвере с его поистине совершенно иными и новыми задачами прежние представления, прежнее отношение к проблеме приказа и подчинения, прежний дух, словом, все, что препятствует выполнению новых задач и несовместимо с сознательным достоинством гражданина? Этот принципиальный вопрос был поставлен адмиралом Хейе, но так и остался без ответа.

Речь идет о традициях. Стремление подражать образцам и примерам вполне понятно. Но ответ на вопрос должен быть таким: нужно решительно покончить с традициями времен гитлеровской армии, укоренившимися после 1933 года.

Нет больше необходимости доказывать, как нравственно пала немецкая армия во времена Гитлера после слабого сопротивления на первом этапе. Этому вопросу посвящено множество опубликованного фактического материала. Хочу остановиться только на описании одной характерной сцены. В своей книге «Дозор» барон Кунрат фон Хаммерштейн пишет: 25 января 1944 г. Гиммлер и Геббельс вызвали в Познань со всех фронтов многих генералов и адмиралов. Гиммлер сообщил им, что все евреи, в том числе женщины и дети, подлежат уничтожению. «Величайшему за всю войну собранию генералов поведали об «окончательном решении» еврейского вопроса. Часть генералов уже с 1942 года знала, что в оккупированных восточных районах проводятся массовые расстрелы еврейского населения. Поле речи Гиммлера генерал Рейнике поднялся на трибуну и подобострастно поблагодарил… Один генерал, сидевший в последнем ряду зала, сосчитал: не аплодировало пять человек».

Опираясь на свою осведомленность, которая, собственно, могла бы теперь стать достоянием всех, Кунрат фон Хаммерштейн писал, отвечая на статью военного обозревателя А. Вайнштейна в газете «Франкфуртер альгемайне» от 13 декабря 1955 г.: «Опасность того, что создание новой армии может привести к забвению прошлого и может возникнуть легенда о Гитлере, мне кажется, сравнительно невелика. И все же думается, что вы хотите создать миф о фельдмаршалах третьего рейха для тех, кто сейчас создает новую армию. Я считаю, что следует самым решительным образом противодействовать этому. Вы неправильно ставите вопрос о том, какой оборот приняла бы война, если бы Гитлер не вмешался в нее. Войны тогда вообще не было бы, потому что ни одно демократическое правительство не начало бы ее, как это сделал Гитлер. Большинству военачальников второй мировой войны было очень хорошо известно это, и они – одни раньше, другие позже – поняли, что войну… не выиграть. Но, несмотря на это, они, за некоторым известным исключением, может быть иногда и против своей воли, руководствовались при проведении операций указаниями Гитлера. Господа фельдмаршалы, тоже за некоторым исключением, так и не осмелились устранить Гитлера и тем самым попытаться спасти свой народ. Военачальники второй мировой войны, в большинстве своем не национал-социалисты, в силу глубокого понимания обстановки, в силу своего воспитания и положения, несут весьма серьезную ответственность за судьбу народа, и они не могут свалить эту ответственность на Гитлера. Поэтому нельзя создавать миф о полководцах, причем в интересах создания нового вермахта».

Повторяю: традиции гитлеровских времен в корне подрывают дух бундесвера. Следует решительно покончить с ними. Нужно создать новые традиции. Предпосылкой к этому служит искоренение духа, которым генералы и офицеры руководствовались во времена нацизма. Возникновению новых традиций может этически способствовать дух великих военных деятелей: Гнейзенау, Шарнхорста, Клаузевица, Мольтке-старшего. Фактически возникает нечто совершенно новое, и его, в сущности, еще нужно создать: учитывая нынешний уровень военной техники, современную мировую стратегию и международную обстановку, надо стать армией, руководствующейся новой идеей.

Вводящая в заблуждение тенденция ставить генералов на одну доску с солдатами вызывает недоумение. Офицер приказывает или передает приказы; солдат не приказывает, а повинуется. Я вспоминаю своих знакомых. Один старый филолог, который во время первой мировой войны был офицером запаса, добровольно вступил в армию, когда разразилась гитлеровская война; он заявил, что хочет разделить судьбу всех немцев, но просил сделать его не офицером, а солдатом. Он считал невозможным приказывать или передавать приказы в условиях нынешней Германии. Утверждение, будто генералов использовали для неправого дела, неверно. Они сами приказывали, были соучастниками происходящего и поэтому несли ответственность. Только о солдатах можно действительно сказать, что их мужеством, доходившим до самопожертвования, злоупотребляли в несбыточных целях. Что можно сказать о многих немцах, того никак не скажешь о генералах. Они были трусами по натуре, не могли служить примером и не имеют никакого права быть носителями традиций. Понять это – значит создать основу для коренного поворота и тем самым для новых традиций.

Быстрое развитие бундесвера является угрозой миру. Некоторые немцы недовольны положением Федеративной Республики, считая, что, в конечном счете, она как производитель товаров и как обладательница вооруженных сил служит чужим интересам. Их гордость страдает от того, как обращаются с Федеративной Республикой. Они хотят, чтобы она вновь пользовалась в глазах мира престижем великой самостоятельной державы. Они не мирятся с умалением ее значения и хотят чего-то большего. Но откуда взять это «большее»? Оно возможно, только если стать составной частью всемирной истории свободы, участвовать в развитии и самоутверждении этой свободы. Смысл и цель существования Федеративной Республики могут быть ясны лишь в том случае, если не руководствоваться больше национально-политическими соображениями и мотивами государственного суверенитета, а быть этой составной частью истории свободы. Только так Федеративная Республика может подняться на достойный уровень. Стремление к «большему» иным путем может повлечь за собой потерю и того, что есть, привести к диктатуре, милитаризму, к притязанию на абсолютный суверенитет, а в конечном счете – к краху.

Уже одно стремление оказывать давление военной силой и экономической мощью, даже если не хотят войны, представляет собой угрозу миру.

Пока бундесвер входит в НАТО, он не может действовать самостоятельно, даже если бы хотел этого. Но уже сейчас есть люди, которые носятся с мыслью вывести его из НАТО и сделать самостоятельным, подобно тому, как поступил де Голль с французской армией. Если это случится, бундесвер станет еще большей угрозой и для Федеративной Республики, и для всего мира.

Далее, бундесвер ни в коем случае не должен использоваться против самих немцев, даже как средство давления. Революционные движения и преобразования необходимы для сохранения свободы. Речь идет не о лжереволюциях в форме путча. Имеется в виду революция легальным путем – вплоть до всеобщей политической забастовки. Чтобы ликвидировать путч, достаточно полиции. Но если она сама примет участие в народном движении и станет неблагонадежной, то неправильно функционирующая государственная организация утратит свои права. И тогда самое важное будет заключаться в том, чтобы бундесвер ни в коем случае не был использован для восстановления «порядка». Использование бундесвера против народа или против движений в его среде, которые полиция не может или не хочет подавить силой, означает конец свободы. Где гарантия, что так не случится? Солдаты, которые проникнуты духом свободы и демократии, откажутся повиноваться, если их попытаются использовать против своих же соотечественников.

Мы не настолько еще осуществили поворот к лучшему, чтобы чувствовать себя обновленными, быть уверенными в самих себе, в своем свободолюбии и в своем разуме. Мы все еще в значительной мере те же, что и до 1933 года, и в годы нацистского господства. Поэтому мы должны быть готовы к крайностям. Помня о прошлом, мы сами перед собой испытываем страх. Мы боимся дремлющих в нашем народе сил, породивших такие ужасы. Прошлое может повториться, хотя и не в прежней форме, а по-иному. Правительство и армия могут вновь впасть в безумие. Мы уже пережили однажды все это – нежелание считаться с фактами и действительностью; повальное лишение разума; тягу к крайностям; одурманивание, порождающее слепую готовность идти на любые жертвы; наконец, доведенный до совершенства технический рационализм в сочетании с таким же совершенным политическим тупоумием, рвущимся к победе, мыслящим без всякой цели, чисто военными категориями, творящим произвол над народом, которому это вначале даже нравится и который потом идет покорно навстречу своей гибели.

Нам говорят: нельзя ущемлять гордость нации, нельзя подавлять народ постоянными напоминаниями о печальных фактах. Нет, нужна только полная правда – никакого самообмана и двусмысленности. Только тогда мы сможем вновь обрести свою законную гордость и отбросить гордость ложную. Говорят, будто дозволено лгать в интересах общего дела, ибо без этого не проживешь при нынешнем положении вещей. Нет, только сохраняя абсолютную правдивость, мы сможем добиться поворота к лучшему и избежать окончательной гибели.

Люди, занимающиеся планированием в бундесвере, пожалуй, могут растеряться перед лицом безграничных возможностей, возникающих в постоянно изменяющейся совокупности сложных вопросов. Они не могут найти ответа на вопросы, касающиеся военного планирования в целом. Что делать? Что допустимо? Что и в каком случае целесообразно? Что излишне или бесполезно? Что может иметь важное значение в случае войны?

Ни одна из этих проблем не решена. Во всяком случае, сначала нужно до конца осознать их. Каждый солдат, каждый офицер и каждый гражданин должны интересоваться международной обстановкой и знать, в чем смысл бундесвера в этой обстановке, потому что, зная это, они смогут сделать соответствующие выводы, а это, в свою очередь, сыграет определенную роль в решении проблем войны и мира. Они обязаны участвовать во всем, что способствует укреплению мира, и противодействовать всему, что может привести к войне.

Тем самым ставится вопрос о духе бундесвера, о «внутреннем руководстве». Бундесвер обязан не только выполнять поставленные государством военные задачи, но и с помощью учебы и воспитания повседневно практиковать демократический и либеральный дух в соответствии с требованиями государства.

Говорят, армия не может быть лучше той демократии, которой она служит. Если иметь в виду сущность демократии, то это печальный вывод. В действительности бундесвер и правительство только совместными усилиями могут добиться всего, что необходимо для обеспечения свободы граждан. Только действуя вместе, они могут добиться поворота к лучшему и встать на путь, ведущий к возрождению.

В интересах армии необходимо, чтобы сущность ее «внутреннего руководства» определялась политическими деятелями, которые считают задачей армии укрепление свободы во всем мире, а не защиту узких национальных интересов.

К числу самых серьезных задач парламента относится контроль над бундесвером, генералами и офицерским корпусом. Один из самых печальных симптомов существующем обстановки в нашем государстве заключается в том, что у нас до сих пор не осознали серьезности данной задачи, а в одном конкретном случае (дело Хейе) даже продемонстрировали беспомощность.

Когда бундесвер назвали государством в государстве, это вызвало всеобщий протест. Пусть в данный момент это и не так. Но правда то, что потенциально бундесвер – самая сильная, щедро финансируемая государством организация, единственная прочно стоящая на ногах. Если не бояться, что он может стать государством в государстве, если не учитывать уроков немецкой истории, которая знает такие примеры, то будет трудно помешать этому.

VI. Внешняя политика

Человечество существует пятьсот тысяч лет, а может быть, и больше. История насчитывает всего лишь шесть тысяч лет высокоинтеллектуальных творений и непрерывной традиции. И вот, миновав подготовительную стадию последних пятидесяти лет, мы вступили в период бурных – благодаря веку техники – перемен. Такой период переживает все человечество. Дух захватывает, когда думаешь о происходящих событиях и видишь самого себя в этом водовороте истории. Куда идем мы? К гибели или к еще неясному пока новому состоянию человечества и человеческого бытия, к развитию, которое невозможно предвидеть? Мы не знаем этого. Перспектива будущего представляется в виде картины, закрытой покрывалом. В наше время нет ничего прочного. От всего этого становится не по себе.

История учит нас, что люди почти никогда всерьез не задумывались об ответственности за человечество в целом или хотя бы о самоутверждении какой-либо определенной области культуры.

История не внушает оптимизма. Она демонстрирует скорее образцы неразумного, случайного и абсолютных неудач.

Напрашивается вывод: мы повторим прошлое, волею глупости и страстей уничтожим самих себя – не определенный строй и культуру, а всю культуру и само бытие.

Наше стремление воплотить в своей жизни на земле идею необозримых возможностей, наше желание, чтобы мир существовал, подсказывают нам: человечество должно уничтожать себя. Иисус и некоторые древние индийские философы были равнодушны к земному бытию либо относились к нему как к мучению, к чему-то ничтожному и дурному. Они жили в иных сферах и не нуждались ни в мире, ни в земной жизни. Устои нашего бытия – это на практике доказывает наша реальная жизнь – совершенно иного рода. К проблеме гибели мы относимся иначе.

Первый неопределенный элемент нового заключается в следующем: атомная бомба, по-видимому, сделала невозможной войну между государствами, владеющими ею. Высокий уровень развития военной техники принуждает не к новой войне, а скорее к миру. Но если то, что вначале кажется вынужденным, впоследствии станет естественным для народов, то человеческое бытие претерпит изменения. Кто в наше время занимается проблемами внешней политики, должен действовать в этом направлении, иначе он станет соучастником бездумных деяний, ведущих к гибели.

Рассмотрим сначала международную обстановку в целом, а затем – вопросы внешней политики Федеративной Республики.

А. Международная обстановка

В существующей международной обстановке перед свободными трезвомыслящими народами стоят две цели: мир во всем мире – ввиду атомной угрозы и свобода – перед лицом угрозы тоталитарного господства.

Большинство людей всегда жаждало мира – хотя и с оговорками. В наше время, в отличие от прошлого, следует стремиться к миру без всяких оговорок. Иначе думают люди, которые готовы не только поставить на карту собственную жизнь, но и ввергнуть за собой в пучину гибели свой народ и все человечество. Война теперь не является, как это было раньше, целесообразным средством на крайний случай, она приведет к полному разрушению и поэтому стала бессмысленной.

Свобода утверждается, прежде всего, в пределах каждого государства. За политическую свободу несут ответственность все граждане. Ее условиями являются убежденность и надежность в нравственно-политическом отношении. Она не терпит насилия и постоянно подкрепляется взаимопониманием. Вступать в союз с другими свободными народами способны только те народы, которые утвердили свободу у самих себя, ибо они готовы решать все проблемы путем договоров, а не насилием.

Однако в связи с тем, что пока лишь немногие народы идут по пути свободы и в мире существуют насилие и тоталитарное господство, становится актуальным вопрос: как в действительности выглядит мировая политика?

В наше время интересы каждого народа, каждого государства неотделимы от интересов всего человечества, так как угроза существованию человечества означает угрозу для каждого. В условиях, когда глобальные средства сообщения человечества так же совершенны, как раньше на отрезке в сто километров, когда ежедневная информация столь действенна, что устанавливает взаимосвязь между всеми событиями, когда руководящие политические деятели могут вступать в непосредственные переговоры так быстро, словно они живут в одном городе, когда военная стратегия стала мировой стратегией, – в этих условиях каждый народ, каждое государство в своих действиях должны принимать во внимание все проблемы в их совокупности. Перед каждым, кто занимается политикой, стоит вопрос: какая международная обстановка имеет для нас жизненно важное значение?

Не следует мыслить категориями временных успехов и преимуществ. Всякий раз, перед тем как что-либо сделать, необходимо спросить себя: в интересах ли это мира или, может быть, данное действие чревато угрозой миру? Способствует ли оно политической свободе или в нем есть элемент произвола?

Однако в настоящее время все государства, если могут, вооружаются, как никогда. Кто не делает этого, тому угрожает опасность стать добычей других. И в наши дни слишком часто тайком, с помощью интриг и хитрости действуют против свободы. Издаются законы, создаются учреждения, закрывающие пути к политической свободе.

Прямыми требованиями, обращенными к человечеству, ничего не добьешься. Пока что оно неподходящий объект для таких требований. Наиболее приемлемо объединение групп государств, живущих в условиях свободы и считающих составной частью своего самоутверждения благо всего человечества, то есть сохранение его существования.

Идея единства всего человечества пока еще не является движущей силой. Некоторые народы считают, что человечество – это они сами, а других рассматривают как объект, который хотят подчинить себе, либо видят в их существовании угрозу, которую необходимо предотвратить, уничтожив или подчинив себе эти народы. Правда, при этом утверждается противоположное.

На земном шаре существуют лишь две великих державы – США и Россия. Быть великой державой – значит фактически обладать полным суверенитетом, суть которого состоит в том, что только от этих держав зависит, быть или не быть мировой войне. Все остальные государства могут вести только локальные войны. Лишь у великих держав есть атомные бомбы, причем разрыв между ними и теми, у кого тоже есть немного сравнительно маленьких бомб, увеличивается.

У европейских государств нет такого суверенитета. Они уже не великие державы. В этом и заключаются всемирно-исторические перемены – результат первой мировой войны, братоубийственной европейской войны, в которой Европа, в то время властвовавшая над миром, стоявшая в центре мировой истории, окончательно отступила на второй план. Европейские державы теперь уже не могут решать – идти или не идти на риск мировой войны. Они не могут устанавливать мир на земном шаре – это дело негласного союза между США и Россией. Европейские государства могли бы вести только локальные войны под эгидой великих держав и с их разрешения. Конечно, это были бы убийственные и бессмысленные для них самих войны, но они вовсе не представляли бы собой угрозу человечеству. Европейские государства благодаря развитию своей внутренней свободы могли бы служить хорошим или, если говорить о промахах их великого прошлого, плохим примером.

Объединенная Европа не смогла бы также стать третьей великой державой. Но Европа в союзе с Америкой обеспечила бы Западу перевес в мировой истории, если бы этому великому союзу удалось проводить совместную внешнюю политику в отношениях со всем остальным миром.

Что сближает народы и что отталкивает их друг от друга, поскольку еще не существует идеи, которая объединила бы человечество?

Пожалуй, самые распространенные связи, на которых основывается взаимная симпатия, – это культура и религия. Запад все еще связывает общая библейская и античная основы, азиатские районы – индуизм и буддизм, мусульманские страны в Азии и Африке – ислам. Общность происхождения культуры и морали сближает народы.

На арену выходят великие расы белых, желтых, черных пародов. Хотя этого стремятся избежать или даже в принципе оспаривают, расовые инстинкты становятся сильнее, чем корни непримиримой вражды. Россия убеждается в этом на опыте отношений с неграми, которых она пригласила на учебу в Москву, и еще более поразительно – на примере отношений с китайцами. В США негритянская проблема зашла почти в безнадежный тупик в результате переплетения экономических и социальных вопросов. Решение ее – жизненно важная проблема, и оно имело бы определяющее значение для всего мира. Но решающим фактором является стремление к политической свободе. Здесь не может быть середины. Тоталитарные государства могут в значительной мере «либерализоваться», но в принципе, как государства, остаются тем, для чего рождены, разве только когда-нибудь в корне изменится в сторону политической свободы их политический принцип. Напротив, свободные государства будут по-прежнему идти по пути к свободе, так и не достигнутой. Им самим угрожает опасность того, что в один прекрасный день произойдет такой же поворот к тоталитарному развитию, какой пережила Германия в 1933 году.

Было бы ошибкой полагать, что в наше время можно во всем мире проводить политику на одном уровне, так, словно все государства однородны. Им никак не приходится иметь дело с себе подобными.

Союзы западных государств тоже абсолютно различны по характеру; прежде всего, не носят ясно выраженного характера факторы, делающие союзы монолитными или слабыми, длительными или временными. Так, национальная держава с ее оппортунизмом стремится использовать существующую в данный момент ситуацию, руководствуясь при этом исключительно тщеславным националистическим честолюбием, пренебрегая общими интересами, даже если эти интересы имеют жизненно важное значение для нее самой.

Признаком радикальных перемен в международной обстановке является изменение характера дипломатии с появлением большевизма. Манеры, образ действия, пропаганда таковы, что они препятствуют достижению согласия, свойственного дипломатии прошлого. Формы старой дипломатии теперь стали всего лишь фасадом, призванным вводить в заблуждение.

Основными задачами дальновидной политики не являются более увеличение на данный момент материальных благ, счастье бытия потребителей, казалось бы застрахованных на все случаи жизни.

Конечную цель можно сформулировать в форме следующей идеи: мирное единство человечества, основанное на множестве договоров, в конечном счете охватывающих все человечество и сформулированных в различных вариантах. Желательно, чтобы было как можно больше малых государств, для которых, учитывая их размеры, в интересах экономики должен существовать определенный минимум, а в интересах свободы – ограниченный максимум. Как это будет выглядеть в каждом отдельном случае, можно определить лишь в общих чертах, в зависимости от географических данных, исторических условий, действующих и сейчас, от технических возможностей. Желаемое в политическом отношении можно выразить лишь в негативной форме. И никакого всемирного государства и всемирного парламента: это неизбежно привело бы к диктатуре и тоталитарному господству; никакой всемирной полиции: это создало бы централизованную силу, которая в случае ликвидации армий сосредоточила бы в своих руках фактическую власть и воспользовалась бы этой властью. Возможное и желаемое заключается в создании сети множества договоров, которая соединила бы все человечество в одно целое на мирной основе, хотя положение и оставалось бы неустойчивым.

Окончательной цели в виде неизменного положения не существует. Человек живет во времени, и он существует, только изменяя себя и окружающий мир.

Предварительная цель – объединение политически еще свободных государств во имя самоутверждения, для проведения совместной внешней политики в отношениях с другими государствами. К ним могут свободно присоединиться новые государства, которые целиком отвечают необходимым условиях, то есть безоговорочно верны демократии, конституции и законности – дорогим сердцу их граждан принципам.

Другая предварительная цель – согласие между США и Россией в вопросе о запрещении всем другим государствам владеть атомной бомбой. Почему? В настоящий момент существуют две великие державы – США и Россия, третьей потенциально великой державой является Китай. Китай уже может производить атомную бомбу, но он еще не стал атомной державой. Запрет со стороны США и России существовал бы не в форме договорного акта с участием всех народов, а как акт насилия в интересах сохранения жизни и свободы. Сейчас он возможен – во имя всеобщего блага. В соответствии с принципами китайской политической философии, существовавшей две тысячи лет назад, вся политическая мудрость заключается в познании начал. Если эти начала порождают зло, они должны быть взяты под контроль уже в самой первой стадии, необходимо воспрепятствовать их дальнейшему развитию или ликвидировать их.

Цена, которую приходится платить за спасение человечества, высока: обе великие державы практически становятся хозяевами мира. Два обстоятельства гарантируют то, что это мировое господство не будет использовано для угнетения других стран: во-первых, этих держав две, и ни одна не допустит захватнических действий другой; во-вторых, обе они в какой-то мере насыщены и не нуждаются в завоеваниях. Напротив, им еще предстоит огромная работа на своих собственных неосвоенных гигантских территориях.

Но абсолютного спокойствия не может быть. Оно противопоказано человеку. Если бы оно наступило, то это поставило бы предел возможностям человека, который, оказавшись в состоянии неподвижности, собственно, перестал бы быть человеком. Любая цель, даже та, которая кажется окончательной, в общем-то временна.

В международной обстановке, когда суверенны лишь две великие державы, когда фактически до сих пор только от них зависело обеспечение мира и, вероятно, хотя и не абсолютно, будет зависеть и в будущем, возникает вопрос: какова должна быть внешняя политика малых держав, чтобы способствовать обеспечению мира и свободы и тем самым собственного существования? Ответить следует так: малые державы должны присоединиться к одной из двух великих держав. Только тогда они будут находиться под защитой; их отношения с державой-гарантом должны быть отношениями союзников. Великая держава и подзащитные державы должны завоевать доверие друг друга, ибо только тогда они смогут положиться друг на друга; нет больше никакого нейтралитета, потому что ни одно нейтральное государство не может в настоящее время защитить свой суверенитет иначе, как силой оружия; вопросы войны и мира решаются внешними силами без участия малых держав. Если они сами ведут войну, то только потому, что этому способствуют или с этим мирятся великие державы, причем они могут вести только локальные войны и только обычными видами оружия; для европейских малых держав весьма важен вопрос: может ли быть локализована война в Европе, как это было до сих пор с другими войнами на земном шаре? От ответа на этот вопрос зависит их вооружение и другие военные приготовления. Возможность локальной войны в Европе невероятна, поскольку в данном случае в войну немедленно вступили бы США и Россия, которые в других случаях воздержались бы от такого шага. Ни одна из этих держав не уступит Европу другой.

Однако нет никакой уверенности в том, что в Европе сохранится спокойная обстановка. Если в Федеративной Республике возобладают военные тенденции, то с ее стороны не исключены насильственные действия с целью захвата бывших германских территорий на Востоке. Почти невозможно, чтобы такие действия остались локальными. В этом деле настолько замешаны интересы США и России, что либо они положат конец войне, либо разразится мировая война.

Малые европейские государства не имеют права вести войну. В нынешней международной обстановке такая война была бы безумием, даже если бы она велась обычными видами оружия. Война привела бы к гибели воюющих сторон и, вероятно, переросла бы в мировую.

Европейцы во всех государствах все еще питают иллюзии, связанные с попытками возвратить прежние навсегда потерянные позиции. В этой международной обстановке староевропейский государственный национализм противоречит задаче европейских народов.

Б. Внешняя политика Федеративной Республики

Федеративная Республика, как и все другие европейские государства, может лишь в том случае обладать политическим самосознанием и достоинством, если она как активный член сообщества свободных государств действует в общих интересах. Смысл ее существования – в единстве Запада, составной частью которого она совершенно сознательно является. Это единство в случае конфликта сохраняет приоритет.

Власть имущие, парламентарии, политические деятели

Печать должны постоянно информировать народ о действительной обстановке в мире. Если этого не делается и даже утаивается правда, народ оказывается во власти стихии иллюзий и желаний – разве только он внемлет голосу своих публицистов, что сомнительно, поскольку влияние публицистов распространяется лишь на весьма ограниченные круги.

В Федеративной Республике, отчасти вследствие роста производства потребительских товаров, наблюдаются тенденции к «нормализации» политики. Это сводится к тому, что забывают о существующей обстановке в мире. Политическая деятельность в период затишья объявляется «нормальной», кратковременные и поверхностные явления принимают за саму действительность. Затем эти поверхностные явления используют в партийных интересах, в интересах карьеры отдельных политических деятелей. Политика становится сплетением интриг и шантажа, причем теряется сама суть дела. Внешняя политика становится негибкой, она безнадежно заходит в тупик, выдвигает невыполнимые притязания, теряет всякое содержание. Так происходит потому, что, когда утрачивается чувство меры, большая политика, ставящая перед собой высокие цели, не может иметь успеха.

1. Что Федеративная Республика в состоянии сделать в области внешней политики? До сих пор, как показывает история, вслед за поражением и территориальными потерями при первой же возможности возникало стремление взять реванш – вернуть потерянное. В век атомной бомбы считавшееся до сих пор нормальным стало в определенном смысле преступным. В наше время результаты прежней политической истории, выражающиеся в форме новых государственных границ, представляют собой нечто окончательное. Земной шар поделен. Народы, владеющие огромными территориями, целыми континентами, находятся в привилегированном положении. Малым государствам с их крохотными территориями приходится довольствоваться тем, что они имеют. Единственная альтернатива – это мировая война, атомная война, уничтожение человечества.

Следует принять и признать как свершившийся факт результаты развязанной гитлеровской Германией войны – установление новых границ. Это не наказание, а насилие, порожденное насилием. Насильнику, побежденному насилием, приходится вкушать плоды своих насильственных действий.

2. Кто сам уничтожает всякое право, тот не может потом выдвигать правовые притязания, ссылаясь на прошлое, к которому нет возврата. Поскольку милостью победителя ему сохранена жизнь, и победитель не ответил на его Освенцим новым Освенцимом, он должен строить свое новое бытие на том, что есть.

За правовыми притязаниями, направленными против новых границ, насильственно установленных победителем, кроется стремление к новым насильственным действиям. Права, утраченные в результате применения насилия, – это уже не права. Миру угрожает не тот, кто удерживает завоеванное, а тот, кто требует восстановления потерянного. Кто хочет мира, тот должен признать факты, потому что их не изменишь насильственным путем.

Из ответственности всех граждан за действия государства, в том числе и преступного государства, вытекает необходимость примириться с реальными результатами и рассматривать свое будущее с учетом этих результатов. Если и можно что-либо изменить в «условиях мира и свободы», то это следует открыто обосновать, причем без правовых притязаний, обсудить на разумной основе, не выдвигая односторонних требований.

У Федеративной Республики, поскольку она является частью бывшей Германии, которая была расколота волею оккупационных держав, и поскольку она является преемницей безоговорочно капитулировавшей Германии, не может быть правовых притязаний. Потсдамское соглашение – это соглашение между победителями, а не обязательство перед побежденным. Рассчитывать на будущую мирную конференцию, которая выработала бы мирный договор, – значит тешить себя пустыми надеждами. Если уж его не заключали за прошедшие двадцать лет, то теперь его вообще не заключат. Мир установили и без него.

Война создала новые правовые предпосылки, и они установлены не договором, а исходом войны. Эти результаты не обосновать правом – они сами стали основой для новых прав.

Есть только одна альтернатива этому: по сути дела изменения территориальных границ, которого сейчас хотят добиться в «условиях мира и свободы», можно достичь, как только представится возможность, насильственным путем. Притязания, выдвигаемые там, где они неуместны, представляют собой воинственные акты, прикрывающие стремление к насилию во имя «права», поскольку требующий пока бессилен.

Требования выдвигаются прямо-таки с неудержимой энергией: они, как утверждают, основываются на «непреложном» праве. Но не может быть законных притязаний там, где политическая ситуация основывается на военном насилии. Восстающий против такой ситуации ссылается на право, вытекающее из прошлого, с которым война покончила, а победитель узаконивает свою победу своим собственным правом. Однако юридическая аргументация здесь неуместна. Дело не в узаконении и обвинениях. Есть лишь одна альтернатива тому, что стало свершившимся фактом: либо стремление к новому насилию, либо примирение с существующим.

Ложные притязания становятся препятствием любой возможности установления действительного мира. В Федеративной Республике заявляют, будто сохранение линии Одер-Нейсе и отказ в воссоединении создают угрозу миру. Но ведь настоящая угроза миру возникает исключительно в связи с тем, что Федеративная Республика не желает признавать того, что является результатом действий гитлеровской Германии, а также ответственности всех немцев за эти действия. Потенциальная угроза войны заключается в стремлении к территориальным изменениям, в то время как владеющие территориями хотят сохранения существующих границ. Угроза войны исходит не от тех, кто желает сохранить существующие границы, а от тех, кто хочет изменить их.

Необходимо осознать следующее: тот факт, что руководящие политики требуют восстановления границ Гер-мании 1937 года (один министр открыто выдвигает притязания на Судеты, и его не смещают за это с должности; организации переселенцев при участии и с согласия правительства требуют возвращения своей родины), не толь-ко является провокацией против государств Востока, но и усиливает их недоверие, их основывающиеся на опыте прошлого самые серьезные опасения в отношении Германии. Они, разумеется, не могут забыть зло, причиненное им Германией, и знают, на что она способна.

Утверждение, будто отсутствие воссоединения означает угрозу миру, может означать лишь следующее: Федеративная Республика угрожает миру. Она проводит политику «с позиции силы», с тем чтобы когда-нибудь достичь своей цели насильственным путем: с помощью военного нажима, который может, в конечном счете, привести к войне.

Требование воссоединения тревожит все европейские государства (США оно не тревожит). На Западе успокаивают себя, формально поддерживая это требование и зная, что оно не будет осуществлено. Востоку, а также Франции воссоединение, которое возродило бы могущество Германии, представляется кошмаром.

Правовое требование основывается на общепризнанном принципе «самоопределения народов».

В первоначальном понимании самоопределение означает право, которое свободные люди приобретают, жертвуя в борьбе против насилия извне жизнью и имуществом, добиваясь свободы и создавая политическое общество, основанное на принципе свободы граждан. Самоопределение, утверждающееся в борьбе против насилия, черпает свои силы в этой внутренней политической свободе.

В настоящее же время самоопределение рассматривается как человеческое право само по себе, которое должно быть предоставлено каждому народу. С одной стороны, это «право» обременительно. Оно требует, чтобы народы, не имеющие сейчас ни малейшего понятия о политической свободе и не умеющие осуществить ее, были свободны. Это так же жестоко, как, например, в частной жизни требовать, чтобы человек был свободен, хотя он не способен к этому и, в сущности, нуждается в том, чтобы ему подали руку и бережно повели по пути к свободе. С другой стороны, право на самоопределение – это подарок несвободным людям, которые не знают, что делать с таким подарком (подобно людям, выигравшим в лотерею целое состояние, а потом, когда опьянение прошло, оставшимся прежними бедняками, да к тому же еще испорченными). Подарок не только не делает их свободными, но, напротив, они попадают под власть диктатуры и терзают друг друга. Они угрожают всякой свободе в мире. Подарок в виде такого «права» на самоопределение оборачивается фарсом доверия к человеку. Забывают, что свобода может быть завоевана только свободой, что ее нужно добиваться снова и снова. Истина в том, что свобода – это цель человека, а ложь – считать эту цель уже достигнутой.

Между этими двумя крайностями существует масса возможностей. Так, определенная группа населения может путем голосования решить, к какому государству ей принадлежать, или, например, решить стать независимым государством. Подобные голосования изредка оправдывали себя, так как способствовали укреплению мира; так бывало, когда голосование проходило под контролем нейтральных государств, потому что без контроля результаты голосования обычно фальсифицируются. Целесообразным и успешным оказалось голосование в Саарской области, после того как Франция дала согласие на него. Подавляющему большинству противостояло незначительное число голосовавших против. Впоследствии это меньшинство не доставило никаких хлопот. Отказ в проведении народного голосования может иметь тяжелые последствия, как это было, например, после запрещения Бисмарком голосования в Эльзас-Лотарингии и отказа Индии допустить референдум в Кашмире. Многое зависит от того, имеет ли четкие границы территория, на которой проходит голосование. Уже сами границы определяют многое. Если границы так же отчетливы, как границы Саарской области, то проблема не сложна. Если границы определяются военными и политическими, а не национальными или языковыми факторами, то надолго сохранится враждебный элемент – сильные меньшинства, потерпевшие поражение при референдуме. Если проведение границ вообще невозможно ввиду смешения языков и народов, то возникают источники постоянного беспокойства, враждебность, угроза войны, как было, например, с восточными государствами, возникшими после первой мировой войны на основе принципа самоопределения. В таких случаях не удается гарантировать защиту меньшинства, поскольку отсутствует идея политической свободы, составляющая основу государства, подобная той, которая, например, в Швейцарии сплачивает в единое государство народы, говорящие на четырех языках.

Какое место принцип самоопределения занимает в выдвигаемом Федеративной Республикой требовании воссоединения? Прежде всего, нужно отметить, что здесь не может быть и речи о каком-то героическом самоопределении в духе основополагающей государственной идеи свободы. Ни Западная, ни Восточная Германия не являются плодом акта свободного самоопределения. Они были созданы иностранными державами в соответствии с весьма различными государственными принципами, свойственными Западу и России.

Самоопределение как выбор государственной принадлежности возможно лишь в том случае, если оба государства, между которыми делается выбор, согласны признать результаты голосования. В противном случае это не правовой вопрос, а политический вопрос силы.

Мы за референдум в Восточной Германии (было бы неправильно проводить общий референдум в Западной и Восточной Германии, так как итоги голосования неизбежно были бы восприняты как подавление со стороны Западной Германии). Но поскольку отношение к «праву» такого референдума – это вопрос силы, он не может быть решен как правовой вопрос. Так что если великие державы, в данном случае Россия и США, не достигнут согласия о референдуме под контролем нейтральной стороны, то нам, в сущности, остается помалкивать. Учитывая реальную обстановку, мы должны помочь восточным немцам достигнуть максимальной личной свободы и как можно более высокого уровня жизни. Претендовать на большее значит уповать на силу, прикрываясь односторонними правовыми требованиями.

Преодоление прошлого» находит свое выражение не в забвении, не в чувстве «стыда» за прошлое, прикрывающем тайное прощение, а только в решительном повороте, в частности в безоговорочном признании результатов войны. Это означает признание границ, которые хотя и являются результатом насилия, но такого, которое было ответом на другое насилие, ничем не оправданное, опирающееся на подавляющую мощь Германии. Это исключает то, что заявил в конце первой мировой войны один видный немец. Когда его спросили, что делать, если мы потерпим поражение, он ответил: с первого же дня готовиться к новой войне. Если Федеративная Республика хочет мира, она, определяя свои политические цели, неизбежно признает следующие факторы:

а) линия Одер-Нейсе – окончательна. Территории на Востоке населены поляками, половина которых родилась там. Поэтому для них эти территории являются родиной;

b) особое положение советской оккупационной зоны окончательно, пока этого хочет Россия.

Попытки сделать обе эти существующие реальности предметом переговоров, отказ признать их под предлогом, будто они являются «уступкой», попытка категорически отвергнуть их – все это не только не признается Россией и ее союзниками, но расценивается как угроза миру. Если мы хотим мира в отношениях с восточными соседями, а также, насколько это возможно, дружбы с ними, то мы не должны говорить о правовых требованиях. Партнер не признает и не может признать такого права, потому что его не существует.

5. Переселенцам с земель по ту сторону линии Одер-Нейсе выпал трудный жребий. Потеря родины – это трагедия. Мне приходилось слышать это не только от немцев, но и от многих евреев немецкого происхождения, изгнанных из Германии в районы с населением, говорящим на другом языке. Они не забывают, что потеряли родину и, собственно, до сих пор не чувствуют себя на новом месте как дома. И только у следующего поколения иные чувства. У детей переселенцев новая родина.

6. Вместо того, чтобы напрасно выдвигать требование воссоединения, западные немцы должны помочь восточным немцам, подумав, как это сделать.

Переговоры по методу прожженных дипломатов, умалчивание об уступках, которые в конечном счете все же можно было бы сделать, предъявление уже с самого начала максимальных требований – все это ни к чему не приведет, не решит основных вопросов. Как же в таком случае действовать?

Необходимо в соответствии с новой политической обстановкой изменить ситуацию, создав при этом выгодные для всех заинтересованных предпосылки.

Нынешняя политика Федеративной Республики отрицательно влияет на жизненный уровень восточных немцев и препятствует возможной либерализации обстановки в Восточной Германии. Политика, предназначенная, в сущности, для тех немцев, которые существуют только в воображении, лишь причиняет вред реально существующим, живым немцам.

Мы должны оказать экономическую помощь Восточной Германии, чтобы она достигла максимального уровня благосостояния. Нынешняя политика, направленная на то, чтобы использовать экономические связи с восточной зоной в качестве средства нажима, ничего не даст. Она наносит ущерб немцам на Востоке. Политика Федеративной Республики, преследующая недостижимую цель – воссоединение, иллюзорна. Она не ставит своей задачей оказание восточным немцам действительной помощи.

От воссоединения, или, как сейчас говорят, от восстановления единства, следует отказаться. Нам достаточно по возможности высокой степени свободы и личной жизни и благосостояния.

Однако мы не имеем права прямо вмешиваться во внутренние дела ГДР, не имеем права требовать от других проведения политики свободы. Они сами должны сделать это. Запад не должен ничего требовать и не должен ни во что вмешиваться.

Мы должны видеть разницу между тоталитарным государством и коммунистическим государственным строем и образом жизни – образом жизни восточных государств, который мы должны уважать как существующий факт. Нам не следует оказывать помощи в целях переворота, мы не имеем права даже способствовать этому.

Нужно отказаться от доктрины Хальштейна. Эта доктрина – оковы, которые мы сами наложили на свою политику, препятствуя развитию ее активности. Такая доктрина является результатом абстрактного образа мышления в области права, с помощью которого все равно не изменишь существующих реальностей и лишь воспрепятствуешь возможным и желательным переменам.

Должны ли мы признать ГДР? Мне кажется, это зависит от момента, когда ставится данный вопрос. Пока на границе в Берлине стоит стена и проволочные заграждения, мы не можем признать ГДР. Но если бы благодаря нашей политике они были ликвидированы и был бы введен свободный переход через границу, то признание ГДР соответствовало бы существующей ситуации. Немцы в обоих государствах тогда могли бы свободно общаться и вовсе не обязательно было бы принадлежать к одному государству – этой иллюзии, сводящей на нет фактические политические возможности.

Далее, нужно внушить восточноевропейским государствам и ГДР уверенность, что им не угрожает никакая опасность с Запада. Эти государства хотят сохранить у себя коммунистическую форму экономики; пусть каждое по-своему, но они не станут союзниками капитализма против России.

Нынешние разговоры о «малых шагах» к сближению (с восточноевропейскими странами), за которыми якобы последуют «средние шаги», – пустое дело. Такой болтовней хотят показать, что уже вступили на этот путь. На самом деле это не так. Важно принять принципиальное решение, за которым последуют успешные действия.

При наличии доброй воли мы могли бы установить дружественные отношения с государствами Востока. Пройдет время, и, если мы будем проводить иную, убедительную политику, они проникнутся доверием к нам.

7. Неразрешимой остается пока лишь одна проблема. Западный Берлин и Федеративная Республика никогда не признают берлинской стены. Она может исчезнуть лишь в том случае, если станет ненужной.

8. Шансы на укрепление мира необычайно возрастут, если мы признаем существующие факты и сделаем соответствующие выводы, причем не остановимся на полдороге, а сделаем это принципиально и до конца. Наши теперешние притязания и требования могут оказаться роковыми для дела мира. Они внушают растущие опасения, учитывая одержимость немцев и их военную мощь. Кто не довольствуется тем, что у него есть, тот предстает перед всеми как враг мира, и он действительно является врагом мира. Если же несомненным реальным фактом станет иная Германия, то мы сами будем более свободными, исчезнут причины враждебности к нам, и в Европе будет обеспечен мир.

Говорят, что стремление к воссоединению – это факт, что весь народ хочет его. Но если проявить благоразумие, то можно изменить и то, что рассматривается как желание народа, и мнение политиков. Одного лишь благоразумия недостаточно в другом – для изменения таких реальностей, как географическое положение, владение большими территориями, наличие полезных ископаемых, численность населения, фактическое обладание атомным оружием.

Говорят также, что и реальность стремления русских не допустить воссоединения и изменения границы по Одеру-Нейсе – дескать, всего лишь фактор стремления.

Его-де можно изменить, если русские проявят то, чего требуют от нас, то есть благоразумие. Нужно лишь проявить настойчивость: русские станут благоразумны, если мы настоим на своем. Но ведь коренное различие состоит как раз в том, что русские хотят сохранить существующие границы, а мы – изменить их. Одни хотят сохранить за собой то, что имеют, а другие – получить то, чего у них нет. В нынешней международной обстановке условием сохранения мира является признание статус-кво. Не признавать его – значит угрожать миру.

Утверждая, что мир в Европе может быть обеспечен лишь при условии воссоединения, в сущности, выдвигают требование, создающее угрозу миру. В прежние времена можно было в любой момент прибегнуть к войне. Ныне война стала невозможной по морально-политическим соображениям. Это в корне меняет дело.

Политики, выступающие за воссоединение Германии, рассчитывают на помощь союзных западных держав, хотя такая помощь бессмысленна, и западные союзники в действительности не могут оказать ее. Если союзники до сих пор, казалось, и признавали боннское требование восстановления границ 1907 года, то это был жест вежливости, поскольку союзники понимают, что такая цель абсолютно недостижима. Рассчитывать на формулу «только на основе мирного договора» – значит делать ставку на невозможное и пестующее дело. Однако в последнее время союзники начинают проявлять недовольство. Судя по всему, на нас будет оказан нажим, и Федеративной Республике придется в один прекрасный день уступить, иначе она будет полностью изолирована, и ее сочтут опасным нарушителем мира, препятствующим разрядке напряженности и миру во всем мире.

Министр иностранных дел Шредер недавно сделал характерное заявление: «Идея мира оттеснила на второй план проблему воссоединении. Становится все труднее проводить политику воссоединении…». На это можно ответить: а разве воссоединение важнее, чем мир во всем мире? Когда обеспечение мира ставится в зависимость от воссоединения, стремление к воссоединению становится угрозой миру. «Воссоединение в условиях мира и свободы» – это всего лишь слова. Они таят в себе угрозу миру. Мы не должны заниматься самообманом: требование воссоединения – враждебный акт в глазах Востока. Можно ли ожидать или требовать от Востока, чтобы, несмотря на события прошлого и на голоса, раздающиеся сейчас у нас, он не испытывал чувства опасения перед Федеративной Республикой, которая к тому же не изменяет коренным образом своей политики в отношении государств Востока? Если я устроил завал на своей дороге, то мне придется и убрать его – иначе я не смогу идти.

Политика, в основе которой лежит требование одновременно мира и воссоединения, напоминает поведение ребенка в магазине: ему хочется и пряник получить, и пятак не истратить.

9. Упорно не признавая линию Одер-Нейсе и не отказываясь от воссоединения, мы зашли в такой политический тупик, что наша внешняя политика не только не движется с места, но ей грозит жестокое поражение, нежелательное и чреватое тяжелыми последствиями.

Ныне, после стольких упущений, люди, всегда молчавшие и поэтому не пользующиеся большим авторитетом, высказываются за признание границы по Одеру-Нейсе. Это происходит под давлением обстоятельств. Нельзя пройти мимо таких высказываний, поскольку обстановка явно обостряется и неизбежно ведет нас к политическому поражению.

Видимо, еще не все потеряно, не нужно только обставлять принятое решение оговорками. Оно должно быть исчерпывающим и ясным. Это решение будет действенно в моральном и политическом отношении лишь в том случае, если будет абсолютно свободным, и тогда оно будет также радикальным образом способствовать и решению проблемы воссоединения. Только приняв такое решение, мы станем внутренне свободными. Лишь в этом случае мы добьемся дружественных отношений с восточноевропейскими государствами. Наши союзники вздохнут с облегчением, и исчезнет причина их растущего внутреннего раздражения нашими действиями. Установив отношения дружбы со своими соседями на Востоке, мы закрепим за собой то, что у нас есть, и усилим свои позиции. Мы просто обязаны признать результаты развязанной Германией войны, ибо за действия государства несут ответственность все немцы, даже невиновные, потому что они граждане этого государства.

Только свободно принятое решение совместимо с чувством достоинства, только оно порождает дружественные отношения. Напротив, решение, принятое против воли и под нажимом, унизительно, оно не будет политически действенным, потому что не устранит недоверия к Федеративной Республике и страха перед ней.

10. Все граждане Федеративной Республики хотят обеспечения безопасности. Это обещают им все партии и каждое правительство.

Понятие безопасности имеет различный смысл, в зависимости от того, имеются в виду внешнеполитические или внутриполитические аспекты. Когда речь идет (во внутриполитическом отношении) о политической и личной свободе, об основных правах, то идея безопасности, если она используется в целях ущемления основных прав, лишается всякого смысла. Меры по обеспечению безопасности, если они ликвидируют то, что призваны охранять, становятся абсурдными. Когда идет речь (во внешнеполитическом отношении) о военной безопасности, то это значит: недопустимы действия и требования, наносящие ущерб безопасности малого государства и тем самым миру. Наша безопасность может быть гарантирована не военной организацией, созданной еще в мирное время, а только в рамках всего западного мира и его политики. Тайное стремление к применению силы под предлогом организации обороны подрывает эту политику обеспечения безопасности. Неправильна тенденция к независимости от системы безопасности Запада. В наше время не существует принципа, будто можно полагаться только на самого себя. Хотим мы этого или нет, но нам приходится полагаться на других так же, как им на нас.

11. Федеративная Республика не может одна защитить себя, одна обеспечить свою безопасность. Она не в состоянии сделать это и в том случае, если бы ей оказали помощь Франция и Англия. В обеспечении безопасности в той мере, в какой она вообще возможна в нынешних условиях, Федеративная Республика может рассчитывать только на (ПИЛ. Из этого нужно сделать соответствующие выводы. Хотя мы и должны участвовать в решении внешнеполитических вопросов, нам необходимо признать гегемонию США. Международно-политические интересы Америки – это и наши интересы.

Мы можем сколько угодно ужасаться действиям Америки и тому, что там происходит, но нет другой державы, которая могла бы защитить нас.

В Америке есть политические силы свободы, которые, несмотря на угрозы, сохраняют свое влияние со времен революционного основания государства в XVIII веке и существуют сейчас в видоизмененной форме, в соответствии с условиями современного массового общества. Среди американцев, пожалуй, чаще всего можно встретить таких людей – хотя они и в меньшинстве, – с которыми можно разумно говорить. Там больше, чем где-либо, независимых людей.

В Америке сознательно ставятся и решаются в борьбе великие современные проблемы человечества – расовая проблема, проблема второй промышленной революции (до автоматизации). Никто не знает, к чему это приведет и как решать эти проблемы. Но Америке присуща энергия разума, свойственная этой стране наряду с существующими там мощными темными импульсами, действующими, между прочим, не только там, но почти повсюду в мире.

В Федеративной Республике стремление к абсолютному суверенитету порождает противоречие. Ввиду существующей международной обстановки такая национальная политика, возводящая свою нацию в абсолют, выглядит как самоубийство. Ей не свойственно то величие, которое было характерно для нее когда-то, в период освободительных войн. Она тщеславна и неправдоподобна, основана на методах и представлениях общества, ушедшего в прошлое. То, что когда-то было элементом общественного сознания, теперь должно быть отброшено.

12. Отношения с Америкой имеют абсолютный приоритет перед отношениями с Францией. Аденауэр заблуждался, заявляя: в вопросе об Атлантическом пакте нет разногласий, но для нас необходимо, чтобы договор о дружбе с Францией был не пустой бумажкой, чтобы он претворялся в жизнь, потому что Франция наш сосед, и поэтому у нас общие интересы в вопросах обороны. Так может говорить только политический деятель, который рассматривает государства в духе XIX века, как фигуры на шахматной доске. Это вызывает всеобщее недоверие. Америка отвергает политику де Голля, как проникнутую духом националистической романтики, суетного тщеславия, опирающуюся на ничтожную фактическую силу. В результате, когда речь идет о разумных мерах, имеющих жизненно важное значение для Запада, возникают постоянные трудности. Невозможно идти в ногу с де Голлем и одновременно поддерживать отношения взаимного доверия с Америкой. Атлантический пакт – это союз европейских государств с Америкой, признающих ее фактический приоритет. Невозможно ставить на одну доску союз с Америкой и союз с Францией. При любых разногласиях Америка должна иметь для нас приоритет. Только при таком условии она будет доверять нам. Но речь идет не о французском народе, а о политике де Голля, стоящего в настоящий момент у власти. Точно так же и Аденауэр, пока он находился на своем посту, не выражал волю немецкого народа, якобы известную ему, а проводил свою собственную политику. Речь идет не о воле французского или немецкого народа, а о внешней политике, с которой им приходится мириться, даже если политика де Голля наносит внешнеполитический ущерб Франции, а политика Аденауэра, с тех пор как он отвернулся от США, – Федеративной Республике.

Блеф де Голля, делающего вид, будто он может защитить нас своей маленькой бомбой, смешон. Можем ли мы отказаться от гегемонии США, единственной гарантирующей нам действительную защиту, в пользу гегемонии де Голля, считающего ошибкой то, что Германии разрешили вновь вооружиться?

Мы существуем благодаря США, которые многое сделали для нас и поэтому заслуживают, чтобы мы были верны им. Мы не можем допускать двойственности в своих действиях и не должны мириться ни с чем враждебным США. Мы не можем одинаково относиться к США и Франции: прежде всего – США, а затем уже, в рамках американской гегемонии, – дружба и союз с Францией. Неизбежная альтернатива такова: либо безусловная гегемония и защита со стороны США, либо нет. Мы можем либо завоевать доверие, либо, проводя непоследовательный курс, потерять всякое доверие и оказаться изолированными.

Аденауэр, который, как и многие другие старые политические деятели, не только мыслил категориями кайзеровских времен, но и был искусен в уловках, необходимых для прихода к власти в парламентском государстве, и который судил о вещах с позиций тех времен, говорил об «окружении Германии». В чем тут дело? До 1914 года это окружение было порождено тревогой в связи с действиями мощной военной державы, чье заносчивое правительство допускало оскорбительные выпады в отношении всех других держав. Теперь же оно является естественным результатом невозможности принимать всерьез иллюзорную внешнюю политику федерального правительства – никто не хочет связывать себе ею руки. Федеративная Республика сама изолирует себя, ее никто не окружает. Поэтому, хотя западные державы и признают вежливо – это им ничего не стоит – мнимые законные притязания немцев, дальше этого дело не идет. Они ничего не хотят предпринять для воссоединения и восстановления старых границ, так как не могут здесь ничего поделать, а любые действия в этом направлении представляли бы собой угрозу миру, сохранение которого важнее всего прочего.

13. Повторяю, западный мир лишь в том случае сможет постоять за себя, если в своей внешней политике будет един перед лицом всего остального мира. Самоутверждение возможно под фактической гегемонией Америки при участии всех союзников в решении вопросов. Только Америка может защитить Федеративную Республику.

Сейчас западные державы возвращаются к своим старым принципам национального суверенитета. Какая глупая политическая близорукость! Они хотят быть независимыми от Америки. В отношениях с остальным миром каждая из них руководствуется своими собственными интересами, а не интересами всего Запада. Они ведут борьбу – подчас друг с другом – за влияние, во имя выгоды – точь-в-точь, как в колониальный век.

В международной политике США стоят на распутье. Они, видимо, не смогут долго удерживать свои позиции во Вьетнаме, а значит и в Восточной Азии. Вопрос лишь в том, как и куда они отойдут, причем не с позиции слабости, а по собственной инициативе и как держава, продемонстрировавшая свою силу. В США распространяется мнение, что Америка не может и не должна быть «мировым жандармом». Каким образом должны уйти США с территорий несвободных стран, в сущности не одобряющих их присутствия, – это вопрос метода и каждого шага в отдельности, причем все зависит от обстановки.

Как я уже говорил, в интересах самой Федеративной Республики связать свои внешнеполитические интересы с интересами США. Если бы США и Россия запретили всем другим государствам владеть атомной бомбой, то в интересах Федеративной Республики было бы согласиться с этим. Согласие между Америкой и Россией достигается не за ее спиной, а помимо всех государств. Существующие между США и Россией противоречия во всех вопросах политической свободы, необходимость их сосуществования гарантируют то, что мы остаемся свободными в своей внутренней политике, в вопросах воспитания, культуры, в своих обычаях и образе жизни, и все это зависит от нас самих.

Необходимо со всей ясностью подчеркнуть следующее: союз западных государств под гегемонией США необходим во имя сохранения свободы. Однако этот союз существует только во внешней политике, в отношении других государств. В области внутренней политики каждое государство, каждый народ свободен. Существует еще и общая «внутренняя политика» западных государств, прежде всего в экономических проблемах. Здесь нет никакой гегемонии. Здесь возможна борьба, которая, как и в рамках отдельных государств, может быть урегулирована путем разумных переговоров и в которой в случае разногласий не исключены односторонние акты даже самых малых государств. Правда, подобные акты крайне нежелательны. В системе внешнеполитического гегемониального союза целесообразны консультации и договоры в той сфере, где имеется общность интересов.

Возвращаюсь к теме. Военная политика Федеративной Республики и ее стратегические концепции могут иметь смысл лишь при условии единства с Америкой в форме принятия общей концепции, в создании которой участвовали бы и мы. Руководствоваться только собственными желаниями и собственной политикой – значит угрожать миру.

Однако в настоящее время, в обстановке быстрого, не объяснимого никакими разумными доводами опасного распада Запада на соперничающие, проникнутые духом национализма части, высказывается множество идей об Атлантическом союзе и о НАТО. Их члены не хотят оставаться в прежнем положении. Они требуют большей самостоятельности и выступают против США.

Мы пока еще не можем быть гражданами мира. Однако мы можем чувствовать себя как бы гражданами Сообщества свободных государств. Тогда общие интересы самоутверждения свободы будут превалировать над собственными интересами отдельных государств.

Одной из форм попытки достижения независимости от США является стремление к созданию единой Европы, которая была бы суверенна по отношению к США и стала бы третьей великой державой, наряду с США и Россией.

Все истинные европейцы хотят интеграции Европы, экономической и политической, противопоставляемой национализму. Ее хотят также и США, потому что объединенная Европа была бы их более надежным партнером по союзу, чем малые европейские государства, живущие в атмосфере постоянных разногласий друг с другом. Независимой третьей великой державой, которая сама могла бы постоять за себя, Европа не стала бы. Гарантия существования единой Европы – тоже в союзе с США.

14. Следует проводить различие между двумя великими атомными державами, с одной стороны, и всеми остальными государствами – с другой. Для последних характерна тенденция не признавать такого различия.

Разногласия западных держав между собой и с США начались еще тогда, когда было замечено, что США в случае нападения русских на Берлин теперь уже не толь-ко не думают сразу пускать в ход атомную бомбу, но и устанавливают срок, в течение которого атомная война должна быть предотвращена, хотя обычными видами оружия, имеющимися в распоряжении Федеративной Республики и размещенных в Германии войск союзников, было бы невозможно справиться с превосходящими силами русских. С увеличением численности бундесвера положение, по-видимому, изменилось. Поскольку во многих районах земного шара ведутся ужасные войны обычным оружием без применения атомных бомб, Федеративная Республика тоже может быть втянута в разрушительную локальную войну, в которой русские не применят атомной бомбы, а Америка воздержится от активного вмешательства.

Отсюда понятно, что Федеративная Республика хочет участвовать в решении вопроса о применении атомной бомбы, чтобы самой осуществить устрашение, которое служит защитой и от опустошительной войны обычными средствами. Аналогичная проблема стоит перед всеми государствами, не имеющими атомного оружия.

Проблема кажется неразрешимой. Невозможно совместить ограничение числа владеющих атомным оружием двумя державами (избавляющее человечество от атомной войны) с участием в автономной гарантии безопасности, которую может обеспечить великая атомная держава. Различие в положении двух держав, единственно суверенных в полном смысле слова, и других государств непреодолимо.

Лишь частичное решение дает американское предложение предоставить союзникам право участия в обсуждении вопроса о применении атомного оружия. Но право участия в обсуждении не означает права участия в принятии решения. В конечном счете это делает только сама атомная держава. Если бы Федеративная Республика подверглась с Востока нападению армии, оснащенной обычным оружием, и была уничтожена, то США могли бы отвергнуть ее требование о применении атомного оружия, потому что война для них равносильна самоубийству. Судьба всех неатомных держав – подвергаться риску развязывания обычных войн. Атомные державы не имеют права и не хотят вести войну друг против друга. Они предпочитают безопасность. Против других они могут действовать только обычными видами оружия.

Стремление государств самим владеть атомным оружием можно объяснить. Они считают, что только это оружие гарантирует им безопасность, потому что тогда и они смогут устрашать, если их атомная мощь действительно будет достаточной для устрашения гигантов. Однако удовлетворение такого желания нанесло бы еще больший ущерб безопасности в мире, потому что на многие государства нельзя положиться. Обезумев и имея у власти человека, подобного Гитлеру, они способны на бессмысленные действия и в случае своей гибели увлекут за собой всех. Памятуя об уроках времен Гитлера, мы не можем так быстро проникнуться доверием к германскому государству и быть уверенными, что прошлое не повторится.

Сравнительно наибольшую безопасность для всех обеспечивают ограничение распространения атомного оружия двумя державами и союз во имя существования свободного мира.

Отрицательный момент, который нельзя исключить, заключается в невозможности предотвратить войны с применением обычных видов оружия. Против этого имеется только одно средство – собственная мощь на базе обычного оружия, которая отбила бы у потенциального противника желание напасть, а также твердая уверенность в том, что и соответствующее государство ни при каких обстоятельствах не выступит первым, даже при благоприятной обстановке и если военные будут настаивать на этом.

15. Обстановка в мире вызывает содрогание. Но в этой обстановке мы живем. Делать вид, будто ее не существует, – значит проявлять близорукость. Гибельные последствия такой позиции неизбежны. Нужно оценивать обстановку с точки зрения ее способности изменяться, нужно уметь видеть скрытые в ней возможности – это вселяет надежду и побуждает к активному вмешательству.

Повторяю основные положения.

Война была развязана по нашей вине, и мы проиграли ее, причем в такой период мировой истории, когда война, как никогда, чревата угрозой всемирной катастрофы. Войны не должно больше быть.

Мы должны морально и политически примириться с результатами развязанной нами войны. В противном случае мы – враги мира.

У нас маленькая территория, и этот факт будет все более чувствительным для нас по мере прогресса в техническом развитии и освоения в результате такого развития все новых природных богатств больших континентов. Нынешнее экономическое положение Федеративной Республики, занимающей третье, после двух великих держав, место в мире, является временным и не может служить исходным пунктом для политики, рассчитанной на далекое будущее.

У нас нет и не будет атомного оружия, как у США и России. Самое большее, на что мы, видимо, можем рассчитывать, – это предоставление его нам под постоянным контролем США и с таким условием, что вопрос о его применении могут решить только США. Возможно, мы получим право участвовать в решении атомных проблем, в их обсуждении, но нам никогда не будет дано право самостоятельного решения.

Только США могут защитить нас. Но с тех пор, как у русских есть межконтинентальные ракеты и они могут уничтожить американские города, Америка не намерена применять атомное оружие, если только ей самой ничто не угрожает. Она не пойдет на риск подвергнуться атомному уничтожению ради защиты Федеративной Республики или Европы. Отсюда теория «гибкого ответа» на случай захвата русскими Западного Берлина, нападения на Федеративную Республику, Европу. Основная идея – создать перерыв, выждать, попытаться политическими средствами воспрепятствовать продвижению вперед. Бесспорен тот факт, что мы беззащитны, поскольку США не рискуют ради нас своей жизнью. И мы не защитим себя, если будем готовиться применить силу. Такая подготовка имеет смысл только в рамках всего американского планирования в целом.

Наше стремление защитить себя от возможного нападения понятно. У нас говорят, что невыносимо зависеть от защиты со стороны тех, на кого нельзя положиться; нужно, чтобы мы сами могли защитить себя; поскольку-де у нас нет атомных бомб, нам нужно получить право распоряжаться этими бомбами; мы обречены, если не получим такого права.

Но реальное положение вещей таково, что мы не можем защитить свою жизнь, действуя в одиночку. В этом мы по-прежнему зависим от США, которые будут иметь право окончательного решения и в том случае, если у нас будет право участвовать в обсуждении вопросов.

В случае войны в Европе Федеративная Республика окажется на карте западного мира в положении окраинного района, подобном положению Восточной Пруссии по отношению ко всей Германии в 1914 году. От Восточной Пруссии пришлось вначале отказаться, и она стала полем битвы. То же самое, но только намного страшнее, вероятно, произойдет и с Федеративной Республикой. Став прифронтовым районом и полем битвы, она, видимо, будет полностью уничтожена.

Что мы можем сделать для обеспечения своей безопасности?

Во-первых, мы должны не на словах, а на конкретных делах искренне проводить безоговорочную политику мира.

Во-вторых, нам необходимо быть в союзе с США в самом широком смысле этого слова. Своими действиями в той мере, в какой это зависит от нас, мы должны завоевать абсолютное доверие США. По сравнению с этим союзом, единственным, имеющим для нас решающее значение, всякий другой союз должен играть подчиненную роль. Доверие со временем может превратиться в дружбу. Конечно, нам не следует ожидать, что ради нашего спасения друзья пойдут на самоубийство, но мы все же сможем рассчитывать на такую политику с их стороны, при которой они будут стремиться предотвратить худшее и не забудут о нас в своих планах. Мы должны обратить внимание США на то, что наша безопасность не обеспечена и мы не защищены, с тем чтобы они при нашем участии оказали нам всяческую помощь своими военными планами и политическими советами.

Нужно быть слепцом, чтобы не видеть всех этих факторов, безумцем – чтобы не учесть их в своих планах и действиях.

В этой обстановке в мире, которую мы не в состоянии изменить, мы должны найти форму своего существования.

Если мы будем упорствовать в своих невыполнимых и враждебных делу мира требованиях, объявлять свои требования к Востоку «непременными», то это будет иметь для нас роковые, гибельные последствия.

Нужно уметь довольствоваться возможным, имея в виду свободу в нашем государстве – она в наших руках – и мир, во имя которого мы можем многое сделать. Мы откажемся от наращивания своей мощи, ибо она не изменила бы принципиально нашего положения. Мы никогда больше не станем великой державой.

Нужно стать частью единого целого. Поскольку суверенитет в прежнем смысле этого слова потерян окончательно, мы должны вполне сознательно отказаться от него. Довольствоваться тем, что есть, – вот в чем достоинство, а необоснованные притязания лживы и смешны. Восставать против того, что есть, и ставить своей целью нечто иное просто потому, что так хочется, – недостойное дело.

Необходимо сознавать факт существования всеобщей угрозы, которую мы не в силах ликвидировать. Не следует предаваться ни настроениям банального счастья, ни чувству беспочвенного страха. Немецкий народ хочет жить в мире истины, а не в мире иллюзий и не хочет терять чувства меры, возвышающего человека.

Мы хотим постичь смысл своей судьбы. В условиях исторической действительности величие человека – в его умеренности.

VII. Резюме и перспективы

Коренной поворот в политике Федеративной Республики— как внешней, так и внутренней – не может произойти в форме изменения ее в той или иной отдельной области. Успех может принести только ее изменение в целом. Нельзя изолировать отдельные составные части, потому что тогда они теряют свой смысл.

В интересах нашей политики, проводимой на основе принципов свободы и с целью завоевания свободы, необходимо создание демократического государства свободных граждан. Такая политика требует полного контроля и гласности и несовместима с самовластием и диктатурой, а поэтому и с законами, принимаемыми на случай «внутреннего чрезвычайного положения»: она не допускает милитаризации жизни. Эта политика имеет определяющее значение для духовного развития активных граждан и независимой, но облеченной ответственностью личности. Она учит мыслить и требует способности выносить суждения.

В международной сфере ее целью должен быть мир на основе признания результатов гитлеровской войны. Она должна пользоваться полным доверием. Свобода и мир могут существовать только во взаимосвязи друг с другом и лишь при условии правдивости.

Политическая концепция, которая может существовать только как одно целое, в отдельных вопросах сама находится в состоянии движения, изменяясь вместе с развитием обстановки в мире. В связи с техническим, индустриальным, общественным развитием нужно, не изменяя общих принципов, видеть элементы нового в частном. По мере углубления в народе и его руководителях разумного начала и стремлений все более ясными становятся и принципы.

Федеративная Республика живет в мире фантастических представлений. Она ссылается на правовые требования. Федеративная Республика безнадежно зашла в тупик, из которого она может выйти только в том случае, если совершит коренной поворот, осознает действительное положение вещей и поставит свою политику на прочную, а не фиктивную основу.

Нынешнего министра иностранных дел следует упрекать не за то, что он придает первостепенное значение Америке, а за то, напротив, что он делает это нерешительно и не меняет коренным образом политического курса. Он сам не чувствует твердой уверенности и поэтому не может и немецкий народ убедить в простой истине. Его внешняя политика отличается от политики его противников лишь в отдельных нюансах и второстепенных вопросах.

Кажется, сейчас ни один политик в Федеративной Республике не понимает этого. Кто догадывается, тот не решается сказать об этом, предпочитая ничего не видеть. Другие державы видят это, но предпочитают молчать. Федеративная Республика сама изолирует себя в том смысле, что никто не может поддерживать ее политику, и она остается в одиночестве. Так что речь идет не об окружении Федеративной Республики (как было с Германией перед 1914 г.), а о самоокружении эгоистического образа мышления, проявляющегося во внешней политике. Его не может разделять ни одно государство. Не может быть никакого доверия к Федеративной Республике.

Политики Федеративной Республики действуют от случая к случаю, не руководствуясь никакой идеей: ставят ложные цели, пытаются хитрить, поддаются шантажу, терпят и быстро забывают одно унижение за другим. Не имея ни принципиального представления о политической обстановке в мире, ни концепции республиканского государства, они не учитывают существующей реальности и не стремятся к свободе. Не проявляя инициативу, они лишь реагируют на чужие действия, подчиняются воле случая, вместо того чтобы использовать случайности для достижения высоких политических целей. Такие действия бездарны и политически бессмысленны.

Сказанное мною я считаю, с точки зрения существующей реальности и принципов свободы и мира, логически необходимым, хотя на фоне существующих сейчас в Федеративной Республике мнений это может показаться абсурдным. Но стоит многим задуматься над этим – и вещи, вначале отвергавшиеся как абсурд, могут предстать как нечто само собой разумеющееся. Я знаю, что не сказал ничего нового. Немцы не так уж глупы, чтобы не видеть элементарных вещей, хотя и не говорят о них открыто. Так было во времена кайзера, так было и в 1918 году – тогда один лишь Макс Вебер говорил о так называемой революции как о «кровавом карнавале» и его не хотели печатать в газете «Франкфуртер цайтунг». Так было и в период Веймарской республики, и во времена национал-социализма (тогда это объяснялось террором и смертельной опасностью). Так обстоят дела и сейчас.

В политической истории не господствует разумное начало. У Гёте были все основания презирать историю. Весьма возможно, что все простое и последовательное с фактической и логической точки зрения правильно. Но до тех пор, пока приходится иметь дело с «иррациональным», противоречащим действительности фанатизмом национального или идеологического толка, разумную политику можно проводить лишь в том случае, если принимаются во внимание и эти противоречащие разуму элементы. Слабая сторона построений и наблюдений, содержащихся в этой книге, заключается в том, что в них недостаточно показано отсутствие здравого смысла во всем его чудовищном масштабе. Но при всех своих недостатках такие построения необходимы, так как они помогают лучше видеть и осознавать происходящее.

Возможно, все рухнет. Если учесть, что до сих пор все, даже великое, погибало из-за совершенно явных ошибок – будь то ошибки, допущенные в большой политике или в самом образе жизни, в практической экономической деятельности или в нравственной сфере, – то не исключено, что все человечество движется по пути, ведущему к самоуничтожению. Мыслящий человек должен принимать во внимание такую возможность, и тогда он поймет, что такое человек и чем он может быть. Тогда все предстанет в правильном свете, а близорукие и фальшивые прописные истины исчезнут.

Однако человек, если он хочет познать начала своего бытия и жить, не имеет права отчаиваться. Он может идти вместе с теми, кто отстаивает по крайней мере шансы разумного начала на успех, кто уважает человеческое достоинство. Не исключено, что человек в конце концов одержит победу над антиразумом в себе самом.

Ответ на критику

Резкая критика, с которой была встречена книга «Куда движется Федеративная Республика?», побудила меня кое-что осмыслить, уточнить некоторые выводы и сделать дополнения.

С тех пор как была написана моя книга, положение в Федеративной Республике стало еще более угрожающим, поэтому характеристика его ныне должна быть еще более беспощадной.

Кое-кто может обратить внимание на следующий парадокс: мы являемся свидетелями гибели демократии, которой у нас, собственно, и не было. Мы можем сделать только одно – нечто невероятное, но не невозможное: путем резкого поворота создать здоровое в морально-политическом отношении государство.

Основные проблемы современной международной обстановки

Америка (США). Мой тезис для внешней политики – «с Америкой – прежде всего» – оспаривается самым энергичным образом. Америка, дескать, творит ужасающие вещи, мы не можем принимать участие в этом, а я, мол, не в меру доверяю ей. Америка печется только о своих интересах, а о наших – лишь в той мере, в какой это отвечает ее собственным. Мою надежду на то, что Америка будет на нашей стороне, причем ради нас самих, если только мы заслужим ее доверие, называют необоснованной.

Считают, что, вступив в союз с Америкой, мы лишимся своего суверенитета, что мы должны не отказываться от него, а по собственному усмотрению искать союзников и помощь там, где представляется возможным. Не должны же мы становиться государством-сателлитом!

Кроме того, говорят, что в результате союза с Америкой мы приобщимся к американскому образу жизни и мышления. Мы не хотим, чтобы нас американизировали.

В Америке действительно происходят ужасные вещи. Наряду с поистине грандиозными событиями там возможны наихудшие. В Америке был Кеннеди, но там был и Маккарти. Там действуют «Общество Джона Бэрча», Ку-клукс-клан и одичавшая молодежь, угрожающие масштабы приняло вымирание больших городов, имеют место кровавые эксцессы, существуют продажные профсоюзы и продажные предприниматели. К тому же есть и объективные проблемы, в частности почти неразрешимая негритянская проблема.

Очень легко писать высмеивающие и предостерегающие книги, показывающие теневые стороны американской жизни. Их прочтут, чтобы избавиться от иллюзий. Но в конечном счете привлекают к себе внимание мощные противодействующие силы.

Что значит для нас Америка, яснее всего показал период президентства Джона Кеннеди и его убийство. Чувство реальности, способность ориентироваться в мировых событиях, знание людей, народов и государств составляли основу его духа. Он понимал обстановку в мире, потому что жил в самой гуще событий и с юных лет ориентировался в них. Его непоколебимая приверженность идеалам свободы, человеческого достоинства окрыляла его, а вместе с ним и американцев. Его искренность в отношениях с людьми, с которыми ему приходилось встречаться, уважение к силам человеческого духа в полную меру проявились, когда он стал президентом. Кеннеди оказывал огромное притягательное воздействие на американцев, завоевав их доверие, проявив мужество и в то же время величайшее благоразумие в момент крайней напряженности. Своей верой в провидение, которую нельзя назвать ни оптимизмом, ни пессимизмом, он возродил у американцев чувство ответственности за судьбу мира.

Его целью был мир, но мир не ценой свободы и достоинства американцев, а вместе с ними – и людей всего земного шара. Отсюда – его действия во время кубинского кризиса. Благодаря риску, на который пошел Кеннеди и о котором он открыто заявил народу, предложив разделить этот риск, стало ясно, что в настоящий момент Россия и Америка не хотят атомной войны. С тех пор в мире установилась иная атмосфера (для тех, кто не понимал Кеннеди и всей сути его политического образа мышления, это было всего лишь «большим спектаклем»). В Америке считается, что нынешний президент продолжает политику Кеннеди. Это, пожалуй, не совсем так. Кеннеди решительно выступал против «pax americana», введя важный для всей американской политики принцип, исключающий всякий тайный американский империализм, а нынешний президент иногда выступает за эту разновидность мира.

Один человек повернул народ на его прежний путь. Он получил такую поддержку из самых глубин американского народа, что и сам народ поднялся на подобающий ему уровень. В народе проснулись дремавшие в нем нравственно-политические силы. Привычные дикие инстинкты власти, экспансии и насилия смягчились.

Все это выглядело почти как стихийный процесс в сфере нравственно-политической свободы. Он должен был вернуть Америку из нынешнего положения к ее первоначальному состоянию. Нынешнее положение стало ареной деятельности иных сил, которые втайне стремились утвердить то, что отрицал Кеннеди. Кеннеди как личность пробудил и сплотил эту старую новую Америку.

Что же произошло потом? Что было сделано? Здесь можно только объяснять, но не доказывать. Силы старого в Америке поняли, что это не обычный противник, от которого избавят выборы и время. Нет, Кеннеди – это такой человек, такая политическая личность, которая будет поддерживать в состоянии активности всех, кто идет вместе с ним. Они подумали: мы, властвовавшие до сих пор, потерпели поражение, и так будет продолжаться, пока он жив, а не только пока он президент. Америка становится иной, и мы никогда уже не сможем играть никакой роли в ее жизни. Эту истину и свободу, олицетворяемые одним человеком, не ликвидируешь ни в моральной, ни в политической борьбе, их можно только убить. Странная ситуация в истории – все дело в одном человеке. Все другие силы смогут свободно действовать только в том случае, если этот человек уйдет. Подтвердился тезис: если истина всерьез заявляет о себе – ее убивают.

Америка выдвинула этого человека из своей среды, и он возглавил страну. Подспудные силы Америки убили его. Узнав об убийстве Кеннеди, плакали не только американцы. Люди смутно предчувствовали чудовищные последствия случившегося, хотя и не имели ясного представления о политическом значении и последствиях этого убийства. Казалось, в ход истории вмешался сам сатана, и именно в момент, когда начался поворот к лучшему. Мы два года жили в иной, новой политической атмосфере. И что же?

Обстоятельства убийства так и не выяснены. С политической точки зрения это такой же роковой факт, как само убийство. Американский народ в общем так и не оправился от страшного события.

Расследование было поручено самому уважаемому, безупречному, честному судье – Уоррену. Он заявил, что только грядущие поколения узнают всю правду об убийстве. Это может означать только одно – он не сообщит общественности то, что противоречит интересам государства. Такое заявление только подтверждает, что его честность – вне сомнений. Оно было принято к сведению. Исключением явился протест объемом в целую страницу, опубликованный частным образом в разделе объявлений (если не ошибаюсь, в «Нью-Йорк таймс») и прозвучавший приблизительно так: с каких это пор перед американским судьей стоит иная задача, нежели обязанность говорить правду, всю правду и руководствуясь только правдой? Нельзя скрывать от нас, американцев, что было в действительности. Мы хотим знать, что с нами происходит.

В результате были опубликованы 25 томов протоколов и один доклад. Это дало юристам, желавшим изучить 25 томов, возможность установить неувязки. С помощью протоколов правильность судейского заключения была поставлена под сомнение.

Тот факт, что расследование убийства не было доведено до конца, вначале, казалось, соответствовал царившим в американском народе настроениям. Предстояло сделать выбор: или мы будем в своих собственных глазах и в глазах всего мира государством, в котором есть силы, которые заинтересованы в таком убийстве и в состоянии осуществить его, возможно даже с помощью государства; или мы так и не выясним обстоятельства дела и лучше будем придерживаться официальной версии, что Освальд – единственный убийца, действовавший не иначе, как по неясным личным мотивам, а убийство носило случайный характер. Вначале избрали последнее, так что данный вопрос на некоторое время стал табу.

Вновь возникло беспокойство. Американцы задумались о том, как произошло убийство, – этого до сих пор никто точно не знает. При всех серьезных сомнениях некоторые юристы все же считают доклад правильным, а Освальда – единственным убийцей. Теперь же всякая версия, в том числе и эта, поставлена под сомнение. Сейчас ничего не ясно. И если годами казалось, будто американский народ не желает вникнуть в суть дела, то теперь, видимо, все обстоит наоборот. Об убийстве вновь заговорили.

Существуют различные мнения. В момент, когда я пишу эти строки, опубликованы результаты опроса общественного мнения («Геральд трибюн») от 4 октября 1966 года: соотношением голосов 3:2 отвергнуто утверждение в докладе Уоррена, что убийство Кеннеди было Делом рук одного человека. Опрошенные склонны считать, что убийство было частью широкого заговора, но не могут сказать, кто стоял за убийцей.

После смерти Кеннеди американцы, казалось, вновь возвратились к темным временам чисто прагматической политики. Они начали забывать о Кеннеди. Но сейчас кажется, что на этом дело не остановится. Кеннеди не умер. Он не уйдет в прошлое, и его не забудут: живы его политические дела, сохранились его рукописи, речи и заметки. Он, как живой, стоит перед нами благодаря биографии, написанной разными авторами. Его речи и книги – важнейший политический материал, который изучат его современники. По крайней мере, они должны стать таким материалом.

В связи с войной во Вьетнаме заявляют: мы не можем безоговорочно идти вместе с Америкой; если считать, что отношения с Америкой – самое главное для нас, то мы должны участвовать во вьетнамской войне или, по крайней мере, приветствовать ее.

Да, но нам нет никакой необходимости участвовать в ней только потому, что ее ведет нынешнее американское правительство. Нашей Америкой, нашими друзьями являются великие американцы, требующие быстрого прекращения этой отвратительной войны, которая представляет собой не что иное, как пусть не преднамеренную, но все же фактическую попытку использовать технические достижения нашего века для полного уничтожения целой страны и ее населения. Вьетнамская война играет роковую роль в жизни Америки, в нашей жизни и в жизни всего мира, и во имя свободы разум сильных мира сего и разум народов должен покончить с этой войной. Война во Вьетнаме вызвала ожесточеннейшие дискуссии в самой Америке. Там тоже есть силы, требующие положить ей конец.

Неуместно обсуждать в этой книге вьетнамскую проблему. Скажу коротко. Речь идет об основных вопросах восточноазиатской и мировой политики, прежде всего о том, сохранит ли Америка свои позиции в Восточной Азии и в какой форме или не сохранит. Все меньше людей сомневается в том, что американцам придется уйти. Ясно также и то, что в Восточной Азии многое поставлено на карту. Там находятся Япония, Австралия, Новая Зеландия и другие свободные государства. Что станет с ними, если Америка уйдет и предоставит Восточную Азию самой себе?

Существовало мнение, что если Америка отступит во Вьетнаме, то она «потеряет свое лицо» во всей Восточной Азии и лишится там своей позиции «державы-защитницы». Однако эта возможность значительно менее вероятна, чем зло, порождаемое продолжением нынешней войны.

Наконец, вьетнамская проблема предстает в ином свете, если принять во внимание идею сознательного самоутверждения свободных государств в совместной перед лицом остального мира внешней политике. Такая идея – пока что утопия. Мы еще будем говорить об этом.

Что касается Федеративной Республики, то следует отметить, что отрицательно относиться вместе с большинством к войне во Вьетнаме еще не значит выступать против наших нерушимых союзнических связей с Америкой. Остается в силе принцип: могущество Америки – фактическое условие относительного обеспечения существования Федеративной Республики.

В этом, как и во всех других вопросах, мы можем иметь собственное мнение о действиях американцев, открыто высказывать свое отношение и к внутриамериканским конфликтам. Американцы не расценят это как измену. Мы связаны с ними общей дискуссией.

Следует ли нам порывать с Америкой из-за того, что она, по крайней мере в данный момент, положила в основу своей государственной жизни ложь, табу в деле об убийстве Кеннеди? Конечно, это так же плохо, как и ложь, характерная для основ политики европейских государств, например Федеративной Республики. Такая ложь заключается в утверждении, что мы, собственно, никогда не были национал-социалистами или, по крайней мере, полностью покончили с образом мышления тех времен. Во Франции этой ложью является версия, будто Франция выиграла войну. Но самое главное заключается в том, что все происходящее с Америкой имеет самое прямое отношение и к нам, словно это происходит с нами самими. Нас касается и убийство Кеннеди, и то, что не выяснены обстоятельства этого убийства. Дальнейшее выяснение обстоятельств – тоже наша забота. Дело здесь не в любопытстве, а в самой настоящей заинтересованности.

Необходимо понять и кое-что другое. Мы живем в эпоху, когда повсюду все более ясными становятся признаки того, что мир движется к чудовищной катастрофе, масштабы которой трудно представить себе со всей определенностью. Поэтому, используя всю широту человеческих познаний, нужно выяснить, что можно сделать в целях предотвращения в каждой конкретной ситуации катастрофы для попавших в такую ситуацию. Стремиться к безопасности, которой не существует, значит способствовать этой катастрофе. В настоящее время и на близкое будущее мы связаны с Америкой узами, имеющими для нас жизненно важное значение. При существующей обстановке гибель Америки означала бы и нашу гибель как свободного государства. Политика старого стиля с присущей ей дипломатией и ловкостью теперь имеет второстепенное значение и даже опасна. Спокойная уверенность в том, что все может оставаться таким, как есть, фактически достигшая в Федеративной Республике, к нашему стыду, кульминационного пункта, выражающаяся в тенденции пассивно плыть по течению, безответственна не только с точки зрения реальной политики, но и в моральном отношении.

Мы хотим правдивой политики. Поэтому мы не имеем права питать никаких иллюзий, в том числе и насчет США. А кто спрашивает, можем ли мы положиться на этот народ и на это государство, тот исходит из ложных предпосылок, ибо в вопросах жизни и смерти ни на кого нельзя полагаться.

Требовать и рассчитывать на такую абсолютную надежность – значит руководствоваться жизненными принципами, основывающимися на неспособности видеть реальность, на страхе и трусости.

Америка – не рай, не идеал и не пример, достойный подражания. Мир, созданный человеком для того, чтобы вести в нем совместную жизнь, всегда будет неопределенным. Каждый из этих миров, даже тот, который, казалось бы, обладает самыми надежными гарантиями прочности, видимо, потерпит крах. В наши дни будущее каждого государства и всего человечества неопределеннее, чем когда-либо раньше. Никто не знает, есть ли у Америки будущее или она потерпит крах. Америка не гарантирует спасительного будущего, у нас есть только шансы. Мы вообще не имеем гарантий на существование в будущем.

Человек перестал бы быть человеком, если бы ему была дарована абсолютная безопасность. Человек выродится, если вообразит, что находится в полной безопасности.

Однако, хотя и нельзя ни на кого полагаться, мы, естественно, хотим безопасности в той мере, в какой это возможно. Она лучше всего гарантируется, если мы находимся в прочном союзе с сильнейшей державой мира и если мы, стремясь к совместной политической свободе, имеем с ней общую морально-политическую основу.

Очевидно, величайшее значение имеет ослабление напряженности в отношениях между Россией и Америкой, особенно если речь идет о далеко идущей разрядке. Однако на стабильное спокойствие мы можем рассчитывать лишь в том случае, если в полосу разрядки вступит и наша восточная политика.

Стремиться поставить кого-нибудь на место Америки при существующем положении означало бы совершить просчет. При нынешней крайней военной и политической слабости Франции нас не защитят романтическая фантазия и макиавеллистические устремления де Голля. К тому же мы не можем доверять де Голлю. Он использует нас, он хвалит нас, он поносит нас – в зависимости от обстоятельств. Внешняя политика Аденауэра, связавшая Федеративную Республику с де Голлем, нанесла ей огромный ущерб. Преамбула, которую бундестаг предпослал договору, не меняет дела, де Голль не признает ее. Не исправила положения и половинчатость боннской политики (лавирование, напоминающее кайзеровские времена). Это можно сделать только путем категорического отказа от союза с де Голлем и восстановления прежних отношений с Америкой. Узколобость внешней политики Аденауэра начала проявляться тогда, когда он не понял величия Кеннеди. Это и не удивительно, если принять во внимание разницу между государственным деятелем и просто политиком. Кеннеди сразу же заметил это и обратился к немцам с речью не в Бонне, а во Франкфурте-на-Майне и в Западном Берлине.

Сравнительно твердую почву под ногами мы сможем иметь только в союзе с Америкой. Только на Америку мы можем возлагать свои надежды, ибо для нас не существует иного выбора.

Мне возражают, что, мол, все это правильно лишь в данный момент, а не на все времена. В истории не может быть застоя. Америка может потерпеть крах изнутри. Обстановка в мире может превратить ее в беспомощное государство. Что можно возразить на это? Действительно, и самые могущественные империи в конце концов терпят крах. Ни опыт истории, ни внешняя обстановка не сулят стабильности в мире. Но невозможно предвидеть ситуацию, в которую мы попали бы в случае краха Америки. Как сложится тогда наша судьба и как мы будем жить дальше – сейчас это трудно представить, хотя возникновение такой ситуации не исключено.

Для Федеративной Республики из всего этого следует вывод на будущее: поскольку ее существование находится в абсолютной зависимости от Америки, она сможет проводить хорошую внешнюю политику, если только осознает этот факт и, если будет стремиться к союзу с Америкой, а не противиться ему.

Если мы намерены рассчитывать на Америку, то должны сделать так, чтобы и Америка могла положиться на нас.

Американцы должны знать, причем не только по нашим заверениям, но и по нашим действиям, что нет альтернативы союзу между нами. Америка – прежде всего, а потом уже – союзы с другими государствами. Эта необходимость в нашей политике вытекает из признания фактической расстановки сил на мировой политической арене и из признания того факта, что Америка сейчас все же лучшая из могущественных демократий. То, что в ней соединены два фактора – сила и основанный на принципах свободы морально-политический образ мышления, – весьма положительный политический факт.

Наши союзнические отношения с Америкой означают, что мы ведем с американцами дискуссию на общей основе, дискуссию, не разделяющую два изолированных друг от друга мировоззрения, а проходящую через них. Америка точно так же, как и Федеративная Республика, не представляет собой нечто единое. Противоречия – естественное явление в таком сообществе. В Америке раздаются призывы к единству с нами, но можно услышать и голоса, призывающие не связывать себя с ненадежной Федеративной Республикой. Вначале настаивали на усилении нашего бундесвера, а теперь слышны тревожные предостережения – бундесвер становится слишком сильным и это может иметь роковые последствия. Все эти противоречия представляют собой дискуссию в рамках единого целого, поскольку мы объединились или стремимся к объединению во имя политической свободы.

Поэтому население Федеративной Республики и ее правительство должны руководствоваться одной твердой предпосылкой – безусловным единством с Америкой. Если ее подвергают сомнению, Америка настораживается. И в наши дни ценится верность. А верность может быть только взаимной. О ней не говорят, ее просто сохраняют. Заигрывая с де Голлем, мы нарушаем верность Америке. Считать, что мы можем позволить себе некоторую вольность, потому что Америка-де все равно заинтересована в нас и поэтому не бросит нас в беде, значит допускать непростительную с политической точки зрения и недостойную в моральном отношении ошибку. Полагать, будто Федеративная Республика может, подобно суверенным государствам прежних времен, менять свой политический курс, заменять один союз другим, лавируя и обманывая, добиваться мимолетной выгоды, значит не только неправильно понимать свой, к тому же формальный, суверенитет, но, что самое худшее, – потерять доверие. Чтобы достигнуть возможной степени политической безопасности, необходимо разработать основные принципы большой политики. От этого в значительной мере зависит и общее настроение народа, особенно американского, который оказывает значительно большее влияние на решения своего правительства, чем наш народ. Если американский народ больше не верит нам, то союз утрачивает всякое значение. Перемена курса внешней политики убивает доверие всех партнеров. Свидетельство тому – период правления Вильгельма II, когда из-за политической ограниченности германского правительства и военных кругов была развязана война, приведшая к поражению. Как это продемонстрировал Бисмарк, циничным вероломством, если им ловко пользуется опытный игрок, можно, не вызывая доверия, в определенных исторических условиях добиться удивительных успехов. Однако эти трюки с целью накапливания сил, лишенные принципиальной политической идеи, которая накладывает печать на характер народа и его политический образ мышления, закономерно потерпели крах.

Важные проблемы современной международной политики. В настоящее время, если говорить о стремлении к обеспечению мира и свободы на земном шаре, существуют три цели большой политики.

Во-первых, союз свободных государств, чтобы проводить общую внешнюю политику самоутверждения, не стремясь к экспансии против стран, еще не ставших свободными. Этот союз может стать гарантией сохранения и расширения свободы в мире.

Во-вторых, союз Америки с Россией, чтобы воспрепятствовать атомной войне. При помощи этого союза можно было установить и обеспечить мир во всем мире.

В-третьих, проблема, которая в мировом масштабе не равноценна двум первым, но имеет для нас особое значение: политическое единство Европы в форме федеративного государства – Соединенных Штатов Европы. Европа с ее человеческими ресурсами, индустриальным потенциалом и высокой квалификацией труда могла бы приобрести такой же вес, как и Америка, и Россия.

В этом районе, объединенном в политическом и военном отношениях, не только бы хранились, но и продолжали жить богатые культурные традиции Европы. Были времена, когда Европа оказывала решающее влияние на современный мир. Теперь, когда этот обширный мир стал свободным и самостоятельным, Европе нужно сохранить свое ставшее обособленным культурное единство.

Такая Европа могла бы возникнуть только при условии отказа от всякого национально-государственного политического суверенитета. Этот принцип, вызывающий ожесточенные споры, был и остается главным в Европе.

Соединенные Штаты Европы – это не прежняя Европа, включающая Россию «до Урала». Это та часть Европы, которая принадлежит свободному миру. Ее связи с окружающим миром многосложны: тесный союз с США в кругу свободных государств, мир с Россией и ее союзниками, защита от растущей угрозы со стороны Китая.

Россия отличается от нас по своему государственному устройству, а также исторически по своему право-славному вероисповеданию. В то же время она связана с нами как христианская в своей первооснове, европейская держава и как созидательница феноменальной по своей глубине литературы.

Соединенные Штаты Европы могли бы окончательно обеспечить мир на своей территории и в значительной мере способствовать обеспечению мира на всем земном шаре. В случае войны, которая стала маловероятной, они сами смогли бы защитить себя обычными видами оружия. Этой Европе было бы не нужно атомное оружие. Оно не угрожало бы Европе, поскольку Америка и Россия – об этом можно с уверенностью сказать – не хотят атомной войны друг с другом и если бы – а это пока что нереально – обе державы не допустили, чтобы атомным оружием владели все другие государства. Европа могла бы выступить за ограничение числа владеющих атомным оружием двумя державами. Став безатомной зоной, Европа защитит себя и весь мир.

Поскольку в отношениях между Америкой и Россией наступила значительная разрядка, мир гарантирован и Европе. В результате такой ситуации углубляется раскол внутри свободной Европы.

Однако было бы ошибкой считать, что нынешнее ослабление напряженности уже означает прочный мир. Европейские государства слишком быстро почувствовали себя в безопасности в связи с разрядкой и вновь предались своим националистическим устремлениям; это ставит под угрозу их будущее. Вместо того чтобы стать единой, Европа дробится на части, прикрываясь обманчивыми фразами, пущенными в обиход де Голлем.

Три цели мировой политики, о которых здесь идет речь, – самоутверждение свободных государств, союз Россия – Америка, Соединенные Штаты Европы – сами по себе реальны, но пока что утопичны.

Будучи независимыми друг от друга, они взаимно воздействуют и дополняют друг друга. Россия находится вне сферы «самоутверждения свободных государств», но, если бы эти государства в соответствии со своими принципами отказались от всякой экспансии, России ничто не угрожало бы с их стороны. Союз России и Америки был бы полезен для обеих сторон – для западных государств и для самой России. Если бы Европа стала единой державой, это ослабило бы угрозу войны. Отношения в мире стали бы проще.

Эти три цели не являются окончательными. Они представляют собой промежуточный этап на пути большой политики, ведущем через эти временные цели к миру во всем мире.

Основные проблемы Федеративной Республики

Поскольку некоторые критики пребывают в неведении относительно сущности дела и вопросов, касающихся существования Федеративной Республики в целом, я могу отразить их нападки лишь в форме дополнений к моей первой книге.

Экскурс в 1948 год. Широко распространенный тезис гласит: в 1948 году мы основали новое, демократическое государство. Поэтому якобы ложен мой тезис, что это государство и его руководящие политики фактически навязаны немцам. Ложно будто бы и мое утверждение, что эти политики не были утверждены голосованием населения. Отмечают, что и в 1949 году, и на всех последующих выборах федеральные немцы пользовались свободой избрать те партии, какие они хотели.

Да, но сами партии не были тогда вновь созданными, вышедшими из народа. Они сами были навязаны как старые партии догитлеровского периода. Следует напомнить некоторые основные факты. Германия времен Федеративной Республики – не та, что была первые четыре года после 1945 года. В те годы союзники единолично принимали решения, самым главным из которых было требование создания немецкого государства – сначала земель, а потом – Федеративной Республики. Я хотел бы рассказать об этом как очевидец.

С самого начала союзники знали, что они будут иметь дело с немецкими политиками из старых партий, существовавших еще до 1933 года. Этими партиями были Социал-демократическая партия Германии, коммунисты, Свободная демократическая партия (все это возрожденные старые партии), а также ХДС, название которой было новым, но в которой, в сущности, сосредоточились те, кто голосовал раньше за Центр, за Народную партию и Немецкую национальную партию. И здесь тоже были старые политики.

Таким образом, это были политики, которые несли ответственность за приход к власти в 1933 году Гитлера и национал-социалистов, которые в предшествовавшие годы своим поведением способствовали этому и которые, за исключением социал-демократов, в состоянии полной растерянности одобрили закон о чрезвычайных полномочиях. Этих политиков союзники признали представителями Германии. В своих мероприятиях союзники даже и не думали пробуждать и поддерживать в немецком народе тенденции к свободному политическому развитию. Напротив, они с самого начала сотрудничали с этими четырьмя партиями (ХДС был основан летом 1945 г.). Небольшая деталь: тогда в Констанце выходила «Зюдкурир», одна из издававшихся повсюду по лицензии газет. «Зюдкурир» была абсолютно свободной газетой; руководившие ею люди, беспартийные, не ориентировались ни на какие партии, занимаясь поисками новой политики. «Зюдкурир» была в то время необыкновенно интересной газетой. И союзники вдруг отдали распоряжение, чтобы газетами руководили на паритетных началах редакторы от четырех партий. В каждой газете появились представители четырех партий. Из оригинальной газеты «Зюдкурир» превратилась в самую скучную, какую только можно себе представить. Каждый из представителей четырех партий говорил на своем языке, всем известном и не содержавшем ничего нового. Этого момента, когда союзники, сами того не подозревая, в зародыше подавили признаки политического мышления в Германии, мне не забыть.

Далее, западные державы с самого начала считали, что нужно как можно быстрее ввести парламентскую демократию, то есть сначала создать земельные парламенты (о федеративной республике тогда еще не было речи). Газеты опубликовали тексты земельных конституций. Не было никаких дискуссий. Через несколько недель эти конституции были поставлены на голосование населения. Это происходило в период приблизительно с ноября 1946 по апрель 1947 года. Я был тогда в Гейдельберге. Земельная конституция была отработана специалистами, конечно, хорошо, в традиционном духе. Это было сложное сооружение, которое не поймешь без основательного изучения. У нас была одна умная девушка. «Вы пойдете голосовать?», – спросил я ее в день голосования. Она ответила: «Нет, я не понимаю этой конституции. Как я могу голосовать за то, чего не понимаю?». «Какая мудрость! – подумал я. – Эта девушка в политическом от-ношении умнее американцев!». Население проголосовало в прежнем верноподданническом духе: раз уж издано распоряжение – его нужно выполнять. Земельные конституции возникли по принципу: «fides implicita» – если этого хочет высшая инстанция, то так тому и быть.

У меня в то время был разговор с одним американцем. Визиты наносились очень часто, потому что американцы хотели знать, что думают немцы. Помню, что приблизительно я тогда сказал. Он пришел накануне голосования и спросил: «А что Вы скажете, если мы распорядимся избрать земельные парламенты при помощи партий?». «Думаю, – ответил я, – что вы на ложном пути. Вы помешаете нашему политическому самовоспитанию. Вы начинаете так, будто у немецкого народа и у старых партий политически уже все в порядке и прежние политики по своей натуре пригодны для выполнения новых задач. В результате у нас вовсе не будет никакой новой политики, а люди определенного сорта снова станут у власти. Тем самым не получат развития и даже не возникнут признаки самостоятельного мышления. Приведу Вам пример: сейчас здесь, в Гейдельберге, люди недовольны ценами на картофель. Крестьяне возмущены тем, что получают за картофель слишком мало – всего 3 марки за центнер. Горожане возмущены высокими ценами: им приходится платить 12 марок. Проще всего было бы, если бы окрестные общины и жители Гейдельберга переговорили друг с другом и урегулировали дело. Они не делают этого и апеллируют к государству. Государства нет. Есть Социал-демократическая партия, которая готова взять на себя то, что обычно делает государство, и она кое-чего добивается. Так что народ чего-то ждет от властей, и вы тут же готовы создать эти власти и сохранить прежний верноподданнический дух, вместо того чтобы поручить общинам самим разрешить такие практические проблемы, как цены на картофель. Политика начинается с самого малого – с переговоров, с приобретения навыков самостоятельного решения практических вопросов, а не с ожидания их решения откуда-то извне. Поэтому я посоветовал бы вам: сначала дайте общинам большую свободу решать свои дела. В то же время за земли или даже за всю Германию, которая полностью в ваших руках, вы действительно несете ответственность – как за внешнюю безопасность, так и за внутренний порядок. Пока что вам и формально следовало бы взять на себя ответственность, то есть управлять Германией. Потом вы будете постепенно распространять свободу с общин на более высокий уровень, а может быть через десять лет вы всю Германию сможете доверить свободной демократии. На это нужно время. Немецкий народ выдвинет, конечно, не из среды теперешних политиков, а из своей среды политические таланты. Они выделяются в самых маленьких группах, как первые среди равных, получают признание, сменяются и снова уходят. Они не добиваются послушания, а убеждают. Они существуют еще до того, как созданы партии. Незначительное меньшинство политически мыслящих людей пробивает себе здесь дорогу, получает признание других, причем не возникает резкой границы, потому что, другие не обособляются, а думают сообща. Этот процесс требует времени: соответствующим людям нужны тренировка и опыт. Этот опыт и политическое сознание в духе свободы приобретаются в процессе общения. Они не приходят сами собой в готовом виде и не являются врожденными. Демократические убеждения завоевывают сердца только в результате такого общения. Лишь тогда в народе возникает почва, без которой невозможна никакая демократия. А то, что вы делаете сейчас, фактически ликвидирует все попытки политически свободного мышления в Германии. Это происходит не по вашей воле, но это результат ваших действий».

Вот что я услышал в ответ: «Вероятно, Вы правы, но мы не можем поступить иначе. Если мы возьмем в свои руки управление Германией, то американский народ не поддержит нас. Каждый американец сочтет это колониальным режимом, а не тем, чем считаете Вы. И, во-вторых, мы не можем поступить так, потому что если мы сделаем это, то же самое сделают и русские, а мы не хотим, чтобы русские создали на Востоке тоталитарный режим. Но в соответствии со своим планом мы вместе с русскими вводим демократию – сначала в землях, а потом во всей Германии. Так что Ваше предложение неосуществимо».

Эти слова американца произвели на меня глубокое впечатление: по великолепной доброй воле американцев происходит нечто странное и совершенно нелепое. Они не видят реальной действительности, в которой живут народы. Мы всего лишь вновь обретем личную свободу в правовом государстве.

Возвращаешься мысленно в прошлое и думаешь: почему же я не сказал об этом открыто? Ведь у нас был свой журнал «Вандлунг». В нем я мог бы высказать свое предложение американцам. Чтобы понять, почему я не сделал этого, следует принять во внимание тогдашнее положение. Мы жили в условиях военной администрации. Не могли же мы забыть, что это – военная администрация. Нам и в голову не приходило, что мы можем открыто указывать военной администрации, да еще в вопросах большой политики, разве только она сама нас спросит. Нужно помнить о ситуации тех времен. Если американец бывал у нас, он обычно приходил с винтовкой, которую ставил в угол: ничего не поделаешь – военная администрация. Мы в журнале «Вандлунг» не могли высказаться открыто: это было бы дерзостью. Но мы заблуждались. Теперь, вспоминая о прошлом, я думаю, что фактически это не было невозможным. Американцы выслушали бы нас (хотя, конечно, и тогда ничего не изменилось бы). У них, собственно, была лишь одна забота: в народе могли возникнуть беспорядки и даже мятежи. Ко всему остальному они относились терпимо.

В 1949 году, когда был избран первый бундестаг, обстановка совершенно изменилась. Уже не было прежних возможностей. Не могло быть речи и о свободном создании нового государства. Напротив, укрепилось положение, которое было определено без немецкого народа. Внутреннее развитие политического мышления и активного созревания (для чего, возможно, хватило бы десяти лет) было нарушено. Решение в целом было уже принято американцами и союзниками при участии некоторых старых немецких политиков. С тех пор у нас установилась демократия в том виде, как она существует и сейчас: парламентаризм, при котором подданные участвуют в выборах, совершенно не представляя себе, что это, собственно, такое. Правда, в 1949 году действительно состоялись выборы, которые – после того, как было принято основное, антидемократическое решение, – решали нечто важное внутри этой псевдодемократии: кто именно должен править – ХДС или СДПГ? Таково было единственное действительно важное решение внутри этой демократии. Все решил один-единственный голос. Что было бы, если бы дело взяла в свои руки СДПГ, мы не знаем. Принятое решение было, конечно, свободным решением. Но принципиальное решение о нашем государстве состоялось еще раньше, и поэтому до сих пор остается в силе следующая мысль: его нельзя считать окончательным.

На чем мы основываемся? У нас есть национальный праздник 17 июня – «День единства», память о восточно-берлинском восстании 1953 года. В этот день говорят много речей, которые вряд ли кто-нибудь слушает с интересом. Этот день – нерабочий, и этим охотно пользуется каждый.

Праздник этот заведомо сомнителен. Разве государство должно основываться на воспоминании о крахе? Нет, этого никогда не может быть. Кроме того, это восстание по своему характеру не было боевым выступлением всего народа.

Наш праздник искусствен. Где нет веры, нет воли, нет общности в первозданном виде и где носителем государства является политический вакуум, там еще нет и такого государства, которое действительно могло бы иметь свои символы. Государство, способное иметь свои символы, должно быть создано на основе нового политического образа мышления. Такой образ мышления мог бы возникнуть из коренного поворота, который так и не произошел с 1945 года. Только в этом случае у нас был бы заполнен вакуум, пустота, в которой мы тщетно пытаемся что-то создать.

Организовать в федеральном масштабе национальный праздник пытались и раньше. Много лет назад мне рассказали в одной немецкой школе, что компетентное министерство постановило объявить праздником день провозглашения Основного закона. На праздновании должна была быть произнесена речь, и этот день был объявлен свободным от занятий. Министерство тут же представило проект речи. И все напрасно: преподаватели были смущены, никто не захотел выступить с речью. Слова «свобода» вообще не было в проекте. Правда, нашлись исполнительные люди, которые сказали: «Ничего не поделаешь, министерство требует».

Что можно сказать о таком правительственном акте? Подобное обращение с детьми, попытка навязать им что-то абсолютно чуждое, абстракцию – это издевательство над юными душами. Искусственность национального праздника – нечто аналогичное. Воспитание в духе обмана на основе антиистины уничтожает в народе чистоту естественных побуждений.

Я вспоминаю свои детские впечатления в дни праздников и думаю: тогда все было иначе. Все мы, все население и дети в школах, праздновали 2 сентября победу при Седане. Это была удивительно быстрая победа, думали мы. Марс-ла-Тур, Гравелот – мы знали названия всех битв. В наших семьях вспоминали о павших. Их гибель воспринималась как жертва. Но самое главное – это торжество: мы победили. Нам говорили, и мы верили, что на нас напал злой враг, а теперь, вот, у нас могущественный рейх.

Для данного сравнения неважно, что сейчас мы иначе смотрим на тогдашние празднества. Не имеет большого значения и то, что лишь много позднее, вспоминая о прошлом, мы испытали неосознанное в детские годы: ощущение пустоты даже в праздники – ощущение, наложившее отпечаток на архитектуру и на нравы того времени, на учебные плацы и на казарменные дворы, проявлявшееся в манере говорить и в тоне. Главное в моем сравнении – это то, что я из воспоминаний детства знаю, что такое праздники. Их нет больше.

Говорят, что у свободного народа в свободном государстве должен быть свой символ и что поэтому он должен быть и у нас. Нет, если народ свободен, у него уже есть символ, и нет нужды делать его. Разве мы уже свободны и живем в свободном государстве? Приходится в этом усомниться, и в этом причина страха и беспокойства. У нас нет ничего кроме шанса – создания Федеративной Республики, основанной на абстракции Основного закона, на основных правах. Возможно, мы воспользуемся этим шансом в надежде, что нам удастся потом найти существенную основу. Ситуация такова: сначала мы должны осуществить то, для чего потом сам собой и с неизбежной необходимостью появится символ. А пока существует только один принцип – правдивость. Пока мы продолжаем лгать, мы будем лишены самого главного. Во избежание лжи нам приходится кое от чего отказываться. Необходимо отвергать любой суррогат, все искусственное, в том числе лишенный внутреннего содержания праздник. Самая большая опасность – это то, что мы внутренне не свободны и постепенно привыкли к такому состоянию. Исходная точка лежит здесь в самой глубине натуры каждого человека. Сначала каждый из нас в отдельности должен вырвать себя из такой пустоты.

Но если, прибегая к лжи, мы можем основываться только на пустоте и если наш общественный мир в Федеративной Республике лишен глубокого внутреннего содержания и представляет собой вакуум, то что же вообще мы можем положить в основу? Свою довольно богатую историю.

Я имею в виду не ту глубокую основу, которая закладывается в каждом отдельном человеке благодаря дружеским связям и философии, которой он придерживается, а то общее, что может связывать нас как народ. Это – факты немецкой истории. Быть готовым к познанию их, видеть их во всей их безграничной достоверности, не питать никаких иллюзий, трезво принимать или отвергать их – вот что дает немцам возможность найти основу.

Есть тысячелетняя история немецкой свободы. В интересах нашего воспитания необходима книга, которая рассказывала бы об истории свободы на немецких землях в последнее тысячелетие.

История немецкой свободы богата фактами, которыми можно гордиться: свобода городов Средневековья, крестьянские свободы, свобода, которую барон фон Штейн ввел в Пруссии в виде городского самоуправления и которая красной чертой проходит в этой ограниченной форме через все XIX столетие. Сюда относятся, в первую очередь, швейцарская и голландская история – впечатляющая история свободы народов, говорящих на немецком языке. В этом внутренняя сущность политической немецкой истории, на которой мы можем основываться в нравственно-политическом отношении. Наш величайший политический мыслитель Кант сказал, что решающими событиями истории последних столетий была освободительная борьба голландцев и швейцарцев. В книге, о которой я говорю, нашли бы свое место те силы и события, которые были враждебны свободе и разрушали ее. Каждая история свободы – это одновременно история врагов свободы, история борьбы с ними и поражений.

В книгах по истории свободы, которые издавались бы в виде учебников, делалось бы различие между тем, что необходимо знать из прошлого, а что – нет. Наши школьные учебники по истории до сих пор на три четверти заполнены сведениями, которые не представляют уже никакой познавательной ценности. Все, что можно познать, должно изучаться, храниться в архивах и находить отражение в трудах по истории. Сейчас, в момент, когда мы заняты столь необходимыми для нас поисками основ, замалчивается очень многое из того, что нужно знать, и сообщается очень многое, не имеющее никакого значения. Говорят, историю следует переписывать. Да, но не в духе фальсификации, а, наоборот, сочетая активность традиционного исторического исследования с большей жизненной правдой.

На вопрос о том, на чем мы можем основываться, имеется и второй ответ: на всеобъемлющем духовном единстве немцев, которое берет свое начало в нашем классическом веке в период от Лессинга и Канта до Гёте и Гегеля. Эта классическая эпоха 1770–1830 годов развернулась в форме мировоззрения, не носящего политического характера. Сфера его господства, ломая политические границы, простиралась от Копенгагена до Цюриха, от Риги до Амстердама, от Страсбурга до Вены. Это была духовная общность интеллектуалов. В своих произведениях и в своей жизни они воплотили одно целое, основу, которая поможет нам осознать свою сущность, единство немцев: все мы немцы.

Но в нашем классическом веке есть и сомнительные моменты. Он не представляется в виде чего-то определенного, что может служить масштабом. Правда, тогдашняя Германия, страна «поэтов и мыслителей», была всеми признана, ею восхищались, ее любили. Мадам де Сталь – лишь одна из тех, кто создал этой Германии авторитет и славу. Но верно ли то, что мы, подобно грекам, были творцами классического века? Теперь мы уж не считаем так.

Наш классический период отдавал дань всему великому, истинному и прекрасному в мире. Поразительно, как эти высокоразвитые духовно немцы радовались всему прекрасному, что создало человечество, любили это прекрасное, повсюду искали и изучали его. С этой точки зрения наш классический век был веком понимания, чем-то в высшей степени необыкновенным, доселе невиданным. Безграничное понимание простирается вширь, через горизонты, и в этом его сила. И в то же время ему присуща ограниченность – таков характер этих людей и их произведений. В этом его слабость.

Нас все привлекало. Не было ничего, что не волновало бы, не интересовало бы нас. Немцы хотели знать все, слышать обо всем, овладеть всем, по крайней мере путем познания.

Позднее эта особенность немецкого классического века выродилась в непомерную и ложную самоуверенность. Немцы стали думать, что они – центр всего. Уже сам их язык, мол, наиболее способен вобрать в себя путем переводов всю мировую литературу. Немцы – единственный народ, понимающий все другие народы.

Удивительная самоуверенность! Нам не следовало бы забывать, что Гомер, Эсхил, Софокл, Данте, Шекспир создали большие ценности. Их произведения – это творения, как бы вникающие в самую суть вещей. В нашем классическом веке есть исключения, которые хотя и не достигают этих творческих вершин, но также относятся к величайшим творениям человечества. И они характерны для немцев в том лучшем, что они создали: речь идет о Гёте и Канте.

Гёте ни с кем не сравним в истории, но не благодаря «Фаусту» – каким бы глубокомысленным, великолепным, бесконечно богатым и поэтически прекрасным ни было это произведение, – а благодаря своей человечности. Он, как никто другой, был доступен в большом и малом, и при этом оставался великим. Больше того, чем лучше узнаешь его, тем больше вырастает он в ваших глазах как человек.

И тут опять нельзя не оговориться. Поняли немцы Гёте? Создав культ Гёте, они сделали его частью своей культуры, но перестали понимать. Культ Гёте испортил характер образованных людей. Ответом на мое выступление в 1947 году на тему «Наше будущее и Гёте» было почти единодушное возмущение этих представителей немецкой культуры (один лишь Лео Шпитцер понял и согласился со мной: речь шла не о Гёте, а о культуре Гёте).

Канта философом всемирно-исторического масштаба, столь же великим, как и Платон, считаю не только я. Но понимают ли немцы Канта? Нет. Имя его покрыто славой, а философия его немцам почти неизвестна.

После основания рейха в 1871 году продолжался спад в сфере культуры. Но к культурному наследию относились как к огромному капиталу, унаследованному нами от классического века. Это, кажется, признавалось и за рубежом. Помню, когда я еще был молод, один профессор, возвратившись из Америки, сказал: «В Америке нас встречают, как богов». Потом, после 1914 года, мы с ужасающей быстротой растрачивали этот старый капитал.

Так двойственно относимся мы к своему классическому наследию: мы остаемся немцами, пока можем опираться на традиции нашей классической эпохи. Утратив эту возможность, мы станем варварами. В сущности, мы лишь в том случае сможем опираться, как на основу, на наследие этого века, если отнесемся к нему критически и отбросим фальсификацию в сфере просвещения. «Кризис просвещения» у нас заключается в том, что лжепросвещение все еще существует и пропагандируется «элитой».

Есть еще и третий ответ на вопрос: на чем нам основываться? Он далеко не так важен, но его фактическое значение для мироощущения трудно переоценить. В наше время почти повсюду в Западной Германии (так же и в Восточной Германии) наблюдается повышенный интерес к местным традициям. Людей, живущих сейчас, живо интересуют памятники старины вплоть до периода предыстории. История прослеживается по документам с древнейших времен. Чувство родины усиливается изучением того, с чем приходится соприкасаться ежедневно. Почти повсюду издаются литература, научные труды, ставятся спектакли на народные темы, открыты музеи.

Приведу пример. Недавно в связи со столетием битвы при Кёниггреце и прусских аннексий я прочел в одном журнале, издаваемом организацией «Вельфенбунд», описание оккупации Ганновера, став свидетелем подлости Бисмарка и короля Пруссии. В детстве меня тоже учили в школе принимать все это на веру, как историческую необходимость. Теперь так же легко во имя истины судить об этом иначе. Всем хорошо известно, что из этого получилось – ужасная катастрофа Германии и одновременно полное уничтожение Пруссии.

Сейчас «Вельфенбунд», поддерживаемый правительством в Ганновере, поощряет обострение у жителей Нижней Саксонии чувства родины, делая глубокий, тысячелетний экскурс в историю. В исторических воспоминаниях о том, что происходило на этой территории, вновь восстановлена преемственность, казалось, нарушенная политически аннексией 1866 года и теперь вновь целиком и полностью восстановленная. Люди, живущие на этой земле, ищут здесь первооснову, на которую можно было бы опереться.

Несмотря на огромные разрушения последней войны, в немецких землях сохранилось множество памятников прошлого. Чувство родины свойственно не только семьям коренных жителей. Как правило, они составляют малую часть населения. Каждый вновь приезжающий сразу же как бы ассимилируется окружающей естественной средой. Для его детей это уже родина.

Чувство родины не имеет ничего общего с «правом на родину», на которое претендуют переселенцы. Такого «права» не существует. Эти люди давно покинули свою родину – будь то добровольно или по принуждению. Принудительное выселение с родины всегда тяжелый удел. Но что произошло потом – это уже другое дело. Переселенцев приняли в Западной Германии. Во втором поколении, а отчасти и в первом, у них появляется чувство родины там, где они живут. Их прежняя родина перестает быть реальностью. Прежнему миру, существующему только в воспоминаниях, не хватает реального воплощения. Новая среда – действительность, и она становится новой родиной.

Живое чувство родины как элемент душевного состояния имеет бесценное значение. Ныне изучение родины, ее ценностей может играть более важную роль, чем раньше. Чувство родины может стать заменой того, что утрачено вместе с исчезновением бисмаркского государства, – сознания национальной принадлежности к рейху.

Теперь о том, на чем мы не можем основываться. В результате освободительных войн возникла националистическая идея единства и силы, заимствованная от Французской революции. Произошло необычайное превращение. Свидетельством тому – наш национальный гимн, созданный в период господства либералистической идеи силы. Я уже говорил о немецком единстве от Риги до Амстердама, от Копенгагена до Цюриха, не носящем политического характера. И вот теперь в гимне говорится о новом германском рейхе, к которому стремится и которого требует автор: от Мааса до Мемеля, от Эча до Бельта. Вот так поворот из сферы духа в область политики! На таком пространстве мы представляли бы собой уже не свободное государство немецкого духа, а насильственно созданный, организованный, угрожающий соседям фактор силы.

В национальном гимне, который мы не можем положить в основу, есть и нечто другое. Его дух и его содержание крайне чужды нам. На его содержании лежит печать мещанского вырождения.

«Немецкие женщины, немецкая верность, немецкое вино и немецкие песни». Очень мило! Может ли в наше время хоть один немец всерьез изъясняться в таких выражениях? Разве не представляется это просто галиматьей человеку с хорошим вкусом? И это национальный гимн Федеративной Республики!

Тем не менее это фальшивое мещанское сюсюканье таит в себе злобную агрессивность во имя могучего рейха. «Единение, право и свобода – вот в чем гарантия каждого немца». На первый взгляд эти слова из гимна звучат гордо и великолепно. Но давайте внимательнее вдумаемся в их смысл.

Во-первых, решающее значение здесь имеет порядок слов, показывающий степень важности – единение, право и свобода. Единение, то есть единство Германии, поставленное во главу угла, потом право, а после права уже свобода. И это в то время, когда, если следовать республиканским и демократическим принципам мышления, все должно быть наоборот: сначала свобода, затем право, а потом уж единство. Неправильный порядок слов в гимне выразил основную идею.

Во-вторых, если единство возводится в абсолют, вместо того чтобы считать его одной из предпосылок, то из этого следует: при любых обстоятельствах единство власти, как таковой, – самое главное. От свободы в крайнем случае можно отказаться. Практически это означает, что граждане теряют свободу контроля над государственным руководством. Это уже не их государство. Им придется примириться с этим. Напротив, республиканский образ государственного мышления требует, чтобы свобода занимала первое место в сфере политики. Единство власти, как таковое, еще ни в коем случае не узаконено. Оно становится законным лишь через свободу, если оно в состоянии осуществить ее.

Свобода не дается легко, ей приходится утверждать себя. Когда речь идет о том, чтобы отстоять политическую свободу народа, спасти ее, обрести все, то всегда возможна гражданская война. Гражданские войны были в Голландии, Швейцарии, Англии. Когда не идут на риск такой войны, то покоряются произволу, бесправию и даже преступному государству национал-социализма. «Только не гражданская война», – в своей жизни я тысячи раз слышал это; так говорили еще в моем детстве, а в последний раз – в 1933 году. Я сказал бы: именно потому, что у нас никогда не было гражданской войны (если не считать монархических, поистине отвратительных, навязанных силой «гражданских войн» Фридриха II против Австрии, войны Вильгельма II и Бисмарка против Австрии и аннексированных немецких государств), мы так и не завоевали свободы; вместо этого мы привыкли терпеть и санкционировать бесправие, ссылаясь на то, что это, мол, относится к области политики.

Ход событий в Германии, самое позднее с 1848 года, когда значительная часть либералов уже мыслила империалистическими централистскими категориями, был таким, как это отражено в тексте национального гимна. Эта разновидность либерализма (позднее оформившегося в партию национал-либералов) руководствовалась принципом: сначала единство, потом свобода. Думали так: нас, немцев, всегда угнетали, и нам нужно, наконец, обрести подобающую нам силу.

Итак, сначала единство. Бисмарк осуществил идею единства и силы, по крайней мере, в форме единства Малой Германии (прусской Германии), которую с энтузиазмом приветствовали либералы.

Потом свобода – так и не достигнутая, нежелательная для Бисмарка и прусской монархии, подавленная ими и забытая немцами.

История Малой Германии пошла по пути, предначертанному в национальном гимне. И этому гимну было суждено стать гимном Федеративной Республики, временного государства, которое (не имея на то права) притязает на право выступать от имени всей Германии. Даже не верится! Правда, в отличие от флага, он не нашел ясного отражения в Основном законе. Но он существует, и его поют на официальных церемониях. В тексте Основного закона он напечатан на первой странице. Однако он так же искусствен, как и национальный праздник. Ни тот, ни другой не завоевали сердце народа. Мы не можем считать первоосновой как национальный гимн и национальный праздник, так и выраженные в них идеи.

Свобода в Федеративной Республике. Критики говорят, что в моей книге слишком слабо отражено то, как в действительности обстоит дело со свободой в Федеративной Республике. Отвечаю. Эта книга имеет смысл лишь в том случае, если исходить из предпосылки, что еще существует свобода, и книга предостерегает от потери ее. В дополнение я ограничусь некоторыми примерами.

Свобода печати. Она не зависит от вмешательства государства и от цензуры. Она, вероятно, находится в зависимости от круга своих читателей. Она может отчасти подчиняться скрытым ограничениям, идти на компромисс – в разных газетах по-разному, но это должно происходить не по указанию, а в результате «самоцензуры». Я не могу выносить категорического суждения. Наверное, очень интересно быть информированным в этой области.

Свидетельством свободы печати является не только существование журнала «Шпигель», хотя он и не добился наказания тех, кто незаконно действовал против него, но и то, что он продолжает без всяких ограничений свою информационную и критическую деятельность, необходимую для Федеративной Республики. Доказательство наличия свободы – и в той буре возмущения, которая охватила почти всю немецкую печать, пришедшую на помощь «Шпигелю».

Существует, хотя и подвергается угрозе, свобода на телевидении и на радио, которыми руководят благоразумные интенданты. Однако свобода здесь быстро утрачивается. Подкомитет Северогерманского радио вынес публичное порицание руководителю «Панорамы» п. По его мнению, не следовало включать в передачу одного интервью. Печать не реагировала на это грубое вмешательство в свободу выражения мнения. Издательства свободны печатать все, что хотят.

Далее. Хотя некоторые приговоры судей вызывают недоумение, они, видимо, исключение; в целом судьи надежны. Естественно, здесь, как и в других профессиях, еще существует недоверие, потому что среди судей все еще много национал-социалистов. Я только что прочел в газете, что прокурор, который вел процесс по делу брата и сестры Шолль, сейчас занимает пост судьи. Неужели это правда?

Я не касался также вопроса о том, в какой мере в правовом государстве ведется солидная административная работа. В то время как политика не «функционирует», эта административная деятельность, кажется, функционирует. Правда и гарантии в частной сфере, видимо, в значительной мере обеспечены.

Теперь коснусь вопроса, которого еще не затрагивал. То, что у нас, вопреки боннскому правительству, которому я уже давал характеристику, в общем-то удивительно хорошо идут дела в повседневной жизни, объясняется тем, что мы не централизованное, а федеративное государство. Земельные правительства исправляют то, что портит федеральное правительство.

Их слова и дела нередко убедительны, результаты их деятельности – удовлетворительны. Они обеспечивают непрерывность разумного управления. Они не стремятся в Бонн, напротив, они сознают свои реальные задачи и фактические достижения. Лучшие из них понимают, что в Бонне они затерялись бы. (Если в Бонне и проводится непрерывная и большая законодательная работа, то это делает министерская бюрократия с участием комиссий.)

Политические деятели земельных правительств благодаря своим чисто административным задачам занимают такую позицию, что многие из них и как личности кажутся более добропорядочными, солидными, достойными доверия, чем боннские политики. Для нас и сейчас многое значат имена умерших: Эрнс Рейтер, Кайзен и др. Ныне здравствующих земельных министров и бургомистров я не называю.

Конечно, и землям, и городам угрожают исходящее из Бонна зло и последствия его политики. Да и сами они, если взять, например, финансы, не так уж безупречны, а подчас столь же безалаберны, как и центральное правительство. Однако уже тот факт, что они существуют и несут определенную ответственность, – реальная основа для Федеративной Республики. И они тоже в немалой степени служат опорой фактической свободы.

Легальная революция. Невозможно отрицать существования в Федеративной Республике тенденций к олигархии партий, к авторитарности, к диктатуре. Словом «тенденция» мы хотим сказать, что так не должно быть. Чем яснее граждане Федеративной Республики будут видеть эти тенденции, тем больше вероятность, что они не станут действительностью. Напротив, нужно остановить и прекратить процесс прогрессирующей утраты свободы. Вопрос стоит так: что могут сделать немцы в политическом отношении?

Первый ответ: преобразовав партии, действовать через них. Да, но если, как говорят мои критики, я не считаю партии достойными доверия, то такой путь исключен. Это неверно. Небольшое партийное меньшинство, по своей натуре враждебное народу и включающее в себя олигархию партий, занимает почти господствующее положение.

Враждебное народу? Многие политики получили широкую известность в народе – это Аденауэр, Эрхард, Олленхауэр, Венер, Брандт, Штраус и др. Однако это еще не значит, что внутренне они близки к народу. Ближе всех, пожалуй, был Олленхауэр, а также творец «экономического чуда» Эрхард.

Я вовсе не отрицал партий, как это ставят мне в упрек некоторые критики, а просто пытался показать существующее положение в партиях. Вполне позволительно пробуждать недоверие к партиям, усиливать, разжигать его у самих членов партий, чтобы партийная молодежь изнутри влияла на них. Ведь партии не являются чем-то окончательным. Они могут изменяться.

Второй ответ: можно действовать не только через партии. Существуют возможности и вне партий. Нужно использовать свободную инициативу, которая исходит от народа и которая дана ему конституцией. Если свободная инициатива не используется, в этом большая политическая вина подавляющей части нашего народа. Сам народ должен искать способы участия в политической деятельности. Нужно использовать реально существующие свободы. Я перечислю некоторые из них.

1. Политические группы в среде населения, которые не являются партиями, создаются, прежде всего начиная с самых маленьких групп, на основе свободных личных взаимоотношений. Они стремятся к политическому самовоспитанию в коллективе и равны между собой. Однако при этом невольно выделится тот, кого можно назвать первым среди равных. В силу своей способности оценивать политическую обстановку, выносить суждения, будучи серьезным как человек и как политик, он становится вождем. У вождя такого типа есть свои особенности. Он убеждает, а не уговаривает или подчиняет. Его сила – в неспособности отказаться от всех средств интеллектуального, подавляющего демонстративного насилия. Он не тот вождь, которому повинуются из-за его магических качеств, за которым люди идут из темных, тайных побуждений. В свободной политической атмосфере, где развиваются сильные натуры вождей, нет места магическому. Этими качествами не обладали и к ним не стремились ни Черчилль, ни Кеннеди.

Слабость групп политического самовоспитания заключается в том, что они еще не ставят перед собой никакой практической политической цели. Они занимаются самовоспитанием, но еще не действуют. Свободное демократическое государство должно поощрять их. Кто активен, тот всегда – также и при вступлении в партию – должен иметь реальную возможность проявить себя в политической деятельности.

Такое внепартийное самовоспитание – не антипартийно, но, как противовес тенденциям в партийных организациях, представляет собой полную противоположность им. Оно – движущая сила политической активности, и оно выявляет людей большого политического масштаба.

Некоторые критики пишут: но ведь это всего лишь новая организация. Поэтому, считают они, таким способом невозможно улучшить партии. Новая организация сама тут же станет партией. Неверно. Все эти инициативные группы отказались бы от организации, хотя и нуждались бы в минимальном регулировании, без которого не могут существовать даже самые маленькие группы. Эти группы, а их было бы очень много, – еще вовсе не партии. Они лишены силы. Но для самих партий, если говорить о демократических партиях, их существование было бы желательным.

2. Существует право петиций (Основной закон, ст. 17), которое почти не используется и которое означает следующее: от имени населения в парламент может быть направлена фактически любая петиция, в том числе требующая изменения Основного закона. В петиции, поддержанной весьма уважаемыми людьми, которых не так уж мало в интеллектуальных кругах Западной Германии, и поддержанной миллионами людей, могли бы содержаться, например, такие требования: проведение референдума, изменение избирательного закона и т. д. Постоянное обсуждение этих проблем общественностью должно держать население в курсе дела, потому что народ лишь в том случае может проявить инициативу в отношении таких петиций и энергично поддерживать их, если он постоянно информируется. Только тогда он поймет их значение. Политика и парламент противятся этому. Однако информированность общественности, сила масс и искусство убеждать, свойственное отдельным людям, вынудят их серьезно отнестись к делу. Вот почему они инстинктивно испытывают желание держать в неведении население и самих себя. Так спокойнее.

3. Народ, которому отказывают в референдуме, бесправен. Одно из качеств истинной демократии заключается в том, чтобы позволять действовать самому народу, если от этих действий зависит его судьба. Для этого необходимо в максимальной степени разъяснять народу происходящее. Мы видели и видим сейчас в Федеративной Республике, что получается, когда важные решения правительством, правда избранным, принимаются втайне. Кто отрицает необходимость максимального информирования и участия народа в принятии решений, тот не доверяет народу и тем самым демократии и преклоняется перед «властями», как таковыми, независимо от того, как они возникли и что являют собой со своими представителями; которые тоже всего лишь люди. Такие власти считают, что сами они – не народ, что они лучше во всем разбираются. А ведь для того, чтобы народ разобрался в великих и простых жизненно важных вопросах, представители правительства и свободные политические публицисты должны говорить ему, как обстоят дела, что происходит, какие цели достижимы, и тогда для народа начнется процесс постоянного разъяснения. От того, в какой мере это будет происходить, зависит понимание народом всех событий, к чему он стремится. Народ в целом всегда – так же и в период между выборами – сохраняет приоритет перед избранными представителями. Этот факт находит свое выражение в референдуме. Отказаться от референдума – значит не признавать суверенитет народа.

4. Необходимо изменить избирательный закон. Вопрос о том, какое значение имеет избирательная система, много обсуждался и в Западной Германии. Ныне действующий избирательный закон представляет собой крайне сложный компромисс. Нам совершенно неизвестно, как конкретно возникают избирательные списки, составление которых и является, собственно, выборами. Пока здесь нет ясности, можно лишь сказать: уже в составлении избирательных списков должно самым широким образом участвовать население, а не только партии. Например, при выдвижении кандидатов каждый гражданин, не будучи членом партии, должен временно получать права члена партии, потому что он, как гражданин, должен участвовать в выдвижении кандидатов. А сейчас населению предлагают окончательный список кандидатов, избранных весьма малочисленной иерархией.

5. Нимеллер однажды предложил выступить против олигархии партий в форме отказа от голосования. Это предложение я не одобряю только потому, что в нем содержится призыв всего лишь к пассивным действиям, которые легко можно истолковать как отвращение к выборам. В то же время, как писал мне один доброжелательно настроенный человек, можно было бы провести «выборы-протест», которые продемонстрируют активное отрицательное отношение к выборам. Если избиратель напишет на своем бюллетене: «Я протестую против такого рода выборов», это будут поданные, но недействительные бюллетени. Недействительные бюллетени подсчитываются.

Если таких бюллетеней будет много, все узнают, тем более что об этом будут говорить открыто, что это не обычная небрежность при заполнении бюллетеня, а преднамеренные действия. После таких протестов политикам придется задуматься. Если бы протест принял широкий размах, он вынудил бы изменить избирательный закон.

6. Исключительно действенным средством могла бы быть всеобщая политическая забастовка. Законна ли она – мнения разделились. Когда мнения разделяются, то законность, во всяком случае юридически, возможна.

К примеру: представим себе, что парламент намеревается принять чрезвычайные законы. Свободе и демократии грозит величайшая опасность. Всеобщая политическая забастовка могла бы помешать парламенту в его злонамеренных действиях. Забастовка могла бы продолжаться несколько дней. Она могла бы быть и более длительной и иметь политические последствия для всех участников и для жизненного уровня. Уступит парламент – будет восстановлен порядок. Однако в настоящее время было бы неправильно призывать к такой забастовке. Сначала, во-первых, следует разъяснить, прежде всего рабочим и служащим, сущность чрезвычайных законов, чтобы они могли судить о них сами, и, во-вторых, необходимо, чтобы до их сознания и сердца дошло значение политической свободы в отличие от просто экономического благосостояния. Ни той, ни другой предпосылки пока нет. Профсоюзы либо преступно пренебрегают своими задачами в повышении сознания и в политическом воспитании, о которых они много говорят, либо вообще не приступили к их выполнению.

Если бы удалось воплотить в действительность все эти возможности сохранения и расширения свободы, то мог бы начаться процесс, который, активизируясь в целом, стал бы легальной революцией. Я считаю, что постоянная, прогрессирующая легальная революция неизбежна в Федеративной Республике в интересах ее существования.

Таким образом, под легальной революцией я подразумеваю действия без насилия, без применения оружия, действия, в которых используются средства, не запрещенные Основным законом. Легальная революция – это процесс, в котором народ своей волей и мышлением добивается признания и участия, осознания обстановки истинной судьбы и истинного риска. В легальной революции без насилия, легальными средствами в рамках Основного закона, используются все возможности, которые даются существующими свободами. Мы вовсе не являемся несвободным государством. Пока у нас есть свобода, мы должны использовать, а не терять существующие свободы шаг за шагом. Это использование легальных свобод возможно путем легальной революции, которая представляет собой не единичный акт, а длительный процесс созидания нового в направлении свободы.

Один критик, в целом соглашаясь с такого рода идеями, сказал, что все это невозможно. Сейчас он прав. В существующих реальных условиях это пока что утопия. Нужна подготовка. Ей, в свою очередь, способствовала бы программа воспитания. Нужно, чтобы идеи наших политических публицистов дошли до сознания широких кругов населения. Пока они не научились мыслить политически и не знают, что такое политическая свобода, их невозможно побудить и ко всеобщей политической забастовке. В подготовительный период необходимо взвесить различные имеющиеся в данный момент возможности. Изложенное мной не является программой немедленных действий и может в лучшем случае лишь способствовать подготовке к этому.

Однако в заключение я хотел бы еще раз сказать: уже сейчас все могут приобщиться к истине, дабы избавиться от сознания мнимой безопасности, за которым кроется подавленный страх, а жизнь становится пустой. Факт непреодолимого отсутствия безопасности можно установить так же, как и возможность ограниченной безопасности, обеспечив которую, мы упорядочим свою жизнь. То, что мы делаем, – это судьба, которой подвластно и наше стремление к безопасности. Постоянная легальная революция – это одновременно и путь к достижимой степени безопасности там, где ее еще нет. Но как только мы захотим добиться абсолютной безопасности (например, при помощи чрезвычайных законов, о которых Аугштейн по праву говорит: «Это конец всякой безопасности»), мы потеряем ту безопасность, которая достижима. Стремление к абсолютной безопасности порождает процесс, в конечном счете ведущий к самой ужасной степени отсутствия безопасности – к хаосу и тоталитарному господству[52].

Часть третья

Вместо надежды

К. Юнг

Обретут ли души мир?

Это интервью было опубликовано в швейцарской газете Die Weltwoche через четыре дня после капитуляции немецкой армии в Реймсе. Его заголовок – «Обретут ли души мир?» – актуален до сих пор.

Die Weltwoche: Не считаете ли вы, что окончание войны вызовет громадные перемены в душе европейцев, особенно немцев, которые теперь словно пробуждаются от долгого и ужасного сна?

Карл Густав Юнг: Да, конечно. Что касается немцев, то перед нами встает психическая проблема, важность которой пока трудно представить, но очертания ее можно различить на примере больных, которых я лечу.

Для психолога ясно одно, а именно то, что он не должен следовать широко распространенному сентиментальному разделению на нацистов и противников режима. У меня лечатся два больных, явные антинацисты, и тем не менее их сны показывают, что за всей их благопристойностью до сих пор жива резко выраженная нацистская психология со всем ее насилием и жестокостью.

Когда швейцарский журналист спросил фельдмаршала фон Кюхлера[53] о зверствах немцев в Польше, тот негодующе воскликнул: «Извините, это не вермахт, это партия!» – прекрасный пример того, как деление на порядочных и непорядочных немцев крайне наивно. Все они, сознательно или бессознательно, активно или пассивно, причастны к ужасам.

Они ничего не знали о том, что происходило, и в то же время знали

Вопрос коллективной вины, который так затрудняет и будет затруднять политиков, для психолога факт, не вызывающий сомнений, и одна из наиболее важных задач лечения заключается в том, чтобы заставить немцев признать свою вину. Уже сейчас многие из них обращаются ко мне с просьбой лечиться у меня.

Если просьбы исходят от тех «порядочных немцев», которые не прочь свалить вину на пару людей из гестапо, я считаю случай безнадежным. Мне ничего не остается, как предложить им анкеты с недвусмысленными вопросами типа: «Что вы думаете о Бухенвальде?» Только когда пациент понимает и признает свою вину, можно применить индивидуальное лечение.

Die Weltwoche: Но как оказалось возможным, чтобы немцы, весь народ, попали в эту безнадежную психическую ситуацию? Могло ли случиться подобное с какой-либо другой нацией?

Карл Густав Юнг: Позвольте сделать здесь небольшое отступление и наметить в общих чертах мою теорию относительно общего психологического прошлого, предшествовавшего национал-социалистической войне. Возьмем за отправную точку небольшой пример из моей практики.

Однажды ко мне пришла женщина и разразилась неистовыми обвинениями в адрес мужа: он сущий дьявол, он мучит и преследует ее, и так далее и тому подобное. В действительности этот человек оказался вполне добропорядочным гражданином, невиновным в каких-либо демонических умыслах.

Откуда к этой женщине пришла ее безумная идея? Да просто в ее собственной душе живет тот дьявол, которого она проецирует вовне, перенося собственные желания и неистовства на своего мужа. Я разъяснил ей все это, и она согласилась, уподобившись раскаявшейся овечке. Казалось, все в порядке. Тем не менее именно это и обеспокоило меня, потому что я не знаю, куда пропал дьявол, ранее соединявшийся с образом мужа.

Демоны прорываются в искусство барокко: позвоночники изгибаются, обнаруживаются копыта сатира.

Совершенно то же самое, но в больших масштабах произошло в истории Европы. Для примитивного человека мир полон демонов и таинственных сил, которых он боится. Для него вся природа одушевлена этими силами, которые на самом деле не что иное, как его собственные внутренние силы, спроецированные во внешний мир.

Христианство и современная наука дедемонизировали природу, что означает, что европейцы последовательно вбирают демонические силы из мира в самих себя, постоянно загружая ими свое бессознательное. В самом человеке эти демонические силы восстают против кажущейся духовной несвободы христианства.

Демоны прорываются в искусство барокко: позвоночники изгибаются, обнаруживаются копыта сатира. Человек постепенно превращается в уробороса, уничтожающего самого себя, в образ, с древних времен символизирующий человека, одержимого демоном. Первый законченный пример этого типа – Наполеон.

Немцы проявляют особенную слабость перед лицом этих демонов вследствие своей невероятной внушаемости. Это обнаруживается в их любви к подчинению, в их безвольной покорности приказам, которые только иная форма внушения.

Это соответствует общей психической неполноценности немцев, как следствие их неопределенного положения между Востоком и Западом. Они единственные на Западе, кто при общем исходе из восточного чрева наций оставались дольше всех со своей матерью. В конце концов они отошли, но прибыли слишком поздно.

Все обвинения в бездушии и бестиальности, с которыми немецкая пропаганда нападала на русских, относятся к самим немцам.

Поэтому немцев глубоко терзает комплекс неполноценности, который они пытаются компенсировать манией величия: «Am deutschen Wesen soll die Welt genesen»[54], – хотя они не чувствуют себя слишком удобно в собственной шкуре!

Это типично юношеская психология, которая проявляется не только в чрезвычайном распространении гомосексуальности, но и в отсутствии образа anima в немецкой литературе (великое исключение составляет Гете). Это обнаруживается также в немецкой сентиментальности, которая в действительности не что иное, как жестокосердие, бесчувственность и бездушие.

Все обвинения в бездушии и бестиальности, с которыми немецкая пропаганда нападала на русских, относятся к самим немцам. Речи Геббельса не что иное, как немецкая психология, спроецированная на врага. Незрелость личности ужасающим образом проявилась в бесхарактерности немецкого генерального штаба, мягкотелостью напоминающего моллюска в раковине.

В искреннем раскаянии обретают божественное милосердие. Это не только религиозная, но и психологическая истина

Германия всегда была страной психических катастроф: Реформация, крестьянские и религиозные войны. При национал-социализме давление демонов настолько возросло, что человеческие существа, подпав под их власть, превратились в сомнамбулических сверхчеловеков, первым среди которых был Гитлер, заразивший этим всех остальных.

Все нацистские лидеры одержимы в буквальном смысле слова, и, несомненно, не случайно, что их министр пропаганды был отмечен меткой демонизированного человека – хромотой. Десять процентов немецкого населения сегодня безнадежные психопаты.

Die Weltwoche: Вы говорите о психической неполноценности и демонической внушаемости немцев, но как вы думаете, относится ли это также к нам, швейцарцам, германцам по происхождению?

Карл Густав Юнг: Мы ограждены от этой внушаемости своей малочисленностью. Если бы население Швейцарии составляло восемьдесят миллионов, то с нами могло бы произойти то же самое, поскольку демонов привлекают по преимуществу массы. В коллективе человек утрачивает корни, и тогда демоны могут завладеть им.

Поэтому на практике нацисты занимались только формированием огромных масс и никогда – формированием личности. И также поэтому лица демонизированных людей сегодня безжизненные, застывшие, пустые. Нас, швейцарцев, ограждают от этих опасностей наш федерализм и наш индивидуализм. У нас невозможна такая массовая аккумуляция, как в Германии, и, возможно, в подобной обособленности заключается способ лечения, благодаря которому удалось бы обуздать демонов.

Die Weltwoche: Но чем может обернуться лечение, если его провести бомбами и пулеметами? Не должно ли военное подчинение демонизированной нации только усилить чувство неполноценности и усугубить болезнь?

Карл Густав Юнг: Сегодня немцы подобны пьяному человеку, который пробуждается наутро с похмелья. Они не знают, что они делали, и не хотят знать. Существует лишь одно чувство безграничного несчастья. Они предпримут судорожные усилия оправдаться перед лицом обвинений и ненависти окружающего мира, но это будет неверный путь. Искупление, как я уже указывал, лежит только в полном признании своей вины. «Меа culpa, mea maxima culpa!»[55]

Всякий человек, который утрачивает свою Тень, всякая нация, которая уверует в свою непогрешимость, станет добычей

В искреннем раскаянии обретают божественное милосердие. Это не только религиозная, но и психологическая истина. Американский курс лечения, заключающийся в том, чтобы провести гражданское население через концентрационные лагеря, чтобы показать все ужасы, совершенные там, – совершенно правильный путь.

Однако невозможно достичь цели только моральным поучением, раскаяние должно родиться внутри самих немцев. Возможно, что катастрофа выявит позитивные силы, что из этой погруженности в себя возродятся пророки, столь характерные для этих странных людей, как и демоны. Кто пал так низко, имеет глубину.

Вероятно, католическая церковь соберет богатый улов душ, поскольку протестантская церковь переживает сегодня раскол. Есть известия, что всеобщее несчастье пробудило религиозную жизнь в Германии: целые общины преклоняют по вечерам колени, умоляя Господа спасти от антихриста.

Die Weltwoche: Тогда можно надеяться, что демоны будут изгнаны и новый, лучший мир поднимется на руинах.

Карл Густав Юнг: Нет, от демонов пока не избавиться. Это трудная задача, решение которой в отдаленном будущем. Теперь, когда ангел истории покинул немцев, демоны будут искать новую жертву. И это будет нетрудно. Всякий человек, который утрачивает свою Тень, всякая нация, которая уверует в свою непогрешимость, станет добычей.

Мы испытываем любовь к преступнику и проявляем к нему жгучий интерес, потому что дьявол заставляет забыть о бревне в своем глазу, когда мы замечаем соринку в глазу брата, и это способ провести нас. Немцы обретут себя, когда примут и признают свою вину, но другие станут жертвой одержимости, если в своем отвращении к немецкой вине забудут о собственных несовершенствах.

Спасение заключается только в мирной работе по воспитанию личности. Это не так безнадежно, как может показаться

Мы не должны забывать, что роковая склонность немцев к коллективности в неменьшей мере присуща и другим победоносным нациям, так что они также неожиданно могут стать жертвой демонических сил.

«Всеобщая внушаемость» играет огромную роль в сегодняшней Америке, и насколько русские уже зачарованы демоном власти, легко увидеть из последних событий, которые должны несколько умерить наше мирное ликование.

Наиболее разумны в этом отношении англичане: индивидуализм избавляет их от влечения к лозунгам, и швейцарцы разделяют их изумление перед коллективным безумием.

Die Weltwoche: Тогда мы должны с беспокойством ожидать, как проявят себя демоны в дальнейшем?

Карл Густав Юнг: Я уже говорил, что спасение заключается только в мирной работе по воспитанию личности. Это не так безнадежно, как может показаться. Власть демонов огромна, и наиболее современные средства массового внушения – пресса, радио, кино – к их услугам.

Тем не менее христианству было по силам отстоять свои позиции перед лицом непреодолимого противника, и не пропагандой и массовым обращением – это произошло позднее и оказалось не столь существенным, – а через убеждение от человека к человеку. И это путь, которым мы также должны пойти, если хотим обуздать демонов.

Трудно позавидовать вашей задаче написать об этих существах. Я надеюсь, что вам удастся изложить мои взгляды так, что люди не найдут их слишком странными. К несчастью, это моя судьба, что люди, особенно те, которые одержимы, считают меня сумасшедшим, потому что я верю в демонов. Но это их дело так думать.

Я знаю, что демоны существуют. От них не убудет, это так же верно, как то, что существует Бухенвальд.

Единственная опасность – это человек

Геноциду не может быть оправдания

Беседа К. Ясперса с Рудольфом Аугштейном[56]

Ясперс. Ведущим этой беседы будете вы, господин Аугштейн, не так ли?

Аугштейн. Да. Господин профессор Ясперс, давайте совсем не будем касаться в нашем разговоре вопроса о юридической возможности продлить срок давности – то есть возможно ли исчислять его лишь с 1949-го, а то даже и с 1956 года и возможно ли, придавая закону обратную силу, продлить его действие при умышленном убийстве с двадцати до двадцати пяти или даже тридцати лет. Для каждого из этих вариантов есть юридические тезисы, которые противоречат друг другу.

Предлагаю также оставить в стороне вопрос о внешнеполитической и вообще политической целесообразности. Я лично полагаю, что при сложившейся ситуации срок давности надо по причинам целесообразности продлить. Но меня интересует, как смотрите вы на это с моральной точки зрения.

Ведь похоже, что процессы против нацистских преступников – это только с виду юридические, а на самом деле политические дела, которые решаются по нормам уголовного кодекса. И отсюда, наверное, часто эта беспомощность или впечатление беспомощности.

Вы сами сказали об этих военных преступлениях в другой связи: это преступления, которые были определены политической волей государства и потому не связаны с личностью отдельного преступника. Это, по-моему, выражает суть проблемы.

Ясперс. Если позволите, я бы сначала разъяснил тезис, что право и политику нельзя отделять друг от друга как две абсолютно разные области.

Везде в мире право основано на какой-то политической воле, на политической воле к самоутверждению порядка в государстве. Поэтому у права два источника: это политическая воля и идея справедливости – вечная идея справедливости, на которую претендуют, которой ни у кого нет и к которой надо приблизиться.

Когда происходят большие события, перемены в состоянии общества, тогда и заходит речь о справедливости. Вообще же всегда говорят о праве как о законном праве, которое потом непреложно.

Законное право записано в кодексе, оно имеет силу в том государстве, где создано, и в этом государстве – в свободных, так называемых правовых государствах – в силе. Право имеет силу всегда лишь в рамках порядка ныне существующего государства, которое этим порядком и утверждает себя.

Когда в истории происходит большая ломка, тогда – как, например, в XVII веке при содействии английских юристов – право создается политической волей и делается что-то, что приводит в движение, изменяет или даже рушит существовавший правопорядок.

В тот момент, когда происходит, делается, желается что-то, означающее исторический перелом, революцию, в этот момент узаконенное право перестает быть непреложным; снова встает вопрос, что должно быть в силе? Решается заново, что именно из вечной справедливости признавать правом теперь.

Так вот, мне кажется, что нацистское государство означает для немцев перелом, какого у них еще не бывало. Дальнейшая жизнь после нацистского государства предполагает духовную революцию, нравственно-политическую революцию на духовной основе.

Только решившись признать, что непрерывность здесь кончилась – я сейчас не говорю обо всех непрерывностях, которые, несмотря ни на что, сохранились, – да, в решающей точке нравственно-политического сознания кончилась, мы создадим предпосылку для желательного теперь политического порядка. Только при этой предпосылке возможен сегодня, на мой взгляд, разумный политический разговор.

Аугштейн. Это мне ясно. Но давайте рассмотрим вот что. При взятии Яффы Наполеон захватил в плен три тысячи человек, то есть они сдались ему, потому что он обещал им беспрепятственный отход. Но потом он не дал им беспрепятственно отойти и не расстрелял их, а чтобы сэкономить порох и свинец, велел убить их штыками. А при большой части этих людей находились их семьи. И эти семьи, женщины и дети, были тоже убиты штыками. Однако тогда никому не пришло бы в голову возложить ответственность за эту резню на кого-то другого, кроме как на самого Наполеона. А сегодня, из-за количества и характера национал-социалистских преступлений, принято и кажется правильным отдавать под суд того, кто расстреливал женщин и детей по приказу.

Ясперс. Нет ли здесь все-таки очень существенной разницы? Наполеоновская история соответствует многим другим историям прошлого. Здесь преступление совершено государственностью, которую тогда представлял Наполеон. Но в целом эта государственность не преступна.

Решающий момент вот в чем: признаете ли вы, что нацистское государство было преступным государством, а не государством, которое совершает и преступления.

Преступное государство – это такое государство, которое в принципе не устанавливает и не признает правопорядка. То, что называется правом и создается потоком издаваемых государством законов, это для него средство успокоения и подчинения своего народа, а не что-то уважаемое и соблюдаемое самим государством. Цель такого государства – изменить самих людей насилием, которое порабощает человечество в целом, руководствуясь какими-то, по сути, отменяющими человечность представлениями о человеке. Свой принцип оно подтверждает истреблением народов, которые, по его решению, не имеют права существовать на земле.

Из главного тезиса «нацистское государство было преступным государством» следуют выводы, без уяснения которых нельзя, по-моему, решить обсуждаемых нами проблем.

Что государство было преступным, мог знать всякий в Германии. Что большинство немцев, правда, этого не уяснило себе, нельзя отрицать. Касаясь их, я во многих, не во всех, случаях не говорю ни об уголовной, ни о моральной вине, а только о политической ответственности.

Ясно видеть преступное государство преступным – это предпосылка всякой дальнейшей аргументации. Тут речь не идет о каком-то различии во мнениях. Тут борьба идет в самой основе государственно-нравственной воли. Но тут еще можно говорить друг с другом. Можно пытаться убедить: вот, посмотри, следствия, вот предпосылки твоей воли. Ты этого действительно хочешь? Это не дискуссия с помощью аргументов, это понимающее указание на смысл, лежащий в основе чисто рациональных мыслей, чувств, безумных поступков.

Еще раз повторю главный политический тезис: понимание необходимости нравствен но-политической революции после 1945 года, неограниченная ноля прервать то, что привело к преступному государству, признание необходимости переустройства и воля к нему – все это для нас, если у нас есть будущее, предварительное условие. Тут различие может быть не во мнениях, а в убеждениях и умах. Они должны стараться говорить друг с другом. Но одними рациональными доводами они друг к другу не пробьются, возможно это только при более глубоком общении, когда человек замечает в человеке человека и осознает самого себя.

Аугштейн. Сегодня все или, скажем, все люди доброй воли видят, что государство было преступным. Тогда нужны были определенная интеллектуальная острота и интеллектуальное мужество, чтобы понять это со всеми вытекающими отсюда последствиями. Ведь было достаточно много вещей, которые могли убаюкивать население.

Были договоры и союзы с иностранными государствами, были Олимпийские игры, были постоянные призывы церквей вести себя лояльно и даже призывы участвовать. Было благословение оружия.

Ясперс. К сожалению, все это так и было.

Аугштейн. Тут-то мы и подходим к пункту, который у меня лично вызывает больше всего опасений.

Я спрашиваю себя, есть ли у государственности, которую мы здесь основали, законное право карать за эти преступления. Ведь нам стоит задуматься о том, что, насколько мне известно, еще ни один судья, ни один прокурор нацистских времен не стоял перед судьей по уголовным делам. Право нарушалось тысячи, сотни тысяч раз. Несмотря на это, преступники-юристы не стояли перед судом.

Дело доходит до того, что человек, который сам как прокурор виновен в посягательстве на жизнь своих сограждан, судил в качестве председателя земельного суда такого озверелого, но и немного слабоумного преступника, как концлагерный палач Зоммер[57]. Вот суть дела, вот проблема in nuce[58]. И поэтому законность кары кажется мне просто сомнительной.

Если вспомнить, далее, каких, например, статс-секретарей терпело это государство в своих министерствах; если подумать, что Глобке[59], Виалон[60] и Гопф[61] годами занимали или занимают почетные посты, тогда эта законность предстанет в еще худшем свете.

Если подумать, далее, что другие государства, что и еврейские организации, что и государство Израиль сознательно помирились с этим, то и репутация таких государств и организаций предстает в двойственном свете. Не пристало государству Люксембург награждать орденом Глобке, если во время войны этот же Глобке счел, что люксембуржцы являются не люксембуржцами, а, ввиду бегства их великой герцогини, людьми в некотором роде без гражданства и вне закона.

Не пристало Нахуму Гольдману[62] и еврейскому государству всячески защищать Глобке, потому именно, что он содействовал возмещению материального ущерба. Так лишают себя пьедестала, с которого можно предъявлять моральные требования.

Ясперс. Вы обращаете внимание на скверные, очень скверные факты. Я, как и вы, бываю удручен, когда узнаю и представляю себе такие вещи.

Я ничего не смягчаю, но прежде всякой критики, которую я хочу предать гласности, постоянно ссылаясь на факты, чтобы эти факты не забывались народом, мне хотелось бы выдвинуть один тезис: предварительное условие всякой нашей критики – существование Федеративной республики. До всякой критики мы должны ответить себе на вопрос: хотим мы этого государства или мы его не хотим? Если не хотим, то вывод один: надо готовить революцию, государственную измену. Если хотим, то мы должны делать все, что можем, чтобы улучшить его. А для этого нужно не только указывать на уйму плохого в частностях и пока даже в некоторых главных основах, но и замечать, выделять и поощрять хорошее.

Аугштейн. Если мне позволено вернуться к сказанному вами раньше – что наше государство должно начать заново и как бы сломать мосты к преступному государству, – то это подводит нас еще к одному аргументу, который выдвигают противники продления срока давности.

Говорят, например: не годится, чтобы наказывали одних только немцев, и притом наказывали до седьмого колена. Видным выразителем такого взгляда был бывший федеральный министр Штраус, который сказал, что это «подрыв правосознания человечества и фальсификация истории, ибо служит свидетельством, будто одни немцы совершали военные преступления».

Я думаю все-таки, что в этом аргументе, несомненно, отражающем распространенное в Германии, хотя, может быть, и нежелательное для нас мнение, – что в этом аргументе следует разобраться.

Ясперс. Аргумент этот не был бы нежелателен, если бы он был верен. Но он не замечает коренного различия между военными преступлениями и преступлениями против человечества. Военные преступления – это преступления против человечности. Преступления против человечности – к сожалению, эта разница так ясна только в немецком языке, различающем человечность и человечество, – преступления против человечности – это все мерзости, что именуются военными преступлениями и совершены в отношении врага. Преступление же против человечества – это притязание решать, какие группы людей и народы вправе или не вправе жить на земле, и осуществлять это притязание путем истребления. Сегодня это называют геноцидом.

Геноцид означает в принципе исполнение приговора, вынесенного другой группе людей, народу, который не должен жить на земле. Кто притязает на такой приговор и исполняет его, тот преступник перед человечеством. Такие действия совершались против евреев, цыган, душевнобольных. Все, кто это понял (первой – Ханна Арендт), заявляют сегодня с ясным теперь сознанием: никто не имеет права решать, что какая-то группа народов существовать не должна. Кто на основании такого приговора осуществляет истребление народов через какую-то организацию и в этом участвует, делает нечто принципиально отличное от всех преступлений, какие совершались доселе. Он действует против принципа, который заключен в принадлежности к роду человеческому как в таковой, в признании человека человеком. И поскольку он это делает, о нем можно сказать: с людьми, совершающими такое, человечество в свою очередь жить вместе не может.

Иными словами, если в отдельных государствах прокурор в общественных интересах преследует убийцу и тогда, когда родственники убитого не подают жалобы, то так же точно должна заявить о себе какая-то инстанция человечества, когда одна группа людей истребляет другую. В общественных интересах человечества люди, которые это делают или делали, и только такие люди, должны быть наказаны смертью.

Противники смертной казни могут привести много доводов в свою пользу. Сторонники – тоже. Но и противники смертной казни могут, мне кажется, при этом преступлении, находящемся в сфере совершенно других измерений, одобрить смертную казнь.

Аугштейн. К сожалению, в истории человечества геноцид совершался не раз, хотя не в таких размерах и не по такому последовательному плану. Если сообщения верны, то китайцы истребляют тибетцев.

Ясперс. В том, что это преступление в его беспримерном смысле совершалось уже не раз, я сомневаюсь. Я не знаю ни одного примера. Возможно, что это происходит в Тибете. Я этого не знаю. Но понимание того, что речь здесь идет о преступлении принципиально новом, я считаю предварительным условием решения вопроса о сроке давности. Этот вопрос получит само собой разумеющийся тогда ответ, если будет ясность по четырем тесно связанным друг с другом вопросам.

Первый вопрос: что за преступление? Административное массовое убийство, новое преступление, не имеющее примера в истории. Это преступление предполагает новый тип государства, преступное государство.

Второй вопрос: по какому закону судить? По закону, соединяющему всех людей, – по международному праву.

Третий вопрос: где легитимная инстанция для применения этого права? Пока для этого не учреждена инстанция всего человечества, инстанциями являются суды государств, руководствующихся международным правом в собственной юрисдикции.

Четвертый вопрос: какое наказание? Беспримерному преступлению против человечества соответствует смертная казнь, для этого исключения после ее отмены и восстановленная.

Эти вопросы по сей день не выяснены окончательно. Мы сплошь да рядом подходим к ним еще с понятиями прежнего мира.

Но возвращаюсь к нашей реальной ситуации. Вы хотели, господин Аугштейн, выделить дня нашего обсуждения вопроса о сроке давности внешнюю политику. Вы, как и я, считаете, что действовать по оппортунистическим мотивам было бы в этом случае чрезвычайно пагубно. Не будем поэтому обсуждать оппортунистические аргументы.

Но именуемое внешней политикой имеет и другую сторону. Принадлежа к роду человеческому, нельзя не считаться с тем, что всерьез полагают люди на свете.

Еще Аристотель говорил, что консенсус народов не безразличен, и не потому, что он как таковой уже прав, считаться с ним надо потому, что он может подвести к соединяющей нас правде.

Видя сегодня, как единодушен в этом пункте весь западный мир, мы должны спросить: как пришли к этому люди? Что послужило причиной? Вероятно, сознание той беспримерности преступления против человечества, о которой мы говорили.

А теперь есть два заявления авторитетных инстанций – кажется, от декабря прошлого года и январское. Во Франции французское Национальное собрание постановило, что для преступлений этого характера, именно из-за их характера, срока давности не существует вообще…

Аугштейн… и амнистировало ужасы алжирской войны…

Ясперс. Конечно, тут есть о чем задуматься. Но тут речь как раз не идет о преступлениях против человечества.

Далее. Консультативная ассамблея Европейского совета рекомендовала правительствам постановить, что для этих преступлений срока давности нет. Обе инстанции высказались явно ввиду происходящего в Федеративной республике. Эти заявления выражают то, что думает почти весь западный мир.

Аугштейн. Господин профессор Ясперс, ваша аргументация устанавливает, мне кажется, одно важное различие. Человек типа Штрауса, например, говорит: «То, что случилось при выселении немцев из Польши, Чехии и с юго-восточных территорий, должно быть по меньшей мере известно мировой совести и мировому сознанию». Если я верно вас понимаю, то, по-вашему, это качественно не одно и то же, истребляется ли какая-то раса, какой-то народ, оспаривается ли само их право на жизнь или же в череде чудовищных преступлений, порожденных несправедливой войной, людей выдворяют и, может быть, даже таким образом, что многие погибают, а многих и убивают. Это все-таки не то же самое, что ясно направленное намерение истребить целые группы народов. Я понял вас правильно?

Ясперс. Вполне.

Аугштейн. Однако говорят: ну, хорошо, национал-социалисты совершали эти преступления, мы отчасти причастны к ним.

Но как быть с Советами? Разве Советы тоже не присвоили себе право уничтожить целые народности или переселять их при условиях, равнозначных уничтожению?

Ясперс. Проверить это и судить об этом надо, разумеется, с той же точки зрения. Было ли это на самом деле так, я не знаю. Не исключаю, что было.

Но для суждения, которое мы должны вынести о том, что касается нас, это не важно. «Другие тоже» – это не оправдание. Если «другие тоже», то и о них нужно судить по тем же меркам. Это ведь примерно так же, как если бы какой-нибудь политик солгал, а потом сказал: но ведь и другие лгут тоже. Я же не могу отнестись к своему поступку менее серьезно, а тем более оправдать его, потому что так поступает другой. Дискуссии о том, как поступали другие, для нас, по-моему, сейчас не актуальны. Мы ведем сейчас процесс не с другими государствами, а с самими собой. Мы хотим самоочищения.

Я считаю убедительным, что такие ужасные вещи, как Дрезден, как «ковровые» бомбежки вообще, практиковавшиеся англичанами…

Аугштейн. …Хиросима…

Ясперс.…Хиросима, – что эти вещи лежат в иной плоскости, чем преступление геноцид. Если учесть, что в Дрездене было много английских военнопленных, что англичане не смотрели на то, кто там был, то речь тут идет о чем-то, что я – не будем сейчас говорить об этом, потому что это имеет совершенно другие причины, – нахожу ужасным; но это акт против человечности, а не преступление против человечества. Принцип тут другой. Вряд ли стоит мне повторять это.

Аугштейн. Нет. Если представим себе все зверства, все акты террора, совершавшиеся по приказу Сталина, то ведь он никогда не заявлял, что хочет истребить целую группу людей. Он не издавал декрета, по которому все литовцы должны умереть, но он, может быть, переселял их элиту в такие места, где очень многие из них погибли, так что можно говорить чуть ли не об истреблении. Во всяком случае, я сказал бы, что совершенное им в Катыни, где он расстрелял польский офицерский корпус, уже очень близко к тем преступлениям, о которых мы сейчас говорим.

Ясперс. Можно мне, господин Аугштейн, предложить оставить эту проблему, которая представляет собой новую проблему и нас непосредственно не касается, проблему Катыни? От Сталина можно всего ожидать. Возможно, тут есть что-то тождественное преступлениям против человечества. Но это не относится к нашей проблеме, к сегодняшней проблеме срока давности в Федеративной республике.

Аугштейн. Может быть, и не относится. Но поскольку многие противники продления срока давности на это напирают и такой напор перед выборами, увы, можно не сомневаться, усилится, я считаю очень важным, чтобы вы высказались и на этот счет.

Ясперс. Сейчас нам предстоит парламентское слушание по проблеме срока давности. Признаюсь, что смотрю на это событие с большими ожиданиями и не меньшим опасением. При этом мне, в сущности, не столь уж и важно, так или этак будет решено дело. Это звучит странно, но я думаю, как и вы: если из оппортунизма – сначала громко и гордо заявив: нам самим решать, это касается только нас, мы не поддадимся нажиму, – если теперь из оппортунизма немцы согласятся с другими, то мы родим только новую ложь, которая ни к чему хорошему не приведет.

Гораздо важнее, чтобы в этом парламенте нашлись мужчины и женщины, способные так выразить самую суть данной проблемы, так раскрыть ее всему населению, чтобы возникло всеобщее морально-политическое сознание: да, само собой разумеется, для преступлений этого рода, которые нам стали теперь ясны, срока давности не может существовать.

Продление срока давности на десять лет, всякие уловки, чтобы сдвинуть точку отсчета, – это увиливание. Решение тут может быть только одно: срока давности не существует вообще. Все прочее затушевывает проблему.

На этом большом парламентском заседании выступят, я надеюсь, политики, в которых немцы снова узнают себя. Благодаря своей духовной силе они увидят и смогут сказать, что лежит на весах. Они покажут всю серьезность вопроса тоном своей речи, своим словом, без всякой патетики и декламации. Они убедительно докажут, что мы живем в государстве, находящемся в процессе становления и сознающем свою новизну после катастрофы 1933–1945 годов. Тогда оппортунизм, страх перед заграницей бесследно исчезнут, и естественная, человечная, простая совестливость немцев ответит им: да, конечно, само собой разумеется.

Парламент – последняя надежда. Когда-то в 1933 году мы говорили: не может же быть, чтобы нами правил преступник! Теперь мы говорим: не может же быть, чтобы нами правила назначенная партийными бюрократиями группа карьеристов, для которых политика – профессия и такое же деловое предприятие, как любое другое!

Немецкий народ смотрит на свой парламент: это его парламент или нет?

Для просто профессионального политика – это материально несущественное, из-за словопрений лишь немного докучливое дело. Для думающего немца – это манифестация идеологической основы его государства.

Сейчас нам ничто не грозит. Америка защищает нас от внешней опасности и от внутренней (от путчей, при которых она, по генеральному договору, благодаря счастливому ограничению нашего суверенитета, имеет право вмешаться). Поэтому в Бонне и не возникает настоящего сознания ответственности. Речь никогда не идет о жизни и смерти, а слишком, кажется, часто о производстве, выгодах, карьере.

Что в конце концов речь все-таки пойдет о жизни и смерти, причем для всех, этого уяснить не могут. Сегодня никто не знает, когда и как наступит такой момент.

Есть признаки, что парламентарии начинают относиться к этому вопросу серьезно. Различие во мнениях – это не различие партий, оно проходит через обе партии, и через ХДС, и через СПГ. Каждый в отдельности думает своим умом, не как член партии, а как представитель народа.

Гамбургский бургомистр Неверман сказал в феврале на заседании бундестага: дебаты о сроке давности для убийства стали невыносимы, особенно из-за аргументов федерального министра юстиции. Да, конечно. Бургомистр безусловно прав.

Люди, вероятно, говорят: «Эмоционально». После слов Невермана премьер-министр Майерс призвал «не оперировать чувствами как доводами».

Конечно, слепые чувства, бездумные эмоции ничего не стоят. Но без страсти при ясном рассудке невозможна никакая человеческая правда. Просветленная, преобразившаяся в понятия эмоция в вопросе о сроке давности бродит сегодня по Европе. Такие немцы, как Неверман, причастны к этому. Они думают яснее, чем многие из тех, кто неприятный им способ думать клеймит как эмоциональный, хотя сами при кажущейся объективности руководствуются нередко своими личными антипатиями, страхами, желаниями, то есть скверными эмоциями, на которые они закрывают глаза. Но доказать это в отдельном случае почти невозможно.

Рациональная абстрактность и целесообразность, именуемая со времен греков софистикой, – это тайный и смертельный враг правды. И вместе с вами задаваясь теперь вопросом, находятся ли на высоте положения наши федеральные политики и руководящие деятели, я с грустью вижу, что нынешний министр юстиции Бухер, чье дело прежде всего – представлять дух права нашего государства, явно не справляется с этой задачей. Вообще-то он, может быть, человек превосходный, но здесь, где ему надлежит быть примером для Федеративной республики и выражением ее мнения, он оказывается слепым, он не видит того, о чем идет речь. Можно высказаться по этому поводу?

Аугштейн. Пожалуйста, конечно.

Ясперс. Бухер ссылается как на последнюю инстанцию на юридическое соображение, а именно: возможно ли юридически, на основании действующего уголовного кодекса и конституции, отменить срок давности. Это всего лишь соображение, ибо специалисты держатся разных мнений. Прекрасное заключение, составленное вашим гамбургским профессором уголовного права и криминалистом Зиверсом вместе со всем его семинаром, – среди подписавших и Гербит Егер, уже много сделавший для решения разбираемых нами главных вопросов, – заключение Зиверса приводит к противоположному – имея в виду Бухера – выводу. Это ясно показывает, что тут могут быть разные мнения. Возможность разных мнений означает, что научного решения вопроса, решения, на котором сошлись бы все специалисты, пока еще нет.

Бухер превращает вопрос, допускающий разные мнения, и свой ответ на него в некую догму, в некое убеждение. Поэтому он доходит до заявления, что правовое государство в опасности, хотя речь может идти только о различии мнений. Он грозит, что уйдет со своего министерского поста, если кабинет его не поддержит.

Аугштейн. Министр юстиции лишь представляет в данном случае политическую позицию кабинета: министр Кроне, например, говорит, что «может быть, правильнее было бы подвести черту подо всем». Бухер только аргументирует иначе, когда заявляет: «Формализма в области права не существует. Право само по себе есть форма».

Ясперс. Это рационалистический догматизм, который некогда, в XIX веке, к сожалению, слился с либерализмом и с демократическими убеждениями. Тогда в таких людях, как Ойген Рихтер[63] и другие, проявилось мышление, абсолютизирующее рациональность и делающее из нее самой мировоззрение, – мышление, не менее нетерпимое, чем какая-нибудь церковная категоричность, и, хоть оно и называется либерализмом, ничего общего с либеральностью не имеющее.

В Бухере я узнаю этот старый тип мышления. К тому же я вижу, что Бухер заявляет: все только в нашей компетенции. Нас не собьют с толку демонстрации в Вашингтоне и Тель-Авиве. Мы не поддадимся еврейскому или израильскому нажиму. Это спесивые фразы, которые потом, когда из-за оппортунизма срок давности будет продлен, только умножат ложь.

Сказать он должен был бы, напротив: во всем мире возникает некое мнение, которое явно больше, чем просто мнение, некий основополагающий взгляд на нашу принадлежность к роду человеческому, взгляд настолько серьезный, что мне нужно проверить его совсем по-другому. Мне нужно уяснить себе его смысл.

Вместо этого – доктринерское, юридически-рационалистическое мышление и национальная спесь. Не хочу продолжать. Уровень сделанных им заявлений так низок, что чувствуешь: этот министр юстиции даже и не подозревает о той великой ситуации, в какой находится наша правовая жизнь на переломе эпох, при создании нового государства. Поэтому нечего ждать, что министр юстиции представит Германию на этом заседании парламента. Надо надеяться, что это сделают другие. А решение, которое там примут, я считаю событием, имеющим для нашего, граждан Федеративной республики, внутреннего состояния величайшие последствия. По тому, как, в каком духе и с какой ясностью языка это произойдет, можно судить о нашей сегодняшней политической сущности.

Если здесь устроят неразбериху, начнут замазывать правду, если серьезность, при которой парламент только и представляет народ, не будет здесь проявлена в деле материально несущественном и безразличном (ведь не играет же роли, будут ли разгуливать на свободе еще несколько убийц), но имеющем величайшее нравственно-политическое значение; если не выявится со всей ясностью, что немцы – это мужчины и женщины, которые после всех учиненных или пережитых ими ужасных бед действительно хотят основать новую государственность, тогда впору впасть в отчаяние.

Мы не впадем в отчаяние; ведь шанс все-таки еще есть. Это множество безмолвствующих по всей стране. В отличие от большинства парламентских заседаний, где решаются лишь материальные дела, я считаю данное заседание чем-то таким, что в ходе этих десятилетий действительно симптоматическим образом решит что-то огромное по последствиям.

Мы принадлежим к западному миру. Несмотря на все, против чего можно выступать в этом мире, совесть существует.

Если мы не вольемся в эту гармонию, которая сегодня доносится из Америки через европейские страны, мы снова изолируем себя морально. При всей взаимной вежливости дипломатов и политиков, при всей вежливости в общении отдельных лиц волна презрения к нам поднимется снова.

Макс Вебер писал в письмах примерно 1908 года или даже еще немного раньше: то, что нами правит этот человек, кайзер, и то, что мы народ, который мирится с таким правлением такого человека – Макс Вебер был монархист, – это прямо-таки первоклассный политический фокус. Ведь в мире нас презирают, и что хуже всего – по праву. Если вспомнить, что мы не разделались неприемлемыми для мира, а через несколько лет – удивительное дело после такой скверной поры полного к нам презрения! – стали опять, так сказать, приемлемы в мире, то какое-нибудь непонятное для мира событие может с этим положением снова покончить.

С нами будут вежливы, как с негритянскими государствами, но какое отношение будет таиться за этим – о том, господин Аугштейн, вы знаете, наверно, больше, чем я. На этом заседании бундестага произойдет что-то, после чего должно стать ясно, кто мы такие. Понимаете, что я имею в виду?

Аугштейн. Надеюсь, что понимаю. Не стану также защищать от вас министра Бухера. Думаю, что многие его заявления были, мягко говоря, не на высоте проблемы.

С другой стороны, полагаю, что у нас должна быть ясность: бундестаг до такой степени разучился думать в категориях морали, что нельзя упрекать в этом какое-то отдельное лицо, в том числе и федерального министра юстиции.

Если вы допускаете, что кабинет не осмелится дать что-то другое, кроме двусмысленной рекомендации, если вы допускаете, что федеральный канцлер должен будет высказаться по этому вопросу как бы в частном порядке, то вот и ответ на ваши опасения. Они действительно не напрасны.

Произойдет, по-моему, вот что. Мы с грехом пополам продлим срок давности по той единственной причине, что из-за своих неудачных действий мы повсюду потеряли лицо на Ближнем Востоке. Вот в конечном счете причина, по которой будет продлен срок давности.

Но позволю себе прибавить еще кое-что, тоже, на мой взгляд, важное.

Признавая верность и убедительность всего, что вы сказали, надо тем не менее спросить себя: не отнимает ли продление срока давности чего-то у обвиняемого, не ущемляет ли оно в чем-то его права? Я сейчас говорю не о юридической стороне дела. Я не говорю, что тот (о чем тоже можно было бы дискутировать), что тот, стало быть, кто убивал, имеет право на неподсудность по истечении двадцати лет. Сейчас, во всяком случае, не будем, с вашего позволения, дискутировать об этом.

Я говорю о другом, вот о чем: не может ли так быть, что общество, чтобы освободиться от своих преступлений, что общество это выхватывает отдельных людей, лишь в оттенках провинившихся больше других, и отсылает их, выражаясь на древний лад, козлами отпущения в пустыню.

Посмотрите: какой-нибудь статс-секретарь министерства путей сообщения, от которого требовали вагонов, а вагоны эти предназначались для подвоза евреев к газовым камерам – разве этот человек виновнее, чем большинство народа? Нельзя ли его заменить любым?

Он случайно получил задание и случайно, как, вероятно, и всякий другой чиновник, выполнил его, правда, как помощник в этой административной резне, в массовых аппаратных убийствах. В Мюнхене сейчас идет суд над четырнадцатью медицинскими сестрами, их обвиняют в убийстве, потому что они делали пациентам назначенные врачами уколы – по программе эвтаназии; это были смертельные инъекции.

Так вот, я спрашиваю себя: не поступаем ли мы в этом деле несправедливо с кем-то в отдельности, чтобы снять вину с самих себя?

Ясперс. Этот вопрос правомерен. И в принципе-то дать на него общий ответ легко, а именно: каждый может быть обвинен и осужден как индивидуум, а не в силу принадлежности к какой-то организации… Всегда нужно действительно смотреть так: что этот человек совершил? Различие участия в убийствах чрезвычайно велико; как и различие знания.

Хотя сейчас очень многие лгут, чтобы выкрутиться: они, мол, ничего не знали, есть, несомненно, люди, которые по-настоящему не знали, но смутно чувство ваз и: тут происходит что-то ужасное.

Я вспоминаю одну очень старую, восьмидесятилетнюю еврейку из Гейдельберга, подлежавшую депортации и до отправки имевшую в своем распоряжении несколько дней; она покончила с собой. Пришел гестаповец, который приходил каждый день, и, увидев ее мертвой, в неподдельном волнении подошел к окну и сказал: «Мы же этого не знали».

Насчет этого гестаповца я твердо убежден, что он не был в курсе дела, по крайней мере тогда, в 1941 году.

Конечно, каждый чувствовал, что тут что-то неладно, и знал, что речь вдет о жизни и смерти… Я сам узнал о масштабах планомерного уничтожения людей в газовых камерах только после 1945 года.

Аугштейн. Я тоже.

Ясперс. Вы тоже. Конечно, между «знать» и «не знать» есть разница. Конкретно, относительно каждого отдельного лица, это очень трудно установить. Трудно разобраться в каждом отдельном случае.

Но если люди подчинялись государственному аппарату и знали, что происходит, то санкция государства на их поступки не является для них смягчением их вины; ибо это было преступное государство. В понимании этого люди расходятся. От каждого, у кого есть совесть, можно было ждать того минимума совести, который сделает его способным видеть преступление и при такой подчиненности. Конечно, мы, бессильные, хитрили с этими людьми и лгали им и тем, кто служил им, потому что у них была власть, мы опасались их, как диких зверей. Но видеть и признавать в них возможность человечности мы не переставали.

Каждый знал: это преступление. Что само это государство – преступное государство, это должно было открыться ему в тот миг, когда оно отдало ему приказ совершить преступление. И в будущем международное законодательство должно быть таким, чтобы впредь каждый знал: коль скоро я при такой государственности участвую в убийствах и в организации убийств, я могу быть уверен, что если эта государственность не завоюет мир и не уничтожит человечество, то я буду убит.

Ссылки на то, что кто-то действовал по поручению государства, оправданием считать нельзя. Он – пособник и соучастник преступного государства.

Но опять-таки вы правы, когда говорите, что характер пособничества все же различен. Это ведь нельзя привести к одному знаменателю. Я сделал бы первым такое разграничение, сегодня особенно важное: убийцы-садисты, так сказать, погрешили ведь даже против того приказа, который отдал сам Гитлер.

Аугштейн. Это совсем простая проблема.

Ясперс. Да, только вряд ли кого-либо за это наказывали. Однако различить это довольно просто.

Но это лишь малая часть. Все прочее так или иначе подпадает под то, что называется высшей властью или необходимостью подчиняться приказу. Оба эти понятия, по-моему, нельзя признавать оправданиями. «Высшую власть» потому, что государство-то было преступное. «Необходимость подчиняться приказу» потому, что означала эта необходимость, когда речь шла об убийстве, подвергнуть риску свою карьеру, подвергнуть себя риску испытать какие-то неудобства. Могли отправить на фронт… Но неизвестно ни одного случая, чтобы кто-то, кто отказался убивать или участвовать в убийствах, чтобы человек, сказавший: «Я этого делать не стану. Дайте мне другой пост», должен был опасаться за свою жизнь.

Аугштейн. Ну, опасаться за свою жизнь он мог, пожалуй, постольку, поскольку его отправили бы на фронт. Для многих это было, конечно, причиной. Вернемся к нашему воображаемому статс-секретарю министерства путей сообщения. Если бы тот сказал: «Нет, я не дам этих поездов, ищите себе другого статс-секретаря», его призвали бы в армию и послали на фронт. Скорее всего, с ним так бы и поступили.

Ясперс. Можно мне рассказать по этому поводу одну историю? Одного из моих друзей, отказавшегося в 1934 году присягнуть Гитлеру и уволенного с государственной службы, офицера запаса после первой мировой войны, должны были призвать снова. Он явился, напал, к своему счастью, на разумного, лично ему незнакомого офицера и попросил призвать его не как офицера, а как простого солдата. Он, мол, не хочет уходить от общей судьбы немцев, но не может решиться издавать приказы. Он не был призван, никто его больше не беспокоил, и никаким преследованиям до конца войны он не подвергался.

Аугштейн. Продолжу. Чем отличается наш воображаемый статс-секретарь от командующего группой армий и фельдмаршала, который закрывает глаза, когда у него в тылу полицейские и эсэсовские подразделения расстреливают евреев?

Ясперс. Очень трудный вопрос, господин Аугштейн. Нужно, не правда ли, установить правовые разграничения, которых сегодня еще недостает.

Аугштейн. Мы сталкиваемся с одной примечательной вещью: чем больше был человек национал-социалистом и чем он был, как национал-социалист, глупее и ограниченнее, тем больше у него сегодня оснований для оправдания. В его пользу словно бы засчитывается – такие приговоры, и даже, кажется, высшими судами, уже выносятся, – в его пользу словно бы засчитывается то, что он верил приказам и лозунгам фюрера.

Ясперс. Возмутительно, господин Аугштейн. Этот аргумент – не что иное, как форма половинчатого подтверждения национального величия 1933 года. Называть такую веру верой имеет смысл с психологической точки зрения. Где психология кончается, то есть где человека принимают всерьез, там нет национал-социалистической веры, а есть моральная неразборчивость или порочность.

Аугштейн. Есть постановления, в том числе утвержденные высшими судами, где говорится, что тот или иной судья был ослеплен национал-социалистическим учением и тогдашним правосознанием – и по этой причине дознание прекращают. Говорят, что он, мол, не распознал нарушения закона – а это было нарушение закона, – будучи ослеплен национал-социалистическим мировоззрением.

Ясперс. Прошу вас, относитесь к этому с таким же неуважением, как и я. В тридцать третьем году ходила такая шутка. Есть три качества: умный, порядочный, национал-социалистический. Сочетаться могут только два из них, все три – никогда. Либо умен и порядочен, но тогда не национал-социалист. Либо умен и национал-социалист, но тогда не порядочен. Либо порядочен и национал-социалист, то тогда не умен, а слабоумен.

Это не просто шутка, тут затрагивается вопрос о совести. Если я не объявляю людей, так сказать, умственно невменяемыми и не делаю отсюда вывод, что они не годятся для большинства профессий, если я действительно не отношусь к ним, как к идиотам, тогда я не вправе усматривать в их плохой осведомленности и в их так называемой вере смягчающее обстоятельство. Это не та вера, которая заслуживает терпимости, когда превращается в действия.

Аугштейн. Мне кажется, что Федеративная республика не придавала и все еще не придает веса моральным законам, что точку может поставить только необычное моральное усилие.

Поясню это примером. У нас в Мюнхене есть Федеральный суд по патентным делам; там был председателем судебной коллегии некий Ганзер. В так называемом генерал-губернаторстве этот человек отменил оправдательный приговор, вынесенный женщине, которая укрыла у себя и спасла полуторагодовалого еврейского ребенка. Ребенка отправили в газовую камеру; укрывшую его женщину приговорили к смертной казни из-за вмешательства этого человека, который отменил приговор, вынесенный, видит Бог, не слишком чувствительным чрезвычайным судом.

То, что до 31 января нынешнего года этот человек был председателем судебной коллегии Федерального суда по патентным делам в Мюнхене, что он, вероятно, будет получать полную пенсию, – это доказывает мне, что мы пребываем в зоне нравственной темноты, покончить с которой может только какой-то очистительный акт, в последний час, так сказать, возможно, уже с опозданием.

Ясперс. Господин Аугштейн! Я могу только с таким же внутренним отвращением согласиться с вами, что подобных диких случаев, о которых мы знаем отчасти благодаря вам, великое множество.

Аугштейн. Благодаря другим тоже, не только благодаря нам!

Ясперс. Но вы согласитесь и со мной, что при всей многочисленности таких случаев в Германии есть также – их не перечесть – безупречные судьи. Есть приговоры, по которым эти убийцы обречены на пожизненную тюрьму.

В Германии много молодежи. Разговоры с молодыми людьми, с некоторыми по крайней мере, дают мне большую надежду. Отчаиваться, по-моему, просто непозволительно. Пока мы живем, мы надеемся.

Вы еще будете делать «Шпигель», а мне еще хочется время от времени, как это ни маловажно, высказываться. Отчаяться – значило бы признать, что мы живем в эпоху, когда человечество, по всей вероятности, погибнет, или что Германия как духовно-нравственная сила навеки потеряна.

Считать то, что говорит рассудок, окончательной истиной не позволено. Позволено и положено мерить вещи мерилом таких горизонтов, о которых я сейчас распространяться не стану. Какую роль играет сегодня в мировой истории Федеративная Республика Германия? Какие у нее возможности и обязанности? Как выглядят вещи на фоне этого далекого горизонта? Кем можем мы быть, если мы не хотим быть малым остатком опустившегося населения, потребляемого историей как масса способных работников промышленности, способных менеджеров, способных военных и способных ученых, что само по себе еще ничто.

Если мы действительно хотим быть еще чем-то, что подобало бы нашему тысячелетнему прошлому, то мы должны судить о том, что мы делаем, по меркам этого далекого горизонта и, судя именно так, видеть и поощрять все, что направлено у нас к добру.

Совсем не мало людей, надо надеяться, – хоть я-то знаю немногих – идет добрым путем, и они впадают в уныние из-за того, что это умонастроение не укореняется в сфере общественной.

А к общественной сфере принадлежат, конечно, не только парламент и правительство, не только структура Федеративной республики – о ней мы сегодня вообще не говорим; это большая тема, о которой я часто думаю: как эта структура сложилась, что она в сущности представляет собой и что нужно было бы сделать, – все это нужно пока отбросить и выдвинуть на первый план принцип: где есть люди, которые хотят, чтобы наше существование имело какой-то вес, было как-то связано с сутью вещей, а не было чем-то поверхностным и ничтожным, там эти люди должны постараться думать сообща, действовать сообща. Сегодня кажется, что они исчезают, потому что один изолирован от другого.

Но не буду распространяться на эту тему. В связи со сроком давности хочу указать еще на одно обстоятельство. Ситуация, по-моему, такова, что мы еще в принципе недостаточно разобрались в понятии самого преступления, геноцида, не ввели это понятие в судейское сознание в достаточной мере.

Вынести решение немецких судей этим судьям так трудно еще потому, что от них требуется правотворчество. Великие судьи, о которых я упоминал, судьи Англии XVII века, были такими творцами права.

Аугштейн. В Англии это немного легче еще и потому, что там нет кодифицированного, утвержденного права, там решения опираются на прецеденты – и по сей день.

Ясперс. И немецкие судьи могли бы опираться на статью конституции, где ясно сказано, что нормы международного права имеют приоритет перед законами Федеративной республики. То есть, короче говоря, международное право выше национального права.

Аугштейн. Вы имеете в виду 25-ю статью Конституции; она устанавливает, что международное право есть составная часть федерального права. Она говорит также, что международное право имеет приоритет перед федеральным. Но столь же ясно и статья 103, пункт 2, говорит: «Преступление может быть наказано лишь в том случае, если его наказуемость была установлена законом до его совершения». Обратное действие закона, стало быть, недвусмысленно исключается.

Ясперс. Это вопрос большой. Я думаю, скорее так: обратное действие исключается по статье 103 только тогда, когда речь идет о преступлениях, совершенных при нынешнем, новом конституционном строе. Но в отношении действий, совершенных в предшествующем преступном государстве, обратная сила возможна, даже нужна. Обратная сила противоправна лишь внутри какого-то целостного уклада и в применении к действиям, совершенным при нем. Там она создавала бы неуверенность и противоречила бы правовому государству.

Опять то же самое: от понимания возрождения и создания правового государства после государства преступного зависит суждение о поле и границах обратного действия закона, а тем самым и ответ на вопрос о сроке давности.

Новое право было впервые создано как международное право Нюрнбергским уставом. Нюрнбергский устав – это предпосылка нюрнбергских приговоров. Это не установленное прежде, а установленное заново право, имеющее обратную силу.

И при революционных переворотах, какого бы они ни были рода, это, как я уже говорил, не только законно, но и необходимо. Абсолютно исключать обратную силу – это все равно, что включать нацистское государство в мировой правопорядок.

Аугштейн. Но почему вы хотите этого, господин Ясперс? Ведь действующего закона и права вполне достаточно, чтобы – если вообще можно еще выяснить и установить факты – вынести приговор.

Ясперс. Мне кажется, отнюдь не достаточно. У меня такое впечатление, будто преступления совершенно нового рода, что-то вроде вонючего потока лавы, хотят ввести в красивые каналы культурного ландшафта традиционного права.

Аугштейн. То, что вы говорите, соприкасается с тем, что говорит наверняка почитаемая и ценимая вами Ханна Арендт. В присланном нам письме она, независимо от вас, тоже пришла к мнению, что надо создать новые законы, имеющие обратное действие, по которым можно было бы выносить приговоры по этим делам. Это смелая мысль, которая меня сейчас немного обескураживает, но…

Ясперс. Мне не кажется это смелым, а кажется само собой разумеющимся. Это с самого начала создало бы ту полную ясность, которой мы сейчас добиваемся. Израиль принял такой закон, имеющий обратное действие, в 1950 году.

Аугштейн. То, что сделано в Нюрнберге, отнюдь не образец. В Нюрнбергском процессе много неприятного, такого, что, по-моему, никак нельзя положить в основу нового правопорядка.

Ясперс. Господин Аугштейн, поймите, это, конечно, не образец. Да и можно ли в такой момент ждать, что господь Бог спустится с неба и сам все великолепно устроит?

Если вас интересует мое отношение к Нюрнбергу, то в конце 1946 года я написал статью по поводу виновности, но откликов было очень мало.

Аугштейн. Я так не считаю. Я был тогда молодым редактором; мы прочли это с большим интересом.

Ясперс. Но тоже не выступили публично. В своей статье я стал на сторону нюрнбергских судей и их устава. И недавно я снова напечатал ее в издательстве «Дойчер Ташенбух Ферлаг», в сборнике своих политических статей 1945–1962 годов. Я написал новое предисловие. К прежним своим рассуждениям о Нюрнбергском процессе я прибавил кое-что совпадающее с вашими мыслями – о том, какое разочарование уже вскоре связалось с ним. Но не это кажется мне главным. Главное в том, что был момент, когда требовалось создать право, имеющее обратную силу. И они тогда – хорошо ли, плохо ли – сделали это как могли.

Уже упоминалось, что израильтяне издали свой закон в 1950 году. Отменив смертную казнь, они сделали исключение для участников массового убийства. Такой закон мы тоже могли бы издать. Мы не издали его.

Мы могли бы издать такой закон с самого начала, чтобы полностью отмежеваться от названного преступления. Это было бы непросто. Надо было бы взвесить все различия, все градации, все смягчающие обстоятельства, когда человек, собственно, не содействовал преступлению, но и не выступал против него. Это и сегодня задача очень трудная.

Но вот что я хотел сказать. Сегодня к судьям в Германии предъявляют, говорят, слишком большие требования. По-моему, так и надо, чтобы к тебе предъявили слишком большие требования. К человеку нельзя не предъявлять слишком больших требований. А то не претворится в действительность лучшее, на что он способен.

К судьям предъявляются слишком большие требования: мол, сделать то, что они должны сделать, они могут, только обладая правотворческими задатками. А при этих задатках, если таковые у них есть, они могут опираться на уже цитированную статью Конституции: «Общие правила международного права являются составной частью федерального права» и: «Международное право выше национального права».

Но где найти международное право? Оно же не кодифицировано. Общие правила международного права – где они? Но признавать это международное право требуют постоянные апелляции к нему и ссылки на веские свидетельства международного права и международных соглашений.

Я занимался этим в связи с вопросом о правах человека. Есть книга юриста Гурадзе. В ней я прочел об одном примечательном случае, может быть, единственном случае такого рода, происшедшем в Германии. В начале двадцатых годов тогдашний имперский верховный суд осудил двух офицеров флота – с ясной ссылкой на международное право – за то, что при их попустительстве не были спасены потерпевшие кораблекрушение англичане, которых без всякой опасности можно было спасти.

Аугштейн. Вы имеете в виду дело Дитмара – Больдга.

Ясперс. Слушалось оно в начале двадцатых годов. Дело это тогда не было обнародовано. Огласки опасались. Ведь вообще считалось, что международное право имеет силу постольку, поскольку оно усвоено национальным правом. Конституция выспренно заявляет, что международное право даже выше национального.

Судьи с творческой жилкой могут теперь опереться на это и объяснить, почему они приговаривают действительных участников убийств к самому тяжкому наказанию в Германии – к пожизненному тюремному заключению (разве что мы, как Израиль, примем закон, который при общей отмене смертной казни делает исключение для убийства этого рода).

Это возможно. В большинстве случаев они пока так не поступают, а держатся традиционных категорий и вылавливают из них то, что выловить из них вообще нельзя.

Аугштейн. В одном пункте я должен, стало быть, опять согласиться с вами. Когда дело касается защиты личного достоинства или бракоразводных вопросов, наш Федеральный суд вполне склонен к правотворчеству. Тогда он в своем судопроизводстве вступает даже в явное противоречие с буквой закона. Но это гражданское право. Возможно ли было, с этой точки зрения, чтобы Федеральный суд пошел вперед в направлении, вами указанном?

Ясперс. Все еще может произойти.

Аугштейн. Не могли бы вы в заключение сказать, что вы считаете наиболее существенным в решении вопроса о сроке давности?

Ясперс. Способом, каким оно будет принято и обосновано, языком наших парламентариев, тоном их высказываний оно будет свидетельствовать о морально-политическом складе нынешних высших руководителей Федеративной республики, а тем самым и о нынешнем состоянии самой Федеративной республики.

Решение, которое будет вынесено, мало что значит для материальной реальности. Но его значение для проявления нашей политической сущности неоценимо. Ибо многое в Федеративной республике решалось бы потом в ином направлении, чем до сих пор.

Будем ли мы заодно с единодушной совестью Запада или нет? Будем ли и в таких вещах вести себя как оппортунисты, колебаться, лукавить, хитрить? Заложим основу для новой лжи? Или серьезность нашей политической воли просто, безыскусно и убедительно заявит о себе в парламенте, который нас представляет?

Аугштейн. Господин профессор Ясперс, мы благодарим вас за эту беседу[64].

1965

Примечания

1

Х. Арендт «Банальность зла: Эйхман в Иерусалиме». 1961 г.

2

Крайней меры (лат.).

3

Эгон Фридель (1878–1938) – австрийский журналист, писатель и театральный критик; также выступал в качестве актёра, артиста кабаре и конферансье.

4

Бруно Вальтер (1876–1962) – немецкий дирижер.

5

Адольф Бартельс (1862–1945) – немецкий прозаик, журналист и поэт, профессор, историк литературы, предвестник и приверженец немецкого национал-социализма и антисемитизма.

6

Как художник (фр.).

7

Простое отречение и невыполнение обязательств (англ.).

8

Британское правительство сделает все необходимое, использует все свое влияние для создания еврейского национального очага в Палестине (англ.).

9

Национальный дом (или очаг) (англ.).

10

После пятилетнего периода не будет разрешена еврейская им-миграция, если только арабы не будут готовы принять это (англ.).

11

Полное прекращение иммиграции в Палестину после марта 1944 г. (англ.).

12

Условия мандата на Палестину были ратифицированы договором между Великобританией и США (англ.).

13

Ничто в договоре не будет подвергнуто изменениям, если они не будут предварительно санкционированы США (англ.).

14

Запрещение иммиграции (англ.).

15

Совершенно беспристрастно (лат.).

16

Ровня (фр.)

17

Целесообразности, выгодности (англ.)

18

Перевод с немецкого – Е. Фрадкина

19

Ясперс страдал бронхоэктической болезнью. Бронхоэктазы – это расширение и разрушение крупных бронхов, вызванные воспалением и хронической инфекцией.

20

Гений места (лат.).

21

Марианна Вебер – жена М.Вебера, после смерти мужа она про-должала устраивать встречи по воскресеньям, где выступали выдающиеся люди своего времени.

22

Юлия Готшальк – жена двоюродного брата Гертруды.

23

Хайнрих Роберт Циммер (1890–1943) – индолог, автор книг о культуре и философии Индии.

24

Кольпах – замок в Люксембурге, в те годы здесь располагалась штаб-квартира Люксембургской организации Красного Креста и крупный литературный салон.

25

Ханс Полльнов – психиатр, специалист по физиогномике, друг Ясперса.

26

Терезиенштадт – город в Северной Чехии, в котором в годы 2-й Мировой войны нацисты разместили «показательное гетто». Готовясь к комиссии Красного Креста (июль 1944 г.), нацисты отправили из Терезиенштадта в Освенцим много тысяч узников, открыли магазины, кафе, банк, детские сады, школу. Визит был заснят на пленку; смонтированный затем фильм «Новая жизнь евреев под защитой Третьего Рейха» много-кратно использовался в качестве неопровержимого свидетельства клеветнического характера измышлений «врагов новой Германии». Депортации евреев в Терезиенштадт продолжались почти до самого конца войны.

27

Перевод – Е. Бута.

28

Условия диктуют победители (лат.).

29

СС (SS, аббр. от Schutzstaffel «отряды охраны»; в 1933–1946 годах в Германии при написании использовалась специальная типографская лигатура в виде сдвоенной руны зиг Runic «↯↯») – военизированные формирования Национал-социалистической немецкой рабочей партии (НСДАП).

30

Служба безопасности рейхсфюрера СС (СД) – часть национал-социалистического государственного аппарата в нацистской Германии и во время Второй мировой войны в оккупированной Европе.

31

Гестапо – государственная тайная полиция в нацистской Гер-мании.

32

Штурмовые отряды, сокращённо SА, штурмовики; также «коричневорубашечники» (по аналогии с итальянскими «чернорубашечниками») – боевая организация Национал-социалистической немецкой рабочей партии (НСДАП) в Германии.

33

Пауль Людвиг Ганс Антон фон Бенекендорф унд фон Гинденбург (1847–1934) – немецкий военный, государственный и политический деятель. Видный командующий Первой мировой войны: главнокомандующий на Восточном фронте против Российской империи (1914–1916), начальник Генерального штаба (1916–1919). Прусский генерал-фельдмаршал (2 ноября 1914). Рейхспрезидент Германии (1925–1934). Первый и единственный в истории Германии человек, из-бранный главой государства на прямых всенародных выборах.

34

В неопределенном состоянии (лат.)

35

Цитата из Библии.

36

«Сходят владыки с ума, а спины трещат у ахейцев». Гораций (лат.).

37

София (Софи) Магдалена Шолль (1921–1943) – немецкая студентка и активистка немецкого Сопротивления. Вместе со своим старшим братом Гансом и несколькими другими студентами Мюнхенского университета она состояла в группе «Белая роза», участники которой проводили мирные антинацистские акции, в основном распространение листовок и рисование граффити. После Сталинградской битвы они оставили на стенах зданий Мюнхена надписи «Свобода!» и «Гитлер – массовый убийца». Софи и Ганс были арестованы гестапо 18 февраля 1943 года по обвинению в государственной измене и уже 22 февраля казнены на гильотине. Наивные листовки немецких студентов уже после их ареста попали в руки членов Антигитлеровской коалиции. Текст последней их листовки был отпечатан огромным тиражом и распространялся уже по всей Германии, их даже разбрасывали из самолетов. Впрочем, Ганс и Софи не узнали о том, какую роль они сыграли в мировой истории.

38

Франц Верфель (1890–1945) – австрийский поэт, романист и драматург.

39

Мартин Фридрих Густав Эмиль Нимёллер (1892–1984 года) – немецкий протестантский богослов, пастор протестантской Евангелической церкви, один из самых известных в Германии противников нацизма, президент Всемирного совета церквей, лауреат Международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами» (1967).

40

Ханна Арендт (1906–1975) – немецко-американский философ, политический теоретик и историк, основоположница теории тоталитаризма. Автор термина «банальность зла». В течение нескольких десятилетий состояла в переписке с Ясперсом.

41

Конкордат (от средневекового лат. concordatum – соглашение, от лат. concordo – нахожусь в согласии) – по канонической терминологии договор между папой римским как главой Римско-католической церкви и каким-либо государством, регулирующий правовое положение Римско-католической церкви в данном государстве и его отношения со Святым Престолом; договоры с другими странами называются конвенциями. Чёткая градация терминов была утрачена в XIX веке в связи с изменением политической карты Европы и Азии.

42

Вильгельм Рёпке (1899–1966) – немецкий и швейцарский экономист. Президент общества «Мон Пелерин» (1961–1962).

43

Дуайт Макдональд (1906–1982) был американским писателем, редактором, кинокритиком, социальным критиком, литературным критиком, философом и активистом. Макдональд был членом нью-йоркской интеллигенции и редактором их левого журнала Partisan Review в течение шести лет.

44

Пуще греши (лат.)

45

Ганс Фриче (1900–1953) – немецкий нацистский пропагандист, радиоведущий, высокопоставленный чиновник Министерства народного просвещения и пропаганды Йозефа Геббельса.

46

Ялмар Хорас Грили Шахт (1877–1970) – германский государственный и финансовый деятель, директор Национального банка Германии (1916–1923), президент Рейхсбанка (1923–1930, 1933–1939), рейхсминистр экономики (1936–1937), рейхсминистр без портфеля (1937–1943).

47

Франц Йозеф Герман Михаэль Мария фон Папен, эрбзельцер цу Верль унд Нойверк (1879–1969, Оберзасбах) – немецкий государственный и политический деятель, дипломат.

48

Перевод с немецкого С. Апта.

49

Клаус Филипп Мария Шенк Граф фон Штауффенберг (1907–1944) – полковник вермахта, один из основных участников заговора 20 июля, осуществивший покушение на Гитлера 20 июля 1944 года. Автор высказывания: “В условиях диктатуры каждый гражданин имеет право на государственную измену”.

50

Хельмут (Гельмут) Гвидо (Гуидо) Александр Хейе (1895–1970) – германский военно-морской деятель, вице-адмирал кригсмарине (1.08.1944), политик ФРГ.

51

Конрад Герман Йозеф Аденауэр (1876–1967) – немецкий государственный и политический деятель, первый федеральный канцлер Федеративной Республики Германия с 15 сентября 1949 по 16 октября 1963. Министр иностранных дел ФРГ (1951–1955), председатель ХДС (1946–1966), обер-бургомистр Кёльна (1917–1933). Инициатор экономического чуда в ФРГ.

52

Перевод А. Гутермана и В. Иванова.

53

Георг фон Кюхлер (1881–1967) руководил вторжением в Западную Польшу в сентябре 1939 г. Он был осужден и приговорен к тюремному заключению как военный преступник Нюрнбергским трибуналом

54

Приблизительный перевод: «Немецкий дух спасет мир». Это нацистский лозунг, заимствованный из поэмы Эммануэля Гейбеля (1815–1884) «Признание Германии». Строки из Гейбеля стали известны с тех пор, как их процитировал Вильгельм II в своей речи в Мюнстере в 1907 году

55

Моя вина, моя большая вина (лат.).

56

Рудольф Карл Аугштайн (1923–2002) – один из самых известных и влиятельных немецких журналистов, основатель знаменитого журнала «Шпигель» (нем. Der Spiegel – «зеркало»), ответственным редактором которого он был на протяжении 55 лет.

57

В зародыше (лат.).

58

Вальтер Герхард Мартин Зоммер (1915–1988) – гауптшар-фюрер СС, начальник карцера концлагеря Бухенвальд, прозванный «Бухенвальдским мясником».

59

Ганс Йозеф Мария Глобке (1898–1973) – германский юрист и государственный деятель. Занимал пост статс-секретаря канцелярии федерального канцлера ФРГ с 1953 по 1963 год. Официальный комментатор расовых законов в Германии (Нюрнбергские законы о гражданстве и расе).

60

Фридрих Карл Виалон (1905–1990) был немецким юристом. С 1937 по 1945 год, а затем с 1950 по 1967 год он работал в различных правительственных организациях Германии, в последнее время в качестве статс-секретаря Федерального министерства экономического сотрудничества

61

Пауль Гопф (1875–1939) – немецкий политический деятель, глава рижского самоуправления в период кайзеровской оккупации с лета 1917 года до конца 1918 года.

62

Нахум Гольдман (1895–1982) – немецкий лидер сионизма, публицист, основатель и третий президент Всемирного Еврейского Конгресса.

63

Евгений (Ойген) Рихтер (1838–1906) – прусский политик, юрист, журналист и публицист; являлся одним из депутатов прусской Палаты представителей и кайзеровского Рейхстага; был одним из ведущих и последовательных сторонников либерализма.

64

Перевод с немецкого С. Апта.

Content

Карл Ясперс, Карл Юнг
Коллективная вина. Как жили немцы после войны?

Предисловие

Часть первая В самый темный час

Томас Манн Из личного архива

Из дневников

Господину декану философского факультета Боннского университета

Речь о необходимости борьбы за свободу

Из дневников

Братец Гитлер

Немецкие слушатели!

О решении еврейского вопроса

О еврейском вопросе

Немецкие слушатели!

Из дневников

Немецкие слушатели!

О «Белой книге»

Обращение по радио к американским солдатам в Германии

Из доклада «Германия и немцы»

О Нюрнбергских процессах

Карл Ясперс Дневник 1937—1942

Часть вторая Коллективная вина

К. Ясперс Введение в цикл лекций о духовной ситуации в Германии

Вопрос о виновности

А. Схема разграничений

1. Четыре понятия виновности

2. Последствия виновности

3. Сила. Право. Милость

4. Кто судит и о ком или о чем судят?

5. Защита

Б. Немецкие вопросы

1. Преступления

4. Метафизическая виновность

5. Выводы

II. Возможности оправдания

1. Террор

2. Вина и историческая связь

3. Вина других

4. Вина всех?

III. Наше очищение

Увиливание от очищения

2. Путь очищения

Послесловие 1963 года к моей статье «Вопрос о виновности»

Куда движется Федеративная Республика?

Положение Федеративной Республики

I. Изменение структуры Федеративной Республики: от демократии к олигархии партий

II. Второй опасный шаг: от олигархии партий к диктатуре

III. Как сложилась нынешняя политическая ситуация в Федеративной Республике

IV. Что можно сделать во внутриполитическом отношении

V. Бундесвер

VI. Внешняя политика

VII. Резюме и перспективы

Ответ на критику

Основные проблемы Федеративной Республики

Часть третья Вместо надежды

К. Юнг Обретут ли души мир?

Геноциду не может быть оправдания

Примечания