Николай Гиливеря

[СТЕНА]

Посвящается моей семье

Роща

Замани меня в рощу деревьев,

где берёзы рождают племя.

Уведи от печалей света, подарив

мне тепло и надежду.

Покажи ту поляну, где летом

собирают грибочки дети.

На поляну, где сломанное дерево –

место первого твоего поцелуя.

Обмани мою чуткость и время,

расскажи про другое бремя,

когда люди гуляли смело

под лунным тусклым светом.

Заведи разговор о боге, расскажи

о трактовке древней,

где великий ум создавшего

объясняется природной явью.

Замани меня в рощу деревьев,

обмани мой испорченный разум.

Расскажи мне, как жизнь прекрасна,

дав почувствовать волю к краскам.

Храм

Всё катится куда –

в лучшем случае,

но в момент начинает

стоять.

Мыслительный корпус

обшит кружевом,

собирающим пыль в

кулак.

Ты улитка и нерв

под кожей. Человек –

комок проблем.

Как прожить

с полной грудью жизни

такой долгий, тяжелый

век?

Как начать не бояться теней,

не бояться тихой ночи?

Где найти энергию тела,

когда стал ты храмом

зверей.

Тоска

Ты уедь тоска подальше,

захватив свой толстый

чемодан.

Ты была симпатичной

тёткой,

но тебе уже пора.

Лучше слейся с дождевой

лужей. Лучше стань

упавшей веткой.

Напоминай о себе иногда,

но только в качестве

временной соседки.

Ярче фонарей

Все грёзы наяву

и в светлой памяти,

всплывают образы

давно минувших лет.

В порывах страсти дум

горит на небе та звезда,

что ярче фонарей вокруг.

Звёзды

Свет дня

уступает ночи

забирая жару,

забирая солнца лучи

Фонари

Редкие их столбы,

монотонно освещают куски,

в промежутках своих –

скромны

Темнота

Женщина в чёрном

заполняет собою пространство,

а фонари, как сверчки,

разбавляют её в тиши

Небо

Имеет свои фонари,

для людей –

звёзды они.

У женщины в чёрном свои светлячки

Их свет

Он из будущего

своего настоящего,

светит в наше

настоящее — прошлое

Что же сейчас?

Сберечь в голове

Образ

А может печаль,

добрая грусть с улыбкой.

Не запечатлеть момент,

он упущен секундой назад

Остаётся

Только смотреть на сейчас,

прослезиться –

дым в глаза,

уяснить раз навсегда:

Солнце тоже звезда

Смерть тоже время

Молчание тоже слова.

Изгиб бедра

Женский изгиб бедра на

горизонтальной плоскости кровати;

соблазнительный жар кончины сердца.

Здесь, в темноте, происходит встреча

двух заблудившихся людей.

Слова о простом

Сын Земли не целит — только сеет.

Раб тот, кто не может отказать.

Настоящий человек, кто делает не на потеху всем.

Преступник тот, кто укусил другого.

Рай там, где есть любовь.

Весь ад размером с голову-коробку,

а жизнь везде, где есть ещё глоток.

Мысль

Кто ты? Где ты? И что тебе нужно?

Может, стоишь на горе ты высокой?

Всё смотришь на Мир орлиным взглядом,

не давая сложным умам спокойно спать.

Кто ты? Где ты? И где твоя кровать?

Может, тебе неизвестны законы, усталость

и леность; ни скуке, ни времени — ничему не

под силу сломить твоего непонятного духа.

Кто ты? Где ты? И как тебя поймать?

Может, правду о тебе говорят: про силу

и твою святость, даже в образах, да и просто

раздельно.

И кто пытался тебя извлечь, поймать на листок

бумаги, тот запечатлевал тебя мёртвой, чёрствой,

открывая зеркало, где эгоистичное прочтение

изначальной сути приводило искавших

на ложный путь.

Гость

Спелые плоды –

запах пота.

Ручная трость –

руки в мозолях.

Молодая дочь –

всем руки прочь,

но со златом

дорог гость.

Из Халдеев

Сострадает тот,

кто в прошлом умирал

за грехи свои,

за свои идеи.

И если после –

такой он выживал,

то выходил из племени

Халдеев!

С осанкой не гордой,

но твёрдой.

Похожий на мудрого

медоеда,

что подчинил пороки

своего внутреннего зверя.

Он внебрачный сын,

принц природы –

равновесия.

Его сострадание

не слёзы мальчика,

но крепкая рука,

сотрясающая все печали.

Останется висеть он

на Кресте –

живой и печальный,

как символ силы

человеческой –

первоначальной.

Инстинкт

Вершина наглости зверя –

не быть пойманным

ловким охотником;

не быть съеденным

во имя другой жизни.

Зверь чуток на выживание,

в своих генах он знает:

таков путь, такова роль

существования.

Но это не отменяет факта борьбы

за хлеб свой насущный,

свои стремления.

Закон один для всех:

деревья дают кислород,

еда восполняет силы,

страх помогает борьбе.

Последняя (глубокая) рана

возрождает из пекла волю к жизни.

Здесь и сейчас

А мне бы…

всего лишь пару жизней в запас.

Я бы…

научился играть на пианино,

а ещё:

писал маслом картины,

даря свои куплетные мысли!

А мне бы…

всего лишь лишних сто лет в запас.

Я бы…

научился плавать как надо,

а ещё:

построил сотни домов, даря людям шанс,

а на выходных, закидывал на волнах

широкий брас!

А мне бы…

всего лишь тысячу часов в запас.

Я бы…

научился понимать космос и нас,

а ещё:

соорудил бы ракеты — пассажирский класс,

что бы летать для всех и сейчас!

Я бы…

много чего сделал. Я хотел бы всё испытать,

но так не работает в жизни — нужно выбирать.

Здесь и сейчас.

Смычок и скрипка

На шумной улице смычок маячит, меж лиц и тел

в кисти глубокой.

В потоке гаммы оров, криков; через все споры наугад,

скрипка в хаосе плачет — скорбь скрывается в её устах.

Под массой тел и солнцем беспощадным,

девушка на ней играет в ветхом платье.

Молча она поёт пустоте все самые сокровенные печали.

А монеты людей — словно копья врагов, всё летят

в обветшалое тело. Под предлогом помочь

(бессердечный подход)

не различающих сердца куплеты.

Человек

Он смотрит свысока на всех, горделиво отбрасывая

большую тень своего тела-профиля-лица, превозмогая

жар уединения.

Он смотрит строго на тех, кто (рой опущенных плеч) идёт

одинаковым строем.

Как презрены и жалки вы, коль поселилась в умах ваших

слабость, подчинённость сложной жизни. Уж лучше вам

не быть совсем, чем так позорить уникальность;

общее пространство, общий вымпел — человек!

Выньте изо рта всю грусть, расправьте плечи. Смотрите! –

хищным взглядом на врагов. Вы — мягкие люди без глубокой

цели, но кто сказал, что без клыков?!

Серенада

Серенада тиши

вновь слышна за углом.

Снова сидишь один,

вокруг — непроглядная ночь.

(только мысли страшны)

Серенада кротка,

её уста не кричат.

Снова наедине,

наконец-то можно вздохнуть.

(только мысли страшны)

Серенада ночи

не любит слова.

Только молчи –

бережно слово храни.

(только мысли страшны)

Надежда

В богом забытом месте,

на развалинах этой эпохи,

всё слышны соловьиные песни –

разносящие благие вести.

Соловьи дарят надежду

на незыблемость этой планеты.

А ещё, что новые дети

не сживут всё живое со света.

Плоды

В свободных муках

странствия

можно найти клад

усыпанный золотом

знания

очень странных слов.

И дойдя до пика

перевала реальности –

выйти с другой стороны.

Прокладывая путь к

подсознательному

можно сорвать плоды.

Тенью

Есть период в жизни,

когда у желаний

слишком много потерь,

что нету сил

терпеть давления.

Надо расстаться…

А затем,

стать тенью своей –

отпечатком на стенах.

Балка

Детство. Память юга снова уносит в горы.

Там каски погибших солдат,

спасение от потопа часто выходящих вод.

Кирпичный одноэтажный дом. Здесь рамы

поедают насекомые. Они поедают полы и

ноги — снова плесень.

Дом детства — разрушенная и пустая крепость.

Огород — десять соток. В памяти –

живая аллея плодов!

Сейчас же только проволока свисает,

да поросли сорняком все тропы.

Ночью, когда в округе начинаются пляски,

дом поглощает свет окон

своим прискорбным молчанием.

В воспоминаниях

Светает вновь за окном. Прольётся ещё не один дождь,

погружая ум в воспоминания, в светлую пору юных лет.

Беззаботных. Упрямых. С трагедией слёз на щеках

и радости улыбок родительской заботы.

Так иногда бывает, что грусть хочет управлять и головой,

и телом,

но под рукой снова пустой листок, а значит,

что на месте стоит наше дело!

Время набирать массу густых слов в стремлении не ослепнуть.

Заложник дерева

Твёрдая (стылая) земля — напоминание, что не всегда

удобно копать. Для этого есть свой сезон ясности

внутреннего откровения.

Прочие мысли — стыд! В момент угасания всё больше

обманывается людей. Теплят себя идеей о новом веянии,

новом языке…

Но, как бы ни грубо было сказано, своя фантазия в голове

так и останется фантазией. Зритель же видит только голову,

похожую на ссохшийся листок; да этот взгляд безумный…

Все расходятся, и ты (еле живой) стоишь

под палящим солнцем, под знаменем природы,

где не в силах сказать ни слова.

Так и становишься заложником дерева,

в которое обязательно ударит молния.

Кощей

Кощей искал так долго тишины

(завоевания и власть — темы прошлых дней)

Для него — старика, скопившего немного

золота,

есть единственная цель:

покинуть земли людей, посадить лес деревьев,

и уйти умирать в горы.

Праведная ночь

Всё забывается…

пустынный город блуждает

в собственной тени голых стен.

С надрывом тот

выслеживает мальчика,

что станет не мужчиной,

но голой стеной:

холодной и ровной;

Исполняющий волю

узаконенных праведников.

Себе блага творящих,

не ждущих.

Всей ночи помыслов личных,

под тенью идущих.

Поцелуй Иуды

В заточении сидит господь,

он пленник разума людского.

Среди томов бескрайней

информации,

он был затерян, брошен всеми.

Туника белая смешалась с кровью;

всех помыслов дурных

нечистых прихожан!

Господь в умах стал просто

оправданием, для дел чужих –

под маской высшего закона.

Так серые будни

стали серыми днями.

Кто искал правды — тот отпустил.

Кто корыстен, не верен –

дарит свой поцелуй отцу небесному,

что сидит в темнице на узколобой

цепи.

Танец

Здесь никого.

Стоит пластинка на повторе

простого ритма.

Хозяин заведения, закрыв глаза,

слушает свои глухие мысли.

Нету больше преград.

Станцуй для меня историю

своих печальных глаз.

Темнота порока

Среди руин бетона,

среди ночных фонарей:

чье-то эхо грохочет,

гложа эго своё.

Там, в темноте порока,

среди всей толпы зверей,

происходит акт любования

выдуманных масок людей.

Там, за кустами высокими;

там, где кусает смрадом –

обитают ночами пьяни,

что лишились судьбы иной.

В умах живёт лень и глупость,

вялость и грязные зубы.

Там, в темноте порока,

когда-то рождались люди.

За железной дверью

Пьяная карусель

пропахла прошлым

и банальной скукой.

Лучше в тишине

послушать песни

шагов людей

за железной дверью

своих страшных снов.

Иуда

Мучитель животных –

сам мученик с рождения,

распятый явью.

Где сила притяжения

тепла обошла его,

оставив напоследок –

холодные стены бетона

после расстрела.

Дары

Любые дары –

знак сомнений,

диапазон скрытых

подтекстов.

Любой дар –

признак лести,

он жаждет

взаимного ответа,

даже наперекор чести.

Дары –

контракты хитрых,

ушлый ход конем.

Любой дар — это червь,

что порождает сомнения.

Неопределенность

Нить тревоги,

что нашла иголку

в стоге,

вшила себя

в моё пальто.

Я иду в нём

по подворотням,

и мне холодно

даже днём.

Тень сомнения

(куда идти дальше?)

отбрасывает свой

силуэт. Я человек

с туманной целью,

мне идти

неизвестно лет.

Мечты

Среди гор бетона,

сквозь мрак пыли.

Через засаленные шторы –

мечты увиты.

Там запах неба,

да,

там пахнет рассветом.

Воочию где-то,

но не к нам передом.

А мечты эти ярки

и плывёт прохлада.

Так далеко она,

но кажется рядом.

Перед смертью воздух

слаще девы.

Везде

На полях душистых,

на холмах увитых,

понатыканных сосен

(и красных ягод) –

равновесие кроется,

нежно прячась.

Под облаками ясными,

но порою хрупкими

и дождём разорванным

(жемчугов не жалеющим) –

просматривается ясность

головы встревоженной,

а ещё вся свежесть

океана синего.

Путь большой проделан,

дорога сложная.

Два состояния

снова третьим расходятся.

И как (всё же) мир велик,

всё в нём удивительно.

Разучился разум любить,

да быть созидателем.

Да здравствует потребление:

эра наша.

Дайте плодов мне

в консервной банке.

Стена

Я стена в арендованной комнате. С обоями на теле

цвета мяты. Я стою здесь среди худой мебели,

сюда никто не заходит, никто меня не знает.

Я стена во дворе, где гогочут дети. Кирпичом моя тень

кривит. Я стою давно всеми брошенная:

в меня плюют, бычками раня плоть.

Я стена на окраине заброшенного здания, облицовку

не вспомнить — рассыпаюсь. Здесь когда-то были друзья

да цеха, а теперь я забыта и чёрте что — никто не знает.

Я стена, не имеющая оценочного веса. Образ мой понятен

всем (но незаметен)

Между мной проходят границы дозволенного протеста.

Наблюдать в тени — моё кредо. Моё священное место.

Ни друзей, ни врагов

Ночь глубока и нежна,

и в одночасье,

сливаясь телом,

скрываются морщины

лет прожитых,

и тех глубоких,

что ждут впереди.

В ночи ты тих,

не упрям, глубок.

И бок о бок сидит

твой враг или друг.

Но у темноты нет

ни друзей, ни врагов.

Есть только тьма,

есть только звёздный свет.

Этюд тревоге

Вечер сменяет день –

ночь накрывает обоих.

Люди,

что не ложатся спать –

представляют опасность

для тех, кто хочет покоя.

Если

Пробегающий дистанцию

несётся к цели

как? звонко чеканя подковой!

Единственная проблема –

ветер.

И если, а «если» есть всегда

(рациональные сдвиги)

— асфальт не расплавится,

то можно добежать,

доползти до цели!

Хоть и не первым,

хоть и не верным.

Зима

Птичий щебет стих.

От тишины я –

оглох.

Север не щадит тех,

кто без шапки и свитеров

Утеплись

А если нет,

заходи на чай.

Есть печенье и шоколад.

Поведай мне о себе,

расскажи о другой зиме.

И если там теплей,

то я приеду

с первым днём журавлей.

Антверпен

Узкие улочки — всё, что осталось от муравьиных домов.

Распластавшись вширь без окон,

без интерьера — большой здесь храм одинокого бога.

Его подельники здесь занимаются торговлей,

занимаются крикливыми спорами.

Каждый прислужник здесь втайне мнит себя царём своего

«я», но такое не произносится вслух. А в случае «если»,

то голову с плеч. Тайна одного — тайна каждого.

Здесь также знают, что солнце (их ярило) не может сесть,

не может сдвинуться. Оно светит и другим –

неверным аборигенам.

А если это так, то светило — предатель бога, он –

ушловатый покровитель сынов и тех дочерей, что

притворяются послушниками с отросшими клыками.

Вторая Мировая

Шаги тяжёлых ботинок слышны поутру у дома;

война пришла во двора и сёла, время беречь урожай.

Мальчик в форме (на три размера больше) не знает,

что такое игрушки, и навряд ли узнает слово «юность».

Стрельба проходит вслепую — это хаос случайных

комбинаций; горизонт всегда в огне. Нечем дышать –

дайте ребёнку воды!

Конец наступил. Во дворах разруха, лето.

Ордена на вещах живых не сравнятся

с красно-рванными орденами мёртвых.

Мальчик в чёрном мешке смотрит на звёзды.

Вперёд

Один лишь миг, одно мгновение-пшик

нас отделяет от радостных событий,

вопросов, ответов, либо от слёз.

Одна секунда вперёд скрывает целое событие,

о котором пока никто не думает всерьёз.

Без вспомогательных линий для добавки веса –

не увидеть всех этих секунд.

Набираясь дефицитной храбрости –

нужно идти вперёд.

Закат солнца

Уже вечер. Я в нём стою по ноги, захваченный нитями ветра,

и мысли мне шепчут: «сейчас бы на море…»

Смотреть на спокойные волны, вдыхать аромат песка. Узнать

на каких ветвях поют птицы и главное (куда смотреть?) понять.

Так величавы деревья, так скромны их кудри и, увы, мне не стать

беззаботной природой, не взлететь высоко над небом,

не познать всю прелесть полёта.

Главное

Хорошо там, где нас нет, но разве мы — плохо?

Рабочая канитель, дырявые карманы, плохой

асфальт и день…

Разве стоит нервов злость? — Материальный апломб;

вычёркивайте срочно из обихода слово «скорбь» (!)

А я иду полуголодный, но под солнцем

и умом здоровый!

Это чувство косым взглядам не испортить.

Я живу, думаю и дышу, а это самое главное.

Доброволец

Гипноз. Зрачки расширяются. На фоне танцующий юноша

держит за талию чью-то жену.

Ей нравится внимание. Она уже не молода, но аппетит её

только растёт.

Вся улыбается.

Дурашливая такая! Ей уже всё равно,

что станет с седым её мужем — добровольцем в цирке,

опустившего голову в пасть непредсказуемому льву.

Запах дома

Машины не пускают меня, снова на светофоре — красный.

Дорогу скоро поглотит тьма, а фонари разожгутся жёлтым

Светлячки

За рулём уставшие люди, а я всё не могу перейти!

На той стороне моря мои родные, которых хочу снова найти

Целые часы

Годы времени берут надо мною верх, опускается забрало

утраты… Хочется просто собрать всех вместе и сказать,

как их всегда здесь рядом не хватало

Мне

А природа, а толпа людей! — бесконечно движутся в вальсе.

Миллионы причин и вещей

не дают мне почувствовать счастья.

Выбор и Свобода

Свобода выбора. Глаза ребёнка ищут цель — своё предназначение.

Выбор…. Свобода….

Звучит высоко и красиво, но на деле — работы непочатый край.

Как горделиво юный избранник несёт эти слова. Как знамя, как

гимн по жизни!

А чуть позже:

суета, обязанности, слой проблем и всё некогда, некогда

погрузиться в мечту и стать ковбоем с диких земель своих романов.

Былая память

В небе лазурном птицы

стаей летают во сне,

приходя к людям

в беззаботное юности время.

Кончается осень,

у всего свои сроки плоти.

Считаются кольца дуба –

только после.

Женщина в белом

несётся оголтело на «стоп».

Так уходят знакомые,

уходят эпохи.

И кажется (каждый раз),

что ещё не дорос,

не созрели воспоминания

горьких слёз.

Плоды сезона

Крик плода –

сезон несчастий.

На свет появляется

не то ангел с небес,

не то антихрист –

пустивший семя знаний.

Но хуже существа,

что смел сокрыть

свою истинную кожу,

только крик плода

в сезон несчастий.

(Все)усталость

Я говорил с птицей у дома –

птица пропела, что она устала.

Я разговаривал с рекой на Мойке,

она плакала от того, что устала.

Да и ветер, пролетавший мимо,

говорил, что природа устала.

Я общался с девицей помладше,

она плакала, что всё достало.

Я общался со взрослым мужчиной –

он рассказал, что ему всё мало.

Я наткнулся на старика у дороги,

и он промямлил что-то устало.

Вся планета Земля устала –

эта тайна меня испугала.

Что-либо

В сложный час печали

вейся прохладой, вейся.

В ненастный сезон усталый –

вспомни солнце на коже

и свежесть росы.

Как прекрасна возможность

что-либо чувствовать.

Медные монеты

Сплетение идентичности

бросает из стороны в сторону

идущего «его» по пятам — следом.

Она же вся в нежном,

ждёт своего часа, своей минуты

наедине с будущим стариком.

А он всё молодится, убегая от тени;

Играет в салки с ней, всё тешит эго!

Обманывает себя словом неаккуратным,

безмолвным шепотом

умоляя остаться на мгновение истины.

А после, пуст карман брюк,

не зашит тонкой нитью

и только слышно, что –

«скоро всё будет, как и должно,

как у всех прочих!»

Бедняки богаты на фантазию,

но и они скучают по матери,

и по тем, кто ласкал их шевелюру.

Она прощает ему ложь,

его безумие, его мечты,

что развесились бельём на морозе.

Когда наедине они,

он сыплет на голову (от своего отчаяния)

медные монеты, называя их золотом.

Полю С

Снежная пустыня

навеяна стремлением

перевернуть понятие

о своей природе.

Песчинки её

кристальны, хрупки,

но под ними, в самом

низу –

покоится изначальная

форма

царицы замёрзшей воды.

Колыбельная — 3

В серафимовой роще

пропадают люди

(ай люли, люли)

В этой роще

процветают сады

(ай люли, люли)

Высокие деревья

полных плодов и тоски

(ай люли, люли)

Время — жертва

И секунды против тебя

поднимают грозящий кулак

над головой создателя,

заставляя содрогнуться

сыпким телом.

Так легко забыться леностью

и упустить самое важное,

самое сокровенное:

молодость мышления, желания…

Которых по юности не сосчитать

по пальцам, а в старости, в час

смерти, иметь только одно:

избавление от…

Бытия,

и от всех желаний, привычек,

нажитого злата.

Ведь каждое осуществлённое

достижение

исчерпывает желание его иметь.

Каждая улыбка новому в будущем

ровняется грусти.

Что же делать кролику, попавшему

в ловушку пищевой цепи?

Как ему сделать невозможное?

Сделать скачок на пути своей

эмоциональной эволюции!

Как начать жить с волками,

став охотником?

Никак

Кролик рождён жертвой волка,

волк рождён жертвой стаи.

Человек — жертва часов на руках,

а время — жертва всех нас.

Пастух

Курок спускается единожды,

слова –

постоянное эхо.

Небесный пастух несёт

облака

в места для посева.

Гермес

Страсть атаковала Гермеса

на ярмарке,

под открытым и ясным

небом.

Его (чудного мифа)

приворожила лесная нимфа.

От неё пахло свежей травой

и веткой дерева сока

(кусты расцвета)

Гермес переигран был,

пленён бесом,

что источал любовь.

Укротитель

Укротитель знает все повадки,

знает характер укрощаемого им.

Он создаёт иллюзию взгляда –

зеркала,

отображая себя и свою скорбь.

А ещё:

одиночество по всему на свете.

Он открывает свой секрет, свою

тоску,

взамен получая покорность

уставшего инстинкта воевать за

свободу,

где голод доводит до безумия.

Библиотекарь

Паразит сидит в голове.

Там его дом, там он хозяин.

Вся мебель

расставлена по его вкусу.

Он работает библиотекарем,

оберегая страшные тайны.

Даритель улыбок

В пустой комнате, где обнимали стены;

где чёрно-белым стал не снимок в плёнке…

Стоит ребёнок чумазый и раздетый,

он хотел совсем другую жизнь.

Он мечтал о комнате с игрушкой

и холодильнике с едой.

А ещё, чтобы родная мама

приходила трезвою домой.

Он хотел бы любить и быть любимым;

визжать, играть — дарить улыбки.

Но он, в свои года чудные, уже устал

от вкуса жизни.

Он не подросток, но маленький мужчина.

Повидал достаточно жестокость битв,

а ещё освоил прелесть вора –

теперь он добытчик, завидный сын.

И как любви его необъятной

хватило бы на весь свет!

Но теперь его кодекс по праву:

ножи, грабежи и зверя в сердце след.

Каждый день

Каждый новый день дарит возможность

воспрепятствовать разложению и лени.

Сделать жизнь (где нету точных целей)

чуть интереснее и веселей.

Придумать в образе себя и имя;

быть на страже идей.

В фантазиях скрыта сила

провождения наших дней.

В утреннем блеске

В час слепоты,

когда невидно острова

(который можно найти)

ищи его

в утреннем блеске солнца.

Слеза принца Руперта

Всё живое — хрупкое,

всё живое — крепкое.

Из состояний трепета,

к состоянию дерева –

один шаг, один дёрг.

Сочинители нежны

в большинстве,

но мало их.

Есть таланты среди,

но шарлатаны они.

Истинный жонглёр

словесных плясок

подобен слезе

принца Руперта.

Соловей

Запертый соловей поёт в клетке.

Золото лучей солнца

скрывают ржавые прутья.

В крыльях спрятан ключ на выход;

хозяин этой клетки сам соловей.

Он не выходит за границы,

он привык к тесноте.

Здесь чувство обретённого дома.

За клеткой и стёклами

поле агрессивных птиц.

Соловей за решеткой чувствует

свою защищённость.

Здесь даже, кажется,

звучит лучше голос.

Не поддающейся критике

концерт без зрителей.

Пустыня размытых портретов

Поздний и такой печальный сентябрь смотрит в спину;

Шевелит волосы, охлаждая пыл дождём,

это жестокость моего обозлённого имени.

Куртка не в сезон, шея наружу. Промозгло здесь,

и чувство, что везде не твоё — чужое…

Так затянуты тучи, будто последний день на Земле,

и больше не воспеть мне песен о солнце, домах, и о тех,

кто здесь жил, и был когда-то жив. Как гипсовый слепок,

мы смешались в орнаменте узорчатого платья…

ниткой оставленных слов приукрашенной памяти.

Да, так бывает. Постоянно голова хранит всех живыми,

оставляя отпечаток их голоса.

Только вот лица стираются из памяти,

пока новые пытаются описать себя в лучшем свете.

Вечная пустыня невечного организма жидкой головы

разбрасывает десятки тысяч воспоминаний и слов,

чтобы только, собрав их воедино,

можно было переиграть всё в каждом финале

эмоциональной апатии.

Тень всегда

И в светлый день,

да и под натиском неизмеримых туч,

всё идёт человек тенью связанный.

Не оторвать головы,

он не изменит привычке:

тень без глаз и ноздрей

оставляет лишь силуэт.

Порок этих дней и страх (возможной)

праведной ночи так и не даст тени

стать снова человеком.

Ни глаз не дать, ни ушей, ни характера –

только ноги спешат.

Оставляя следы — тень даёт полноту.

Она хочет не стать, но не может не быть.

Время течёт

Нервные стрелки часов

(у всех другое)

время течёт для людей.

Не всему вокруг.

Двуногий гость

извращён прогрессом.

Он хочет знать

часы своей смерти.

Осенний пляж

Осенью,

во второй половине сезона,

особенно красиво море.

Отсутствие солнца уводит

домой постояльцев разрухи

и веселья.

Без лучей

всё пространство обретает оттенок

спокойствия водной яви.

Глубина

Целого пустующего острова,

где песок не жалит ступни,

где он молчит с будущей звездой…

На пляже в это время свои законы.

Быть здесь единственным гостем –

счастье.

В молчании песка и шепоте ветра

рождаются тихие мысли.

Порою мрачные они,

порою спокойные,

иногда погружающие в омуты смут.

Но неизменно, вся сила,

тайна вся природы,

увековечиваются схожестью портрета.

Моряк

Моряк на суше,

что тигр в цирке.

Ему непривычна

среда толпы и

нагромождений.

Он подчиняется

из соображений

воспоминаний

дрессировки.

Моряк бороздит моря

в надежде

не видеть границ.

Монета

Кладётся джазовый ритм

на площадь минувшего.

Мальчик тянет монету старухе

в надежде снискать похвалу.

Вор

В корысти вора сидит ребёнок.

Обиженный родителем,

не обласканный с пелёнок.

Обученный терпеть боль:

он не верит в свято.

Его рука чужое берёт,

как всем расплата.

Путь и Время

Путь далёк по себе,

он не обусловлен дорогой.

Он без отрезков в виде

заправок.

Путь сводится к пониманию

точки отправки и

раскинутых прядей

не расчёсанных линий.

Человеки…

Сколько стартов позади,

сколько путаных слёз,

лукавства.

Потеря веса и вот:

ты сбился, человек,

съехал с мнимой дороги.

Со сбивчивой картой

проезжаешь косы злата

в попытке угнаться

за временем утра.

Но оно,

возведённое на олимп

(мерило всех мерил)

играет с бывшим создателем,

принимая его за ребёнка,

принимая его решения

за игру в прятки.

И всё прячется, прячется,

а ребёнок всё считает…

и каждый раз ему кажется:

ещё рано искать разгадки,

что время подождёт…

Наваждение

Атмосфера Земли подобна утробе матери.

Её стены, её вещество — спасение

от внешнего космоса — действия,

пытающегося свести сидящую внутри волю

(к числу не делённому)

Бесконечный ноль тем и безвременен,

он не рождён,

не пройдена черта отсчёта времени,

где начинается условный вопрос «быть и я»

Распад

Всё распадается на части,

с тоской в груди и

каменным спокойствием.

Цветок умирает без воды,

без матери-земли он увядает;

В лапках детских, женских

слёз — от радости внимания.

Куст, что подравняли по бокам –

умирает стоя,

искалеченный чужой,

не своей рукою.

Муравей под гнётом детским

умирает за работой.

Ножки детские ему

ломают спину, ноги!..

Человек, под солнцем ясным,

вдруг теряет равновесие,

вот уже и не жилец:

царствие небесное.

Да и камень под водой,

всё время под давлением.

Вода его грубо трёт,

убавляя веса.

Всё распадается на части,

с тоской в груди

и каменным спокойствием.

Но как же хочется нам всем

такого простого –

бесконечного!

Хорвату

Слепок без лица похож на божество,

устремившее свой слепой взгляд

в стену.

Только зритель

(впечатлительный ребёнок)

может представить,

выдумать грозные глаза,

да недовольно сдвинутые брови.

Найти причину недовольства в себе.

Начать молиться на непонятном языке

и верить в спасение своё

из внешней оболочки формы.

На юг

Содом уже устарел, как слог и как идея.

Достигнут пик, а значит — время заменять.

Противоположное направление на юг

принесёт в себе беззаботность, свежесть

и уют.

Запах сирени

С тобой и в радости, и в печали –

ты! Одинок среди кустов сирени.

Запах её лепестков — сводит с ума,

но ты! Не трогаешь и не рвешь,

чтобы её не испортить.

Ориентировка

Яркая звезда горит без контекста.

Ей несвойственно оборачиваться

назад.

У неё имеется свой цикл выгорания,

и только остатки света прошлого

рвутся вперёд.

Они попадают в наше будущее,

наше сейчас.

Эта яркость — остатки… как слово;

Как недосказанность — подсказка тем,

кто ещё не разучился видеть строки.

Космонавт — попытка прикоснуться

к тайне, увидеть всё глазами и ахнув –

понять! Но на деле — просто маскарад,

прикрытый вспомогательными речами.

Человек не может прикоснуться к звезде,

но и звезда не досягает человека плодом.

Остаётся только смотреть,

настороженно видеть блеск,

и стараться вспомнить: где мы?

Циркуль

Пластика её тела невольно волнует сердце.

Эта ножка — циркуль, поворот.

Туловище описывает идеальный круг

чертя точность,

простоту сложной формы.

Спокойный

Слова…

Сколь сильны они;

как берут меня за ворот

с напором в тиски!

Каждый крик,

не мне, так… чьё-то блеяние –

разносит спокойствие в дребезги.

А мысли –

мои милые спутники,

(личное электричество)

всё силятся отстраниться,

став частью спокойствия!

Могучей силой равновесия

в шатком пространстве

резонансных конвульсий.

Сон в январе

Отмени перелёт, закрой глаза ярким светом фонаря,

что крепко сжимает рука.

Вот сон в январе, ты помнишь? Пот по спине и день не впрок!

Так случается, и после стольких моментов опять:

страшный сон становится повседневным проклятием.

Напоминает о себе, кричит в ухо «сейчас», а больше…

ничего и не слышно, только ужас дрожит в зубах,

утопая в сомнениях.

Мы продолжаем

Смерть одного меняет жизнь другого,

с издевкой выбирая души милых;

Судьба твоя мою меняет снова,

от случая не скрыться в темноте.

Иллюзии — сладкие обольстители,

угодники слабого характера,

но с чистого листа истина

пишет свой памфлет быстро и начисто!

Ещё один актёр покинул сцену Земли,

теперь в земле он ждёт гостей,

что съедят его –

остаётся только стерпеть.

Ушел актёр! Пропал актёр!

Но зрители остались,

смерть — не оправдание

для незаконченного спектакля,

дублёр заменит брешь в плоту.

Зал сцены снова оживает

в ладоши хлопая творцу.

Летом

Маленький берег

построен из прутьев

желез загнивающих вод.

Струится и плещет

вода цвета хаки.

Нырнуть ли?

Не знаю.

Попробовать стоит.

Превращая грусть

В синем цвете ночи

лейся прохлада, лейся.

Заполни собою пространство,

превращая грусть в глубину.

Ловушка

Насекомое летит по свету.

Оно рождается не зная где-то.

Оно просыпается к лету,

то насекомое, что летит по свету.

Оно пролетает деревья,

что стоят неровным строем;

что рождены по другим законам –

чьей рукой посажены там-то и где-то.

Насекомое ищет пищу

и сидит на траве зелёной,

ей вокруг всё строго понятно,

хоть и не знает для чего это надо.

Славно

Так и должно быть

для своего порядка.

Как дитя — насекомое чисто,

оно живёт без оглядки,

живёт без корысти.

Летит очень плавно, не озираясь.

Но вот ей встречаются камни!

Большие бетонные камни.

Возведённые кем-то иначе;

высокие и шумящие!

Насекомое чувствует ветер,

насекомое видит всё ново,

её пленит порыв перемен

и возможность познать загадку.

Влетев — внутри всё гладко.

Бетон здесь холодный, да в краске.

Насекомому здесь не место,

для их крыльев тут очень тесно.

Насекомому невдомёк,

почему природа стала плоской,

почему её также видно,

но нельзя прикоснуться.

Насекомое сидит на стекле.

Оно мечтает о солнце!

Оно мечтает о ветре…

и о траве, и обеде,

но ловушка коварна, страшна –

назад нет дороги.

Остаётся только сидеть,

остаётся только ждать.

Медленно засыхая –

мучительно умирать.

Элегия 2

Холодный ветер провинции

обдувает пешеходам лица.

После знойной жары –

приятно пониженный градус.

Так легко и смешно

мне идти с тобой рядом.

Иногда, между слов,

поглядеть на твой профиль

и забыть обо всем,

не печалясь о прошлом.

Время скользит

по своей траектории,

я не буду считать.

Лучше руку твою

я сильнее сожму,

заливая всё тело смущеньем.

Отправляясь в дорогу –

я тебя заберу,

мне твой профиль важней

миллионов.

В кармане

Ночь

свет ложится

деликатней обольстителя

сердец

Так много

закрытых дверей

здесь

Ищут обычно ключ

(приберегая отмычку)

где

её не увидят

Кислород

Деревья здесь усыпаны снегом,

сохраненные живьем –

стволы надежды.

По весне с теплом распустятся косы,

раздавая воздух –

даря возможность.

Осмысленный полёт

От света фонаря до следующего столба

отсчитывается десяток шагов.

Между первым и последним –

тьма между строк.

Он спокоен внешне, но на деле

мечтает оказаться, как светлячок,

как любая мошкара –

под светом горячей лампы.

Его манит свет. В нём он видит свои руки,

да, так спокойней,

но и другой смотрит — выжидает в стороне

(тот видит спину), видит жертву своих грёз.

И на следующем отрезке — расстояние

сокращается. Глухой удар прерывает

осмысленный полёт насекомого.

Барыня — девица

Залихватский паренёк на санях барыню везёт.

Да в назначенный час, да на танцы привезёт!

(танцуй стрекоза, пляши под звуки сильного ветра)

А в санях девица ловко напомаживает щёки,

красит губы, пудрит носик и мозги жениху!

(танцуй стрекоза, пляши под звуки сильного ветра)

Стой, кони удалые! Свисают ножки: топ-топ. И следа

простыли, в толпе смешались, да и не уплатили. Ах!

(танцуй стрекоза, пляши под звуки сильного ветра)

Завязывается хоровод, все под пеной — взвизги, крики!

Кружатся тела вокруг осей, обречённо спасаясь от мыслей.

(танцуй стрекоза, пляши под звуки сильного ветра)

Моя голова

Я свидетель первых дождей в январе.

Я держал свечку при становлении мысли.

А ещё обезвреживал кучу идей

своей леностью непокорной!

Я вёл счёт игры под запись, и считал

количество ресниц, выпавших за этот год.

Уносил с собой печаль, оставляя себя виноватым.

Я не Земля, я остров среди асфальта;

мой ум заточён в темнице.

Слепая идея всегда видит корень чужих несчастий,

моя голова — это сборник не своих желаний.

Заброшенный дом

В долине на севере стоит заброшенный дом,

заброшенный дом.

В нём покоятся вещи людей, которые когда-то

жили в нём, жили в нём.

Там пропитаны стены детским страданием

и взрослым безумием расставлена мебель…

В доме на севере стоит заброшенный дом,

заброшенный дом.

Кто зайдёт в него вечером, тот будет обречён,

обречён.

Слышать у себя в голове крики — страданий людей,

которые когда-то жили в нём, жили в нём.

Творение ли?

Упрямая птица,

что взгромоздилась на ветке –

не надо подачек твоих певчих.

Лучше скажи себе, ответь на вопрос:

поешь для себя или всё это ложь?

Или ты врешь, да поешь ради чести,

а может быть всё же творение лепишь?

Он и Они

Женщина и мужчина

предаются утехам в ночи.

Её ребёнок сегодня

видит страшные сны.

Этой ночью: Он и Они –

верят в завтрашний день.

Запах ириса

Ирис так пахнет, что нет сил устоять.

Хочется сорвать маску

и кричать, кричать!

Как хорошо мне,

когда природа даёт понять,

позволяет забыть о себе;

позволяет на время стать частью

её душистого ознаменованья.

Общие черты

Хорошо,

если твои мысли

принесли кому-то свои смыслы,

хотя бы в каком-то промежуточном смысле.

Бросающие вызов смутным суждениям,

и как ловушки: хлопая,

обездвиживают движимых голодом крыс.

Обрыв бесчестья на пути самокритики

в карикатурных усмешках неслышащих ушей;

слышат сознание и подсознание,

а в нём обиталище настоящих богов.

То есть себя,

то есть не люд,

то есть прислушайся.

Проводя пальцем по чужим дорогам,

ступай туда, куда приписывали поражение.

Там найдёшь жизнь без зелёных полей,

орущих людей, где узнаешь,

что ты и мир — одна матерь.

Был рождён

Хищному зверю

неизвестны понятия

пощады или зверства.

Он не берёт излишек,

он ни во что не верит.

По венам его течёт

кровь природы.

Так он задуман,

так был рождён

под небесным сводом.

Думы Волхвов

Рождённый под знаком неба,

вдохнувший вечернего воздуха,

кричит о своём рождении.

Он знает всех людей в лицо,

он любит их.

Здесь каждый ему брат, отец

и мать, сестра, племянник –

святейший странник.

В безмолвии скрывается

его бескорыстная память.

Тёплая вода окрашивает темя –

это дождь благословляет сына.

Заранее слёзы тот свои льёт,

страшные сны предвидя.

Как часть природы:

что человек, что дождь, что всё

подобное являет чудо и одинаково

упрёк…

Как урок, природа — человек –

друг — друга убивает, жрёт.

Не в силах уступить тропу

добровольного изгнания.

Так Волхвы придут к рождённому

под знаком неба,

что вдохнул вечерний воздух,

кричащего о своём появлении.

Увидят участь, окрещенную солнцем,

и с горечью сглотнув слюну,

поймут: дитя, рождённое сегодня –

ещё один винтик, один организм природы,

с судьбой особой,

но такой же жестокой, как у многих.

Невский

Площадь любви, улица тоски –

здесь музыканты просят монет.

Здесь, за витриной магазина,

сидит рабочий человек.

А под ногами только плитка,

только толпы ног на ней.

А вдали играет скрипка –

звуки юности моей.

Слева, справа рой домов –

историческое знамя;

в них живут отцы отцов –

коренные монсеньёры.

Что не угол — павильон

под открытым небом.

А за следующим углом

налетают браконьеры!

Уют

Всё тело ломит, в голове бардак.

Не выспаться мне больше

в родительском доме.

На диване, что отец покупал.

На подушках,

что мать взбивала.

Равновесие

Стоишь в тени света,

смотришь — закрыв глаза.

Чудо проходит мимо

в пустых глазах.

Милосердие часто жестоко,

а в любви, говорят, что бьют.

От тепла веет холодом,

если это тепло чужих рук.

Слово — острое, так говорят,

и ослепший прозреет сразу.

Так безногий танцует в такт,

а убийца молится богу.

Так рождается динамика жизни,

так восполняется процесс равно-

весия, что похож немного на

статику, имеющую вес

всепоглощающего месива.

Тихая ночь

Тихая светлая ночь.

Ничего не может быть лучше,

чем ходить босиком в темноте,

где давно уже не было солнца.

Фонари заменяют его

вдалеке, освещая дорогу.

Просвещая мысли людей

тем, которым не спится сегодня.

Впереди густой слой темноты,

страха нет –

телом движет влечение.

Что же скрыто там?

Что ждёт впереди?

Возможно, все та же дорога,

если только это не смерть,

уходящая от нас на рассвете.

А ночь всё также прекрасна,

даже листик не хочет шуршать.

Тишину соблюдает природа,

ей ведь тоже иногда нужно спать.

Бесконечная нить сновидений

точно связкой прошла по домам.

В них покоятся взрослые и дети,

и только жизнь кипит в головах.

Я хотел бы

До того, как зайдёт солнце,

я хотел бы увидеть лица:

счастливые, светлые лица.

Сидящие в тени на лавке

с обласканными сердцами.

А ещё, среди солнца

и его тепла вездесущего,

я хотел бы увидеть старуху

не просящую, но дающую.

До того, как взойдёт солнце,

я хотел бы услышать шум ночи,

её тишину и спящих,

крепко и тихо храпящих –

новый день устало ждущих,

но не скорбящих.

До того, как уйдёт в закат

моя жизнь — моё дыхание,

я хотел бы увидеть лица:

счастливые, светлые лица…

Больше, чем просто

Говорят — человек грешен.

Да. Он грешен,

часто бывает жестоким,

немилосердным.

Под напором соблазнов

забывает человек,

как быть человеком.

Не зверем.

Чьё главное отличие –

мысли, рассуждения.

Стабильный откат –

мне больно.

Человек может больше,

чем просто бывает.

В парафиновой свече

горит души-остров,

но огонь ослабевает.

Да и нет

Любой отрезок замкнут

с разных сторон — хвостов.

Любой цикл прекрасен –

даже с плохим концом.

Изгибы отрезков сложны

в своём многообразии,

но по сути (по конструкции)

внутри –

они линейно прямы.

Да и нет — аксиома бесспорна,

проще некуда, на ней всё стоит.

Но как же хочется чуда:

волнистых, кривых, запятых.

Слова на поле битвы

Перо –

бритва на листах,

что являются

полем для битвы.

Слова в доспехах

с заточенными

чернилами-пиками,

пробегая строчку за строчкой:

оставляют на полях

заметки — оборванный табун!

Совсем молодые мысли

кричат свои лозунги громко

и быстро!

Авангардная линия — их стихия.

Кишит разгром

Зачёркнутые слова

словно кратеры бывшего

[только что взрыва]

разлились чернилами,

кляксами-крысами.

Листок за листком

завоёвывается ниша,

мысли и смыслы

становятся чище.

На сон грядущий прочти их,

только не быстро.

Эмоциональное чистилище

Уже давно пропала гордость.

Из глубины души слышу я…

совесть.

Она съедает эмоции,

настроение в целом,

и всё разум вторит:

«исправь это, ты не бесполезен!»

Разве? Руки в крови

собственного невежества!

Белеют костяшки от злости,

но не более

и кожа рвётся,

но на этом всё вроде.

Лицо перерождения

Греется у костра лицо, лишенное навязчивой идеи

к трансформации.

Тело — лёд, словно и ненастоящее — падает в огонь,

воспламеняясь, как сухое полено.

А далее, лёгкий дымок затухшего костра.

Лицо перерождения должно быть в копоти, да в ожогах.

Без одежд. Ускользает тень под брешью меж вишнею,

соблюдая дистанцию выученного танца. Скоро рассвет,

и все бездари наплывом притащат своих дам, а так уже

не попляшешь, не поводишь хоровод сложных,

умозрительных событий.

Танго тени под светом луны — это ослепительный

и одинокий воитель своей правды

сложно скомбинированной чистоты.

Жертвоприношение

После дождя в багровом небе

собираются мысли огней,

разговоров, улыбок.

Как дети –

приступ вожделения невозможного

всегда уступает зрелости.

И в меткий час кажется,

что всё оправдано,

попадание по цели.

Но жертва

всегда платится своею кровью,

своим телом: а значит,

что мы цели. Все мы жертвы.

Юность

Телесный компас желаний

горит огнём страсти.

Юность создана для сгорания;

для перерождения

внутренних страданий.

В поиске

За углом в провинции…

так неспешен циферблат

часов.

А улицы пусты,

так тихо и так спокойно.

Сердце радуется благодати,

но ум всё мечется

в поиске сражений.

Крик сонной боли

Крик сонной боли

вызывает вопрос

причастности окружения;

вопрос предательства,

либо ошибки не всех,

но Нас,

что не доглядели, не

приласкали в тревожный

час.

Борьба

Если я не вернусь,

пусть знают:

я не был сломлен.

Пусть видят гордый

профиль мой,

что знамя «человек»

пронёс над головою,

не став из него

делать тёплый кров.

Но если

я вернусь с опущенной

головою и буду сломлен,

знайте –

хоть я и сломлен был,

но не лишен отваги.

Итог

Говоря простым языком:

все мы люди, все мы грешны.

Неся общее знамя,

все мы уповаем на волю божью.

На деле, что же имеем?

Разные судьбы и разные смерти.

Каждый, –

как остров одинокий в заливе:

стоит твёрдым камнем

на изменчивой нише.

И если,

мы часть божественной плоти,

то значит,

что все мы немного боги,

а значит — творим судьбы.

В наших силах — менять теченье.

По реке можем плыть украдкой,

легко можем плыть, да гладко.

Либо махать руками, пополняя дно

телами.

Если в нас есть частичка бога,

значит вместе — являемся целым.

(Со вздохом последнего

на Земле человека — падёт и царство)

Все боги смертны, все мы вечны.

Слёзы

Цвет улиц –

серый.

Тюльпаны в саду

свежие.

Прохожие зачастую

бездушные,

а улыбка ребёнка –

нежная.

Человек пьёт воду

прозрачную,

а в жилах течёт кровь

багровая.

Ночью,

из светящихся

окон домов

льются потоки –

мысли людей,

но в основном это

слёзы.

Среди

Среди руин бетона,

пирамид свалок;

Через промоченные

спиртом лавки…

Я иду меж разбитых

стёкол.

Мне тепло под эгидой

сумасшедших судеб.

В заколдованный лес

Ты слишком влюбчива,

слишком доверяешь

своим гормонам.

Есть вероятность попасть

в ловушку зверя.

Тогда,

опьянив тебя, речами

сладкими заговорив,

он заберёт сердце твоё

в заколдованный лес,

отняв избирательно память.

Каскад

Волны! Всплеск!

Волнуется Каскад

в своих границах.

Кипи сильней,

бурли через пролом:

развей тоску

моих границ!

Мечты обречены

В тишине, наедине с мебелью,

слышен гул шагов подобный хороводу.

Время подумать, расставить на места

предметы быта.

Сказать: кто ты сам, и почему в тишине

ощущаешь тревогу?

Почему желанное уединение,

стремление остаться только с мебелью,

воплотившись — стало пороком иного веса.

Где форма мышления потеряла логику

построения, и: «как быть дальше?»

звучит вопрос.

Наши мечты обречены

попадать в меланхоличную бездну.

Чуткий созидатель

Время –

бескорыстный кнут,

что ударом своего созидания

определило

весь срок мироздания.

Ставшее всем определение

радостных улыбок и скорби.

Молчаливо третирующее,

пассивно изживающее

заложников твоих –

тварей разных таких.

Так неси нас

в пучину бытия

и его противолежащего!

Белеет над челом кнут,

удара твоего все ждут,

но не верят.

Ветер, дождь и солнце

Ветер — последнее, что осталось на Земле.

И немного речек, и немного холмов.

Немного природы, так мало природы!

И немного земли, но ее всё меньше.

Деревья пляшут под ветер,

деревья танцуют танго.

Податливы их шевелюры –

танцующие кроны деревьев.

Бушует в пространстве ветер,

разгоняя пыль и скуку.

Пропадает статичность эта,

а домой бегут весёлые дети.

Дождь играет с ветром,

его капли подобны свету.

Он даёт еду деревьям,

он даёт человеку прохладу.

Он знает, когда это надо.

Солнце — гость наземный,

воспитанный и незаметный.

Лучами протыкает он небо,

тепло дарует и лето.

Лучи его светятся ярко,

лучи его светятся ясно,

освещая вокруг пространство.

А ветер играет в прятки,

а ветер играет в гонки.

Он любит играть в салки,

он любит бежать без оглядки!

И вот время проходит.

Ветер устало шагает,

возвращается ветер обратно

и на улице снова всё гладко.

Дождь уходит следом,

Оставляя работу солнцу,

которое всё освещает,

про тепло оно помнит,

секрет свой держа молча,

несёт свой крест нежно,

но не обещая.

Синее море

Синее море,

море всех людей.

Мой голос напротив –

отголосок зверей.

Я вижу тебя вскользь,

ты крылатая птица.

Твоя тень –

продуманная богом частица.

Солнце над нами тоже море,

но как от общего к частному.

Смерть зимой найдёт журавлей,

а я проживу точкой вселенной

наших рук в ней.

Динамика

Я устал…

Всё рушится, крушится,

летит к чертям,

а те и радуются,

моей хандрой питаются.

Множатся,

в каждой клетке кожицы.

Время проносится,

настроение портится –

гадится, ветром уносится.

За окном непогодится,

делать ничего не хочется.

Мысли затравлены,

по телу яд разносится!

Хочу успокоиться –

не получается. Глаза мечутся.

Что-то видится,

снова бессмыслица.

Хочу исчезнуть,

но зимой не бегается.

Сугробы-домики,

почему им не таится?

Сердце брыкается,

спотыкается,

на секунду возносится,

и снова в слёзы бросается.

Рот улыбается,

людям так больше нравится.

Зачем им космос и сны?

В голове это плохо усваивается.

Все дни теряются,

крутятся,

в одну массу сливаются,

и всё забывается…

Контур

Видение ты.

Моё желание.

Недосягаема,

разве в мечтах.

Мысли вычерчивают

твой неповторимый

контур.

В услужении

В услужении господа — люди,

что не ходят прямо к цели.

В услужении люда — господь,

который был рождён для этой цели.

Цель рождения — порок, что создаёт

неповторимое явление пространства.

Любовь

Любовь возбуждается микробами.

Движения рук бывают скованными.

Листья летят желтыми,

а ложатся грунтово-холодными.

Любовь возбуждается микробами,

стволовыми спинами голыми.

И не знает холодный листок,

как без дерева он не высок.

Любовь возбуждается микробами,

по ошибке неправильно поняты,

а ответ подчиняется тем,

над кем бремя относительно временно.

Любовь возбуждается. Точка.

Короткий момент дежавю,

сравнится, что разве с грозой,

с нездоровой ее глухотой.

Любовь. Точка. Точка. Точка.

Следующая строчка — крах.

Надеюсь, тебя не увижу

на скалистых своих берегах.

Смерть

Ночь щедра на гостей,

что окунувшись в сон

под её невидимым покровом;

не ищущих ни веселья,

ни покоя,

протаптывают вновь и вновь

поросшие травою тропы.

Забыли странники,

как тернист и долог путь.

Ночь вберёт в себя

всю усталость

дней бодрствующих

и груз сердечный,

с цепи сорвавшись:

найдёт нетленный дом

под куполом звезды,

о бесконечный дом…

Забыли странники,

как тернист и долог путь.

В святилище ночи

все едины,

будь то друг или враг.

У них один покровитель,

и в эту ночь — одна кровать.

Забыли странники,

как тернист и долог путь.

Властительница всего,

что создано и рождено,

и того, что ещё

создастся и родится.

Имя её — смерть

и дом её — ночь.

Забыли странники,

как тернист и долог путь.

Перекрёсток

Завидев чужих богов на перекрёстке –

сворачивай в сторону.

Там, где живет их любовь –

кроется ненависть.

Зачем умирать всю жизнь вечным?

Живи (умирая) конечным.

Один — ноль

Всегда всё наладится:

сегодня, либо завтра.

Без этого реальности

никак.

Её жизненные коды

чередуют: один — ноль

(хорошее — плохое)

и только так!

Когда откроешь глаза

Когда откроешь глаза свои –

сухие раны боли,

увидишь зори горизонта –

счастливая пора.

Песчинки пыли взмахом

разнесутся,

добавляя свечения.

Нету сильнее того, что нельзя

представить.

Один размер

Рука равняется руке и стопы как влитые по длине.

Плечи от грудинной середины, что два отрезка

равной половины.

Законы несгибаемы, для всех одни и плевать,

что ситуации тонки.

Стандарты качества одинаково свяжутся,

прокрустовой петлёй концы подшиваются.

По осени

Я смотрел на опавшую листву, что шелестела на ветру.

Так давно это было под навесом невысокого дома,

который был так близок.

Я и его облицовка — одно лицо без ремонта; лицо времени

большого отрезка. Сложного ли?.. Да, но всё же

такого родного.

Я стою под карнизом в мыслях этого дома, слышу шелест

листвы и даюсь диву: как время нас не любит, но всё же

и смерти хоть она сподручней, но как красиво…

Разрушение тоже искусство. Кисть природы — тело

Пространства. Вот ветер, и скоро снова кружево новых –

старых листьев опавших, что по осени покинут отчий дом,

дав место новому познать глубину времени — смерти, как

венец природного вкуса.

Снова-всегда природа

Свесь ноги с дерева, почувствуй тепло ветра.

Вейся гроздью сладких ягод…

Утопая телом в цветах — не думай мысли.

Не вспоминай, не знай и не беспокойся.

Придайся теплу костра подсушенных веток.

Пожарь на языках парочку грибов,

вкусив всю свежесть леса.

Дай себе утонуть в среде своих предков,

прикоснись к траве рукой, расправляя кудри.

Усни под деревом — одеялом ночи.

Согреет тебя совиная песня

своим естественным и тёплым равновесием.

Слонение

Пустые,

холодные дворы.

Из окон свет горит –

мы не одни.

Слоняемся по

бесснежной зиме.

Город большой,

но такой же,

как все.

Много людей здесь,

но кто они все?

Укравший

Укравший однажды

чувствует вкус победы, радости.

Так прекрасно иметь побрякушку,

да задаром.

Вор — его вторая натура,

тень на снегу в полдень.

Но ночью (под одеялом)

лежит человек,

преисполненный сомнений и скорби.

Сон человека

Сон смешного человека –

полная противоположность общественной культуре,

его элегантным манерам и острым словам.

Смешной человек — образ человека печального,

борющегося за право быть услышанным.

Быть мебелью

Мне нравится притворяться

мёртвым,

лёжа в постели обнаженным.

Редко дышать, не вздымая

грудь.

И отпустив свои дела и тревоги;

заботы, постоянные нужды –

просто лежать не мечтая,

просто притвориться вещью

ручной работы.

Стоять в интерьере — всё,

что нужно.

Главный соблазн — всё обдумать.

Мёртвый — не значит плохо,

скорее факт бытия.

Ведь единственное доказательство

жизни — её конечность.

Карусель

Карусель,

карусель — ты начинаешь вокруг своей оси кружить,

разгоняя ветер.

Карусель,

карусель — все на зверятах, сидят на своих местах:

от рождения и первого крика, до тонкостей личных

проблем.

Карусель,

карусель — ты повторяешь события очень тихо,

меняя немного фон, и снова кажется острой

банальная ситуация.

Карусель,

карусель — всё начинается опять, всех уже тошнит.

Хватит. Дай же отдыха одним, сажай других.

Белый пароход

Белый пароход уходит с пристани,

где не купить билет.

Белый пароход ходит по морю долго,

путь не близок его и никем не понят.

В белых стенах парохода вырезаны

окна без стёкол. Там, за столиком –

целая орава людей тихо беседующих

о последней весне.

Там все лица спокойны. Отмучились

тела, получив заслуженный отдых.

На белом пароходе царит светлый дух,

а души начинают петь, образовывая хоры.

Утро. В ожидании ночи

Улица. Ночь.

Полумрак. Шепчет ветер.

Задувает. Дверь скрипит.

В доме, где стёкла не моют,

щурятся ослепшие глаза старухи.

Её тонкие губы нашептывают

то проклятья врагам,

то молитвы себе.

Ночь. На крючьях бескровная

утварь висит, доживая в форме

пристанища для ещё живых.

Дом. Утро.

Старуха спит.

Время вставать — снова не то

на часах, не пришло ещё время.

Но в уме её — близок день

перерождения;

день чуда, где она снова молода,

да в белом платье.

Обретает вечную жизнь задарма,

да за руки, что скрещивала

на груди у распятья.

Неусвоенность

Человек позабыл

о присутствии смерти.

Забыл человек,

что глаз она не сводит.

Её нутро бессонно –

это бесспорно.

Бесформенный рот её –

ест души,

питается смерть страхом,

но если без шуток,

то блюдо её — глупость;

человеческая халтура,

что понесёт наказание

полного тела причастия.

Жестоко, но как иначе,

если первый урок

до сих пор не усвоен

со времён Диогена.

Балет

Бледность танец красит. Голодный взгляд источает:

знание, характер, непокорность.

Ты прекрасна по природе своей — естественная наглость.

Твои плечи носят пальто с чужого пояса.

Старая севшая шерсть, но под эгидой тени твоей

вырисовывается таинственный корпус.

Не видит зритель всей боли той,

слёз и усталости в твоих горящих глазах.

Они скрыты непокорностью закулисных пустых пространств.

Так танцуй, лебедь свободы, свою печаль и радость солнцу;

утоли чужую печаль, подарив слепую надежду своим торсом.

Переход

Они твёрдо решили уйти из квартир.

Он — за рулём ржавой «Волги», заезжает

только за «своей», остальные трое друзей

ждут на остановке.

Утренний свет греет салон. Пятеро ртов молчат.

Ответственный день для игрушек,

которые захотели стать людьми.

Повороты, светофоры, машины –

всё реже попадаются на пути.

Прямая дорога уносит колёса вдаль,

где по приданию сбываются мечты.

Меняются пейзажи, новый фон –

всегда ночной отель справа.

Каждую ночь они складируют аккуратно

свои пластмассовые тела.

Всё больше доминирует пыль и солнце;

здесь обиталище таинственного бога,

он ждёт смельчаков для серьёзного разговора.

Пять теней идут к горизонту событий.

Солнце переполняет их.

Песчинки проглатывают плоть, но только,

чтобы переродить их заново.

Отличия

Что отличает человека от зверя?

Умение погрязнуть в принципах.

Что отличает его от травы и деревьев?

Желание всегда быть там, где ещё не был.

Что отличает человека от железа?

Время, которое скоро всё уровняет,

приведёт все действия к законному выводу.

День воссоединения

Во снах всё чаще вижу

близких мне людей.

Тех, кто далеко сейчас

и тех, кого нету уже с нами.

Но во сне,

да в хороводе –

все мы там дружны!

Там с ними мне не одиноко.

Во сне мой праздник души,

мой настоящий день

воссоединения.

После

Но!

Если я умру?

Что тогда?

Страх смерти –

прижизненный порок

малых и больших сердец.

В час смерти, на её одре,

я буду умолять о своём

спасении;

я буду плакать о том,

что не успел.

А после…

я просто обрету покой.

И вот уже я — вовсе и не я,

не человек –

фрагмент гниющей плоти,

да смутное воспоминание

на слезах людей.

Кончина Немезиды

Дышит механический организм

общества новых нравов;

порабощенные цифры –

поработили весь мир!

Сейчас здесь,

на новой площадке экономики,

прав тот, кто при деньгах.

Где же ты,

справедливый каратель?

Слово чести.

Неужели боги конечны?

Никто не видел след Немезиды,

весь мир поёт о её смерти.

Подражая Бродскому

Когда на душе бардак;

когда кажется, что жизнь –

пустяк!

Когда начал напрягаться,

что бы просто дышать!

Продай имущество,

да раздай бедным.

Уедь автостопом далеко туда,

где круглый год танцы и лето!

Деревянная лодка

Ты возьми меня далеко

на деревянной рыбацкой

лодке.

По большому аквариуму

налегке

мы без пищи будем искать

ответы друг в друге.

Природа возьмёт своё,

она подбросит нас на волне!

Под тяжестью сил мне легко –

сжимая ладонь твою,

идти в пучину воли.

Излечение

На тротуаре всё больше воды,

скопищ зеркальных путей.

Нет в этом месте святых, только уставший

голод.

Сесть на бетон — заплакать.

Ударить, разбить кулаки.

Ярость пройдёт туннель,

став маской скорби людей.

Дождь продолжит идти,

и всё он сидит один.

Человек с искаженным лицом,

человек со сложной судьбой.

Всё по капле, и вот — поток:

грозовой водопад реки.

Унесёт всю боль далеко.

Человека излечат дожди.

Благодарность

Хочется сказать отдельное спасибо поэту и редактору журнала «Город» Владимиру Мисюку за помощь в составлении сборника. Без него все эти комбинации смыслов так бы и остались пылиться в виде единиц и нолей где-то в недрах черновиков.

Content

Николай Гиливеря

Роща

Храм

Тоска

Ярче фонарей

Звёзды

Изгиб бедра

Слова о простом

Мысль

Гость

Из Халдеев

Инстинкт

Здесь и сейчас

Смычок и скрипка

Человек

Серенада

Надежда

Плоды

Тенью

Балка

В воспоминаниях

Заложник дерева

Кощей

Праведная ночь

Поцелуй Иуды

Танец

Темнота порока

За железной дверью

Иуда

Дары

Неопределенность

Мечты

Везде

Стена

Ни друзей, ни врагов

Этюд тревоге

Если

Зима

Антверпен

Вторая Мировая

Вперёд

Закат солнца

Главное

Доброволец

Запах дома

Выбор и Свобода

Былая память

Плоды сезона

(Все)усталость

Что-либо

Медные монеты

Полю С

Колыбельная — 3

Время — жертва

Пастух

Гермес

Укротитель

Библиотекарь

Даритель улыбок

Каждый день

В утреннем блеске

Слеза принца Руперта

Соловей

Пустыня размытых портретов

Тень всегда

Время течёт

Осенний пляж

Моряк

Монета

Вор

Путь и Время

Наваждение

Распад

Хорвату

На юг

Запах сирени

Ориентировка

Циркуль

Спокойный

Сон в январе

Мы продолжаем

Летом

Превращая грусть

Ловушка

Элегия 2

В кармане

Кислород

Осмысленный полёт

Барыня — девица

Моя голова

Заброшенный дом

Творение ли?

Он и Они

Запах ириса

Общие черты

Был рождён

Думы Волхвов

Невский

Уют

Равновесие

Тихая ночь

Я хотел бы

Больше, чем просто

Да и нет

Слова на поле битвы

Эмоциональное чистилище

Лицо перерождения

Жертвоприношение

Юность

В поиске

Крик сонной боли

Борьба

Итог

Слёзы

Среди

В заколдованный лес

Каскад

Мечты обречены

Чуткий созидатель

Ветер, дождь и солнце

Синее море

Динамика

Контур

В услужении

Любовь

Смерть

Перекрёсток

Один — ноль

Когда откроешь глаза

Один размер

По осени

Снова-всегда природа

Слонение

Укравший

Сон человека

Быть мебелью

Карусель

Белый пароход

Неусвоенность

Балет

Переход

Отличия

День воссоединения

После

Кончина Немезиды

Подражая Бродскому

Деревянная лодка

Излечение

Благодарность