Михаил Жебрак

Москва. Загадки музеев

* * *

Исключительные права на публикацию книги принадлежат ООО «Издательство АСТ».

Любое использование материала данной книги без разрешения правообладателя запрещается.

© ООО «Издательство АСТ», 2022

© Жебрак М. Ю.

К Читателю

В крылатом легком экипаже,

Читатель, полетим, мой друг!

Ты житель севера, куда же?

На запад, на восток, на юг?

А. Ф. Вельтман

Детективы делятся на герметичные, политические, полицейские, иронические… Подобными классификациями пользуются, чтобы не определять, увлекательный детектив или нет. Увлекательность книги зависит от вашей вовлеченности. И если автору удается увлечь закрученным сюжетом, обаянием главного героя, описаниями новых мест, хорошим языком, то жанр уже не важен. Много лет я придумывал игры-детективы в музеях. Уликами и подсказками служили статуи и картины: чтобы вычислить преступника, надо было прежде разобраться в Рубенсе или Эль Греко. Вот и в этой книге много узнаваемых мест, артефактов, музейных уголков. Читатель обрадуется: «Помню, помню этот зал, но неужели за статуей есть проход на второй этаж?»

По моим историям можно гулять. Герои детектива посетят несколько уникальных зданий и объектов – присоединяйтесь! Здесь много загадок, связанных с произведениями искусства. Открывайте сайты музеев, набивайте в поисковике название. Но лучше отправляйтесь в музей. Подобные вещи надо видеть собственными глазами. К ответам вас подведут, но последнее открытие, надеюсь, вам удастся сделать самим. И тут уж, я уверен, после этой находки вы взглянете на живопись и скульптуру совсем другими глазами.

Называть мои истории музейными детективами неправильно – действие развивается не только в музеях. Культурологический – слово корявое и непонятное. Квестом называют сегодня все подряд – любую экскурсию, игру, где есть хоть какое-то задание, уже и совещания районных библиотекарей проходят в форме квеста. Пусть мои истории будут К-детективом: в таком названии есть отсылка и к коллекциям, и к культуре, и к квесту.

Первые подобные истории я придумал лет десять назад. Мне казалось любопытным написать книгу, которая стала бы приключенческим путеводителем по новому городу. Одним нужны исторические описания, другим – ресторанные гиды, а кто-то заинтересуется загадками, с которыми столкнулся русский сыщик в Праге или Венеции. За пару вечеров пролистает турист книгу и съездит в те церкви, где были найдены подсказки, затем пройдет по кладбищу, где герой прятался от преследователей. Даже если нет возможности посетить описанный город. Есть интернет, карты – посещение может быть и виртуальным. Старинный автор Александр Вельтман начинает книгу «Странник» утверждением, что для путешествия нужны не деньги, а голова, воображение и карта. Ну и, естественно, его сочинение.

К-детективы были написаны, и тут начались повальные болезни, страны закрыли границы. Я подумал, что сейчас-то истории и пригодятся – мой сыщик станет проводником в чужие города. Затем случилось еще многое, и наша зависимость от воображения и книги усилилась.

По молодости я не награждал детей после игрового занятия. Считал, что приз не может сравниться с удовольствием от победы, от успешного решения загадки, да еще в компании друзей. Позже, увидев, как мои сыновья с удовольствием получают после честно пробеганных километров на финише от тренера конфету, решил, что награды не уменьшают интеллектуальной радости от отгадывания ребусов.

Теперь мне хочется премировать самых сообразительных читателей. Но за что награждать? Неожиданную деталь на картине Рембрандта должны найти все читатели, дошедшие до определенной части книги. Место, где карбонарий соорудил схрон, интересно угадать самому в Музее. Но здесь детективов-любителей опередят сотни старшеклассников и их родители, с которыми я когда-то разыгрывал эту историю в музейных залах. Да и многие знатоки Музея опознают нужный объект сразу по описанию.

Вопрос должен быть сложным, а ответ известным только автору. Итак, я покупаю ящик шампанского и обязуюсь подарить по бутылке первым двенадцати читателям, угадавшим, почему детектив в моей книге носит фамилию Дивин.

Остается сказать, что все места и шедевры в книге подлинные, а все истории, произошедшие в этих зданиях с этими произведениями, выдуманные. Совпадения героев с реальными людьми может произойти благодаря фантазии читателя, а не по замыслу автора.

Михаил Жебрак

Свидетель преступления – веревка

Дубовые сучья давали сильный ровный жар, и вода вскипела почти мгновенно. Петр подцепил веткой стальную дугу котелка и поставил его на листву рядом с собой. Развязал капроновый мешочек и всыпал горсть чая в бурлящую воду. Из костра вынул горящий сучок без коры и размешал им чай. Бурая жижа зашипела, забурлила, белесый пар смешался с прозрачным дымом. Алюминиевый котелок Петр купил больше двадцати лет назад, влюбившись с первого прикосновения: серебристая кастрюлька практически ничего не весила, удобно ложилась и в руку, и в рюкзак. Тарелка-крышка на удивление до сих пор плотно прилегала к устью котелка, ручка не отваливалась, дно не прогорело. Или ему досталось детище конвенции, и на туристическое изделие пошел космический металл, а гнули его мастера высочайшего профиля, или долголетию способствовала пасторальная жизнь – Петр никогда не чистил котелок от копоти, только протирал изнутри на ручье пучком травы и ополаскивал.

Небольшой индейский костер Петр развел под кустом орешника на краю светлой поляны, с редкими изумрудными островками среди завалов бронзовой листвы. Приготовил чашку, переложил телефон с брезентовой рукавицы на ветки, проверил быстрым касанием, остыла ли дуга, и, поддерживая брезентом донышко, начал наливать. В это время зазвонил телефон. Петр аккуратно поставил котелок, взял трубку.

– Петр Михайлович, – голос Лени сбивался, – Петр Михайлович, у нас здесь…

– Вы где?

– На пятом КП, на переправе.

– Бегу!

Через поляну, через пестрый подлесок мчался Петр Дивин, руководитель школьного туристического отряда. Телефоны на маршруте были запрещены, чтобы ребята не пользовались навигаторами, не отвлекались, просто, чтобы не выпал, пока по бревну лезешь. Но он всегда разрешал припрятать один аппарат, заряженный и начиненный всеми необходимыми номерами на случай ЧП. И, похоже, оно произошло. Его ребята должны были самостоятельно пройти полосу препятствий, стартовали больше часа назад, и Петр рассчитывал успеть в одиночестве попить чаю, когда его вызвал командир отряда Леня Коршунов. Гадать, что там расшибли – руку, ногу, голову, – было бессмысленно, и Петр на бегу забивал мысли Высоцким: «Ведь это наши горы, они помогут нам, они…»[1]

Прислонившись к дереву, взъерошенный и бледный сидел старший «пионер»[2] Вася Егоров. Петр его сразу узнал по яркой клетчатой сине-красной рубашке. Дивинской рубашке. Плечистому первокурснику она была впору. Школьники толпились вокруг. Рассказывать начали наперебой и настолько невероятное, что Петр, обычно голос на ребят не повышающий, обрывая гвалт, гаркнул и попросил доложить командира. «Прибежали на КП[3]. Вася висит. Приподняли. Веревку обрезали. Позвонили вам».

Петр осмотрел остатки срезанной с шеи петли и висящий над откосом конец. Пятое КП устроили на берегу оврага. Туристические группы должны были перейти через овраг по туго натянутой веревке, держась руками за свободный конец другой веревки, закрепленной высоко на дереве, нависающем над оврагом. Перешедший на другой берег перекидывал веревку обратно, чтобы ей мог воспользоваться следующий. Вася Егоров был назначен судьей на это препятствие.

По Васиным словам, он стоял у кромки обрыва, когда на его шею накинули петлю и толкнули вниз. Вася схватился за веревку и, подтягиваясь, продержался до прихода следующей группы. «А кусты в овраге замедлили падение, и ему не сломало шею рывком», – подумал Петр. Следы на шее остались, но головой Вася двигал и для повешенного полчаса назад выглядел неплохо.

Петр позвонил руководителю слета и сообщил о происшествии. Затем начал осмотр. Поверить, что жизнерадостный юнец, вчера на глазах Петра с хохотом переносивший через речушку на руках девушек и от рвения все-таки завалившийся в грязь, может на слете в солнечном осеннем лесу повеситься над мелким оврагом между набегами галдящих школьных групп, Петр не мог. Для демонстративного суицида Вася был слишком прост и открыт. Он так вожделенно смотрел на новую рубашку Петра, а, когда вымазал свою, так искренне загрустил, представив, как он будет завтра судить в плохо отстиранной одежде, что Петр отдал ему свою рубашку. Благо запасная одежда у него всегда была.

Значит, на пятом КП был еще кто-то. Этот неизвестный завязал затяжную петлю на конце веревки, свисавшей с дерева. На середине веревки была еще одна петля. Очевидно, прикинув, что веревка длинновата, незнакомец укоротил ее узлом посередине. Затем подошел к беззаботному Васе и накинул аркан… Что делал незнакомец именно на пятом КП? Шел мимо и заметил юношу? И сразу захотел повесить крепкого молодого парня? Не понятно… Петр позвал ребят, выстроил их в цепочку и попросил прочесать лес, обращая внимание на все необычное и подозрительное. Через несколько минут шагах в пятидесяти нашли примятую траву за толстой березой и три одинаковых окурка, вмятых в кору дерева. Петр решил, что это место, где неизвестный выжидал, когда Вася останется один.

– Не верю, что это мог сделать кто-то из наших, – Александр Аронович, организатор слета, собрал руководителей туристических групп на ветхой веранде.

Слет проводили рядом с заброшенным пионерским лагерем. В сложных ситуациях водивший школьные группы еще в советское время Александр Аронович надевал маску невозмутимого официального лица. Действуй строго по инструкции – и избежишь осложнений! Он уже вызвал полицию, скорую помощь, но растерянность была. Ему казалось, что на Васю напал кто-то из участников слета.

– На пятом КП перед группой Петра Михайловича была группа 188-й школы, – Александр Аронович держал рукописный протокол. Из-под щегольского белого сомбреро сочились струйки пота.

– Школьники не станут подвешивать Васю, даже в шутку, – Петр решил не тянуть и сразу рассказать о своем расследовании. – Это и чисто технически невозможно: ребята шумят, их нельзя не заметить. Да и узел, укорачивающий веревку, завязан слишком высоко. Это высота для мужчины или старших «пионеров», наших взрослых помощников. Даже если предположить, что наши выпускники, товарищи Васи, могли напасть на него, стоит посмотреть в протоколы. Все старшие «пионеры» были судьями на КП. И, судя по записям, работали, не отлучались. Получается, надо ответить еще на один вопрос: могли ли это сделать руководители групп?

Александр Аронович возмущенно вскинул брови, но Петр поднял ладонь – я не все сказал.

– Какой узел для карабина вы завяжете посередине веревки? – Петр обратился к коллегам. Взрослые вокруг молчали в недоумении, и он повторил. – Какой узел?

– Двойной проводник восьмеркой, – первым откликнулся физрук как раз 188-й школы. И на него посмотрели насмешливо.

– Бабочку. Бабочку. Бабочку… – загудели туристы с пятидесятилетним стажем.

– Александр Аронович, вы согласны, что турист или альпинист завяжет «бабочку»? А на веревке, на которой подвесили Васю, завязана простая одинарная петля. – Петр показал веревку с пятого КП.

– Какой узел использовали на конце веревки для затяжной петли – понять сложно, мои ребята веревку разрезали и петлю распустили. Но по остаткам похоже, это тоже было что-то примитивное: самая простая петля с прямым узлом и в нее пропущена коренная часть. Уверен, на Васю напал тот, кто «булинь» от «стремени» не отличит.

Петр не стал рассказывать о другой догадке. Стоя у березы, он отчетливо видел сквозь осенний пустой лес полянку у натянутой через овраг веревки. Различал всех находившихся там, особенно если одежда была яркой. Вот за ветками блеснула светлая широкополая шляпа Александра Ароновича. Крупные фигуры подняли Васю Егорова и повели к лагерю. Между черными стволами мелькала клетчатая сине-красная рубашка. Рубашка Дивина.

В этот момент Петр вспомнил забытый у костра чай. Петр Дивин называл себя «чайным детективом». Он сочинял квесты, попивая при этом чай. И уже давно интересное решение загадки вызывало у него характерный чайный привкус. По нёбу прокатился терпкий вкус догадки. А ниже он почувствовал страх. Петр понял, что охотились на него.

За лагерем наблюдали, запомнили рубашку, в которой он ходил. Но накануне возможности напасть не представилось, Петр все время был с людьми. А сегодня, когда все разошлись по лесу – одни судить, а другие проходить учебный маршрут, – он уединился для лесной чайной церемонии, и настолько удачно, что преследователь его потерял. Очевидно, преступник отправился на поиски в лес, заметил через просветы в ветвях знакомую рубашку и напал, когда никого не было рядом.

Возможно, преступник считает, что с Дивиным покончено, и, сделав свое дело, удалился. Или наблюдение за лагерем продолжается. В любом случае, на первом месте для Петра была безопасность ребят. Во время второго нападения может пострадать еще кто-то. Ему следует немедленно уходить, причем так, чтобы возможные наблюдатели заметили ретираду[4]. Петр переговорил с товарищем, приехавшим на слет с сыном-школьником, попросил сопровождать его группу. Скоро прибудут автобусы и под охраной полиции всех ребят увезут в город. Петр походил по лагерю. Затем встал на мостике над речкой. Бывший пионерлагерь сильно зарос, но мостик вел от «линейки» к футбольному полю и, благодаря этим пустым площадкам на берегах, хорошо был виден отовсюду. Постояв на мостике минут десять, Петр двинулся прочь. Он задержался еще на краю проселка, светиться так светиться, и углубился в лес. Через семь километров шоссе, и там его будет ждать друг с машиной.

Старые друзья и их новые машины

Петр соскоблил палочкой осиновые листья с подошв и плюхнулся в низкое мягкое кресло. Машина шла быстро, и мощный тридцатилетний мужчина за рулем делал вид, что весь поглощен дорогой, чтобы не спрашивать Петра о случившемся. Когда захочет, сам расскажет. Покидая лагерь и придумывая, как незаметно и безопасно выбраться из леса, Петр с радостным удивлением понял, что вывезти его смогут несколько друзей.

Павел, бывший главный редактор крупнейшей либеральной газеты, приехал бы сразу, ему переодеваться не нужно, он и в редакции появлялся в домашнем растянутом свитере и вельветовых брюках. Но только если бы Петр позвонил с утра. Сейчас Павел не работал, первые сто брал уже в районе двенадцати и за руль потом не садился. Поэтому на месте встречи Петра ждал бы не Павел на немолодом «Опеле» с вечной усмешкой: «Ну, старик, опять влип», а целый десант: адвокат, пара-тройка криминальных репортеров, новостники из дружественных изданий, кто-то из правозащитников. И наверняка сосед по даче, да вот хоть священник Алексей из дома напротив, хорошо знавший Петра: «Съезди, что-то с Дивиным стряслось, я народ собрал, но умный человек всегда кстати». Небольшая пресс-конференция, люди ехали, старались, нельзя же не поговорить, и блестящей кавалькадой – все машины мытые – «ситроенов», «фордов» и «ниссанов» во главе с батюшкиным БМВ въехали бы в Москву.

Примчался бы выручать Петра и тезка, старый хиппи Пьер. Выпускника разведучилища с радостью взяли в МГУ и так же легко отчислили за неуспеваемость после третьего семестра. Но из университетской компании он не пропал. Так как один Петр уже был, нового товарища стали называть Пьером. Пьер задержался бы перед выездом на пару минут, шнуруя высокие ботинки и рассовывая по карманам причиндалы для поездки: хитрые заточенные палочки, цепи, кольца-ножи… Драка была стихией Пьера. Петр, как коренной москвич, пешеходный Арбат презирал, а прибывший с Урала Пьер снобизмом не страдал и хипповал именно на Арбате. Во времена их молодости раскаченные люберы[5] приезжали в центр погонять пестрых миролюбивых хиппарей. И вот загонит пара бугаев девочку в расшитой цветами рубашке в подъезд и, предвкушая забаву, даже не смотрит на скользнувшего следом Пьера. Желтые волосы до плеч, чистейшие голубые глаза, батик в талию, много они бивали таких… «Они не знали, что товарищ наш – боксер. Они раскрылись, будто трюмы корабля…»[6] – пел в те же годы бард-весельчак. Раньше натовские берцы Пьера закрывали клеши, сейчас он заправлял в них тактические штаны. С Пьером на стареньких «хондах» прикатили бы Малыш, так обычно называют двухметровых ребят, и Тема-грузовик, здесь кличка дана за силу и напор. Сел бы Петр сзади Пьера, обхватил старую косуху, по щеке стегал бы выбившийся кончик красной арафатки.

Петр позвал своего кума – кузнеца. Причем не просто кузнеца, а потомственного кузнеца, цыгана из Молдавии. Братья остались в Молдавии, а Илья давно работал в Москве. Варганил в разных кузнях решетки на окна, кованые ворота и лестницы на дачи министров и офицеров госбезопасности. Илья металл знал и понимал, сделать мог все, кстати, и кузов своего «мерина» он выправил сам. Цыган не может ездить на плохой лошади. Вот и машина может быть только спортивным «мерседесом». В отличие от заказчиков и посредников Илья работал руками, на круг выходило не много, надо было еще родне в Молдавию посылать. Машины он обычно покупал старые и битые, потом сам доводил их до ума. Мотор гудел ровно, краска от земляков с Южного порта смотрелась лучше первоначальной – темно-синяя с искрой, как ночь конокрада, а салон… Сейчас такие салоны не делают – просторный, с ясными кругами приборной доски, украшен деревом и кожей.

Последнее время с заказами было плохо, и Илья переехал со съемной квартиры на завод в общежитие.

– Комната свободная есть?

– Есть, – отозвался Илья. – Но наши тебя знают, удивятся, что ты в общаге ночуешь.

Петр пару раз приезжал в кузню с сыном, и крестный ковал с Миреком подковы и подсвечники. Но Петра, понятно, помнили не по этим давнишним появлениям, а по рассказам Ильи – по-простому хвастался дружбой с «умником» за бригадной братчиной. Как Петру было интересно за приготовлением мяса порасспросить о цыганском житье, так и Илья ценил в Петре классического московского интеллигента. А уж в культурах кузнец разбирался: он говорил на пяти языках, поработал на Украине, в Грузии, Румынии, ездил пожить к землякам в Грецию и Италию.

– Скажешь своим, с женой поругался. А я проставлюсь.

Тут Илья возмутился – у него еще с прошлой поездки полтора баллона квинтовского коньяка стоят… Перещеголять южанина в щедрости и гостеприимстве сложно.

Когда Петр десятый раз оглянулся, водитель не выдержал:

– Дорога пустая, нас никто не пасет и не догоняет. Да, не догонит, даже если захочет, слышишь, как ровненько гудит. Ты сиденье подстрой под себя.

О причине спешной эвакуации Илья так и не спросил – не спеши куманек, еще не раздут огонек. Семь лет назад Петр просил кузнеца стать крестным сына, потому что вокруг будет еще много врачей, юристов, математиков, компьютерщиков, а вот такого надежного рукастого мужика, преданного семье и друзьям, его Мирек может никогда и не встретить. Илья не рефлексировал, а действовал, не раздумывая: платил чиновнику, а как еще гражданство оформлять. Или лупил по ребрам пьяного хулигана. Но помощь прежде Мирека понадобилась самому Петру. Он столкнулся с людьми, с которыми из его друзей, пожалуй, умеет договариваться именно кум. Есть встречи, на которые лучше ходить с кузнецом.

На казенных чаях

В голостенной, крашеной голубой краской комнатенке пахло, как когда-то на гауптвахте – хлоркой, табаком и дешевым варевом. Петра Дивина пару раз назначали в караул на губу. Топчанов в военном пенитенциарном заведении не ставили, предполагалось, что солдат на посту не спит, поэтому отдыхали караульные прямо на свежепомытом полу, подоткнув по бокам шинельку и завернувшись дугой вкруг кирпича с намотанным на него медным проводом, идущим от розетки. Сейчас у Петра была сетчатая кровать со старинным шерстяным одеялом. Кстати, может это, а не едкие ароматы, напомнило армию? Казенный запах успешно перебивал густой чайный дух. Илья, помня о пристрастиях кума, походил по соседям и добыл пачку азербайджанского чая. Петр заварил покрепче и наслаждался новым, дома держал английские и китайские сорта, вкусом. В нем различались: запах сухого горного луга, кислинка поздней алычи, подкопченный вкус овощей и мяса на пепельных углях.

Петр прихлебывал чай и раз за разом перекатывал в мыслях утреннее происшествие. Самый безобидный вариант – на Васю Егорова напал какой-то сумасшедший. Почему бы сумасшедшему не погулять по солнечному осеннему лесу в поисках случайной жертвы? Такое наверняка бывает, от такого не убережешься. Но если нападение спланировано, значит, собирались избавиться от него…

– Это тебя шпильнуть собирались, – без раздумий сказал Илья, когда узнал подробности утреннего происшествия.

Не хотелось Петру рассказывать об ободранной шее подростка, но тут уж или все открывать, или ничего. У кузнеца было особое отношение к детям. Вырос он с пятью сестрами и пятью братьями. Матери не стало, когда младший еще в люльке лежал. В семье привыкли все делать сами, кормить и пеленать умели и мальчишки, хотя сестринских рук хватало. После школы уехал на первые заработки и стал жить с женщиной старше себя. Семья не сложилась, но подруга его родила. Илья теперь часть зарплаты переводил на ребенка и дважды в год ездил на своем «мерине» на юг, положив в багажник сначала набор «Лего», потом скейт, трюковой велосипед, а последний раз загружал игровой компьютер. Наверное, и с его Миреком кум так подолгу возится от того, что недоиграл со своим.

– Думай, Петюша, кому ты дорогу перешел, – кузнец со стуком поставил на стол кружку. – Я с тобой разговаривать с ними поеду.

Вот Петр и вспоминал свои последние дела. Денег он ни у кого не занимал, недвижимость не покупал и не продавал, наследство делить еще не приходилось. В его туристической группе пару раз случались травмы, но резались ребята давно, те раны успешно затянулись, и родители претензий к Петру не имели. Был в их группе лихой парнишка, сейчас ему исполнилось двенадцать. Почти в каждом выходе с ним что-нибудь случалось: попадал обухом по ноге, влезал в осиное гнездо, обваривался. Товарищи прозвали его Камикадзе. Так как на половине групповых фотографий этот неунывающий неудачник заслонял товарищей или оказывался на первом плане спиной к телефону, Петр считал, что все травмы получены для большего внимания. Так когда-то известный психиатр спрашивал у своих плачущих детей: «Ты для чего палец прищемил?» Летом они ходили в большой поход по берегу Оки. В первый же день, когда по пыльному полю подошли к реке, этот ухарь зашел по колено в воду и с гиканьем рыбкой нырнул в мелководье. Тут же встал залитый кровью, как после кавалерийской стычки. Приоткрытые створки раковин жемчужниц исполосовали подбородок, нос и руки. Героя залили зеленкой и обклеили пластырем. На одном плече оказался глубокий порез, отменяющий – не поход – возможность нести рюкзак! Всю неделю порубанный гордо шел, навесив на здоровое плечо отощавший мешок со спальником и волейбольным мячиком. Личные вещи разобрали ребята, а крупы и консервы его дневного дежурства положил себе Петр.

Семья у парня была полная, оба родителя работали в полиции, но вот так парня колбасило раз за разом. Пару недель назад Петр с сыном Миреком и другом, у которого ребенок того же возраста, ездили на выходные на Волгу – походить на весельной лодке. Камикадзе, прознав о походе, попросился, и Петр его взял – в машине как раз было место еще на одного. Мастер травмы в этот раз сумел уцелеть, только один раз посередине реки спросил, можно ли нырнуть с борта. «Прыгай», – спокойно ответил Петр. Все его ученики умели плавать, а что в сентябре вода холодная, наверное, сам догадывается. Парень сиганул и, не успели опуститься брызги, уже выскочил обратно по пояс из воды с круглыми глазами и вздыбленными волосами.

– Замужней дамы не было? – Илья сунул палец под ребро игриво, но Петр чуть со стула не слетел. – Замужней, с ревнивым восточным мужем?

– Тут ты лет на пятнадцать опоздал. Мне, даже если девушки снятся, то обязательно вместе с моей женой, должно быть, понимают, что один на один у них шансов нет.

Помимо туристической группы был у Петра отхожий промысел – разгадывать ребусы. В командные игры на эрудицию его периодически звали, но там он тушевался и всегда оставался самым бесполезным игроком. А вот если находилась старинная записка или карта, да еще известен был характер писавшего, тут он быстро брал след. Ему давались ассоциативные связи, определение последовательности ходов, острые догадки на базе минимальных данных. Он так и не смог запомнить ни одного шахматного дебюта, но временами выигрывал у сильных игроков, если получалось не отвлекаться на локальные рейды и фронтовую перестрелку, а почувствовать игру как единое цельное движение шахматных волн.

В Петра однажды стреляли. Но случилось это пару лет назад в Италии, когда он искал похищенную местным сумасшедшим русскую девушку. С тех пор он расследовал десяток запутанных историй. Многие разгадал, это только Эркюль Пуаро утверждал, что ни разу не ошибся, но все эти логические узлы не требовали для решения перерубания. Ветхая москвичка мечтает, наконец, узнать, сам ли упал ее прадед с лестницы в своем особняке или его подтолкнул кто-то из наследников. Причем из всех фамильных предметов сохранился только графин из-под коньяка с рецептом и каракулями на обороте рецепта. Зацепка стопроцентная: раз в семье хранили этот предмет, значит, кто-то понимал, что он важен, а допрашивать старинные вещи Петр умел.

Или у знакомой сбежал сын-подросток, заподозрив, что мать собирается вторично замуж. Оставил мудреную записку-маршрут. И Петр носился по городу, спеша поскорее найти убежище, чтобы мальчишка не успел себе навредить. Все эти истории не предполагали мести и тем более натравливания на него убийц.

Ах, боже мой, он карбонарий

Последнюю историю подкинул комиссар Гвидо из венецианской полиции. Петр Дивин пересекался с ним пару раз: сначала он помог итальянцу, затем уже сам обратился за поддержкой. На этот раз они говорили по телефону.

– Синьор Петр, вы взялись бы расследовать преступление, совершенное достаточно давно? – церемонно начал комиссар телефонный разговор. – Преступника нет в живых, нет никого из современников, кого мы могли бы допросить.

– Думаю, это не помеха. Всегда остаются документы, письма, вещи… Люди не умеют молчать, особенно, если они что-то знают, – Петр улыбнулся, вспоминая, как ловко умеет комиссар отделывать присказками и общими фразами. – Вот вы что-то хотите мне рассказать… Еще одна из загадочных историй с картинами?

– Как раз я ничего не знаю, – быстро отозвался Гвидо, – но начальник, квесторе, считает, что в полиции главное коллаборация, и мы должны помочь коллегам из Неаполя! Когда-то об этом деле много писали, но, вы знаете, неаполитанцы, заканчивая фразу, уже не помнят ее начало. Расследование не смогли довести до конца. О деле забыли. Сейчас многие детали прояснились, а, так как нити уходят в Россию, нам нужен помощник в Москве. Я бы никогда не осмелился на такую бесцеремонность, но начальник, квесторе, считает, что достаточно инспектору позвонить – и любой человек с радостью…

– Я действительно с радостью помогу вам и квесторе, – перебил Петр, по наигранно незаинтересованному тону он сразу понял, что связи комиссара с венецианскими музеями крепнут. Пенсия не за горами, и почему не помочь старому приятелю получить теплое место.

– Как большая вода? – Петр перешел на погоду.

– Аcqua alta? В этом году еще ничего, а вот в прошлом поднялась почти на два метра. Все сидели дома, и нам пришлось взять еще один катер, чтобы разбирать бесчисленные семейные ссоры.

В конце разговора комиссар сказал, что перешлет синьору Петру фотографии неаполитанских газет середины девятнадцатого века и сведения о перемещении задействованных в деле антикварных предметов.

Карбонарии, члены массовой и влиятельной тайной организации, устроенной по типу масонских лож, в начале позапрошлого века боролись за независимость и единство Италии. Карбонарии в Италии – угольщики. Почему так называлось тайное общество, куда входили врачи, юристы, помещики, Петр не помнил. Его знания об этой странице истории Италии ограничивались многостраничным «Оводом»[7], прочитанным в юности. Но скорее всего от него требуется разбираться в пышном неаполитанском барокко и похождениях Караваджо, а не в политике областей Италии… Многие «угольщики» брошены в тюрьмы, и товарищи собрали деньги, чтобы выкупить соратников. Отдавали семейные реликвии, украшения, серебряные приборы. Один из магистров карбонариев с этими сокровищами должен был ехать в Неаполь, и друзья спрашивали, как он незаметно провезет крупную сумму денег и ценных предметов. Магистр отшучивался: «Carbone invisibile». Сбиры[8] – агенты тайной полиции – знают о его миссии, и даже его фразу «Carbone invisibile» доносчики передали полицейским. Преследуемый карабинерами магистр прячется в одном из домов Неаполя. Всю ночь полиция прочесывает оцепленный район и обнаруживает революционера в палаццо знаменитого антиквара, в зале с произведениями искусства, предназначенными на продажу. Когда сбиры ворвались в дом, заговорщик мирно спал на соломе, вынутой из ящиков с вазами. Сбиры не смогли найти ни денег, ни драгоценностей. Ни на молодом человеке, ни в зале.

Помимо мебели, картин, статуй, в центре зала стоял обеденный стол, и на нем остатки трапезы – несколько живописно расположенных предметов, словно для рисования натюрморта. Газетчики даже раздобыли список оставленных на столе предметов того, что лежало на столе: daino, ceppo, uva, vino da tavola. Сбиры решили, что сокровища уже у них и… тщательно обыскали все натюрморты в палаццо. Не только натюрморты, но и вазы, мебель, где были изображения daino, ceppo, uva, vino da tavola. Однако ничего не обнаружили. А революционер только посмеивался: «In natura mort verità».

Петр представил несчастного хозяина дома среди обломков мебели и разорванных полотен и застывшего с откинутой головой юношу непременно в белой широкой рубашке и с разбитой губой, как в фильме «Овод». Неаполитанские газеты подробно описали арест и обыск в палаццо антиквара. Магистр помещен в тюрьму острова Прочида. Через некоторое время он передает через тюремщика записку: «Оriginale in Russia»[9]. Записка попадает сбирам, но и она не помогает обнаружить сокровища.

На первый вопрос Петр ответил сразу. Что вез с собой магистр? Очевидно, ответ в его фразе: «Сarbone invisibile». Банковских карт тогда еще не придумали, вексель вряд ли бы приняли тюремщики, у которых собирались выкупать заключенных. Скорее всего, магистр перевел серебро и драгоценности в самое маленькое и дорогое, что в то время имело хождение. «Сarbone invisibile» означает не «Карбонарий неуловим», а «Алмазы невидимы». С горстью бриллиантов путешествовать проще, чем с мешком подсвечников и столового серебра. Среди бриллиантов самые ценные – цветные. Что, если магистр купил редчайшие черные алмазы, напоминающие уголь? Карбонарий везет карбонадо! Должно быть, сбиры узнали о сделке от ювелиров, раз так дотошно искали в рамах картин и ломали мебель.

Второй вопрос: где искать сокровище? Поможет ли в этом натюрморт, оставленный революционером? Должен помочь, недаром было произнесено с вызовом молодым героем: «In natura mort verità». Гордец, спокойно спящий перед арестом, бросал вызов полиции. Но и Петру! Петр открыл словарь.

Daino – лань

Ceppo – бревно

Uva – виноград

Vino da tavola – столовое вино.

Раз в газетах писали про остатки трапезы, то на столе находились кусок оленины, некий деревянный брусок, гроздь винограда и вино… скорее всего, в глиняном кувшине. Столовое и сейчас в кувшинах подают, а уж в начале девятнадцатого века…

Но если бы на одном из произведений искусства в доме антиквара нашли оленину, виноград, кувшин и какую-то ветку или бревно, то эту картину или вазу разорвали бы на клочки, и спрятанное обнаружили. Судя по газетам, в доме не было предмета, где присутствовали бы все четыре подсказки. Петр нашел в интернете фотографии объектов из каталога антиквара. По отдельности лань и виноград встречались, дерево и кувшин обнаружил на одном предмете, а вместе все четыре не сошлись нигде.

Петр решил, что в этой задаче есть промежуточные этапы. Следует найти лань, рядом с ней будет еще какой-то символ. Именно этот-то символ, а не лань, приведет к месту, где спрятаны бриллианты. Нужно найти четыре предмета в доме антиквара, где изображены daino, ceppo, uva, vino da tavola. Затем подобрать пятый предмет, соединяющий подсказки с этих четырех вещей, и там искать бриллианты. Например, прячущий мог просверлить отверстия в деревянной раме и замазать их сверху воском свечи. Или насыпать камни на дно вазы и тоже залить их чем-то застывающим, какой-нибудь мастикой… Петр прервал мечты, ведь он еще не знает, какой предмет выбрали для тайника. Да и почти два века прошло, может быть, на эти сокровища давно клуб построили.

Каталог антиквара содержал одну лань – слепок античной скульптуры «Геракл и керинейская лань». Если Петр прав, то Геракл будет изображен на искомом предмете. Но надо осмотреть внимательно слепок в Музее, нет ли там мелких деталей – раковин, улиток, какого-то оружия.

Раздел копий оказался самым объемным: Италия в XIX веке снабжала европейских коллекционеров гипсовыми и бронзовыми репликами классических произведений, возможно, неаполитанский продавец иной раз выдавал их за подлинники. Живописных работ оказалось немного, и особенно Петра обрадовало, что совсем не представлены оказались голландцы. Иначе во всех жанровых сценах на столе нашлось бы vino da tavola в кувшине, а в трактирной драке пара разбитых кувшинов и под столом. А на каждом натюрморте в серебряном блюде красовался бы виноград… Тут Петр задумался, действительно ли рисовали голландцы виноград? Хлеб, рыбу, устрицы, ветчину и птицу, как и обязательный кубок из раковины наутилус можно найти на всех работах. А из фруктов? Сливы, персики, вишни… да-да, лимон с обязательно снятой лентой кожурой, свисающей со стола. Виноград он припомнил на паре натюрмортов. Хоть и называли похолодание XVI века «малым ледниковым периодом», хоть и много у Брейгелей зимних сценок, но виноград в Голландии выращивают издревле.

Виноград в каталоге неаполитанского антиквара оказался снова в разделе слепков. Вакх работы Микеланджело держал в руках гроздь и чашу.

Следовательно, на искомый предмет указывают или чаша, или Вакх. Петру оставалось найти ceppo и vino da tavola. Чаша, бутылка или кувшин встречались на многих работах. Ну а в поисках бревна – ceppo Петр перебрал несколько Себастьянов, привязанных к обрубку дерева, пейзажей с дубами. Да и у многих гипсовых слепков для опоры вдоль ноги помещался опиленный ствол. Петр еще раз заглянул в словарь: ceppo переводилось как «пень, полено, бревно, чурбан», а в переносном смысле означало «оковы, колодки». В русском языке «колодки» также происходили от слова «колода». И тут Петра осенило, он начал листать каталог и открыл описание бронзовой группы Пюже «Милон Кротонский».

К гибели Милона как раз и привел пень, ставший для атлета колодками. Петр рассматривал фотографию в интернете и вспоминал виденные им копии. Мраморная статуя Милона стоит в Лувре, но по миру разошлось терракотовые и бронзовые повторы. Тело героя изогнуто в муке, он не столько страдает от ран, сколько обескуражен тем, что нашлась сила, способная его побороть. Удивительно, что античный силач не дает последний бой, а замер, словно собирается с силами, чтобы с достоинством умереть. Петр начал фантазировать, как загнанный в ловушку карбонарий сравнивает себя с Милоном Кротонским и, глядя на бронзовую скульптуру, придумывает загадку.

Оставалось найти произведение искусства с изображением vino da tavola. Петр выбрал картину Рубенса «Вакханалия». Да, кувшины встречались на разных работах, а сколько их еще пряталось под старым лаком и бликами некачественной съемки, ведь Петр брал название работы из каталога, а затем рассматривал современные фотографии этих произведений из музеев. Но стоило принять во внимание, что арестовали революционера в большом зале палаццо, где должны были висеть крупные многофигурные композиции. К тому же Петру казалось, что он представляет себе этого гордого, сильного, слегка надменного юношу, под носом у сыщиков прячущего сокровища и размышляющего, как передать товарищам подсказки для этого шифра. Такой ловкач с наслаждением и горечью должен был рассматривать любимейшую работу Рубенса «Вакханалия». Рубенс не продал полотно, держал у себя. Очевидно, оно заряжало его энергией и подчеркивало живописное мастерство – в композиции, колорите, но, главное, в передаче всепобеждающей силы жизни. Сколько на холсте эмоций, естества, как лоснятся мастерски подсвеченные тела. Это выписанный самому себе диплом виртуоза. В «Вакханалии» представлены все возраста, все расы – от людей до зверей, все чувства – материнская любовь, испуг, удивление, любовная страсть, жажда… Наконец, все стадии опьянения! В Музее Петр всегда подходил к сатирессе, той, что поддерживает Силена. Она воплощение юности: на щеках разливается ярчайший румянец, взгляд быстр и невинен, под тончайшей перламутровой кожей проступает синева. А мимо копны золотых волос ни один итальянец не прошел бы без восхищения. Именно такие сияющие волосы рисовали итальянские художники – тонкие, пышно взбитые, цветом спорящие с цепями и браслетами.

К тому же, если в качестве четвертой работы взять картину Рубенса, то все четыре произведения окажутся иллюстрациями античной мифологии – «Вакханалия», «Вакх», «Милон Кротонский», «Геракл и керинейская лань».

Петр четвертый раз долил кипяток в пузатенькую колбу с витыми фисташковыми стручками. «Чайный детектив» бродил по виртуальным музейным залам под аккомпанемент нежнейшего улуна. Вкус чая угасал с каждой заливкой, но тонкая травянистая нота уверенно вязала бронзу Пюже с веселыми выпивохами Рубенса.

Последней фразой пойманного революционера стала: «Оriginale in Russia». Петр решил, что юноша, когда прятал бриллианты, прочел на ящике страну отправления – Russia. Судя по присланным комиссаром Гвидо документам, в то время антиквар продал президенту Академии наук графу Уварову коллекцию антиков. Петр обрадовался, значит верно угадал Рубенса – загадка крутится вокруг греческих героев. Осталось сходить в Музей, изучить «Вакханалию», «Вакха», «Милона Кротонского», «Геракла с ланью» и сложить пазл – найти в уваровской коллекции предмет с нужными деталями.

Всю неделю перед туристическим слетом Петр бродил по сайтам художественных музеев и перепроверял по словарю перевод мутных ксерокопий. Ответ он нашел ночью в пятницу и после слета собирался идти в Музей, проверить вживую все подсказки и поискать по ним последний предмет. Уголь карбонариев стучал в его сердце!

Заводская вольница

– Посмотрим, что у меня осталось, – Илья грузно опустился на корточки и выудил из-под кровати трехлитровую стеклянную банку, закатанную железной крышкой.

– Вино?

– У нас же в Молдавии все вино. Знаешь, как молдаване картошку собирают? Копают под грядкой ров в рост и… – Илья поднял руки и показал, как над головой снимают клубни.

В баллоне оказался вишневый компот.

– Вишню ногами давят?

– Конечно, и с салом для нажористости!

Между двумя пыльными тополями у заводского забора стоял глубокий и длинный мангал, сваренный из добротной четверки. В материале недостатка не было – сварщик даже приварил горизонтально две трубы для переноски, сейчас на ручках висели шампуры и рукавицы. Илья шел с кувалдой – он ловко разбил поддон, а Петр навалил горой доски в мангал. Пока дрова прогорали, Илья показывал последнюю работу. В ангаре тянулась к закопченным сводам витая лестница на восьмигранном полом столбе с железными цветами внутри.

– Хозяин во Франции купил столб от забора и дал как образец. Ну, мы чуть подрисовали… Грани на столбе сварили из прутов с отступом для объема. Раз Франция, я лилии пустил под ступенями.

– Этот столб у антикваров, наверное, как вся ваша лестница стоил?

– Да, дороже. Это же XVIII век! А у нас металла на сто тысяч и работа два лимона.

На ноже стояло клеймо – буква «и» в подкове. Сведение лезвия плавное, закругленное, но в мясо входит без усилий.

Петр поделил кусок свиной шеи и лопатку на бруски в полкулака, в четыре руки мясо нанизали и положили на пышущий мангал. Сушить не стали – пять минут повертели, затем Илья собрал шампуры в кучу, прижал их ладонью к бортику и располосовал мясо наискосок. Присолил. Перевернул шампуры, сделал надрезы и бросил соль с другой стороны. Через пару минут свалили мясо в большую кастрюлю, куда Петр, пока Илья следил за мясом, нарезал три луковицы и намял горсть горошин перца. Илья закрыл кастрюлю крышкой и энергично потряс.

Ели в цеху. На козлы положили щит, обернутый клеенкой. Бригадир принес «настоящие бакинские» помидоры, размером с голову младенца, киноварные в середине и с коричневым «венозным» соком по краям. Сварщик, которого здесь звали «сварной», сходил за свежими лепешками, тандырными, – с пригоревшим исподом и до хруста высушенной тонкой с вытесненной звездой серединой, обильно посыпанной кунжутными семенами. Сухощавый пожилой слесарь выставил миску черемши, чеснока и молоденьких перчиков в соленом рассоле. Длинный монтажник с печальным, изрытым оспинами лицом выложил на бумагу влажный блин соленого сыра. Второй монтажник, совсем юный круглый непоседа, принес сушеную хурму, словно инеем покрытую сахарным выпотом. Ну и у каждого нашлась бутылка водки. Правда, если закуски раскрывали национальность рабочего, то бутылки все были среднерусские. Илья знал, что Петр водку не уважает, – заранее перелил из баллона в пластиковую бутылку пол-литра коньяка.

– Два брата-молдаванина по осени заготовили бочку вина. Но их же двое, врезали в бочку два краника, – Илья налил себе и куму коньяку, остальные предпочли родимую. – Зимой один брат спрашивает: «Как твое вино?» «Уже выпил, что его хранить». «А я свое на Пасху берегу».

Илья охотно и подробно рассказывал истории, но сложные тосты не любил, это Петр знал по домашним застольям. Мог предложить выпить за родителей или за хозяев. Зато худой слесарь, с седой равномерной щеткой по всей голове, кроме носа, витиевато говорил, что в горах время, проведенное за столом с гостями, вычитают из срока жизни, поэтому общаясь с друзьями, мы становимся моложе, следовательно, тот, кто готовит угощение, не только кормит гостей, но и делает их моложе, а молодость дает нам силы работать и отдыхать.

Ели жадно, подливали часто. Сварщик осоловело раз за разом макал кусок лепешки в рассол и забывал поднести ко рту. Сидевшие плечо к плечу монтажники налились непонятной Петру злобой и радостно хмыкали, если сосед ронял кусок или проливал водку.

Илья не курил, спрашивать его о сигаретах бесполезно, и Петр решил посоветоваться с сотрапезниками. Он положил на стол целлофановый пакетик с окурком. Его он выковырял из березы недалеко от места нападения на Васю Егорова. На белом фильтре выделялся выпуклый зеленый овальный значок.

– Ментоловая дрянь, курить не советую, потом не отплюешься, – бригадир взял пакетик узловатыми пальцами.

– Там жвачка внутри, в фильтре, типа куришь, а потом зажевываешь, – подхватил весь вечер молчавший сварщик.

– Ты как будто пробовал, – хмыкнул бригадир, – что-то дороже «Примы».

– А пачка какая? – спросил Петр.

– Ну, такая черно-зеленая, рифленая. Знаешь, как кожа на ощупь!

Седой слесарь поднялся, пожевал губами и спутанно завел о том, благодаря кому… все благодарны… уважение и преданность… Петр не успел понять, к какому тосту подводит певец гор – за родителей или все же за директора завода. Толстый монтажник поднял круглые от бешенства глаза и визгливо бросил какое-то короткое слово выступающему. Тот помолчал, покачнулся и распевно ответил, затем собрал пальцы щепотью и словно бросил соль в лицо оскорбителю. Через мгновение слесарь и монтажник, наклонив головы, лаялись, перекрикивая друг друга. Русскими в сплошном потоке брани были только матерные слова и почему-то «мозги».

Длинный монтажник поднялся помочь товарищу, но только он сделал шаг, как Илья вытянул руку и коротко толкнул наступавшего в грудь. Монтажник, словно моряк, попавший под рею, кхекнул и улетел в угол вместе с зацепившейся за ноги лавкой.

– Знаешь, почему мы произносим за хозяина дома последний тост? Именно последний? – крикнул снова по-русски обхваченный бригадиром молодой монтажник. – не боимся забыть!

Кузнец тяпнул последнюю и увел петушком подпрыгивающего на носках слесаря. Бригадир, тяжело напирая, вытолкал из цеха круглого монтажника. «Сварной» очнулся, цепко оглядел стол и удивительно точными для крепко выпившего человека движениями начал собирать продукты. За раненого Петр волновался напрасно. Он не стал чудить напоследок: трогать окна-двери, ронять балконы. Грустно поднялся, поставил на место лавку и деловито куда-то направился. Петр покинул место пиршества и битвы.

И снилось Петру Дивину, как он с кумом бродит по бескрайнему базару. Куда-то они пытаются попасть, но повороты приводят или в тупики с липкими стоками по границе брусчатки и охристых струпьев штукатурки, или в новые торговые галереи. Петр оказывается один и ложится на нары в некой комнате, перегороженной веревками с ветхим бельем. По груди его ползет паук, покалывая острыми металлическими колпачками. Смахивает его рукой, но не может сдвинуть цокающее чудовище.

Петр открыл глаза и обнаружил на краю кровати женскую фигуру. Фигура гладила его по груди, свободной же рукой подцепляла пуговки на блузке. Кровать обреченно скрипнула, жаркая мякоть придавила к матрасу. Глаза их встретились…

Женщина отпрянула в изумлении и по-кошачьи замахала руками перед собой. Карусель разноцветных ногтей закружилась в сонных глазах Дивина.

– А где Илья? – низким испуганным голосом произнесла женщина.

– Илья на рынке, – ответил не до конца опомнившийся Петр.

Незнакомка вскрикнула, закрыла грудь руками и унеслась в темноту.

Туфли к фраку

Петр проснулся рано, арендаторы еще не шумели на лестницах, и цех под окном молчал. Заварил пару ложек азербайджанского… потом сыпанул еще – Илья обязательно перед работой заглянет.

– Ты за семью не беспокойся, – Илья зашел в новом зеленом брезентовом фартуке, с неразмятыми острыми складками. – Это не милиция, не что-то покруче… Просто уркаганы-шестерки. Им сказали наказать или попугать, они сделали. Ты их больше не увидишь.

Жену с ребенком Петр предупредил накануне из машины, и они сразу уехали к друзьям на дачу. За них он не переживал. Переживал, что совсем не понимает, за что его хотели наказать. Пришлось признаваться, что живет скучной жизнью – походы со школьниками, статейки в журналы, головоломки… Сколько ни копался – ни врагов, ни оттоптанных мозолей. Поэтому сегодня отправится давать показания о вчерашнем происшествии, а дальше продолжит обычную размеренную жизнь.

– у нас на заводе помещение юристы снимают. Есть хороший парень, Ашот, к нему все наши обращаются. И по гражданству, и по машинам он разруливает. Он мне паспорт делал.

– Я вроде гражданство не меняю…

– Это смотря кто тебя, Петюня, заказал. Может, и поменяешь, – усмехнулся Илья.

Домой Петр решил еще пару дней не заезжать и, чтобы не идти к следователю в грязных джинсах и прокопченной рубашке, сначала отправился в магазин. Попросил подобрать ему синий шерстяной пиджак с заплатками на локтях. Утром понедельника других желающих приодеться не было, и продавщица выносила пиджаки, пока не цокнула языком: «Мне на вас нравится этот». Петр в сорок пять весил столько же, сколько и в двадцать, да и подтягивался по утрам, как в армии: двадцать прямым хватом, десять обратным и десять подъемов переворотом. Девушки уже не засматривались, но зрелые женщины всегда хвалили фигуру.

Пиджак не стеснял движений, локти свести можно. Не твид, но качественная итальянская ткань. Вокруг него все итальянское последнее время, интересное совпадение!

Плотные брюки того же цвета без стрелок и бордовую фактурную рубашку подобрали быстрее. «Галстук?» «Платок-паше». Платок выбрал пунцовый, плотного шелка с вышитыми серебряными и фиолетовыми турецкими огурцами. У него в компаньонах цыган, стиль должен соответствовать.

Вышедшая из глубин магазина портниха за небольшую плату согласилась подшить брюки немедленно. Пока она работала, Петр в соседнем магазине выбрал мягкие кожаные ботинки каштанового цвета. Не просто походил в них по отделу, примериваясь, а попрыгал и поприседал. Ему надо, чтоб и в подводу, и под воеводу. Где еще побегать в ближайшие дни придется?

Адвокат Ашот оказался вежливым молодым человеком, несколько развязанным, но толковым. Они долго ждали в коридоре, и Ашот убеждал Петра не ездить в Ереван на праздники, особенно на майские – весь мир приезжает, все армяне из Европы и Америки, в городе вообще не протолкнуться. Петр спросил, чем сейчас зарабатывает Ереван, ну, кроме туризма по праздникам.

– Интеллектом. Все крупные IT-компании открыли филиалы.

Разговор со следователем занял минут двадцать. Про обмен рубашками Петр рассказывать не стал. У него даже не спросили, почему он покинул лагерь отдельно и раньше всех. Легенду Петр приготовил такую: заметил человека в лесу, тот не отзывался и стал убегать. Петр его преследовал до дороги, а когда вернулся в лагерь, детей уже увезли. Но выдуманная история не понадобилась, следователь не спросил, а Ашот посоветовал отвечать только на поставленные вопросы и отсебятину не нести.

Узлами следователь заинтересовался, но кроме синтетической струнки на жалюзи в кабинете ничего для завязывания не нашлось. Ашот не растерялся: для следствия ничего не жалко, отстегнул с сумки плоский ремень. И Петр показал разные узлы. Следователь быстро освоил булинь под присказку туриста-учителя: «Из озера, вокруг дерева, в озеро».

До завода вернулись вместе на машине адвоката. Перед проходной армянская бригада перекладывала дорожные бордюры.

– Ашот, почему армяне живут не дома, а в России, во Франции?

– Слушай, тут работа, а Ереван – это офис.

В греческих залах

Наши люди на такси по музеям не ездят, но Петр Дивин решил, что в середине дня так будет быстрее, чем на метро, и не намного дороже.

Перед входом мазнул пальцами по шероховатому мрамору рифленых колон – итальянцы белозубые резали. Специально бригаду выписали. Все же первое мраморное здание в Москве – хотелось нос утереть. Не Италии – столичному Петербургу. Перед дверями вильнул в лоджию, он всегда старался поздороваться со скучавшими здесь статуями. Редко кто для фотографии заворачивал сюда, все стремились внутрь, пренебрегая прелюдией.

От колонн-лотосов и пестрой ряски потолочных узоров с сухими крылышками скарабеев вознесла его розовая лестница в пантеоны беленых героев. Чужая застывшая доблесть и непонятная красота. Живыми, расписными, блескучими веселились они когда-то на ступенях форумов и под крышами храмов. Смеялись в губы секучим ветрам, грозили культями исполнительным артиллеристам, морщили отбитые носы, уворачиваясь от рук похитителей. Непокорными оставались обломки. И их заменили копиями. Цепенящей горгоной Медузой оказался тщедушный ученый с рассказом о двенадцати подвигах Геракла. Застывший гипс не буркнет: «Заткнись и принеси попить!»

По пустому Музею бродили несколько ветхих иностранцев в кроссовках и мешковатых ярких ветровках, да группа девиц в высоких сапогах, полупрозрачных блузках или обтягивающих водолазках. Петр подивился этой громко похохатывающей стайке – что им гипсовые Гекубы? Когда же в соседнем зале услышал шум детской группы, сообразил – мамы привели первый класс на обзорную экскурсию.

Все нужные Петру экспонаты находились на своих местах, оставалось собрать дополнительные детали. Рядом с Гераклом находилась только daino, керинейская лань, под ногами даже травки не нашлось, значит, в лукошко символов падает Геракл.

В соседнем зале между грозным Моисеем и страдающей Пьетой стоял Вакх. Идеально выточенный, классических пропорций, со всеми атрибутами античности – венок, чаша, юный сатир, прижавшийся к ноге. Но текучая расслабленность тела, S-образный силуэт и пьяные глаза, обращенные к чаше, подсказывали, что перед зрителем творение нового времени, умеющего передавать тончайшие настроения. Как-то Петр попросил школьников, с которыми занимался в Музее, выбрать из копий скульптур Микеланджело самую античную по духу, перед этим они как раз изучали эгейские статуи – идущего или стоящего в зависимости от точки зрения Дорифора, воинов с одинаковой безмятежной улыбкой и наносящих удар и получающих под ребра копье.

К удивлению Петра, самой античной ребята назвали изображения Моисея, а не Вакха, стоящего рядом. Очевидно, этот мускулистый великан с загадочными рожками на кудрявом лбу казался им воплощением Зевса. С тех пор Петр, если оказывался в Музее с детьми, всегда повторял этот вопрос и выяснил, что школьники до пятого класса всегда выбирали Моисея, а ребята старше и взрослые останавливались на Вакхе.

Виноград, uva из загадки карбонария, затенял лицо Вакха – венок из гроздьев стянут побегами плюща. В копилку деталей к Гераклу добавились сатир, шкура какой-то крупной кошки, должно быть, спутника Вакха – пантеры, и некая чаша. Пили греки из киликов, но скульптор мог не разбираться в таких тонкостях и вырезал нечто среднее между плоским киликом на один добрый глоток и скифосом, из которого можно изрядно нахлебаться.

Осмотр Милона Кротонского также принес неожиданные результаты. Помимо льва и расщепленного ceppo Петр обнаружил изрядный кусок ткани, закрепленный ремешком на левом бицепсе атлета – остатки плаща. И у ног лежало блюдечко с лентой, продетой в ручку, – походный вариант. Вряд ли спортсмен разрывал деревья, чтобы сложить костер и пожарить что-то на небольшой сковородке. Скорее скульптор Пюже намекал, что погубил Милона не неудачный выбор спортивного снаряда, а нарушение режима.

Самым многофигурным, как ожидалось, оказалось полотно Рубенса. Силена окружали три белокурые зефиротелые сатирессы; три сатира с разной степенью «окозления» – от маленьких рожек и окладистой бороды до совершенно звериной морды с полностью отросшими рогами; негритянка с неожиданно укутанной нижней частью тела – очевидно, автор не знал, водились ли в Африке козлоногие божества, и два сатиренка, припавшие к материнской груди. Из бытовых предметов на картине только глиняный кувшин в руке Силена – vino da tavola.

Итак, оставалось определить подлинник, прибывший из Италии в Россию в XIX веке. «Оriginale in Russia», – сообщал своим товарищам схваченный карбонарий. Лавируя между огромными копиями статуй и элементов храмов, Петр дошел до залов античных подлинников. Последним гипсом на рубеже между величественными, но дешевыми скульптурами и россыпью мелких предметов, где осколок дороже целого предыдущего зала, оказалась Ариадна. Петр улыбнулся – клубочек привел верно. Девушка спала полусидя, заложив за голову полные руки. Современный художник изобразил бы передачу клубка как ключевой момент мифа. Но для греков важнее показать не то, что героиня решила дать шанс чужеземцу, а что людьми управляет рок. По приказу богов Тезей оставил спящую Ариадну на острове Накос, где ее нашел Дионис и сделал своей женой.

Снова Дионис… старинная история словно подталкивала под руку, но в Греческом зале стыдно! Петр миновал восковые портреты, спасенные англичанами из костров бедуинов, нефритовые топоры, настолько совершенные, что Шлимана обвиняли в подделке. Только современные исследования доказали, что ритуальным топорикам почти четыре тысячи лет. Наши представления о прошлом постоянно меняются, ученые скажут – совершенствуются. В нужном Петру зале богиня с безупречным профилем, надменно наклонив голову, смотрела на героев с виртуозно проточенными мраморными бородками, словно современная светская львицы на мальчиков из барбершопа.

Но покупал-то на берегах Нила этот бюст знаменитый египтолог как голову юноши Антиноя. Много позже коллега, разбиравшийся в антиках, мягко указал на прическу – так укладывали волосы только женщины. Не свои сани не покупай!

Среди ваз и разбитых саркофагов нашлись изображения Геракла в шкуре льва и с луком, сатиров, удерживающих причинным местом килики, потиры в виде головы пантеры. Те или иные детали от предыдущих произведений разбросаны были всюду.

Но в центре зала стоял шедевр, и среди виртуозно вырезанных фигур танцующих вакханок, огибая вместе с ними в танце мраморное столпотворение, Петр увидел все, что искал: пантеру, трущуюся о ногу Диониса; сатиров, вычищающих из копыт камешки; пляшущих вакханок; венки и тирсы, разнообразные сосуды. Геракла, правда, обнаружил не сразу. Все мужчины в процессии обладали широченной грудной клеткой и выдающимися бицепсами. Даже широколицый персонаж, назначенный Петром Силеном, судя по мускулатуре рук, часами жал амфоры с вином. Геракла выдала выпавшая из рук палица и львиная шкура, заботливо подстеленная сатирами утомившемуся герою.

Внутри огромного мраморного блока можно спрятать не только бриллианты, но и пару колье с диадемой. Или снаружи… Желтые блики светильника скользят по хитонам вакханок, сидящий на полу молодой революционер отставляет кувшин и пальцами, смоченными вином, поглаживает крупчатые на резных гранях бороды львов и просовывает камни им в пасти, туда, где когда-то крепились кольца-ручки… Петр настолько приблизил лицо к экспонату, что сзади раздалось недовольное покашливание смотрительницы. «Вот рыскают по свету, бьют баклуши, воротятся, от них порядка жди»[10]. Все в порядке, он не полезет искать сокровища карбонариев, а то услышит уже от влиятельных персон: «Строжайше б запретил я этим господам на выстрел подъезжать к столицам»[11]. Петр расскажет комиссару Гвидо о своем расследовании и попросит как-нибудь намекнуть ему в будущем о результатах переговоров с нашей стороной и о судьбе старинных бриллиантов. Он не верил, что Музей сделает официальное заявление. Кроме этого он обязательно попросит комиссара держать в тайне роль самого Дивина в деле: Музей – важная государственная институция, его оскорбит вмешательство частного лица. «Кто путешествует, в деревне кто живет… Да он властей не признает!»[12]

Скоростное краеведение

После напряженного музейного квеста хотелось пройтись. Петр Дивин решил провести ревизию окрестных усадеб. За последние годы Музей получил в пользование десяток разнообразных строений: особняки, флигели, доходные дома. Среди приобретений оказался совершенно уникальный объект – копия манчестерского особняка Энгельса на задворках бывшего Института марксизма-ленинизма.

Музей охотно занял окрестные здания, он явно находился в стадии экстенсивного развития, но прожевать их разом не мог – за строительными сетками который год шла реконструкция. Оставалось надеяться, что когда-нибудь прорабов сменят хранители и в отреставрированных зданиях выставят шедевры из запасников. Скажем, гравюры Дюрера Петр рад был бы видеть постоянно, а не раз в двадцать лет на выставках.

Забор бывшего владения Голицыных, ныне собственность Музея, строители заложили непрозрачными пластиковыми щитами, и дворец можно было рассмотреть только через решетку ворот. Гнутые металлические прутья складывались в вензель PMG – принц Михаил Голицын.

Если бы водитель не торопился, то Петр остался бы висеть на этой решетке. Но убийца газанул, рык двигателя заставил Петра оглянуться, и он увидел надвигающийся черный капот. В момент удара бампером в спину Петр уже поджимал ноги. Он упал на землю, схватился за створку разламывающихся ворот и, увлекаемый решеткой, выкатился вбок из-под колес. Его спас дешевый навесной замок, моментально лопнувший от удара. Огромный джип наполовину въехал в ворота и остановился, уткнувшись в кучу песка.

Петр не стал ждать. Он бросился в глубину двора, направо между главным домом и флигелем. Усадьбу Голицыных отделял от усадьбы Лопухиных каменный забор. Его Петр перемахнул без проблем по куче строительного мусора. Затем он обогнул дом Лопухиных. Задний двор примыкал к усадьбе Долгоруковых. Когда-то дома Голицына, Лопухина и Долгорукова объединили переходами, чтобы составить Пречистенский дворец для императрицы Екатерины II. Петр знал, что эти усадьбы сохранились неперестроенными, значит разделять большие участки должны заборы. С первого взгляда показалось, что флигели и пристройки стоят стеной, но в глубине за буддийской ступой виднелись деревья за решеткой. Ступа сохранилась со времени, когда дом Лопухиных занимал фонд Рериха и в нем привечали буддистов. Сейчас усадьба, как и большинство окрестных зданий, принадлежала Музею.

Петр осмотрел преграду – двухметровый беленый забор переходил в кованую ограду с пиками. До верха не допрыгнуть, но за ступой примыкавший к ограде угол здания стянут толстыми полосами железа. По ним Петр поднялся к решетке, подтянулся, попытался поаккуратнее перенести ноги на другую сторону, но не удержался, услышал треск ткани, и железное острие холодно царапнуло ногу. Спрыгнул на траву.

Через каменное основание забора ни ступы, ни двора не видно, только его платок, выскользнувший из кармана пиджака, кровавой каплей предательски висел на черной ограде. Преследователей Петр не услышал, скорее всего, в машине был один человек, и он сейчас сидит во взведенном джипе по-прежнему где-то возле Музея.

В скверике, куда забрался Петр, с 1930-х годов остались бетонные грибки кремлевской заправки. Беглец быстро зашел за будочку дежурного, дождался окна на Волхонке и перебежал на другую сторону улицы. Там спустился под землю, выскочил в садик перед храмом Христа Спасителя, пронесся по пешеходному мосту, спустился на Якиманскую набережную и оказался на бесконечной пешеходной зоне, откуда он мог попасть, не выходя на проезжую часть, к нескольким станциям метро или вызвать такси в тихий переулок.

Петр упруго бежал мимо пестрой стены молодежи с кофейными стаканчиками. Никто не суетился, даже на скейтах катили расслабленно. В его голове бухало: «Здесь вам не равнина, здесь климат иной, идут лавины одна за одной…»[13] Во время первого, совсем зеленого похода какие-то крючочки сцепились у него в голове, и эту связь Петр разорвать уже не мог. В лес пошли три восьмиклассника. У него и Саши оказались одинаковые отцовские широкие брезентовые рюкзаки-парашюты, с кожаными ремешками в звонких пряжках. Третий турист, Серега, явился с авоськой картошки, да еще в рубашке с коротким рукавом – утверждал, что всегда так на рыбалку ходит. С собой несли задубевшую от грязи и потому почти несминаемую геологическую палатку и занозистые, хоть и были они изрядно тертыми, верблюжьи одеяла. На кастрюлю Сашиной мамы накрутили дугу из витка алюминиевой проволоки. Географические карты в то время являлись секретом и редкостью, на их печатной схеме угадать расстояние между станцией А и точкой B – озером мог только прожженный шпион. Дорога оказалась нудной, долгой, они брели в раскисших кедах по краю посадок то турнепса, то невызревшей кукурузы и орали: «Солдат всегда здоров, солдат на все готов, и пыль, как из ковров, мы выбиваем из дорог…»[14]

У родителей Петра в комнате стоял магнитофон «Яуза». Что там были за бобины, он уже не помнил, так как слушал только Высоцкого. Придет из школы, поставит катушку, когда она кончится – перевернет. И так до прихода матери с работы, отец обычно задерживался. Были ли записи Высоцкого у друзей, Петр не знал, но песни они подхватывали сразу: «На „первый-второй“ рассчитайсь! Первый-второй…» с тех пор, какую бы затяжную утомительную работу ни приходилось делать – бежать с ротой кросс в полной выкладке или колоть вязкие пни, – немедленно возникал голос Владимира Семеновича. Подбадривал и задавал ритм: «Отделяются лопатки от плечей – и летит уже четверка первачей!»[15]

После счастливо лопнувших ворот над головой и пробежки Петр чувствовал себя спортсменом-победителем: мышцы возбужденно подрагивали, сердце колотилось, чувства обострились. Он подумывал, не пройти ли Нескучным садом до Ленинского проспекта, поразмышлять над происшедшим, но решил, что прогулку испортит постоянное пугливое озирание, да и в метро станет навязчиво оглядывать попутчиков. Вызвал машину к Николе в Голутвине.

В ограде храма среди высоких георгинов он и дождался прихода такси.

Орудие казни

На заводе Петр прошел сразу в цех. Илья бухал электрическим прессом по плоским листикам, подставляя под заготовку объемную матрицу. В коробку отлетали одинаковые выпуклые листочки, которые потом кузнец «оживит» несколькими ударами молотка. Петр подумал, что плющ он сегодня видел мраморный, гипсовый, нарисованный, бронзовый и вот… недоделанный.

– Дрался? – костюм Петр уже отряхнул, дырка на штанах не видна, и не разглядеть ее в полутемной кузне. Илья почувствовал состояние друга.

– Убегал.

– Выпить надо. У меня цуйка[16] сливовая осталась, градусов 60 точно будет.

Распитие на рабочем месте на заводе – вещь обычная, но требующая определенной трудовой дисциплины. Разливание тайком воспринимается как нарушение, а спокойный прием положенных ста грамм превращается в элемент производственного процесса. Илья выглянул в соседнее помещение и кликнул бригадира. Достал с подоконника пол-литровую банку с масляными следами на стекле. Предупредил, что стакан один, просветил глазом поднятую банку и мягко отлил треть. Бригадир степенно принял, чуть кивнул и медленно выцедил стакан.

Илья снова налил и протянул Петру. Но Петр отдал ему обратно стакан, взял емкость с оставшейся цуйкой, заглянул в стеклянный кратер, чуть крутанул янтарные кольца, чтобы усилить щекочущий аромат сливового первача, и, предвкушая бодрящий ожог, задрал банку.

– Как он тебя не раздавил? – большая кружка в руке кузнеца казалась кофейной чашечкой. Они сидели вечером в комнате Ильи, пили чай и обсуждали второе покушение.

– Понимаешь, у меня уже был такой случай, – Илья удивленно вскинул глаза. Петр рассказал давнюю историю. – в армии у нас был сержантский караул, где старшим не прапорщик, а сержант. Посты от этого караула находились далеко, и смену возила машина. Поэтому в наряд с нами заступал водила от автомобильной роты. Я сержант, начальник караула, ночью бужу смену и водителя, солдаты лезут в кузов, водитель садится за руль. Грузовик стоит на территории, я иду с ключом открывать ворота. Зима, замок замерз, я вожусь с ключом, а за моей спиной в нескольких метрах стоит заведенный грузовик. Водитель спросонья, выждав несколько минут, не вникая, что там у ворот в темноте творится, нажал на газ. Меня толкнуло бампером, я упал, схватился за створку ворот и выкатился вбок. Грузовик, чуть проехав, остановился, из кабины высунулась удивленная заспанная рожа. Я обматерил водителя и отправил его менять ребят.

– В рубашке родился, – с восхищенным недоумением в который раз повторил Илья. – не понимаю, как ты сейчас уцелел. Вы же в карауле на обычном армейском ГАЗе ездили?

– Да, зеленый с длинной мордой, – отозвался Петр.

– Просвет у грузовика высокий, – спокойно развивал мысль Илья. – А под бампером джипа человек не поместится.

– Значит, это был высокий джип.

– Может быть «Тайга»? Вряд ли… «Крузак» или «ровер»? Ты машину помнишь?

Пока Илья показывал ему разные модели, Петр на своем телефоне набрал – «джип с самым большим клиренсом».

И на первой же картинке узнал взломщика ворот голицынского дома. Угловатый, по-военному подтянутый джип нелепо смотрелся на фоне рекламного пейзажа и любовно выведенной дизайнером канавы.

– Я же говорил, «гелик», у него, небось, и бампер был усиленный с лебедкой. Не заметил?

– Ну да, и синяк на заду в виде крюка! Посмотришь?

– «Гелик» – самая бандитская машина. Директора завода в таком взорвали. И второго взорвали, – спокойно добавил Илья, – только уже в шестисотом.

– Машину мы определили. Но я так и не понимаю, кто меня преследует! Как меня выследили в музее? Уже и о жучках думал, но ведь я поехал полностью в новой одежде.

– Тебя вычислили в Музее, я об этом сегодня весь вечер думал, – Илья откинулся на стуле так, что затрещали ножки. – Кому-то ты там насолил. Увидели в музее, дождались на улице и – бац! Есть какой-то полубандит, которому ты мешаешь. Какой-то шахер-махер, богатый барыга. Если бы тебя хотели серьезные дяди, то сделали бы жестко, быстро и по-другому. А так просто шофера послал – он и боднул тебя бампером.

– По-твоему этот полубандит встречает меня в музее и просит шофера пойти на таран?

– По-другому не складывается.

– Ты полагаешь, что работник музея приезжает на работу в «гелендвагене» с шофером? Ты этих одуванчиков с брошками в залах видел? Директор, его заместители могут ездить на дорогих машинах, но это люди другого круга. По щелчку пальцами их домработницы не кидаются людей душить!

– По-другому не складывается. Большие музеи – большие деньги. А, правда, там все картины давно заменены копиями?

– Все картины похитили инопланетяне по приказу мирового правительства.

– Выдумка, значит, – недовольно протянул Илья.

Петр трижды перелил чай из высокого закопченного снизу медного кофейника, другой посуды для заваривания не нашлось, в кружку и обратно. Чай, купленный после приключения тематически, в честь избегания сырой земли – не она нас, так мы ее. Глуховатый чернильный пуэр заполнил своими вялеными тонами нёбо и толкнулся выше. Музей-музей… Что, если действительно в центре загадки Музей? И связанный с Музеем, как сказал Илья, полубандит. Некто встречает Петра среди картин и задумывает его устранить. Петр – человек известный, не опознал в лицо, спроси у смотрителей, вечно недовольных, что на его занятиях дети носятся по залам, разгадывая задачи. Интернет в подробностях расскажет о предстоящем туристическом слете. Но чем Петр мешает призраку Музея? Что его настолько испугало?

Илья спросил о копиях. Копиях шедевров. Зубчики цеплялись друг за дружку, маховик разгонялся. Это про Эрмитаж поговаривают, что там заменили половину картин. А что в нашем Музее? Гипсовые реплики известных скульптур и подлинная живопись. Петр хлебал чай «не затягиваясь», не ощущая вкуса, механически подплескивал на водяную мельницу. Дубликаты, подделки, копии… очередное щелканье колес привело к победному звону – дверка стального ящика медленно приоткрылась. Петр вынырнул и сделал вдумчивый глоток. В темноте сейфа сиял вишневыми капельками кармина Рембрандт.

За несколько дней до слета Петр проводил для небольшой группы старшеклассников игру в залах голландской и фламандской живописи. По условиям игры капеллан узнал от кающегося об убийстве хозяина замка, но не вправе раскрыть тайну исповеди. Чтобы оставить намек на заколовшего князя предателя и тем предать его суду потомков, священник изменяет картину Рембрандта. Петр долго стоял с ребятами у картины «Неверие апостола Фомы» и обсуждал, откуда появилась загадочная деталь. Картина Рембрандта отличалась от всех распятий, когда-либо виденных Петром. Полотно не то чтобы противоречило преданию о казни Христа. В записи евангелиста Иоанна сказано только: «Один из воинов копьем пронзил ему ребра, и тотчас истекла кровь и вода». Но великий голландец нарушил канон, все живописцы изображали распятого одинаково, и только Рембрандт – по-другому. Вот Петр в шутку и предположил, что мог существовать капеллан, который когда-то перерисовал картину в своей церкви.

Что, если «Неверие апостола Фомы» – подделка, и Петр случайно вложил перста в чужую рану? Петр показал картинку Илье, тот долго морщил лоб, но, в конце концов, сдался.

– У вас распятия в церквях висят? – Петр никогда не подсказывал ученикам, пусть своей головой доходят.

– Обижаешь! У нас все есть – и церкви, и часовенки у дороги. У каждого источника обязательно иконку лепят…

– Вспомни, как у вас рисуют Христа, и посмотри на этого, – Петр сунул под нос другу телефон. Память не помогла, и прибегли к прямому сравнению разных изображений.

– А что, так можно? – ухнул кузнец. – и никто этого не видит?

Петр еще раз заварил чай, без чая не думалось. «И печально глядит на дорогу, у дороги распятый Христос…»[17] Пока Петр размышлял о картине Рембрандта, Илья вцепился в машину.

– Любопытный персонаж вырисовывается, – чай Илья, как пустой напиток, отставил в сторону. – Он не олигарх, просто богатый человек, раз ездит на «гелике», а не на представительском классе. Такой старый бродяга из 90-х, когда на джипах на разборки ездили. И, скорее всего, живет под Москвой – тогда и клиренс оправдан, и лебедка на бампере. Любит сам по проселку порулить. При подобных типах всегда пара бугаев ошивается, именно они за тобой охотятся. И какой-то серьезный интерес у него в музее.

– Нитки темные и иголку раздобудешь, – вспомнил о порванных брюках Петр.

– Оставь, Анжела зашьет, – Илья подмигнул, – бухгалтерша наша.

Я покажу тебе музей

– Смотри, какой чай тебе Анжелка надыбала, – в одной руке Илья нес зашитые брюки, в другой – жестяную коробку.

Чай был ароматизированный, несъедобный, но Петр поблагодарил. Он понимал, что сейчас заглянет и Анжела, полюбопытствовать, может быть, она зря ночью сбежала.

Анжела появилась через пару минут со свежим печеньем в лаковых разноцветных пальчиках. Хоть и покупное, а свежайшее, прямо из печи, надо есть, пока рассыпчатое. Ну и понесла гостю. Петра обшарила глазами всего, Петр тоже не стеснялся. Девушка была постарше Ильи, как минимум на пару лет. В таком спелом возрасте после тридцати. Статная, полноты не северной рубенсовской, а южной ренессансной, когда тело распирает свет, сила, здоровье. Такие женщины всегда привлекали Петра. Обесцвеченные волосы не могли замаскировать резные ноздри и барочную линию губ – южанка. Как на это раньше клевал он! Где мои семнадцать лет… Петр взглянул женщине прямо в глаза с глубочайшей благодарностью: спасибо, что убежала.

И в третий раз пошел в Музей Петр Дивин. Компанию ему после недолгих уговоров составил Илья. Петр продолжал утверждать, что музей – самое безопасное место на земле, но кум коротко сказал: «Только вдвоем». Кузнец был в дорогой черной рубашке с фиолетовой искрой, в черных новых джинсах, в кожаных туфлях в цвет плоской цепи на груди. Серую шляпу с короткими полями он лихо сдвинул на затылок, под мышкой нес плетеное портмоне размером с автомобильный ремонтный набор. Щетина аккуратно выровнена и обильно смочена пряным одеколоном. Илья чуть возвышался над кумом, если стояли рядом, но один из-за своей кузнечной широты казался приземистым.

«Флаг не будет спущен. К бою!» – протрубил Петр. Он перебрал в жестяном шкафчике куртки хозяина, выбрал с измазанными маслом рукавами и опаленными дырочками на животе, развернул и оторвал кусок алой подкладки. Шелковистый бутон вырос в карманчике пиджака.

На гранитных ступенях нечто бесформенное, сляпанное из гнутого металла, демонстрировало превосходство современного искусства над скучной гармонией точеных мраморных колонн. Петр первый раз шел с другом в музей и с некоторым беспокойством следил за реакцией кузнеца. Илья обошел композицию, сунул руку внутрь.

– Швы – халтура. Такому сварному только заборы чинить.

Медные двери впустили в расписной вестибюль. Высоко над головами два ряда медовых колонн держали светящийся прямоугольник. Осенний прохладный свет, смягченный пыльными стеклами, засыпал широкую розовую лестницу. В глубине за блестящими завитками капителей скакали и прыгали меднотелые греки.

– И еще вот так, и так! – командовала фотографирующей товарке девица, выгибавшая спину на матовых ступенях.

Из-под сводчатой галереи вышли в просторный двор. Под резными балконами сияли благостными лазоревыми бликами керамические панно. Лестница с переломом вела на просторную террасу. Загадочный восьмигранник в центре охраняли мягкие лавочки. Подпиравшие колонны воины буравили глазами пол. Надменные всадники смотрели вдаль за беленые стены. А гигант с заломленными крупными кистями и пышными локонами нацеливался на арку цвета пепла и глины, свитую из гирлянд, львов и фигурок. Фигурок прямых – попирающих и согбенных – поддерживающих.

– Видел-видел этого красавчега! – Илья подошел к Давиду.

– Во Флоренции на площади? Там копия мраморная, а у нас копия гипсовая. Этот зал – апология копирования! Я специально ездил смотреть этих всадников в Падую и Венецию. И что? Здесь я вижу выражение лица, ангелов на седле, могу пофантазировать, почему военачальник босой и к чему тогда крепятся шпоры. А в Италии такие памятники стоят на высоченных постаментах и деталей не рассмотреть. Этот зал – идеальный образ Европы – доступной, понятной, вон подписи, и безопасной, гипс сумасшедшим с молотками не интересен – другой поставят. Всего по чуть-чуть: архитектуры, статуй, барельефов. Есть из храма, есть из дворца.

– Да, без благородной патины, и эти лица ласкали не гении, а формовщики и художники-имитаторы, их называли «бронзировщики». Но над гипсами тоже плачут, – Петр развернул друга к двум одинаковым головам. – Этот зал создали, когда путешествовать было дорого и сложно. Потом железный занавес не пускал. Тысячи… нет, пожалуй, целая страна изучала искусство по этим копиям. Сейчас чужие города стали доступны, все отснято и прокомментировано, но гипсы продолжают удивлять…

– Я был потрясен, узнав, что всю жизнь смотрел на копию, когда в подвале стоял оригинал. Отличишь копию от подлинника? – Петр предложил сравнить два одинаковых бюста. Два изображения круглолицего мужчины с острым носом, усталыми глазами и бороздами-завитками на высоких скулах.

– Подлинник из чего? – деловито осведомился Илья.

– Бронзовый.

– Однозначно, тот, у которого край тоньше. И блеск металлический. Почему их двое? Близнецы?

– До революции купили для Музея отливку. А подлинник забрали в Берлине после войны. Только через семьдесят лет трофей отреставрировали и поставили рядом с гипсом.

Петр про себя подумал: «Обидно, не то, что кормили суррогатом, а то, что я, в отличие от него, разницы в бюстах не вижу». Он вздохнул, скользнул взглядом по статуэткам и повел Илью дальше.

Золотистые окорока и палевые вполоборота фигуры выступали из черного глянца картин. Натюрморты, словно пейзажи, скрывали купы фруктов за башнями обузданных драгоценными накладками наутилусов. Ручьями вились шершавые лимонные шкурки. Вязкой дорожной колеей блестели двурогие вилки на мятых подносах. Жанровые сцены, охваченные сразу, с приближением становились складом нужных вещей. Профессия, настроение и помыслы персонажей определялись по коврам, открытым сундукам, разверзнутым птичьим клеткам и селедке, обнаруженной на подоконнике.

Нужный Рембрандт висел за углом. Стена сжалась до полотна с алой раной, пульсирующей светом.

– Что, нет у ученых объяснения? – снова спросил Илья.

– Я публикаций не встречал. Мы предположили, что это копия или перерисованная деталь. Давай искать несуразности дальше.

– Копия! – разнеслось по залу со стульчика смотрительницы. – Первый раз в музее и туда же, высказываются!

– Копия! Скажут тоже – копия! – фырканье скучающей сотрудницы стихло, только когда друзья перешли в следующий зал.

Илья первый нашел любопытную деталь. Он безапелляционно заявил, что нож в таком положении лежать не будет, стеклянная ручка обязательно перевесит. На картине «Лот с дочерьми» нож лежал на краю стола лезвием, а массивный набалдашник свешивался. Петр не верил, что можно дорисовать нож на картине. И страстно убеждал товарища, что нож подлинный. Раз дочери принудили отца к кровосмешению, то нож на первом плане показывает неустойчивость Лота и обоюдоострость ситуации – и дети нужны, и инцест пугает. После слова «инцест» подкрашенная бабушка, до этого прислушивавшаяся к обсуждению картины, дернула внука за руку и быстро повела прочь.

В конце зала, в затененном углу, Петра ждал художник. В смешном колпаке на голове, с палитрой и букетом тонких кисточек в руках он обернулся на звук, прервав работу, и ожидающе смотрел в глаза подошедшему. Словно подбадривал: я на тебя рассчитываю, уже догадался?

Художник занимался непонятным делом. Перед ним стоял мольберт с закрепленной небольшой картиной в раме. На стойке мольберта пришпилен лист с такой же графической фигурой, как и на холсте. Кажется, что художник делает цветную копию с рисунка, но обычно холст вставляют в раму позже, когда раму уже не испачкать красками. Или по рисунку он поправляет изображение, или переделывает уже готовую картину. На бумажном листе деталей не видно, а на картине появился сосуд в руке персонажа и круглые тарелки вдоль нижнего края.

Автора звали Якоб ван дер Слейс, «Портрет художника» он нарисовал в 1710 году. Почему же Петру кажется, что голландский живописец причастен к двум нападениям? Откуда устойчивый чайный вкус во рту, эти едкие танины, щекочущие основание языка? Ты же видишь сам, намекал усталый художник в домашнем мягком пальто. Петр отвел глаза от лица, осмотрел холст, было в нем всего нечего – пара ладоней в ширину и три в высоту. И вот оно – на шкафу справа нарисована небольшая маска, а над ней круглый медальон с мужским профилем. Профиль, волосы, борода показались Петру знакомыми. Недавно он видел такую же медаль… Где? Нет, не медаль, это было золотое тиснение на нобелевском дипломе. Его Петр подробно рассматривал и даже выглаживал пальцем в доме академика Капицы.

Петр подозвал Илью:

– Костюм на этом господине на медали современный?

– Не старинный точно – пиджаки рембрандты не носили!

Художник на потрескавшемся холсте продолжал улыбаться: если есть необъяснимые детали на картинах и ты считаешь, что появились они недавно, то есть и мастер, который их подрисовал? Зачем подрисовал? Найдешь подсказки, поймешь и зачем.

Следующим стал авокадо на столе перед музицирующим пастушком на картине ван Хонтхорста. Ван Хонтхорст учился в Италии и как истый караваджинист создал композицию живую, норовящую скользнуть за раму: пастух и крестьянка ладно качнулись в едином музыкальном порыве, их тела образовали наклонную букву «и», а музыкальные инструменты – косой крест. Центром композиции забавник сделал розовый сосок, выскочивший из-под платья девушки.

Петр показал Илье бугристый зеленый плод в глубине за грушами.

– Ел такую, у нас сорт называли «ранняя». Сочная, сладкая… – улыбнулся Илья.

– Посмотри на кожуру и размер. Это точно авокадо! – Петр помнил, что в XVII веке авокадо в Европе не знали, значит, фрукт пририсован.

Илья стоял на своем:

– Груша.

– Аллигаторова груша! – всплыла у Петра формулировка из какой-то детской книжки.

Илья принял аллигатора на свой счет, засопел, набычился и отошел.

В одиночестве Петр прошерстил всех малых голландцев и не по разу. На картине Питера де Хоха мать застегивала на спине дочери застежку-молнию. Под ногами курильщиков Яна ван Олиса валялись окурки, курили же голландцы трубки. Сигареты и молния – современники, используются с XIX века. Стоп, авокадо, сигарета, молния – все предметы XIX века. Что если это давнишняя шутка какого-то художника. Или коллекционера…

Ароматный Генрих, Генрих Брокар, владелец собрания, считавшегося четвертым после Эрмитажа, Русского и Третьяковки, держал двух живописцев, дорабатывающих по его просьбе картины. Придет художник на свою работу посмотреть, а на ней стул на переднем плане там, где прыгала комнатная собачка. «Пес у тебя не получился, вот мои и перерисовали», – ухмыляется Брокар. И какие претензии: я работу купил, она моя собственность, могу делать с ней что захочу! Говорят, коллекционер, хоть и француз, разврата не терпел и просил своих умельцев поднимать декольте дамам на картинах. И Петр помнил одну картину из коллекции ароматного Генриха – «Суд Париса». Этот суд подтверждал легенду о парфюмере-пуританине. Зачем художники брали этот сюжет? Что бы показать трех прекрасных женщин – Геру, Афродиту, Афину – мать, любовницу и фитнес-вумен. Жизнелюб Рубенс сразу раздел всех троих, хотя Афину чаще изображали в доспехах. В коллекции Брокара находилась работа Абрахама Блумарта: на первом плане Силен и сатиры с дудками в сочных пятнах света, дальше – бархатистые свитки рогоза, серебряный ствол платана, Гермес, валящий сверху в струях разноцветных одежд, на камне сидящий спиной юноша с амуром на коленях и, наконец, сбоку светлая изогнутая фигура. Голая, но прикрытая руками и струящимися лоскутами. По небольшому золотому шарику, как-то обиняком переходящему в заведенную вбок руку, словно тайная взятка, можно понять, что перед нами Афродита. Но почему пастух выбрал именно ее, по этой фигуре не скажешь. Богиня не в центре холста, но в точке скрещения взглядов и порывов. Композиция выстроена замысловатая, не прямолинейная, ведь Блумарт – маньерист из маньеристов. В его работе есть необычные эффекты освещения, разномасштабность персонажей, вымученные позы, удлиненные змеевидные фигуры. Явлена победа духа над животной страстью. Нет только, несмотря на название, обнаженных богинь.

Итак, не появились ли забавные детали на голландских картинах еще в XIX веке? Нужен провенанс, так искусствоведы называют послужной список произведения, историю владения. Авраам подарил Исааку, Исаак продал Иакову, у Иакова украл Иуда. Таблички на стенах подсказали: «Портрет художника» подарен частным лицом, «Материнские заботы» взяты из юсуповского дворца, «Пастух и пастушка» куплен Музеем, «Курильщики» подписаны лаконично: «передача НКВД», «Неверием апостола Фомы» поделился Эрмитаж. Получается, все картины из разных собраний и стали сожителями в Музее в ХХ веке.

Если смешные детали рисовала одна рука, то это делал современник, как-то связанный с покушениями…

– Пока ты рембрандтами занимался, подошел один тип, – Илья все еще сердился, в глаза не смотрел. – Большой дядя. Шея толстая, рожа красная, нос на боку. Горилла, одним словом! «Картинками интересуешься?» – спрашивает. «Нет, – говорю, – птиц пришел послушать». Он не отстает: «Откуда будешь?» «Из Приднестровья». Тут он отвалил.

Раньше Петр не слышал, чтобы кузнец говорил о Приднестровье. Всегда было – Молдавия, молдавское, молдаванин… хотя село в графе рождения, действительно, приднестровское. Илья, очевидно, всегда оценивал, какой регион назвать, какой паспорт показать. Их у него было три – российский, молдавский и непризнанный.

Первые пять минут в машине молчали, пока Илья не сказал буднично:

– А вот и «гелендваген».

Петра грубо вернули в Москву. Он оглянулся – машины, курьеры на электровелосипедах, любимые градоначальником блескучие висюльки над головой вместо набрякших перламутровых небес и краснощеких поселянок. «Тогда погоняем», – бешено решил он. Загнать в угол Петра Дивина в центре города, исхоженном вдоль и поперек, – это утопия!

– На первом перекрестке направо. Да, сюда и сразу за пожарной частью направо в подворотню.

– Как сюда – к церкви? Тогда держись, – по-флибустьерски ощерился Илья, поворачивая голову вслед с рулем. Машина с визгом рванула в проем. Сзади рычание и удар – «гелик» пришел боком в стену.

– Да, да, да, объезжай. Объезжай церковь. Сейчас в ворота, по переулку снова направо.

«Мерседес» пронесся по сквозному двору лютеранского собора, перевалил на пустую улицу, прыжком достиг оживленной трассы и, не теряя темпа, встроился в поток.

«Если шел он с тобой, как в бой, на вершине стоял хмельной», – прохрипел чужой голос, вслух же Петр сказал своим голосом:

– Мы на той же Покровке, только одни…

Петр прикрыл глаза и вернулся к уютным маленьким голландцам.

Древний слепок священного града

«Чай-чай, выручай», – приговаривал Петр Дивин, дожидаясь верного цвета заварки и первого оценивающего глотка. Он уже знал, каков будет следующий шаг расследования. Картины в музее ни заменить, ни изменить невозможно. Сложно представить, что глубокой ночью при свече сидит на табуретке перед темным холстом сосредоточенный художник и превращает грушу в авокадо. А охранники в это время футбол на мониторы запускают? В конце пачкун аккуратно стирает растворителем капельки на раме и на полу… Картину же еще лаком покрыть надо. Может быть, и смотрители входят в сговор и с утра красят ногти в зале, чтобы спрятать запах скипидара? В музее посадить авокадо на картину невозможно. Только когда меняют экспозицию или вывозят картины на выставки, они могут оказаться в руках черных копиистов.

Надо выяснить, когда и куда отправляли голландцев из Музея. Ларчик открывался несложно. На сайте Музея в разделе новостей хранитель отдела живописи рапортовал о небывалом успехе выставки «Ремесленники света и…» в комплексе «Новый Иерусалим». «Не стоило играть с названием», – Петр покачал головой. Кромешники и повылазили! Ван дер Слейс, де Хох, ван Олис, ван Хонтхорст и три работы Рембрандта два месяца отсутствовали в Музее. «Лот с дочерьми» на выставку не ездил. «Вот, я же говорил, нож ни при чем», – возликовал Петр.

На экране монитора профиль Нобеля был не различим, но Петр видел оригинальную картину, и там точно выделялись пиджак и галстук. Художник на картинке выглядел устало: «Ты-то чай пьешь, а у меня шея вывернутая затекла. Обнадежь меня!» Расследование он не бросит – очередная погоня не оставляла шансов. Первым размотаешь этот клубочек – окажешься в «домике». Да, и загадка манила. Или он чувствовал что-то еще, некий потаенный призыв?

Вряд ли найдется сумасшедший, разрисовывающий многомиллионные шедевры для своего удовольствия. Должен быть практический интерес. Вот и художник на картине чем занят – копированием. Подделка любого «вана», даже если он не «гог», приносит десятки тысяч евро. За Нобелевскую медаль у нас обычно ссылают, а вот за деньги могут и убить.

Кто-то скопировал работы во время выставки и заменил подлинники подделками. Оригиналы продали, деньги поделили. Зачем пририсовывать нобелевскую медаль в старинном интерьере? И рассыпать окурки по полу? Чтобы обратить на себя внимание! Имеющий глаза… Может быть, таким образом обращаются к профессиональному сообществу. Смотрите, это же не тот Рембрандт, которого вы десятилетиями изучаете. Вот авокадо и молния – разберитесь со злополучной выставкой. Отыщите меня! Почему Петру кажется, что это крик о помощи? Неизвестный живописец, почему-то Петр не мог применить термин «фальсификатор», просит внимательно присмотреться к работам, найти те самые «десять отличий». Возможно, специалист по недоступным Петру нюансам сразу определил бы, что голландцы малые, не только размерами, но и возрастом.

Петр отсалютовал художнику на картине чашкой чая: «Не волнуйся, заканчивай свою копию, а я сыщу копииста».

Он еще успевал в Новый Иерусалим. Илью решил не приглашать, при чем здесь ссора, неудобно отрывать кузнеца от работы. После музея Илья сразу отправился в кузню, сделать дневной урок. Петр спокойно доедет на электричке.

От Новоиерусалимской вниз к Истре и монастырю на холме за рекой вела сосновая аллея. На сотом кадре, отбитом желтым стволом, вспученная над зеленой кромкой стены серебряная пирамида перестала помещаться в просветы между деревьями. Петр выдвинулся к шоссе и остановился полюбоваться. Казалось, из-за заплота виднелась голова дозорного витязя. Ротонда храма – классический русский шелом. Колокольня – рогатина из цельного ясеня. Купол собора – золотой щит, перекинутый за плечо.

В любой монастырь Петр старался прийти пешком, чтобы настроиться, традицию поддержать – «паломник на конь не громоздился». Высаживаться по-хозяйски из кабриолета пред воротами обители почитал за жлобство. Он же не барыня и не чиновник, ему атмосфера важна, поиск струн, по-прежнему связывающих монастырь с миром.

Путника со стороны Москвы встречали распахнутые пасти трехчастных ворот. Заходи, народ честной, турист праздный, нет уже тех патриархов, для которых раньше отворяли центральный проход. Если же идти от Новоиерусалимской платформы, святыня вскрывалась медленно, заслонялась белеными стенами и остренькими башенками, берегла тайну. Растреллиевский, серебром шитый кружевной кринолин над той самой маленькой палаткой – центром нового мира – возведен в галантную елизаветинскую эпоху. И требовал дворцового этикета. Обойди, рассмотри вдумчиво, похвали и только затем ныряй.

Парадокс заключался в том, что Петр Дивин видел перед собой копию. Патриарх Никон на реке Истре задумал создать список Иерусалима – подобие места страданий, смерти и воскресения Христа. Река Истра близ монастыря напоминает реку Иордан по ширине и по виду своих берегов. К югу от монастыря она точно соответствует месту крещения Господня, которое показывают паломникам на Святой земле. Соответственно, Истру переименовали в Иордан. Петр как-то купался в нашем Иордане – вода холоднющая, быстрая, вертлявая под кустами. Для пущего сходства Никон велел прокопать рядом новый проток – Кедрон. Ближайшие холмы назвал Фавор и Сион. За неимением олив Гефсиманским садом стала березовая роща.

В Гефсиманию вел новый пешеходный подвесной металлический мост, выкрашенный в бодрый небесный цвет. Все правильно, Новый Иерусалим – прообраз рая на земле, пусть в него ведут лазоревые дороги! Гефсиманский сад еще не успели превратить в «сады Ирода» – облагородить плиткой, бордюрами, лавочками. Он оставался кусочком речной долины, очерченным Истрой и стеной монастыря, неизменным со времен Никона. Петр миновал ровик со стоячей водой – былой Кедрон. Мелькнула белая тень, отшельник в выцветшей полотняной рясе, стянутый изразцовым свивальником, – дорога к музею вела мимо единственной сохранившейся дачи XVII века, скита неистового патриарха. Никон рьяно насаждал правильную, по его мнению, веру, топтал «франкские» иконы, запрещал неканонические постройки, проклинал своих оппонентов. И отмаливался в уединении за Кедроном, в своем узком высоком домике.

Скит – удвоенное монашество, уединение в уединении. Кирпичный четырехэтажный башнеподобный скит, словно перенесенный в подмосковную рощу с торговой площади средневекового города дом в те самые три окна. Или греческий монастырь на вершине столба-останца. На тесной верхней террасе помещается восьмигранная церковь, колокольня и миниатюрная келья, в которой можно поместиться, лишь согнувшись, с керамической лежанкой с малую сажень. Монашество в изразцовом кубе.

Личное столпничество посреди церкви зажиточной… Еще один мост, и открылся музей. Вернее, виден он был издалека, но сначала как холм с этажами-подпорами. Новый музей соорудили в модном «зеленом» стиле, заглубив, чтобы снаружи он напоминал естественный земляной бугор. Никон копировал древний храм Гроба Господня и возвел вкруг него стену устаревшего типа – кирпичную с башенками. Настоящие крепости в то время стали зарываться в землю – появились укрепления бастионного типа. Петр улыбнулся, как там говорят продвинутые дамочки: «Гештальт должен быть закрыт»? Бастион на берегу Истры создали через три с лишним века.

Бокал входной воронки жизнеутверждающего цвета бордо втянул пришедшего в просторный холл. Блестели мерно расставленные столбы черного и белого мрамора, стеклянные панели и трубчатые поручни. Современная архитектура часто напоминала Петру идеальный клинический бокс с никелированными кроватями.

Этажи, картины, мебель, сочноцветные россыпи по чеканному золоту, голографическая модель монастыря… «Что я здесь найду?» Петр прошел все залы и не почувствовал ни малейшего дуновения спасительного ветерка догадки. Здесь несколько месяцев назад выставлялись голландцы. Кто-то причастный к организации выставки копировал картины, а затем оставил на полотнах «веселые картинки».

Качнулся к дремлющей смотрительнице.

– Залы закрыты, пройдите в дворянский быт, – заученно включилась служащая. И шепнула, – течет там.

Ну не у сотрудников же спрашивать, кто здесь в вашем подземелье ванхорстов калечил? Стоп. Есть герой, который в ответе за все!

Через лабиринт залов дошел до «персоналки». Личные вещи патриарха Никона – двурогий посох, одеяния и ростовой прижизненный портрет. Бьющий соседей XIX века, суетливые живописные изложения жития, как сам патриарх щелкал противников в спорах. Крупный, властный, в короне, налезшей до бровей, Никон слегка опирается на аналой с Библией. Пальцами постукивает по страницам – книги, так, повод, – истина внутри. В другой руке легким касанием держит посох в три яблока из соседней витрины. Портрет писан с натуры. Вот и восемь монахов сбоку все сослуживцы-сомученики опального патриарха. Монашеская жизнь – путь в небо, но еще не небо. Иподьяка, подающего четки и золотую оправу, сам постриг, а седобородого духовника сам наказал – заточил в том же монастыре за раскол.

«Жаль Илья не видит картину, – Петр рассматривал миндальные глаза чернявых братьев. – Парочку цыган он здесь точно бы нашел». Патриарх мыслил Новый Иерусалим новым христианским центром и собрал в нем интернациональную братию: греков, болгар, белорусов, поляков. У самого Никона каштановая борода начинается низко, подбородок и щеки подчищены. Убери усы – получится классический черкесский старшина.

Реалистична до неприличия, до навета была та парсуна. Патриарх в серебряном коконе саккоса занимал центр полотна. Из монахов Воскресенского монастыря шестеро внимают властителю, двое смотрят на зрителя. Пространство слева условно, лица рядами, размеры персон подчинены иерархии: архимандрит и духовник патриарха чуть крупнее соседей. Вот она старая манера, канон. Пространство справа построено по законам линейной перспективы, здесь «фряжское мудрование». В пустоте за плечом патриарха висит одинокая Одигитрия, ставшая частью интерьера.

– Патриарху повезло с царем. Мягкий, сердечный, уговорчивый и увлекающийся Алексей Михайлович охотно следовал за решительным Никоном, – рассказчица гладко вела знакомый текст. – Но и царю повезло с патриархом.

Именно патриарх настаивал на принятии Украины в подданство и объявлении войны Речи Посполитой.

От пестрой печки, тот же Никон собрал лучших ценинных мастеров-керамистов, Петр через головы экскурсантов рассматривал изображение великого строителя, с которого начался раскол в русской церкви. Симпатичная девушка-экскурсовод говорила громко и увлеченно, Никон ей нравился. С такой увлеченностью во времена Никона пряталась бы по раскольничьим скитам, усмехнулся Петр.

– В 1657 году собинный друг Алексей Михайлович присутствовал на освящении Воскресенского храма, а на следующий год премудрая двоица распалась. О жизни опального патриарха после удаления из Москвы…

Группа прошелестела за угол, а Петр приблизился к темному лаку парсуны. Заглянул сбоку – из-за края рамы торчал белый уголок. Логично, в Новом Иерусалиме все крутилось вокруг Никона и Никоном, и записку охотнику оставили под древней парсуной. Но надо действовать, Никон-то никогда не медлил. Петр огляделся: залы мелко поделены перегородками и не просматриваются. Во всяком случае, он служителей не видел.

Потянул бумажку – не выходит. Дернул вниз – пальцами почувствовал дрожь разрыва, и записка оказалась в руке. Сунул в карман и быстро направился к выходу. Если его заметили в мониторы, лучше поскорее ретироваться. Хотя кого заинтересует замерший на секунду сбоку от картины посетитель?

– Куда прешь?!

Показалось, что жахнуло дверью, но после окрика Петр понял – в него врубились плечом. Оглянулся – над ним нависал краснорожий детина. Нос перебит. Не о нем ли предупреждал Илья? Рвался грубый ответ, но не стоит идти на поводу своих и тем более чужих желаний. Петр мотнул головой и бросился прочь. Бодро выбежал из музея, прямо – стоянка, туда не стоит, вильнул в заставленный ящиками проход.

Бег зайца по полям разыгрывать не стал. Монастырь – единственное спасение. Пожалуй, первый раз порадовался Петр встрече с толпой туристов.

За мостом оглянулся. Гориллоподобный уверенной перевалочкой приближался к реке. Петр устремился к задним, западным воротам монастыря. На вершине лестницы перед аркой замер, пропуская хохочущих подростков, с надеждой посмотрел на дорогу – хулиган заметно отстал, но темп не сбавлял.

На блюде монастырского двора высился многоглавый собор, вперебежку изукрашенный изразцовыми карнизами, наличниками, клиньями и ожерельями. «Ты-то Петр, да монастырь не Троицкий, – мелькнуло в голове у беглеца. – От стрельцов он тебя не укроет. Насквозь нельзя, если громил двое, то гелендваген уже подогнан к парадному входу». Отсутствие плана смущало. Петр протиснулся в собор, толкнув крестящихся бабушек, его обругали.

«Думай, где укрыться», – подгонял себя Петр. Вниз, в церковь Елены – тупик. Уйти на второй этаж на Голгофу, там такая славная медная дверь центнера в три, но кто ему даст закрыть Голгофскую церковь днем, да и рановато на лобное место. Мягко пошел по кругу за толстенными пилонами, выглянул раз-другой в просвет – в толпе почудилась знакомая синяя куртка и голова со сдвинутым носом. Сердце у Петра дрогнуло, он представил, как в давке ему суют в ребра нож. Петр судорожно вздохнул, тревожно оглянулся, не зная, что делать, куда бежать. В пилоне углядел маленькую дверь над тремя ступеньками.

За дверцей загибалась вверх лестница. Петр поднялся на ярус, нашел следующую дверь, взбежал еще по одной внутристенной лестнице и оказался на галерее у основания шатровой крыши ротонды. Снизу галерею скрывала лепнина. Об этом кольцевом балконе знали только работники храма. Петр быстро глянул на золотую в вечерних лучах кувуклию – часовню над Гробом Господним. Солнце красило, но крыша часовни, как и лепнина кругом, была покрыта настоящим золотом. Сусальный парапет оказался опасно невысоким – по бедра – здесь безопаснее вприсядку. Сел спиной к стене между выпуклыми ангелами.

«И чего ты так испугался, – Петру хотелось разобраться с паникой, охватившей его в храме. – Два дня назад за своих учеников готов был в лесу всех порвать, а теперь задрожал… Увидел лицо бандита и испугался? Холодок стали в боку ощутил… Мелодрама. Нехорошо». На галерее Петр успокоился, снова налился уверенностью. Он не в ловушке, а на арене. Бандиту не нужна огласка. Если он появится, Петр легко убежит по круговому балкону, погоня показала, что преследователь не быстр, салочки не его игра. Как в анекдоте про Шумахера, на два круга обогнавшего льва, Петр будет бегать по галерее и орать. Рано или поздно охрана разберется, что под куполом раздается не трубный глас, и вознесется к ним.

Петр выпутал из глубины кармана записку. Сфотографировал бумагу в разных ракурсах, отослал снимки на почту жене и Илье, и файлы из памяти телефона удалил.

Мятая тонкая бумага желтоватого оттенка с тончайшей линейкой. Углы закруглены. Похожа на лист из записной книжники размером в ладонь. Если оценивать пропорции, то оторвана примерно треть листа, левая часть записки. Текст написан мягким, не сильно заточенным карандашом изящным почерком. Холмс сразу определил бы пол, возраст и профессию писавшего, но Петр только отметил вкус к хорошим вещам – блокнот был не из простых. Почему бумага смялась и разорвалась при извлечении? На сгибах записка потерта. Должно быть, ее после составления долго носили в кармане, еще и придавливали телефоном или кошельком.

Вот что увидел Петр на бумаге:

…ожник рисовал Исуса Криста

…узее под торре

для сверх тепла

Иисуса Христа рисовал не зожник, сторонник здорового образа жизни, а художник. Первая строчка «Этот художник рисовал Иисуса Христа». Петр изучил заглавную букву имени Христос – х и к близки по написанию, но перед ним отчетливо выведенная карандашом буква к. Вряд ли записку составлял неграмотный, скорее иностранец, отсюда и торре во второй строчке.

…узее под торре. Если первое слово иностранец снова не исковеркал, то оно означает музей, не из фузей же под башнями стреляют. Торре в записке означает башню. В музее под башней. Торре и Кристо так мог написать по-русски испанец или итальянец.

для сверх тепла. Тут догадок не было – соломенная кровля, шуба, двойные рамы… Петр выбрал двойные рамы – в них удобно прятать. Что прятать? Подлинных голландцев? Тогда, скорее, стенные сэндвичи или утепленная крыша.

Полностью записка представлялась Петру так: Этот художник рисовал Иисуса Христа в его музее под башней в/на/под сделанном для сверхтепла.

В сборных собраниях всегда много художников, изображавших Христа. Петр был уверен, что ему нужен персональный музей или музей-квартира. В животе потянуло голодной пустотой. Сейчас бы чаю черного. По-походному – с лимоном и сахаром… Раз возник чай, значит он взял след: одна коллекция – один творец.

У кого из художников, писавших Христа, есть музеи? Ге, Крамской, Нестеров прославились религиозной живописью, именно поэтому музеев не удостоились. Не жаловали в советское время иконописцев. Мастерская Павла Корина доступна только специалистам. Россия, грянувшись оземь, обратилась в державу православную, тем не менее, не сняты пока печати с изографа Донского монастыря. Мастерскую Корину устроили в отдельно стоящем здании прачечной. Труба там могла быть, а вот вышки Петр на прачечной-музее не помнил.

У Виктора Васнецова есть музей, в доме лично им нарисованном. Там и бревенчатая луковичная башенка выглядывает из-за забора. Васнецов выслужил право на музей по детскому ведомству, как сказочник. Хотя расписывал храмы и в усадьбе Абрамцево остались иконы его работы.

Не сразу, но вспомнил Петр еще одного художника. Для энциклопедии он пейзажист, мастер пленэра, зародивший моду на этюды. Но академию-то окончил по классу исторической живописи. Евангельская тема волновала этого художника с юности. Путешествовал по Палестине, зарисовывал места жизни Христа, искал иудеев-натурщиков и одевал их в одежды под старину, сшитые его женой. Он и усадьбу, в которой устроен его музей, построил на деньги, вырученные от продажи картины с евангельским сюжетом. Тридцать тысяч заплатил царь за полотно «Кто без греха?» Петра всегда удивляла перекличка этой суммы с той, полученной за предательство.

Петр осматривал усадьбу со своей туристической группой два месяца назад, тогда они прошли сто верст по Оке. Башню над домом не просто помнил, но мог рассмотреть в деталях на телефоне. Убежище предательски озарилось включенным экраном – Петр листал фотографии. В Борках, так называл свое имение Василий Поленов, множество разномастных домиков – флигели, сарайчики, беседки.

Причем выполненные в разной технике – должно быть, художник любил пробовать новое не только на холстах – оштукатуренные, фахверковые, сложенные из валунов и бревенчатые. Петр предложил каждому школьнику выбрать постройку, соответствующую его характеру. И сделать портрет на фоне альтер эго. Бой был только за избушку с верандой из гнутых стволиков – на нее претендовали три девочки. В остальном разошлись мирно. Завхоз Сергей взял коровник с толстенной соломенной крышей. Городская группа не верила подлинности настила – ну, какая солома в XXI веке, синтетика! Сергей постучал по лбу и лизнул дождевые охряные потеки на каменной стене: «Сено, натуральное сено, нюхайте, дурачье!»

Вечный неудачник, изрезанный при первом купании раковинами, отправился к лодочному сараю. Записной шутник Артем позировал перед фанерной кормушкой с двускатной крышей: «Вы сказали дом, я выбрал». Сестра Лени, Ульяна, ходила в вышитом вручную льняном платье, пела под гитару кельтские песни и каждый сорванный цветок считала личной обидой. Ульяна – Петр как раз рассматривал ее портрет – выбрала ветряную мельницу.

На фоне башни сфотографировался командир Леня. Хозяин сам проектировал все строения в усадьбе. Тонкий знаток европейской архитектуры – многие побывали в парижах-неаполях, но не все потом перерабатывали свои впечатления в декорации для императорской и частной сцены – Василий Поленов выстроил мастерскую наподобие итальянского загородного дома. Назвал аббатством. Не за внешнее сходство, а в мечтах об уединении. Леня попросил сфотографировать его на фоне огромного узкого окна башни аббатства. Петр еле уговорил его для фотографии надеть штаны – командир отряда считал, что растянутые плавки на его худющих ногах как нельзя лучше соответствуют силуэту здания.

Из пары Васнецов – Поленов Петр однозначно проголосовал за Поленова. Его евангельский цикл состоял из полсотни работ и почти на всех присутствовал классический поленовский усталый с дороги Христос в шапочке. И башня над мастерской Поленова больше соответствовала средиземноморской торре-кампаниле, чем выгнутая кокошником кровля надстройки васнецовского дома.

Воздух загустел, посинели окна, звуки снизу редели и становились громче. Собор запирали. Петр размял затекшие ноги, глянул за парапет – никого. По невидимым ступенькам спустился вниз и… уперся в закрытую дверь. Подсветка фонариком подтвердила – снаружи задвинут засов. Петр попробовал надавить плечом, расшатать – металлическая створка не поддавалась.

Чрево Иерусалима

Петр Дивин ночевать в храме не планировал. Слиться из монастыря, причем именно слиться, он собирался после закрытия, но для этого необходимо попасть вниз. Затворник обошел первый ярус, внимательно осматривая углы и переходы. Этот уровень объединял Воскресенский собор и ротонду над кувуклией. Широкие коридоры заканчивались незаконченными приделами. Когда-то Никон собирался освятить алтарей в этом соборе по числу дней года. Наследники в меру сил выполняли грандиозный замысел патриарха. Вверх уходили граненые столбы в наростах сумрачной сероватой лепнины. Мерцавшие внизу паникадила казались кронами осенних лип в глубоком овраге. Новых лестниц внимательный осмотр не открыл. Все по-честному – монастырь оказался местом спасения и заточения.

Поднялся еще на один уровень – на галерею, опоясывающую ротонду. Здесь он уже был и ничего нового не увидел. Но над ним по куполу шел еще один круговой балкон – третий ярус, галерка. Купол скруглялся и давил спину. Манила мутная пустота. Там, в глубоком омуте провала, монетой блестела крыша часовни. Петр запнулся ботинком за катнувшийся предмет и упал на колени, левой рукой поймав перила, а правой шмякнув с размаху по жесткому пустому мешку. Под руками Петра лежал широкий тканый ремень с круглым зубастым наконечником. При Никоне ротонду возвели из кирпича. Свод рухнул через несколько десятилетий, и архитектор Растрелли, отсюда и смешения пестрого никоновского узорочья с барочными гирляндами, закрыл ротонду эффектной пирамидой на деревянном каркасе. Петр не верил, что, восстанавливая ротонду после войны, советские реставраторы не использовали железо, но, получается, дерево внутри осталось, раз по балкону заботливо растянули пожарный шланг.

Тянуть или катить? Рукав скользил со змеиным шелестом, а наконечник неприятно бился о решетку парапета. Петр скатал ленту в кольцо и потащил на самый нижний доступный для него ярус. Шланг определил в десять Петров, лучше тридцать восемь, но и десяти для спасения должно хватить.

Для спуска Петр выбрал не ротонду, а проем в церковном объеме, сбоку от алтаря. Он не Индиана Джонс, чтобы съезжать прямо к Гробу Господню. Но если честно, Петру показалось ограждение в храме понадежнее. К тому же алтарь окружали высокие киоты: если длины десяти Петров не хватит, есть за что зацепиться.

Петр дважды захлестнул парапет, подтянул наконечник вплотную к узлу и спустил рукав вниз. Не удержал жесткую ткань, и шланг ухнул с высоты, всколыхнув пустоту огромного зала. Стука не услышал. Наконечник не коснулся пола, значит, последние метры придется пролететь.

Сердце билось с перебоями, пот заливал руки, лицо, струился по штанинам – Петр Дивин панически боялся высоты. Он мог вылезти на крышу, проводил веревочные занятия со своими учениками на дереве, ходил в горные походы, но не мог заставить себя подойти к обрыву ближе, чем на метр. Надо подышать, еще раз проверить узел и напомнить себе, сколько раз он лазил по канатам. И еще музыка. Без музыки не опрокинут!

«Страховала ты меня с наслаждением, альпинистка моя гуттаперчевая!»[18] – хрипел Петр, вцепившись в поручень и сползая животом по решетке. Выстрелила пуговица. Из кармашка пиджака выдавило бант алого шелка. Первые мгновения самые страшные. Пока шланг не натянут, надежность системы не почувствовать. «Каждый раз меня из пропасти вытаскивая, ты ругала меня, скалолазка моя»[19], – Петр повис на рукаве. Последняя связь с материком – лоб, упертый в чугун ограждения.

Петр подтравил ремень и качнулся над бездной. Он сидел на пожарном рукаве, пропущенном под бедро и перевязью заведенном за плечо. Левая рука наверху вцепилась в натянутую ткань, свободный конец рукава, прижатый к спине, от груди подает правая рука. Синтетическая лента рывками проскальзывала по телу. Главное – не упустить наконечник! Вот он под рукой. Петр сполз по подрагивающему концу до упора и отпустил руки.

Удар в пятки тряхнул изрядно. Петр пролетел всего метра полтора и не успел приготовиться. «Стали оба мы скалолазами!»

Он любил схемы, чертежи, архитектуру всегда изучал с поэтажными планами. Он и историю воспринимал пластами – докапывался, что стояло на этом месте в XVII, XVIII, XIX веках. Поэтому в свое время дотошно сравнивал иерусалимский комплекс и подмосковный. Знал кипарисовую модель, привезенную из Святой земли старцем Сухановым, другие разборные копии-ларцы. С сантиметром сличал планы двух соборов. Подземный храм Елены над местом обретения креста распятия в Иерусалиме расположен чуть в стороне и действительно под землей, один куполок торчит. Наш аналогичный нижний храм Елены расположен почти по оси симметрии и лестница в него короче. На русской земле значительно заглубляться было опасно из-за грунтовых вод. Когда копали котлован под подземную церковь, из-под лопаты Никона ударила родниковая струя. «Древнее чудо обновляется!» – воскликнул патриарх. Источник открылся и под найденными крестами в Иерусалиме. Ров до сих пор окружает храм. Раз есть ров, то в нем будет слив. Может быть, и не выложенный изразцами, как керамические джунгли, по которым Петр шел к входу в нижний храм, но по-старинному обстоятельный.

Забыл замести следы! Назад в полутьме идти намного быстрее – Петр с ходу влетел лицом в хобот пожарного рукава. Раскачал и закинул его за ближайший киот. Осталась видна только верхняя часть над аркой. Дни, а то и месяцы пройдут, пока его заметят. Туристы решат, что толстый провод висит по делу, а служители голов не поднимают. Когда же на верхней галерее уборщица ткнется тряпкой в узел и робко доложит, отец эконом, задрав голову, рявкнет: «Почему не покрашено!»

Из нижнего храма в ров вели двустворчатые застекленные двери, запертые на внутренний замок. Выходить через такие двери проще, чем входить. Петр поднял с двух сторон шпингалеты, нажал, и створки, чуть посопротивлявшись, распахнулись. Водоотводная галерея начиналась в стене северной части рва аркой высотой в половину человеческого роста. Решетка замотана мягкой проволокой. Петр присел, мигом размотал скрепу и головой вперед пополз в темноту.

Через минуту он вылез, спиной вперед, кудрявая голова появилась последней. Тоннели выводят на свет, но оканчиваются при этом решетками. Чтобы лишний раз не мерять трубу, Петр решил сразу взять с собой ключ, подходящий к множеству дверей. Из брошенного мостками в лужи горбыля он выбрал самую толстую доску с мощным таранным концом. Прижал комель локтем и на трех конечностях зачавкал по туннелю.

Патриарха Никона Петр не любил за крутой нрав и перехлест в решениях, зачем же собственноручно иконы крушить! Замах на дела сверхвозможные подразумевал и гордыню, ну тут уж не ему судить патриарха. Смиряя плоть и дух, носил Никон вериги, помогал убогим, лечил и утешал страждущих, но об этом забыли скоро, а вот глубочайший раскол на теле церкви остался на века. Но и этот шрам заживает. Великих людей помнят по их величайшим созданиям… «О чем еще размышлять, – поддел себя Петр, – пока тащишь по стылой осенней жиже занозистый горбыль». Выдающихся людей помнят по их грандиозным свершениям – нерушим в веках многоцветный Новый Иерусалим.

Небольшой навесной замок на внешней решетке тоннеля Петр сбил со второго удара. Он стоял на склоне насыпного холма под стеной монастыря мокрый, усталый и свободный.

Состояние брюк не позволяло воспользоваться обратной электричкой, в такси тоже могли не посадить. Придется Илье гнать машину в Истру. Встретить друга Петр решил на вокзальной площади. Раньше десяти часов вечера Илья не появится. У Петра есть минимум полтора часа, за это время он разогреется ходьбой, перекусит и выпьет горячего чая. Измазанным костюмом вечером на вокзале никого не удивишь. Лучшая маскировка за последние дни, решил Петр. Если опасно в музеях, попробую слиться с вокзальными завсегдатаями. Но из упрямства, проходя пыльный палисадник, выбрал оранжевую хризантему-монетку и воткнул в петлицу.

Джинсы лежали на заднем сиденье. Просторные рваные брюки стащились легко, натянуть узкие джинсы оказалось сложнее. Петр уперся плечами в шершавую кожу, выгнулся, но пуговица решительно отказывалась лезть в петлю. Доделаем снаружи. Петр вышел из машины, втряхнул себя в джинсовый мешок и подтянул молнию. Шедшая с поезда к автобусам молодая женщина шарахнулась от застегивающего ширинку мужчины.

Прохожая застыдилась своего испуга, покраснела и с пониманием улыбнулась Петру: «Чего только не случится вечером в машине». Она продолжила движение и автоматически, или из естественно любопытства, или уже как соучастник незнакомца, которого она игриво поощрила улыбкой, заглянула на переднее сидение мерседеса. Там развалился широченный молодой красавец с лоснящимися широкими скулами, блещущий алыми губами в зарослях жесткой щетины.

– Худеть надо, запустил себя, – жалобно сказал Илья, выруливая на трассу. – Подмигнул девушке, а она как припустит!

Найди то, не знаю что

Петр Дивин проснулся от энергичного присутствия. В его небольшой комнатке помещались кровать, стол-стул, пара составленных железных шкафчиков. Для крутых плеч Ильи места уже не оставалось, но он втиснулся и, нависая над столом, нарезал нечто в полумраке, периодически смахивая со лба слепую лампочку. Петр обычно просыпался от малейшего скрипа детской кроватки в соседней комнате, а сейчас открыл глаза от мясного с дымком запаха. Вот как они, оказывается, лошадей уводили – на мягких цыпочках.

– Домашний колбасы полкруга осталось, земляк завез, – Илья враз повернулся на шорох. Вот-вот именно так они и воровали. – Чай сам заваришь? Кипяток я принес. У бригадира интересный чаек с чабрецом забрал.

Знает Петр этих бригадиров с разноцветными коготками – бригадефурия контролировала независимого Илью через опеку над его бездомным товарищем.

– Завтрак заводского аристократа, – Петр кивнул на стол. Рубиновый чай в стеклянной банке с притопленным заварочным перегноем и плавающими на поверхности седыми травяными иголочками. Кольца колбасы с хрумкими кусочками янтарного копченого сала в розовом теле. Илья шутку не поддержал. Сидел серьезный. Он утром прокрался так рано, чтобы друг не улизнул снова один, понял Петр. Он так и в туалет со мной пойдет.

– У тебя, наверное, работы сегодня много, – подначил Петр.

– Нет, – коротко обрезал кузнец, размещая на хлебном ломте внутри ладони сочные кругляши. – Я сегодня выходной.

– Поедем в Поленово, – лучше снять все вопросы сразу. – Это километров сто от Москвы.

– А что там? – Илья сразу размяк.

– Музей художника Поленова. Вернее, не музей, а целое хозяйство – хутор по-вашему. Там нас что-то дожидается в теплом месте.

Смахнув крошки, расправил на столе мятый клочок:

– Тут написано: «Этот художник рисовал Иисуса Христа в его музее под башней в чем-то, сделанном для сверхтепла». Передняя часть листа оторвана, но догадаться можно.

– Подожди, – кузнец рассматривал записку на просвет. – в его музее, значит в музее Христа?

– Да нет! Если упомянут художник, значит, нам нужна мемориальная усадьба.

Осенние холмы мягкими волнами качали скоростное шоссе. Мохнатые ели сумрачно, а раскрасневшиеся сосны с восторгом смотрели на сбрасывающих покровы лиственных. Рдели рябинки, круглее становились купы ив. Березы под последним седьмым дырчатым лимонным покрывалом оказывались не плачущими красавицами, а узловатыми придорожными татями в струпьях на белесых телесах.

Когда свернули с трассы в сторону Поленова, уткнулись в золотое великолепие. Только ельник позволял выдохнуть восторг, ополоснуть глаз сырым полумраком, чтобы снова врываться в сияние дальних березовых полос и голубиного неба над фиолетовыми далями.

Илья притормозил на обочине и начал снимать видео: «Сыну пошлю». На вертикальном песчаном откосе таяли в синеве силуэты деревьев. Через них слоились тончайшие облака.

– А у вас как осенью?

– У нас… По́лки – сплошное рыжье. Ну, посадки-лесопо́лки. Лес еще зеленый, но под ним все в кровь красное, а поля – желтые до самого неба. А здесь мягче все как-то, нежнее, – цыган Илья в распахнутой лазоревой рубашке под кургузой лаковой курточкой и плетеной шляпе на затылке стоял на заплетающем землю буром пыльном ковре. – Да, я не был давно дома осенью. Все на новогодние еду или летом, когда у сына каникулы.

К усадьбе Поленово приехали рано, на просторной стоянке открытия музея ожидали еще три автомобиля. Гелендвагена среди них нет, отметил Петр, уверенный, что и Илья высматривал знакомую машину.

– Почему здесь все по-немецки? – сразу после кассы спросил Илья, показав на перекрещенные темными балками беленые служебные домики.

– Подожди, посмотришь всю усадьбу, поймешь.

Сделали большой круг по хозяйственному двору, мимо флигелей, дома управляющего. Все здания оказались разные – фахверковые, классические из бревен, оштукатуренные поверх дерева и кирпича или сложенные из валунов. Массивный коровник из природного камня венчала высокая крыша, добротно укрытая полуметровым слоем свежей соломы.

– Все эти здания Василий Поленов спроектировал сам: главный дом, флигели, дом для рабочих, мастерскую, лодочный сарай, конюшню. Только эта избушка, пожалуй, новая, музейная, – Илья показал на миниатюрную бревенчатую постройку с верандой из гнутых веток. – Поленов увлекался архитектурой не только как художник, рисовавший городские виды. В Академии он товарищам с архитектурного отделения по-приятельски сочинял фасады дипломных работ. Всю жизнь он создавал декорации, значит, суммировал свои впечатления и делал сценическую стилизацию то античного форума-рынка, то средневекового замка… в семьдесят лет Поленов проехал с фотографом по всей Европе – Германия, Италия, Греция, Франция – они на бумаге и на фотопластинах фиксировали ключевые виды. Города, университеты, порты, перевалы… чтобы нарисовать декорации-холсты к тридцати базовым пьесам европейской драматургии. Это вклад художника в развитие народных театров.

– Мне кажется, он и у себя в имении хотел создать такой обобщенный образ Европы. Видишь, человек он был бойкий и с выдумкой. Отсюда и эксперименты с материалами и стилями. Ну а новые музейные постройки поддерживают поленовскую традицию.

– А что за доска висит на цепях под кровлей? – кузнец всегда в первую очередь замечал железные элементы.

– Думаю, фасадную доску со старой избы сняли. Такими досками закрывали переход от бревен сруба к дощатому верху.

Поиск «чего-то там для усиления тепла» Петр оставил на сладкое. Начали с основного блюда – главного дома. Коридорная логика вытолкнула их сразу в большую гостиную с камином и резным столом под безобразным синим куском сукна – любят музейщики приукрасить старину чем-то аляповатым и ненужным. Петр показал другу мету на створчатой двери – вырезанную цифру 1892, год постройки дома. Илью интересовали вазы, эмаль, мебель. В картинах он чаще всего рассматривал рамы. Петр пропел в ухо, что прославился хозяин натурными этюдами – так он видел окрестные долины. Илья скользнул глазами по паре пейзажей и перешел к двери с врезанным в полотно витражом – круглыми неровными линзами в тонкой оплетке. В витраже оказалась стеклянная же дверка на крючочке, которую Илья тут же открыл. Петр прикрыл друга спиной, но напрасно – одинокая служительница, как мудрая хозяйка, отошла, не собираясь смущать незнакомых пришельцев своим присутствием. Занимать принято гостей, а любопытствующих правильно оставить наедине с домом.

В кабинете Петр собирался показать необычный нотный шкаф, придуманный Поленовым. Но отвлеклись на груду старинного оружия за стеклом. Стекло сразу превращало пару мечей и латы в экспонаты. Железо, привезенное из Европы, не претендовало на Оружейную палату, выглядело по-рабочему честно, не раз позировало в ученических постановках и помогало хозяину настроиться на создание декораций к «Сиду». До этого только хищные проволочки, оплетавшие ручки чаш, напоминали о музейном служении жилого дома. Но чего не сделаешь для безопасия, как говорил в детстве Мирек. Поленов позаботился о наполнении собственного мемориала: все поверхности уставлены мини-собраниями. Здесь и кикладские идолы, и зубы мамонта, и турецкие сосуды, и копии флорентийских барельефов. Рачительный хозяин при жизни превратил усадьбу в фараонову гробницу.

Но вот и шкаф. Петр остался холоден. Хотя были в той деревянной горе: лавка с поручнем, подножки-выступы, чтобы приподниматься к последним полкам, хитрые петли.

– Жиковины неплохие, – согласился Илья, поколупывая пальцем кованые полосы.

– А фонарь? – обиженно указал Петр на светильник, подвешенный к углу шкафа, над лавкой.

– Не в стиле! – отчеканил Илья. – На фонаре и его подпоре объемные детали, а на шкафу плоские. В лампе стекла цветные, в створках – прозрачные. Вот тот шкаф мне нравится!

Илья показал на обычную европейскую поделку «под готику». Цыган оказался европейцем и тяжести поленово-абрамцевских форм не признавал.

Не спеша продегустировали столовую, Илья заинтересовался лужением турецких сосудов; портретную, обсуждали способ изготовления кусковой каменной столешницы; лестничные площадки, здесь нашли герб рода Поленовых – обломанный дуб с молодой порослью.

– Смотри, опять разнобой, – под ногой Ильи возмущенно завизжали ступеньки последнего пролета. – Внизу сдвоенные колонны под перилами, затем доска с цветочным орнаментом, а выше одиночные столбики. Три вида ограждения на одной лестнице! У нас даже сварной такое не нарисует!

На втором этаже Петр рассказал, что усадьба куплена художником после приобретения императором картины «Христос и грешница» за тридцать тысяч рублей.

– А сколько стоило построить такой дом? – сразу спросил Илья.

– Землю с разваливающейся усадьбой Поленов приобрел за семь с половиной тысяч. Но ему больше нравился участок подальше – вот этот поросший соснами высокий холм, принадлежавший сельской общине, – Петр показал за окно, где угадывалась долина Оки, укрытая высокими облесенными берегами. – Холм выменял у крестьян на купленное имение. Крестьяне получили много больше земли, чем отдавали. Ну а Поленов получил разворот Оки, виды, дали – он же пейзажист.

– На новом месте построил этот дом. Из старой усадьбы хозяин перенес только один жилой флигель, превратил его в кухню и соединил переходом с главным домом. Сколько стоила стройка, не знаю, но тогда в глубинке и работа, и стройматериалы были дешевы.

«Христос и грешница» находится в Русском музее. Здесь же, в Поленове, на втором этаже висел полноразмерный эскиз углем. Размах картины впечатлял. Если подойти на метр, уже не видишь края холста и кажется, что ты участник событий. Напирающая толпа вкатывается на площадку перед храмом и упирается в спокойно сидящую группу, в тихий взгляд Иисуса. Так обыденно происшествие или настолько уверены зрители в мудрости Христа, что лишь один вытянул шею полюбопытствовать, остальные продолжают расслабленно возлежать, женщины подпирают ладонями подбородки – завидная восточная невозмутимость.

Композиция картины подчинена растянутому в длину диагональному кресту. Одна линия – тянущаяся вдоль стены храма с палками и криками толпа и дальше первая линия сидящих перед Иисусом. Вторая линия ниспадает по ступеням храма, захватывает солнечное пятно вкруг учителя и заканчивается на крестьянине, трусящем на осле. Справа – нетерпение: все суетятся, возбужденно кричат, вздымают руки. Слева – покой и ожидание. На пересечении линий два старца, обращающиеся к Иисусу. По Иоанну – «книжники и фарисеи». Но при этом они только геометрический центр картины. Два смысловых центра – Иисус и упирающаяся девушка. Все участники справа смотрят на него, все люди слева наблюдают за ней. В этом смысл и нерв картины: на равном расстоянии от формальной середины расположены праведник, несущий истину, и грешница. И они встречаются глазами.

– Знаешь о чем? – спросил Петр.

– Забыл. Расскажи.

Петр воспроизвел евангельский рассказ о грешнице, которую по закону собирались побить камнями. Иисус сказал присутствующим: «Кто из вас без греха, первый брось в нее камень». Когда все обличаемые совестью удалились, Иисус сказал женщине: «И я не осуждаю тебя. Иди и впредь не греши».

Поленов назвал картину «Кто из вас без греха?». Но цензура посчитала такое название вызывающим. Выставку собирался посетить император! Уж он-то точно… в каталоге написали «Христос и грешница». Чужие святость и порок всегда вызывают острый житейский интерес, а прежнее наименование предполагало покаяние.

Разворачиваться к подготовительным этюдам Илья отказался, что он, своих молдаван не видел? Петр пошел к иудеям в накидках, а Илья остался изучать полотно-парус.

Вышли на воздух. Сбоку от главного дома стояла раскидистая мастерская.

– Мастерская? – хмыкнул Илья.

– Ну, мастерская, – Петр удивился сарказму.

– Этот, как его… Поленов в темноте писал? – Илья показывал на маленькие окна.

– Большое окно сзади, с северной стороны. Поленов предпочитал рассеянный свет.

«Этот художник рисовал Иисуса Христа в его музее под башней в чем-то, сделанном для сверхтепла», – так Петр расшифровал записку. Христа они видели, башня с узким окном-дверью перед ними. Интересно, зачем прорублен такой необычный проем, словно щель в копилке? Вряд ли через нее проносили большемерные картины, их можно было загружать и через окно первого этажа… Такие высокие двери устраивали в башнях, но тогда они должны опускаться на цепях и превращаться в мостки надо рвом. А здесь даже балкончика под проемом не нашлось. Загадка!

Ладное составное строение с системой пересекающихся кровель и окошками на разных уровнях внутри неожиданно оказалось пустым и просторным. Широкий проем между живописным и столярным отделениями обрамляли романские резные колонны. Эти неожиданные в доме грузные опоры, а еще завесы из грубой ткани, кошмы, укрывавшие столы и лежанки, щелястая стена из сосновой доски превращали мастерскую в заброшенный храм. Наскоро перегородили, что-то прикрыли попонами и стали жить. Действительно, аббатство!

Внизу – столешница на козлах, плотно выложенная тубами и банками красок. Впечатление временного приюта добавляла лавка, водруженная на этот стол в качестве полки. Средневековый стульчик радовал восхитительной резьбой спинки, но ножки-растопырки не вызывали желания присесть. Копия скорчившегося мальчика Микеланджело. Женская головка на невысокой подставке. Все на уровне опущенной руки. И только многоступенчатая стремянка-горка подсказывала, что когда-то использовали всю высоту этого просторного помещения – вывешивали театральные холсты. Сейчас подкупольное пространство пересекала наклонная труба буржуйки, и дальше – пустота.

Что они ищут и главное – где, оставалось неясным. Зашли на третий круг. Смотрительница демонстративно села на стул посередине мастерской – эти явно что-то замышляют. Этюд Поленова не утянут, а вот кисточки могут. Хотя Илья шляпу культурно держал за спиной, но цепь под рубашкой предательски выдавала происхождение: срежет-срежет подметки на ходу. Чтобы оправдать прохаживания, Петр начал громко рассказывать о театральных работах хозяина. Как он написал оперу из греческой жизни «Призраки Эллады» и ставил ее в своих декорациях то дома, то в консерватории. Даже клуб в соседней Тарусе, обустроенный в заброшенном соляном сарае, открывали оперой Поленова.

Только он перешел к оформлению испанскими видами спектакля «Алая роза», вольного пересказа сказки «Аленький цветочек», как Илья потянул его за рукав и вывел в коридор-предбанник.

– Мы ищем дополнительное отопление?

– Написано: «что-то для сверхтепла».

– Плиту видел? – Петр непонимающе уставился на друга. Илья пояснил, – печку маленькую, белую.

– Ну да, буржуйка выложена белой плиткой.

– Но здесь же есть вот эта красавица! – похлопал Илья по беленому боку огромной кирпичной печи, разделявшей два помещения. – и топили отсюда, вот топка, колосники. А зеркало выходит в мастерскую. Получается, та времянка для дополнительного тепла.

Художник на ней лак варил или воду для чая ставил, представил Петр. Чуть обидно, что догадался не он, но сразу возникшая чайная тема не подводит – они на правильном пути. Хотелось залезть самому, но вспомнил утреннее пробуждение и согласился, что в незаконных проникновениях ему с цыганом не тягаться.

Короткий осмотр стен – и с улыбкой наперевес к смотрительнице.

– Скажите, пожалуйста, а что за театр построил Василий Дмитриевич Поленов в Москве?

Бабушка, обрадовавшаяся, что странные посетители, наконец, решили не умничать, а обратиться к профессионалу, охотно растолковала, что театр был учебный, созданный для развития крестьянских и фабричных театров. Включал библиотеку, декорационные и пошивочные мастерские, ну и зрительный зал, естественно. Сам Поленов считал его «театральной лабораторией для всей России», а официальное название – Дом театрального просвещения имени академика Поленова.

– А нет ли в музее фотографии этого удивительного детища великого художника?

– Конечно же, есть, – и смотрительница, бодро шаркая валенками, повела в комнату, где Петр только что шушукался с Ильей.

Из мастерской не доносилось ни всхрапа, ни звяканья сбруи. «Копыта сейчас тряпьем обматывает». Скоро появился сияющий Илья и за спиной рассказчицы поднял указательный палец. Они еще послушали про очередь по записи из желающих получить в народный театр декорации Поленова, поблагодарили, вернулись, переспросили, сам ли рисовал художник декорации, ах, помогали молодые художники, и выскочили на улицу.

За живописной поленницей, заслоняющей их от многочисленных окон окрестных построек, Петр притормозил, обхлопал полы кожаной куртки и тугую поясницу кузнеца. Ничего! Оп, и из шляпы появился разноцветный кусок стекла. Из остывшего пепла буржуйки Илья спас краснокрылую птицу со спелой вишней во рту.

Квадратная плитка спаянного разноцветного стекла поблескивала на ладони. Птица резких удлиненно-угловатых очертаний из хрустально-прозрачной массы выскальзывала из узких слоистых матовых пластин. Лавой выстреливала из каменистых сыпучих складок. Рвалась к свободе, к свету, бьющемуся в ее граненых гранатовых перьях.

Илья навел пластину на солнце и, не найдя никаких тайных знаков, повернулся к Петру: «Что это должно означать?»

«Мы длинной вереницей идем за алой птицей», – пропел внутренний ехидный Петр, куму же Петр сказал просто: – Подсказка. Пока не знаю какая!

На десерт что-нибудь поострее

Плитка выглядела ультрасовременной и вряд ли ждала их в печи со времен экспериментов Поленова с окскими камушками. Значит, в похищении экспоната их не обвинят. Петр завернул к домику с вывеской «Методический отдел». Скрипучий темный коридор вывел в светлую комнату с дешевой канцелярской мебелью. От прошлой жизни на стене весел мореный ящик в характерных кубиках кудринской резьбы. Дама осеннего возраста с волосами, крашенными в багрец и золото, не отрывала взгляда от монитора.

– Подскажите, пожалуйста, – простецки начал Петр, – вот жена сувенир купила в этих местах. А где купила, забыла.

Полухолостяк, посмеивающийся над женой, заинтересовал рыжеголовую. Она посмотрела на вошедших над компьютером, Петр улыбнулся в ответ, женские глаза изобразили строгость и как бы нехотя взглянули на стеклянную птицу.

– Сейчас вам специалист подскажет, – и в телефон: – Ирина Валентиновна, загляните на минутку.

Ирина Валентиновна появилась в тугой черной водолазке, голубых джинсах, обтягивающих тонкие ноги, замшевых сапожках и с уже знакомым выражением усталой скуки на лице. То, что вошедшая много моложе, да еще и выше по служебной лестнице, стало понятно по напряженно-обиженному лицу первой дамы.

Стеклянная плитка покоилась на мясистой ладони Ильи. Увидев молодую женщину, он оперся о край стола и повел плечами, словно перед купанием. Ирина Валентиновна протянула руку, но Илья отодвинул плитку. Потянулась дальше, но хитрец убрал плитку вниз, а второй рукой перехватил женскую ладонь.

– Ой, не знаю, а можно ли вам доверять? – игриво пророкотал он.

– Я же еще вас не кусала, – нервно ответила пойманная.

Илья чуть поднял руку с плиткой и, притянув пальцы Ирины Валентиновны, положил их на птицу сверху, накрыв своей ладонью. Осенняя дама с удивлением глядела на начальницу. С ее места казалось, что та мнет незнакомцу живот.

– Хотели заказать такое стеклышко. Да вот не знаем адресочек, – крепкие руки по-прежнему сжимали.

После тягучей паузы Илья разжал ладони. Девушка замедленно отшагнула и уткнула красное лицо в цветное стекло.

– Это же наш местный художник, Джорджио Димарко. Всемирно известный! – обрадованно и громко сообщила она. Прозвучало, как спасительная фраза: «А вот и муж возвращается». – у Джорджио мастерская недалеко на Оке. Его витражи ни с чем не перепутаешь.

Она сунула пластину Илье, но тот снова чуть убрал ладонь, и девушка опять качнулась, проваливаясь в его улыбку и баритон.

– Где бы нам с товарищем пообедать достойно. Наведете?

Вспомнив, что в этом кабинете ее называют по имени-отчеству, о ресторане девушка рассказала им на крыльце. Подробно и громко, хихикая после шаловливых намеков Ильи.

По дороге в ресторан Петр набрал на телефоне «Джорджио Димарко витраж» и затем десять минут читал Илье разные статьи. Димарко оказался итальянским стеклодувом из Мурано, переехавшим несколько лет назад в Россию. Он проводил мастер-классы, устраивал выставки. Сделал несколько витражей для новых столичных храмов. А сколько еще для окружающих коттеджей! Поселился он на Оке, а вот где поселился, Петр сразу не понял. Но покопавшись в заметках, отзывах и фотоотчетах, разобрался. Под одинаковыми фотографиями значился то ресторан, то клуб, то мастерская, то выставочной зал. Некий Аркадий Говоров купил заброшенный совхозный клуб и превратил его в арт-пространство «Каза Мурано». Там устраивали концерты, Джорджио Димарко показывал, как варит стекло, просто обедали – меню, правда, Петр не нашел.

– На Оке удивительно красиво, особенно осенью, – они как раз ехали верхней прибрежной террасой по-над блестящим изгибом реки в пестрых берегах. – Но зачем он уехал из Италии?

– Это просто, – ответил рулевой. – Там налоги надо платить. А здесь он продает витражи и ни с кем не делится. А кто хозяин заведения?

Аркадий Говоров появлялся в публикациях как владелец клуба, меценат и, вот неожиданность, организатор выставок. Да-да, выставку голландцев «Ремесленники света и…» в Новом Иерусалиме оплачивал Говоров. Петр радостно объявил другу, что птичку он вытянул волшебную. Ведет она их куда надо! Что еще можно узнать о Говорове? Вороша сотни повторяющихся статей, Петр наткнулся на сообщение о турнире на призы Ивана Говорова, устроенном Говоровым Аркадием. Так, папа или дед нашего любителя малых голландцев – чемпион СССР по борьбе. А разбогатевший Аркадий, скорее всего и сам на ковер выходивший, поддерживает свою спортивную федерацию деньгами и проводит турнир в честь предка. Достойно.

Если забыть, что, скорее всего, этот меценат посылал к нему головорезов.

– Из спортсменов, – припечатал Илья. – у нас они самые бандиты были, как Молдова независимость получила. Ну, нас не трогали. Отец с бароном дружил. А цыгане, как ты понимаешь, раньше всех спортсменов были. Итальянец, получается, картины подделывает?

Ресторан «Берлога» занимал бревенчатый корпус на крутом берегу речки Ямница. В противоположный покатый склон предприимчивый застройщик воткнул коттеджи. Дома, подпертые спереди сваями, казались причалами, оставшимися от высокой воды.

Судя по ценам в меню, они собирались перекусить в центре Москвы, а не в самом углу Тульской области. Петр не ожидал, что музейный работник пошлет их в столь дорогое заведение.

– У нее и маникюр не дешевый, – заметил Илья. Похоже, кузнец разбирался не только в лаках по стали. Вот Петр даже не мог вспомнить, как была накрашена девушка. – Муж зарабатывает. Или государственные потоки мощные, вон, сколько в музее новых строений повтыкали!

Одновременно с горячим в зал подали двух новых посетителей. Невысокий с выбритой головой шел развинченной походкой застрельщика, сзади высился ведомый, большой краснорожий с перебитым носом. Впрочем, нос и у переднего приплюснут, и уши наверняка об ковер ломаны.

– Быстро, – Петр показал глазами на садящихся за столик у входа громил.

– Музейные на ставке, – убежденно ответил Илья. – Там, где у него интерес, Рассказов этот прикармливает пару сотрудников. И просит сообщать, если кто интересуется, разнюхивает.

Петру есть расхотелось, Илья же спокойно добрал жаркое из горшочка, вымакав соус корочками. Наблюдатели взяли по бутылке газировки. Кофе же Петр выпил с удовольствием. Он уже привык к чужакам, присмотрелся к парочке у двери. И успокоился. Они думают, что расклад перед боем ровный – двое на двое. Но им ничего не светит, Илья быстро козыри поравняет.

Грузный ушел на улицу. Петр тоже встал, лысый дернулся, но вернулся на стул, когда увидел, как Петр завернул к туалету. Стена выходила на крыльцо, под потолком светлело приоткрытое окошко. Петр взгромоздился на урну, нашел глазами крупную фигуру у столба. Высматривал долго, пока не убедился, что на белой трубочке в пальцах курильщика изумрудная капля. Да, и мятный дымок подтверждал.

– Большой был в лесу в воскресенье, – сообщил Илье за столом. Тот сразу встал. Лысого у входа уже не было – присоединился к напарнику.

«Не спеши и, главное, не горбись», – гремело в голове. Противник ждал недалеко от крыльца в конце салатовой полянки. Вот ведь, осень, а трава свежая, мягкая!

– Это борцы, – Петр оценил покатые плечи и выставленные вперед согнутые пальцы. – Они будут хватать и валить.

– Посмотрим, – хмыкнул Илья. Он шел на встречу, привстав на цыпочки и играя плечами, словно танцор.

Пара напротив разошлась: гориллоподобный двинулся к Илье, невысокий скользящим шагом направился к Петру.

«Ладно, есть у нас методы на Костю Сапрыкина»[20], – думал Петр. Даже если перед ним мастер спорта, неизвестно, когда он последний раз выходил на ковер, а Петр ежедневно гонял с Миреком мячик и пару раз в неделю ездил побороться в «керосинку». Его друг-тренер вел в Институте нефти и газа секцию дзюдо и самбо. Петр в сорок решил познакомиться с борьбой, хотя друзья-спортсмены пугали ломкими костями и долгим восстановлением в его возрасте, но решимость Петра одобряли. Он не отваживался вставать против спортсменов продвинутых, зато с удовольствием разминался в общей группе и затем возился на ковре с такими же, как он, начинающими, только на 20 лет моложе. Иной раз юноша, взяв захват, вглядывался в бороду партнера и растерянно спрашивал: «Ты на каком курсе?» «Борись», – обрывал Петр.

Он надеялся на выносливость и быстроту. Силой противника он не возьмет, отточенными коронками не обзавелся, а вот задергать попробует. «Эх, спасибо заводскому другу – научил, как ходят, как сдают…» – накручивал в голове Высоцкий.

Петр резко сел, вытягивая противника на себя, но ударить в пах выброшенной вверх ногой не получилось, ботинок предательски скользнул по бедру. И втыкаться в траву головой противник не пожелал, он пронесся над Петром, скруглил спину и приземлился собранным перекатом. Но его кувырок и плотная сцепка позволили Петру продолжить движение и оказаться сверху. Колени сдавили бедра врага, руки прижимают его к земле, осклабившееся лицо прямо под ним. Тут бы и врезать лбом по носу и губам, Петр даже качнул голову назад, нижний тут же вжал в плечи и чуть дернул голову вбок. Но Петр не ударил, и второй моментально почувствовал эту пустоту, жестко ощерился и ввинтился в Петра. С минуту они елозили по земле, перевитые руками и ногами. Петр чувствовал, как уходят силы от глухой борьбы, от попыток не дать лысой голове скользнуть за руку. Враг зажал двумя руками предплечье Петра. Болевой будет концом, эту мысль он постоянно держал в голове. Резко вырвал руку, но этого откидывания назад оказалось достаточно, чтобы его оседлали.

На этот раз наверху оказался противник, но на этот раз Петр, не раздумывая, ткнул кумполом. Не сильно, но метко. Лысый дернулся вверх и… взлетел, жестко вырывая куртку из пальцев. Петр изумленно смотрел, как тело висит, загребая руками, разворачивается в воздухе, над ним вырастает красное лицо Ильи. Кузнец крякнул и швырнул с разворота извивающуюся фигуру на крыльцо ресторана так, что хрястнуло по всему зданию.

– Цел? – Илья протянул руку, но Петр прыжком вскочил на ноги.

– Я бы еще пару минут продержался… Дальше не знаю…

Они прошли мимо скулящего гориллоида с вывернутыми как у выброшенной куклы руками. На стоянке Илья сходил с монтировкой к черному джипу со следами погони – помятым левым крылом.

– Они сегодня на этой машине точно никуда не поедут.

Сели в мерседес.

– К художнику? Ты же выяснил, где он живет?

– А что нам может помешать? – отозвался Петр.

– Понимаешь, Петюня, перед дракой, вот прям за секунду, надо противника шугнуть. Гаркнуть в лицо, да хоть плюнуть, – Илья вел размеренно, говорил неторопливо, но ладони на руле подрагивали. Свежие ссадины отмечали на мясистой заросшей кисти начало коротких пальцев. – у нас в школе хохол учился, его «химиком» звали. Он перед дракой спрашивал: «Химию сделал?» и все покупались… Я подошел и с ходу ему: «Это ты петлями балуешься?» Смотрю – у него глаз дернулся. В этот глаз и туцкнул. А потом руку сломал. Обе.

– Затем понаблюдал, как вы обнимаетесь. Испугался, зацелуешь до смерти. Так еле оторвал его от тебя, – Илья лизнул ободранные костяшки и захихикал. – Я, когда его поднял, вспомнил, как мы на плоту ходили и перевернулись.

– Это когда ты рюкзак спасал? – Илья в ответ залился мелким смехом.

История эта случилась солнечным майским днем полгода назад. Петр позвал Илью сплавиться по бойкой, но не опасной речке недалеко от Москвы. Илья добыл на заводе четыре камеры от Газели, друзья надули их автомобильным насосом, и Мирек радостно скакал на графитовых бубликах, пока в лесу рубили слеги, которые Петр ловко перевязал стропами и превратил с настил. К середине каркаса принайтовали рюкзаки в непромокаемых мешках, нацепили на Мирека велосипедный шлем, уселись, оттолкнулись шестами из орешника и поплыли мимо бурых берегов в колтунах прошлогодней травы. До обеда постоянно высаживались в воду: растаскивать поваленные деревья и проводить плот через коряги с торосами глины и гнилых листьев.

На высоком берегу среди редких берез, сбрызнутых первой листвой, развели большой костер – в воде намерзлись. Петр вскипятил котелок воды для чая, а Илья на прутиках пожарил куриные ноги. Чумазый Мирек спал на солнцепеке, укутанный одеялом. Илья так и перенес его на плот и пристроил на рюкзаки. После обеда пошло шибче: река стала шире и полноводнее. Вода весело журчала по бортам, в перекатных ямах жемчужной волной выплескивалась на колени.

На развороте под сухим берегом плот развернуло на быстротоке и боком привело на порог. Струя потянула вниз, пена накрыла с головой. В эту пену гребцы и вывалились, когда плот заклинило под застрявшим между камнями бревном. Переваливаясь через скользкий ствол, Петр развернулся, подхватил Мирека и с прижатым к груди сыном, в полупогруженном состоянии по-лягушачьи, отталкиваясь то подошвами, то коленями, то спиной, поскакал к берегу.

Илья бревно не перелетел, поднялся из воды возле притопленного плота. То, что случилось потом, он не раз описывал за столом.

– Смотрю – вокруг никого нет. Нащупываю под водой чью-то спину. Тяну – не поддается. Думаю, Мирек запутался, и тяну сильнее. И тут хруст, – Илья делает паузу. – Все внутри оборвалось: позвоночник сломал… Из воды достаю рюкзак.

Илья нащупал под водой рюкзак, привязанный к плоту, принял его за тонущего товарища и дернул с такой силой, что переломил центральный брус настила.

Стеклянный зоосад

Машину оставили на повороте, метров за триста до клуба. С одной стороны тянулись разноцветные жестяные заборы, отгораживающие соотечественников от природы и в деревнях, и на дачах. С другой стороны шла бывшая совхозная часть. Пара двухэтажных строений, профилакторий или дома для приезжих специалистов, полуразрушенная мастерская силикатного кирпича, футбольное поле – остатки советского размаха. Хозяйский пригляд чувствовался. Футбольное поле пострижено и разлиновано известью. Домики обнесены высокой решеткой, свежекрашеный истукан с протянутой рукой стоит на фоне гостиничной вывески «Vetro park».

Пошли по обочине к распластанному голубоватому треугольнику фронтона над кустами. Скоро на синеватой стене открылась высокая арка входа на четырех колоннах. Между центральными колоннами помещался балкончик, над ним по дуге пущены круглые отверстия-слухи, как в классическом послевоенном кинотеатре. Звездочкой на пилотке в верхнем углу белели цифры «1954». На пустой боковой стене, там, где раньше крепили афиши, танцующими стеклянными буквами выведено «Сasa di Murano». Осеннее позднотравье сложилось в суховатый чайный букет, Петр по-охотничьи раздул ноздри – предлог подсказывал, что в «Каза Мурано» обитает настоящий итальянец.

Гравийный съезд вел к шлагбауму и аккуратному палладианских пропорций домику кордегардии. Привратник нам не нужен, решили друзья и свернули на футбольное поле. В дальнем углу за завалившимися, задравшими белые ноги запасными воротами в зарослях ломкой крапивы и бурых метелок ожидаемо обнаружили тропинку. Она привела к дырке в заборе.

Двор бывшего совхозного клуба встретил их не жареными частушками, как бывало, а льдистым блеском. В матовых черных рамах разного размера – помесь клетки и качелей – на тросиках висели стеклянные звери. Угловатые, вытянутых пропорций, выкручивающиеся скользкими лучистыми телами из тяжелых непрозрачных обломков. Действительно, почерк итальянца ни с чем не спутаешь. Больше всего было птиц, но встречались кошки с крыльями, крылатые рыбы и одна порхающая свинья.

– Куда-то здесь все звери улетают, – прокомментировал Илья.

«На волю, на волю, хочу я на волю! Я птицею ввысь улечу!»[21] Слуха у Петра не было катастрофически, он мог еще спеть для Мирека, но не перед парнем, выросшим в деревне. И спутнику досталась прозаическая фраза: «Мне кажется, это воспоминание о льве святого Марка».

– Ну, да. Мурано-Бурано. Венеция, – согласился Илья.

Через звонкий зверинец подошли к боковой двери.

Петр глянул на Илью и пальцем щелкнул его в живот. Пуговицы внизу ультрамариновой рубашки отлетели, в прореху выглядывало бурое брюхо. Илья застегнул курточку и поправил шляпу – вылитый мафиози из итальянских фильмов шестидесятых. Мы точно пришли в кино, улыбнулся Петр и протянул палец к звонку.

На этот раз его щелкнул Илья. Да так метко, что слезы из глаз и в три погибели. Правда, и прошла боль быстро. Во время борьбы Петр разорвал брюки в паху. Разрыв ровный, но ни заделать, ни скрыть нельзя. «Видно?» «Если не присматриваться, то нет!» Назначим дыру помятыми латами, решил Петр и позвонил.

Быстрые шаги, поворот ключа, перед ними стояла удивленная девушка в белом костюме.

– Мы хотим видеть Джоржио Димарко.

– Пройдите в гостиную, – поставленным мягким голосом после оценивающей паузы произнесла встречавшая, открыла перед ними дверь и удалилась, аккуратно ставя блестящие туфли по одной линии.

– Да, поштукатурить забыли, – протянул Илья.

Осенний прохладный свет лежал на вытертом дощатом полу, позабыв пустые кирпичные стены с охристыми архипелагами штукатурки. Разнобойная мебель группами, клепаное шершавое железо напротив окон. Петр вспомнил прогулки по заброшенному санаторию в Гаграх. В дымчатом пространстве стали прорисовываться детали. Скупой, травленный кислотой металлический блок на заклепках скрывал камин с кварцевым экраном. Мебель оказалась или позолоченным барокко, или дизайнерской из редких материалов: сиденье – под барса, ножки – летящий хром. Бронзовые батареи на гнутых лапках под окнами посмеивались: «Скажи-скажи, что мы еще строителей коммунизма помним!» Идеально выведенный потолок разрезали сложной формы глубокие кессоны с тонкой резьбой.

Окна обошлись без завес: перед сочащимися осенней свежестью прямоугольниками на тросиках висели работы итальянского художника – лазоревые бабочки и смарагдовые попугаи в обрамлении едких серо-синих едва прозрачных капель. Стряхнувшие ночь волшебные летуны в расплывчатом обрамлении света.

Дворцовые двустворчатые двери в буграх горелой краски открывали чугунную лестницу, красующуюся ржавью. Петр сунул нос в боковую дверку – уборная с разноцветным афро-индийским кафелем и столешницей под умывальником из половины лакированного баобаба. Аметистовый залив раковины под тремя медными кранами – из среднего должно течь молоко? Осторожно провел пальцем по камню – гладко, а на вид щетка кристалла.

Перед ними не отсутствие стиля, это и есть стиль. Ремонт в советском доме культуры сделали совсем недавно.

Из боковой двери, всего их было четыре, возник высокий худой мужчина пятидесяти лет в широкой белой рубашке под серым жилетом. Такие же шерстяные прямые брюки открывали смуглые лодыжки над синими яхт-мокасинами. Лепное лицо, острый хребет носа, не оставляющий сомнений – Апеннины, он и по форме полуостров напоминает. Гладко выбрит, длинные седые волосы эффектно взбиты.

– Джоржио, Джоржио Димарко.

– Петр Дивин, специалист по старинным вещам. Очень люблю детективы, – Петр выделил последнее слово.

– Илья. Ангел. Специалист по старому железу. Не люблю бандитов, – припечатал Илья и протянул итальянцу алую птицу.

Помолчали, разглядывая друг друга. Итальянец стоял с привычным напряжением, словно моряк, всегда готовый к неожиданному провороту палубы под ногой. «Несладко ему на чужбине», – Петр задумал сказать что-то простое, мягкое, но его опередил Илья. Округлая фраза теплой волной мелководья поплыла по залу. Итальянец дрогнул и пристально посмотрел на Илью. Тот еще раз рокотнул что-то неторопливое, гортанное. Казалось, предоконные птицы перестали раскачиваться и прислушались. «Si, invito», – ответил художник и поманил всеми пальцами – проходите.

Про поездку Ильи в Италию Петр слышал, но ему казалось, что друг прожил там недолго. Вроде бы один из его старших братьев живет там и ремонтирует виллы: снимает решетки, кованые лестницы – чистит, поновляет, где надо подваривает-тонирует – и снова кватроченто! В общем, вся наша жизнь – подгонка под признанный образец. Помнил Петр и фразу про «романскую группу»: плох тот молдаванин, что через три месяца по-итальянски не заговорит.

Прошли коридорные россыпи метлахской плитки. Еще один зал с ободранными стенами, хрустальными сталактитами среди барашков лепнины и лаковой рекой составленных «покоем» деревянных столов. Миновали загадочный неосвещенный закуток с мерцающей мозаичной барной стойкой и тремя золотыми диванами перед ней. Итальянец вывел в высокое помещение: часть бывшего зала, прикинул Петр. В центре несколько столов – наклонный для рисования, с бортиками собирать витражи, письменный с ноутбуком, сопками папок и монбланом каталогов и круглый закусочный с неожиданным желтушным самоваром в середке. По периметру стояли новенькие компактные станки и три печи по росту, чтобы Маше точно было где спаять свой витражик. Наверху протянулись никелированные фермы с пучками тросиков. Часть снасти с уловом – узнаваемыми работами из стекла, окруженного грубыми, непрозрачными обломками. Глухую стену подпирали стеллажи, поделенные перегородочками на сектора – кристаллы, плитка, гравий, янтарь.

– Кофе? – среди сверлильных и колотильных агрегатов затесалась кофемашина. Итальянец заботливо набил рожки, доверчиво развернувшись к гостям спиной, с милой улыбкой принес миниатюрные чашечки.

– Эта птица – письмо в бутылке – привела нас к вам. Нам показалась, что вам нужна помощь, – кофе был хорош. Петр сразу вспомнил уличные столики на берегу многочисленных площадей – кофе в Италии он предпочитал пить вприглядку.

– Я рассчитывал на диретторе, искусствоведов, каких-то сотрудников… – по-русски Джорджио говорил правильно и быстро.

– Директор музея, рассматривающий картины? Не смешите! Я видел экскурсовода, отчеканившего часовую экскурсию по немецкому искусству, не заметив, что экспозицию поменяли и вместо распятий Кранаха висят фривольные сценки Буше.

– Я хотел публичита, огласки, – Джорджио грустно покачал головой, – посадить муху в ухо, у нас говорят. Общественного внимания…

– Может быть лучше, что мы частные лица. Не сможем навредить, а помочь попробуем. Мы заметили добавленные в картины детали и решили, что голландских мастеров скопировали, а затем специально разбросали приманку.

– Приманку? Мания? Нет, никакой мании. Это работа! – Джорджии быстро глянул на Илью, тот раскрыл навстречу свои крепкие ладони – выкладывай, не обидим.

– Аркадий предложил большие, очень большие деньги за копии. Мне нужны были деньги, чтобы отправить домой. Мой брат попал в неприятную историю. Но это семейное дело, – Джорджио перечеркнул пальцами губы. – Я копьяре-копировал несколько голландских холстов. И оставил небольшие, но заметные знаки. Я не нарушал закон, копировать живопись не преступление.

– Преступление – воровать подлинники, – начал Петр, но его остановила взметнувшаяся раскрытая ладонь.

– В музей вернулись подлинные работы! – Джорджио наслаждался недоумением своих гостей. Наконец, нашлись слушатели для рассказа о его грандиозной афере. – А Говоров получил копии.

– Он не знает об этом?

– Нет, конечно! Мою работу не отличить от оригинала. Сложно повторять дыхание и лазер-нежный мазок венецианцев, тенебре-тень и люче-свет караваджистов, а плотный, глухой слой голландцев за день сделает любой профессионал.

– Простите, Джорджио, вы и раньше копировали известные картины?

– Конечно! – казалось, итальянец искренне не понимает их недоумения.

– Все художники в Италии рисуют старых мастеров, – всплеснул возмущенно руками Джоржио, почему ему не верят, это же общеизвестно! – После Академии половина становятся дизайнерами сумок, десять процентов – артисты: преподают, реставрируют, выставляются. И оставшиеся тридцать процентов, то есть сорок – рисуют старых мастеров.

– В Академии и курс есть «Основы фальсификации», – Петр иронично улыбнулся.

– Есть! Есть такой курс – «Технология живописи». Там старый профессор, его свинцовый штифт нежнее Боттичелли, штрих пером тоньше, чем у Леонардо, объясняет, как затирать суриком грунт на старинной бумаге. Бумагу можно взять из конца любой альдины, книги типографии Альда. Вы узнаете, как готовить перья, пережигать кость, как мешать желатин и яйцо с киноварью. Со слезами маэстро рассказывает, какие пигменты существовали во времена Джотто и какие использовали художники Высокого Возрождения. И почему нельзя брать парижскую зелень, только веронскую! Как вы понимаете, лучше не спрашивать, где профессор провел года расцвета с тридцати до сорока…

– Неужели все итальянские художники подделывают картины?

– Нет. Нет! Никто не под-де-лы-ва-ет, – издевательски выделил последнее слово итальянец. – Мы рисуем, рисуем хорошо. Художник не продает Мантенью или Беллини. Все истории про полуслепую тетушку, которую находит художник, содержит и кормит ее, незаметно меняет икону в ее спальне на подделку под Рафаэля, затем присылает антиквара, который восхищается иконой, а тетушка отвечает, да, икона всегда здесь висела, и подделку продают за миллионы… Это истории из романов. Художник рисует в технике старых мастеров и отдает свою качественную работу на старой доске в антикварную лавку и получает за нее несколько тысяч, если найдется богатый турист-покупатель. Или картину берет наркодилер, простите, арт-дилер. Тогда художник получит побольше, десятки тысяч. Но работы не подписаны. То, что автор Боттичелли или Джорджоне, объявят на аукционе, под этим подпишутся эксперты, и картина уйдет в музей. У художника нет виллы на озере и феррари, но и нет проблем с законом.

– И профессионал не отличит работу нашего времени от Возрождения?

– Послушайте, – Джорджио довольно откинулся на стуле. – Работы моего друга покупали у антикваров серьезные фальсификаторы. Их принимали за подлинные произведения XVI века неизвестного художника. И рассчитывали на «старинных» холстах создать подделки в манере ходко идущих Тициана или Веронезе. А холст-то всего лишь пемзой обработан и запечен.

– Какая у меня печь стояла в Мурано! Картина в ней давала такие частые крепа-трещинки. Я втирал в трещинки пыль… Здесь тоже можно старить вещи, особенно в этой помпейской печи, – Петр проследил за рукой Джорджио и понял, что самая большая печь не муфельная глухая бочка, а благородная кирпичная арка для пиццы.

– Вы не подделывали старых мастеров дома, в Италии? – Петр хотел расставить все точки.

– Боже упаси! – Джоржио воздел руки. – Одного художника, хваставшегося, что его работы висят во всех крупных музеях – в залах Возрождения, шлепнули в Риме молотком по голове. Зачем мне это счастье?

– А как вы сумели отдать Рассказову копии вместо подлинников? – Илья впервые вмешался в беседу. Его не волновали нравственные аспекты фальсификации – каждый зарабатывает как умеет. А вот кара за обман интересовала.

– Говорову, Аркадию Говорову, – поправил Петр.

– Они абсолютно, уверяю вас, абсолютно похожи. Картины один в один. Говоров и его покупатели люди простые. Подлинник я чуть-чуть мазал краской. У вас такие неприятные, пахучие краски из Пьетробурга. Они нюхают картину – она свежая, и отдают ее в музей. Для копии я старил холст и писал хорошей немецкой краской. Картина пахнет пылью, – Джоржио провел рукой по соседнему верстаку и хлопнул в ладоши, выбив мучное облачко, – эту картину берут себе как «старинную».

– Что же вы хотите? – Петр пока не понимал, чем они могут быть полезны итальянцу. И зачем он устроил представление со смешными деталями на классических холстах.

– Уехать, – быстро ответил итальянец. – Вернуться в Мурано. Говоров меня не отпускает. Я не приджонеро-пленник, нет. Я могу сесть на самолет, но… без моих работ. Говоров не отдаст витражи. Я думал, если будет шум с картинами, Говоров спрячется, а я смогу взять с собой все мои ветро-стекла.

– Живете здесь? – Илья второй раз прервал молчание.

– Да, у меня комнаты на втором этаже. Прекрасный вид на берег и леса за рекой.

– Вы женаты? – Петр уже прокручивал варианты вывоза итальянца.

– Нет-нет, я один.

– А это? – Петр показал на кружевное блестящее платье, висевшее на мольберте.

– Это тряпка, – итальянец подхватил вещицу, протер руки и уронил комок за верстак.

На воздусях

– Петюня, бригадир тебя зауважал. В цеху рассказывал нашим, как ты ловко самогон из банки махнул.

Петр Дивин и Илья Ангел сидели на плоской заводской крыше. Много лет работяги таскали сюда мебель – в коллекции оказался крашенный столь стойкой краской табурет, что ножки его все еще оставались белыми при затертом в черноту торце. Рядом разлапился обтянутый дерматином железный стул из семидесятых. Сияло треснувшей псевдошагренью офисное кресло. Столом выступал благородный венский стул с усиленным фанеркой соломенным сиденьем, жертва переезда хозяев в новый дом.

Небо погасло, ощутимо посвежело, но двое на крыше размягченные коньяком уходить не собирались.

Илья, оплывший, с влажно блестящими глазами, поднял серебряную стопочку.

– Петя, – со значением воскликнул он, – спасибо, что принял меня в свою семью. Потрясен был, когда крестным взял… Ты ж для меня как отец… Ну и пример… Дай поцелую, Петя.

– Да ладно, – растерянно мычал Петр, поднимаясь. Илья сжал его и крепко поцеловал в зажмуренные глаза.

На гудроне под стулом рядом с первой порожней бутылкой стояла кастрюлька давно остывшего чая. Петр заварил его со всем старанием, предвкушал долгие глотки настоянной горечи. Но известняковые обломки овечьей брынзы требовали решительного сопровождения. Проливать теплым изъязвленный язык Петр не решился. Да и не перебил бы чай столь глубокий вкус овцы, выжившей в солончаках, – только коньяк. Соединение местной и душевной анестезии.

– Обычно посолено, нет, не в дорогу, – Илья закинул в рот добрый пласт. – Мы таким сыром завтракаем.

– Ты, Петр, молодца. Как ты вычислил художника. Мастер! – в этот раз Петр не стал вставать, чтобы не нарваться на поцелуи. Просто чокнулись.

– Не, ну правда, быстро мы птичку в печке нашли, – с чувством продолжал Илья. – и директор была породистая, надо съездить еще в музей.

Он осекся и почесал подбородок. Дорога в музей вела через амбалов.

– И что теперь? В полиции, как я понимаю, у этого Рассказова все схвачено, – горестно протянул Илья. – и за тебя страшно. Не будешь же ты год на заводе отсиживаться…

За спиной на железной лестнице загрохотало. Друзья вспрянули ошарашенно, силясь рассмотреть что-либо под козырьком, защищавшим чердачную дверь. Петр нашарил табурет и замахнулся, Илья жестом гранатометчика схватил ополовиненную бутылку.

Из полутьмы выступила белая женская фигура, как показалось Петру, совершенно голая. «Илюша», – сказала фигура, оказавшаяся на свету уже знакомой красивой бухгалтершей в длинной светлой рубахе.

– Один момент, – пробормотал Илья и, вернув «коктейль Микояна» на стул, отправился утрясать.

От лестницы доносилось страстное бормотание – мужской голос наступал, женский отбивался, норовя перейти в визг, который сразу тушили раскаты баритона. В конце даже потолкались. Петр подумал, что с двумя бандитами кузнец справился быстрее.

– Ревнивая, – объяснил красный Илья. – Вбила себе в голову, что мы здесь уединяемся… Дура! Что дальше с художником и этим, Рассказовым, делать будем. Он тебя в покое не оставит…

Петр жестом руки остановил его, налил в стопочки коньяку, хлебнул и заговорил:

– Есть план. Итальянец правильно говорит, что Говорову не нужен скандал, публичность. Я зайду с такой стороны, что его парни испарятся через минуту. А вот самому Аркадию Говорову спрятаться будет сложнее. И витражи спасем, и художника. Раз, и птичка улетела!

– Ребят подогнать? – Илья икнул, но от этого вопрос прозвучал не менее грозно.

Петр горделиво поднялся и на фоне карамельного заката стал похож на актера, покидающего сцену с вскинутой рукой:

– Своих побережем. Работать будет иностранный экспедиционный корпус!

Италия за каждым поворотом

– Ваш костюм оказался столь хорош, что мне сразу сделали предложение, – Петр Дивин улыбнулся знакомой продавщице. – Женюсь!

– Шутите, – недоуменно протянула дама.

– «Женюсь, женюсь, какие могут быть игрушки?»13 Подберите мне костюм изящный, парадный, но чтобы можно было не только в белом лимузине разъезжать. Из натуральной ткани, естественно. И… не глядя на цену! – Петр внятно объяснил Джорджио, что постарается помочь, но ни о каких деньгах речи не может быть, а вот борзыми щенками, брылястыми такими стеклянными щеночками, он возьмет с удовольствием. «Понимаю, – ответил итальянец, – и, дорогой Петр, все ваши расходы я сразу же оплачу».

– Вам идет синий, – продавщица щупала Петра взглядом мясника перед обвалкой: огузок, филей, лопатка… пятьдесят, сто восемьдесят, полнота восемь. – Заплатки, как в прошлый раз?

– Нет построже и галстук.

Черная в складках ткань на свету отливала влажным авантюрином. Брюки струились нежно, рукава тянулись – все, что Петр любил. Рубашку подобрал сливочную, упругую спереди и с мягкой трикотажной спинкой. Галстук бирюзовый из крупных шелковых нитей. Крутанув перед зеркалом на шее пышную ленту, Петр подумал, что образ в духе витражей итальянца – пузырчатый гейзер из пасти чернильного левиафана.

Проторенной дорожкой прошел в обувной: подобрать парадные копыта, пока подгоняют брюки. Матовые полусапожки, берлинская лазурь, сказал бы Джорджио, оказались из нежнейшей кожи и по сезону.

До комиссара Гвидо Петр дозванивался долго. Поговорить удалось только вечером. Петр доложил о музейных изысканиях. По его прикидкам, свои карбоновые камушки храбрый карбонарий спрятал в одном из произведений Уваровской коллекции. Предмет украшает лучший музейный зал, Гвидо может приехать, и они залезут внутрь, по четвергам днем в музее почти нет посетителей.

Гвидо шутку оценил.

– Лучше вы к нам, синьор Дивин. Вскроем пару гробниц на Сан-Микеле, – это он намекает на последнее приключение русского собеседника в Венеции. Тогда Петр схоронился от горячих итальянских парней на кладбище. Логическая загадка не предвещала опасности, очередное развлечение в помощь другу, но Петр сразу опередил местных конкурентов – у них взыграли патриотические чувства, да и приз не хотелось уступать. Поэтому после вынужденного купания в канале Петр старался с соседями по интеллектуальному забегу не сталкиваться.

– Ваша помощь, синьор Дивин, всегда точна и бесценна. Я сообщу о ваших догадках советнику Министерства культурного наследия, – церемонно закончил Гвидо и сделал приглашающую паузу – мяч на вашей стороне.

Петр рассказал о проблемах Джорджио Димарко, ни словом не обмолвившись о копировании картин. Только о меценате из мафии, зависимости от него художника и его желании вернуться на родину в Мурано. После очередного с нажимом произнесенного названия острова, комиссар не выдержал и первый раз назвал Петра по имени:

– Петр, я понял, что у нас появится еще один большой магазин стекла! Информация ценная, еще раз повторите имя – Джоржио Димарко? Похоже, вы помогаете двум итальянцам, нет, трем… в общем, всей Венеции! Мой начальник, квесторе, так любит иметь дело с дипломатическим корпусом, что на ближайший месяц в отделе я его не увижу. Значит, спокойно смогу заняться рутиной, у меня тут убийство и избиение, пока квесторе спасает соотечественника из рук русской мафии.

Уже на следующий день Петр входил в итальянское посольство. В голове вертелось: «Рембрандт копировал Мантенью, Буонарроти – древних мастеров». Откуда пришла эта строчка, он вспомнить не мог. Молодой сотрудник в зауженном донельзя костюме открыл дверь и приветливо улыбнулся. Документы не потребовались – его досье уже изучено и взвешено.

Архитектор Бойцов посчитал, что все пути должны начинаться с Рима. Первым помещением огромного дома стала двусветная мраморная прихожая: черный цоколь, полосами в два цвета стены – персик и терракота, выше пущены арабески по васильковой штукатурке. В центре прихожей беседка каррарского мрамора с грифонами в перилах, вырезанными из цельных блоков камня. Следует пройти от внешних дверей метлахское мелководье, нырнуть под расписной свод беседки, подняться на платформу черного мрамора и мимо зеркала в пол стены пройти в жилые комнаты.

Роскошь пространства ренессансной прихожей не исчерпывалась. Первым внутренним помещением оказался проходной зал, практически коридор, но двенадцатиметровой высоты до стеклянного колпака. С одной стороны – портал с готической коленчатой резной дубовой лестницей на второй этаж. С другого торца – проход через островерхий проем в танцевальный зал. Посередине колышутся седые полотнища шпалер.

Гиляровский рассказывал, что особняк Бергов был первым дворцом с электрическим освещением. И когда на новоселье хозяйка победно повернула выключатель и острый холодный свет залил залу – дамы в многочисленные зеркала увидели свой пятнистый макияж, наложенный под газовыми рожками. До столовой дошла только половина приглашенных… «Не знаю, как дамы, – размышлял Петр, – они всего лишь могли потребовать от супругов побольше пыла – полной электрификации. А вот их мужья после увиденного точно побежали по архитекторам с требованием перестроить особняки. И вот этих штук, лепных и резных, побольше, побольше!»

В зале Петра ждал высокий мужчина лет сорока-сорока пяти – сухие губы твердо держат прямую линию, волосы стоят сероватым ежиком, на галстуке вышит гербовый щит в цветах национального флага. Рукопожатие быстрое, формальное:

– Марчелло Аллегри, советник.

– По культуре? – уточнил Петр.

– По продвижению итальянской культуры… науки… и… языка, – итальянец по-русски говорил чисто, но странно медленно. Соизмеряя каждое мало-мальское словцо.

Петр шагнул к нише, где во всю стену висело большое вертикальное полотно с тремя обнаженными женщинами. Удлиненные фигуры проработанными мышцами и широко поставленными напряженными полусферами грудей напоминали работы Бронзино. Советник вопросительно посмотрел на приглашенного.

– Мы же встретились поговорить об искусстве, – Петра заинтересовала картина музейного уровня.

– Это полотно господин посол привез из своего римского дома, – сухо ответил итальянец.

Все пути ведут в Рим, а все путти[22] собрались в бальной зале особняка. Они соскальзывали с наверший закругленных зеркал, в металлизированном варианте поддерживали потолочный карниз, белели среди золоченой лепнины с дудками и лютнями в руках и задорно улепетывали, мельтеша голубиными крылышками, на живописном плафоне – озорные малыши похищали черную косу Хроноса, пока их подельники закрывали глаза старику розовым венком.

Барокко в самом золоченом изводе на первый засвеченный позолотой взгляд. Модерн – определял, проморгавшись, опытный глаз. Чрезмерность свода с ангелами уравновешивалась строгими стенными пилястрами терракотовых оттенков – любимое в начале ХХ века сочетание пустоты и заполненности. Потолок улетал вверх – широкий живописный фриз разделял небо и мраморные опоры стены, словно в беседку просунулись утяжеленные плодами ветви апельсинов.

Фриз сиял, перебивая многократно повторенный стеклами блеск потолка. Ни на что другое в зале смотреть было нельзя – только на живописную полосу. Разве можно отвести взгляд от играющих детей, спелых плодов и пышноплечих красавиц? От розоватого сока голых тел? Художник изобразил беззаботных детей среди пышной зелени на фоне ярчайшего моря, подчеркнув его теплоту небольшой белесой лентой неба. Фигуры даны нарочито крупно, срезаны ноги, головы – в стилистике модерна. В этой полосе по верху стены текла жизнь, все остальное вокруг – рама, даже обитатели нижнего яруса, заседатели золоченых кресел – всего лишь зрители южного неторопливого спектакля.

– Мы ценим вклад Джорджио Димарко в сближение наших стран. Гордимся сделанными им заказами для православных церквей, – советник Аллегри сидел с абсолютно прямой спиной на самом краешке кресла. – Мы не знали, что у него проблемы с Аркадием Говоровым. У него долги?

– Нет. И вряд ли есть какие-либо письменные документы, регламентирующие отношения Говорова и Димарко, – Петр и здесь не собирался говорить о подделках. – Скорее это личные проблемы. Они очень разные люди.

– Почему Димарко не обратился в посольство?

– Думаю, из скромности, – развел руками Петр.

– О, все итальянские художники удивительно скромны, – блеснул глазами советник и показал на распластанную широкую вазу, стоявшую на низком стеклянном столе между ними. Алые языки бились над спекшейся угольной лепешкой. – Я помню цену, которую он взял за эту вещь.

Ваза подготовлена к их разговору. В этом зале все в другом стиле. Все, кроме современных хрустальных столов, но они переносные – столики убирают перед концертами, а тяжелые барочные кресла расставляют рядами. Значит ваза здесь неспроста. Приятно, когда тебя ждут.

План Дивина советник выслушал. Детали обсуждать не стали – от Дивина нужна фабула, оркестровкой займутся итальянцы. Да, и не один Аллегри будет принимать окончательное решение.

– Каков, Петр, ваш интерес в этом деле?

– Господин советник, русские люди любят Италию. Сколько наших художников и писателей жили в Италии! А архитектура? Это необъяснимая, нерушимая, глубочайшая связь…

– Понимаю, – советник протянул визитную карточку. – Ваша виза заканчивается в феврале. Соберите нужные бумаги и позвоните. Документы можно будет принести сюда или в визовый отдел, их возьмут всюду и оформят максимально быстро. Вы художник?

– Нет.

– Димарко обещал заплатить вам?

– Нет, только вернуть расходы.

– Вы автор… – советник повернулся к молодому помощнику для консультации. Его итальянский звучал как скорострельный пулемет после русской Царь-пушки. – Вы автор путеводителя по церквям Венеции?

– Это не путеводитель, а детективный рассказ. Но действие захватывает и храмы Венеции.

Вот и подсказка. О рукописи из итальянцев знал только комиссар Гвидо. Петр, сильно приукрасив и добавив пару погонь по анфиладам скуол, изобразил их венецианское расследование. Вряд ли Гвидо перевели детектив, но так как его жена работает в университете, она могла попросить кого-нибудь знающего русский язык просмотреть текст.

– В Москву приезжает директор издательства Ка-Фоскари. Вы сможете поговорить с ним об издании книги, – советник поднялся. – Мы будем рады видеть вас в посольстве. Мы знаем, куда прислать приглашение.

– Думаю, к этому времени у вас появится комплект к этой вазе, – Петр обвел руками зал, – здесь же несколько столов.

– Несомненно! – итальянец намек понял и дал понять, что повод для благодарности Димарко они в скором времени обеспечат.

Советник сделал пару шагов к дверям в готический коридор: «Я согласую дату и позвоню. Вы закажете столики. До встречи, господин Дивин». Провожать не стал, очевидно, за готику отвечал другой отдел.

На заводе Петра ждала жена. Он обнял ее молча, почувствовал такое родное тепло, провел щекой по волосам… За спиной хмыкнули. В дверях стояла высокогрудая Анжела: «Я брюки зашила».

Жена дернулась всем телом к двери, Петр ухватил ее за руку:

– Не поверишь, Ксюша, с Геней в бане был!

Она трижды порывалась уйти, колотила его в грудь, он умолял выбросить глупые мысли и все приговаривал: «Не поверишь, в бане был».

Анжела оказалась не только расторопной, но и сообразительной. Когда он в очередной раз заслонял от жены дверь, в спину долбануло с такой силой, что он пролетел короткую комнату и, зацепив жену, вместе с ней рухнул на кровать.

Запыхавшийся Илья, явно бежавший из цеха, возник в двери с трехлитровой банкой в руках.

– Такое мне варенье сестра переслала. Ели когда-нибудь – крыжовник с орешками внутри? Объеденье! Сестра готовит с дочерью…

И рукой, необтертой от ржавчины и масла, все шлепал и шлепал по бедру зашедшую следом Анжелу.

– Ты мацать уже перестань, – наконец сказала бледная и растрепанная женщина. – Лучше расскажи, чем вы здесь с моим мужем занимаетесь?

– Не поверишь, Ксения, – развел грязные руки Илья, – в музеи ходим.

Присказка про баню появилась у них давно, еще до Мирека. У Петра был друг – художник Геня. А Геня занимался когда-то спортом с директором Измайловского кремля. Тот по старой памяти разрешал пользоваться его персональной баней, но сам не присоединялся, не по статусу с простым художником париться. Поэтому Геня брал с собой Петра. Они парились, прыгали в ледяную бочку размером в Царь-колокол, сидели в просторном директорском кабинете, заставленном подарками, с обязательным портретом хозяина на стене. Пили зеленый чай, за которым Петр ездил на вьетнамский рынок. Он любил его горьковатый резкий насыщенный вкус, плотный яблочный цвет. Да и стоил он в разы дешевле, чем китайский зеленый у манерных владельцев чайных клубов.

У директора в апартаментах начался ремонт, и он предложил отправиться в баню на территории самого кремля. Геня и Петр приехали в Измайлово, подошли к охранникам. Те отдали ключ, но предупредили, что баня новая и туда не подведена вода. Берите у нас в будке ведро и набирайте воду – кран вон, у стены. Друзья зашли в новенький теремочек прямо посередине торжища, окруженного расписными многоярусными хоромами. Действительно воды нет! Им показалось неловко ходить с ведром среди туристов и школьных групп, да и одеваться для этого каждый раз нужно. Но раз уж приехали, попариться надо. У них и веники были. Они посидели в парилке, вволю похлестались, попили из термоса вьетнамского чаю, затем стряхнули прилипшие листья, обтерлись полотенцами и поехали домой.

Ксения пришла домой с работы и застала в душе намыленного мужа, старательно трущего мочалкой промежность.

– Не поверишь, Ксюша, – сказал, разлепляя глаза Петр, – с Геней в бане был!

Реконкиста по-итальянски

На заднем асфальтированном дворе между выведенными из стойл машинами Петра Дивина представили супруге посла Италии. Формально она возглавляла спасательную экспедицию. Это оправдывало присутствие в команде четырех крепких остролицых паладинов с витыми проводками в ушах. Как вылет кречетов от их родимых скал… Прощались с Палосом бойцы и капитаны, сон героический и грубый их ласкал. Стоп, поправился Петр, Колумб – генуэзец, но путешествие организовала соседняя Испания. Мы должны прощаться с Падуей или Римини, чтобы по-итальянски и в рифму…

Среди группы в темных костюмах вольным ландскнехтом выступал Илья в коротенькой кожаной курточке поверх свитерка и перфорированных лаковых туфлях с загнутыми носами. Супруга посла, также выбравшая к юбке пиджак, менее формальный – сиреневый рыхлый, не спускала с цыгана глаз. Илья готовился к официальной встрече и блестел на всех ярусах – волосы набриолинены, цепи на шее и запястьях, перстни, блестящая пряжка под животом.

Петра попросили представить товарища:

– Илья Ангел, кузнец.

Супруга посла протянула руку и сказала с улыбкой:

– Удачно, что с нами ангел-кузнец. Вокруг всегда так много советников, помощников, но я боюсь, что некому будет починить машину, если она заглохнет.

– Позвольте начать сейчас? – Илья повернулся к посольскому лимузину и аккуратно двумя пальцами распрямил погнувшийся флагшток под трехцветным щитком.

К сельскому клубу под вывеской «Сasa di Murano» въехали кавалькадой: два посольских лимузина с дипломатическими номерами, во втором с флажком на капоте ехала супруга посла, и две машины с группой поддержки. Петр ехал в последней вместе с Ильей и каким-то серебрянобородым, с виду профессором. Профессор буркнул свое имя и всю дорогу перебирал бумаги в кожаных папках.

Не успели машины встать, как разом лимузин с флажком окружили паладины. Затем вышел охранник посольства в парадной одежде – треуголка с колышущейся шишкой плюмажа, всюду по черному серебряные гвоздики пуговок и пряжек, пена эполетов и плетенки аксельбантов через грудь, яростно алые лампасы. И поверх всего сбегает снежная лавина лаковой портупеи и на ней валуном огромная кобура. Это для непонятливых – группа вооружена.

– Вы же не сказали, что будут дипломаты, – залепетала встречающая на крыльце девушка, теребя пальцами пуговицы на сером жакете. – Вы же говорили: банкет…

– Не волнуйтесь, – усмехнулся Петр. – Они по горло, до подбородка сыты итальянской кухней. Захотелось попробовать русскую. Вы же все приготовили, что мы обговаривали?

Девушка опустила глаза и метнулась в дверь.

Вышедшего Димарко окружили галдящие итальянцы. Петр в момент разобрался, кто специалисты по культуре, а кто «искусствоведы в штатском» из посольства. При одинаковых темных костюмах их отличали носки. Охрана, советник Аллегри и еще один скромный господин выбрали темные, все остальные являли над лакированными туфлями ярчайшие соцветия и самые вызывающие узоры. Благообразный господин в квадратных очках и черном узком галстуке вырастил на щиколотках кислотные пальмы. Профессор из их машины под коротенькими брюками демонстрировал изумрудное исподнее с розовыми спиралями и сливочными длиннохвостыми каплями, которые в лучшем случае были головастиками. При любом освещении на любом расстоянии носки сигнализировали – здесь гражданские, в них не стрелять!

Димарко повел гостей по залам, показывать свои работы. По дороге Петр глянул в дверь гостиной со столами. Там девушки что-то судорожно переставляли.

– И скатерти! – крикнул Петр в проем и догнал группу.

В мастерской цветные носки остановились перед стеллажами с разноцветными стеклянными кругами. Стекольные лепешки стояли вертикально, как пластинки без конвертов, подобранные по цветам. Гости доставали их, смотрели на просвет, щелкали ногтем по краю и подносили к уху. Димарко горячился и, что-то доказывая, переворачивал образцы, наверно, предъявляя клейма. Цветные носки громко не соглашались. Похоже, им не нравилось качество стекла. И здесь подделка!

Столы носили следы авральной готовности – где-то лежали два ножа, бокалы сбились в испуганные группки, как пугливые болотные птицы. Но пироги, закуски радовали глаз. Димарко не следил за сервировкой, но с поварами поговорил. Заказывая банкет, Петр вспомнил практику Гиляровского. В незнакомом месте тот брал только водку под сургучом с печатью, в такую бутылку ничего не подмешаешь. Вот и Петр заказал дорогого коньяка, его не фальсифицируют, тиражи не те, и несколько бутылок вина по договоренности принес Димарко из собственного запаса.

Салфетки ввернуты в неровные стеклянные кольца. Петр присмотрелся: из многоцветного стекла выдуты кони, конечно же, с едва намеченными крылышками и теплыми свернуты. Здесь не было привычной для Димарко борьбы глухой основы и прозрачной воли. Но местами из крупов лошадей торчали угловатые камешки, как не сбитая после отжига окалина. На них и парили хрустальные кольца над скатертью. Глазу – переливчатая струя, а на ощупь – колючие грани. Ай да Димарко, ай да выдумщик!

Художник дождался последнего усевшегося, звякнул ножом по бокалу и объявил, что стеклянные кольца – подарок гостям.

– Петр? Петр Дивин? – спрашивал человек хорошо за пятьдесят, с мясистым бульдожьим лицом, стекающими к галстуку складками под глазами, вислыми щеками, многочисленными подбородками. Маленькие глаза под припухшими веками светились злым презрением.

Хозяин дома начал с того, что предложил переговорить наедине, но Петр извинился и объяснил, что делать так не желает. Брови на сердитом лице поднялись. Петр отошел к проему, выводящему в вестибюль, чтобы их разговор не слышали итальянцы.

– Я, Аркадий Говоров, владелец Каза Мурано. Каков твой интерес, Петр?

Петр посмотрел в глаза хозяину дома и объяснил тихим, но твердым голосом, что его интерес – Джорджио Димарко:

– Мавр сделал свое дело, мавр может уходить – сказано в Венеции! Джорджио Димарко хочет уехать на родину. Со своими работами из стекла. А его живописные опусы останутся здесь.

Говоров помолчал:

– И никакой огласки?

– Джорджио слава второго Рембрандта не нужна. Мне топить вас нет смысла – огласка ударит и по художнику.

– не боишься меня, умник? – Говоров давно хотел выплюнуть эту фразу.

– Разве я должен бояться? – спокойно ответил Петр. – Сколько голландцев купили у вас? Что все эти люди обрадуются, если полиция начнет искать картины и трясти коллекционеров? И все будут знать, что прокололись вы. Проблема пришла от вас!

– Ты пожалеешь, что ввязался в это…

– Петя, тебе налить? – пророкотал над плечом Илья.

– Вина не надо – боюсь на подделку нарваться. Мне воды!

Говоров собрался что-то сказать, но в вестибюле как-то враз оказались пятеро коротко стриженных крепких ребят в одинаковых серых костюмах, круглые щеки вымазаны щетиной по самые глаза. За ними вкатились лысые приземистые пузатые господа в синих костюмах и дамы в черных платьях – высокие, громкие, с платиновыми локонами. Охранники смотрели по-восточному расслаблено и при этом угрожающе, как дремлющие ягуары. Толстяки шли по-восточному раскованно, так трусят львы к оставленной им добыче. Дамы хоть и были похожи на антилоп, держались напряженно и вряд ли являлись восточными дочерями и сестрами вошедших.

За плечами прибывших Петр заметил улыбающегося Ашота. Тот быстро поднял большой палец и тут же спрятал руку. Говоров серый, как просевший снег, бешеными глазами нашел Петра. Петр гаерски раскинул руки – взятки гладки, не от меня пришли. И кистью мягко покрутил: занимайтесь-занимайтесь новыми гостями. Говоров, семеня ногами, по широкой пугливой дуге обежал группу вошедших и распахнул дверь в пустой зал.

Ашот остался в прихожей. Переговоры предстояли не его уровня.

– Я поспрашивал среди наших, да-да, Ангел попросил, не имел ли кто дел с Говоровым. Есть один коллекционер. Вы должны знать, – Ашот вытянутыми губами указал на спину одного из старших. – Он покупал картины у Говорова. Вот приехал поговорить. Что я не понимаю?

Это осетрина может быть второй свежести, а картины, как и документы, или подлинные, или подделка.

Банкет продолжался. Цветные носки охотно подкладывали и подливали, темные – благодарили официантов, менявших блюда, но к кушаньям в своих тарелках не притронулись. За супругой посла Петр не следил, видел только, что она разговаривала с Димарко.

Площадка перед клубом когда-то вмещала всех селян, желавших после рассказа председателя о решениях последнего съезда родной партии потанцевать и послушать хор, ну и подраться ввечеру под гармошку. Сейчас вместо доярок в крепдешине кадриль кружили автомобили. С правой стороны причалили длинные посольские лимузины. Возле итальянского флажка, заложив руки за спину и расставив ноги, стоял невозмутимый карабинер. С другой стороны асфальтовой поляны сгрудились армянские колесницы. Водители вяло переговаривались, навалившись на капот крайнего авто. Регулярная кавалерия против драчливых ковбоев. Для вестерна не хватало дилижанса или переселенцев. И караван прибыл. На середину двора въехали три фургона. Работники в красных комбинезонах споро распахнули дверцы, потащили в клуб рулоны пленки и ящики. Обратно понесли коробки и чемоданы – Димарко упаковался заранее.

– С вещичками? – Петр подмигнул стоящему на крыльце советнику Аллегри. После удивленного взгляда итальянца переспросил, – эвакуация?

– Мы организовываем выставку работ нашего соотечественника Джорджио Димарко в здании итальянского посольства в Москве.

– Здание у вас вместительное! – двое грузчиков как раз выносили из дверей очередную запеленутую птицу.

– В посольстве помещается вся культура Италии. При необходимости, – сухо ответил советник.

Петр сел в первую посольскую машину вместе с Джорджио Димарко. Илья остался с Ашотом. Его незлобливое сердце остро интересовалось, каким способом будут распинать хозяина «Сasa di Murano», которого он упрямо продолжал называть Рассказовым.

– Джорджио, мы можем поговорить? – Петр глазами указал на сидевшего на переднем сиденье голодного стража.

– Да-да. Я так вам благодарен, Петр, – моментально отозвался итальянец. Он расслабленно развалился на сиденье, словно автомобиль не выруливал на Симферопольское шоссе, а огибал причальные столбы Венецианской лагуны.

– Как вы добавляли детали на картины?

– Гуашью! Простой гуашью и сверху адажио масла. О, этот итальянец варвар, кричат ваши глаза, – Джорджио захохотал и даже навалился на переднее кресло. – Стереть гуашь очень просто. Берете простую питьевую воду из бутылки и два тампоне, куска тряпки – мокрый и сухой. Протираете влажной тряпкой и сразу сушите. Или детским мылом слегка протереть, немедленно влажной ватой и высушить… Гуашь снимете, лак останется.

– И на Рембрандте?

– На каком Рембрандте? – переспросил Джорджио.

– «Неверие апостола Фомы» вы никак не пометили? – тонкие построения Петра безжалостно осыпались.

– Нет. Рембрандт не итальянец, но я о нем слышал, – смеялся Джорджио. – Никаких рембрандтов, рубенсов, халков, снейдерсов!

А ведь казалось, тайна разгадана, сколько чая ушло…

– Но авокадо нарисовали на известной работе! – въедливо заметил озадаченный Петр.

– Петр, не хочу вас обижать, но авокадо уместно в салате. Я рисую не картошки, а животных и людей! – Джорджио шлепнул по переднему сидению, страж дернулся и укоризненно оглянулся.

Через минуту песчаные замки музейного детектива смыло волнами итальянского хохота. Как, и окурки на полу, что за волгарита! Профиль Нобиля? Вы, русские, удивительные фантазеры. Молния на детском платьице XVII века? Только если оно пошито в Милане. Вы же знаете, что замок-молнию изобрел Леонардо. Он был левша и мучился с пуговицами.

– Тогда что вы дорисовали на картинах голландцев? – Петр совсем запутался.

– Я на всех работах Метсю вишенки под птичками в клетках нарисовал.

Петр удивленно смотрел на художника. Тот не менее удивленно на русского. Затем сунул руку в карман и достал визитку:

– Птица на ветке с двумя вишнями – это мой символо, стемма, эмблема…

Обретение дома

В открытые окна заглядывали бугристые апельсины в восковых листьях. Синь за ними могла быть и морем, и небом, и крашеной стеной соседнего дома. Пахло не морем, а недавней сваркой и каленым стеклом. Да и шлепки волн были не слышны за ударами молотка.

От остановки вапоретто до мастерской Джорджо Димарко неспешным шагом по набережной Петр добрался минут за десять. Постоял на кирпичном мостике, оценил вид через зачехленные катера на красную церковь с готическим острием и нырнул под пляшущие стеклянные буквы «Sala mosaico».

В глубине мастерской пара ребят выхватывали из темноты пунцовые громадные капли и в безостановочном танце крутили их, обмакивали, подрезали и оттягивали щипцами. Середину зала занимал витраж на железных козлах. Нервная рябь колотых кусков перетекала в многоцветные гладкие плоскости. Фигуру святого под таким, не предусмотренным, углом рассмотреть было сложно, а вот слетевшиеся птицы различались четко – горлица, попугай, чайка. Нет, это за окнами галдят чайки, а по смальте скользит скорее лебедь. Франциск? По хрустальной тонзуре не опознать. Здесь недалеко, прямо через пролив, стоит церковь Франциска в винограднике с фасадом самого Палладио. И со столь любимым Петром палладиевским приемом: треугольник в треугольнике. Центральный портал фронтоном-ледоколом разрывает скаты над боковыми нефами.

На табуретке перед витражом сидел Илья и скрипел напильником. Из-под рубашки с широкими белыми и черными полосами выбивался золотой платок с черной строчкой. Петру показалось, что его щеки стали еще круглее.

– Сейчас, шов зачищу, – буднично, словно они расстались сегодня утром, сказал Илья. – Парня этого надо было сдать еще неделю назад.

– Я тебе чаю хорошего привез. Фунта три, – Петр знал, что в Италии за хорошей заваркой надо побегать. Здесь в траттории после сложных блюд и отличного вина подавали сосудик с жалким пакетиком.

– Петюня, у нас все есть, – кузнец проверял ладонью края рамы. – Вот вчера плов Юсуф-стеклодув варил, с курдючным жиром. Рис узбекский, даже морковь белая. Белая? Ну, такую, как надо, купили. Знаешь, кто здесь работает? Молдаване и украинцы. Сварной вообще – поляк, я все за него делаю.

– Птицы слетаются с вишенками? – Петр навалился на толстые стекла и стал рассматривать витраж.

– Чего? – переспросил Илья. – Нет, вишня здесь своя хорошая. А вот пару арбузов соленых мне земляки подогнали.

Спиной, придерживая мягким бедром высоченную полированного дерева дверь, появилась в дверях негритянка с подносом. Крутанулась, выставила на столик стеклянный кофейник, чашки, печеные кирпичики в каплях шоколада. Стряхнула стружки с полосатого рукава рубашки и, запустив разноцветные коготки в жесткую гриву Ильи, притянула его к груди.

– Вечно ты бурчишь, – проворковала на чистейшем русском.

– Дружба народов! – хихикнул Илья. – Ну, в Университете дружбы народов училась.

Qr-коды

Вакханалия

Геракл и киренейская лань из Помпей

Вакх

Дорифор (копьеносец)

Моисей

Милон Кротонский

Виртуальная экскурсия по Музею

Воспользуйтесь вашим смартфоном или планшетом, имеющим доступ в интернет. При сканировании qr-кодов вы сможете перейти на сайты музеев, чтобы вспомнить экспонаты, упоминаемых в книге.

Спящая Ариадна

Пастух и пастушка

Суд Париса

Неверие апостола Фомы

Патриарх Никон с клиром

Лот с дочерьми

Христос и грешница (Кто без греха?)

Примечания

1

В. Высоцкий, «Баллада об альпийских стрелках».

2

«Пионер» – так в турклубах называют бывших учеников, которые уже подросли, выбыли из команды, но приходят помогать в качестве инструктора.

3

КП – контрольный пункт, в туризме и спортивном ориентировании – место, которое надо найти и выполнить там какое-то задание.

4

Ретирада – отступление (отход войск).

5

Люберы – зародившееся в подмосковных Люберцах молодежное движение. Подростки занимались культуризмом в «качалках» (спортивных клубах, созданных своими силами и на свои средства, обычно, в подвалах домов).

6

Леонид Сергеев, «Sex-shop».

7

«Овод» – роман Этель Лилиан Войнич.

8

Сбир (ит. sbirro) – стражник.

9

«Оriginale in Russia» (пер. с англ. «Оригинал в России»).

10

«Горе от ума» – комедия в стихах Александра Сергеевича Грибоедова.

11

Там же.

12

Там же.

13

В. Высоцкий, «Вершина».

14

В. Высоцкий, «Солдаты группы „Центр“».

15

В. Высоцкий, «На дистанции четверка первачей».

16

Цуйка (румын. țuică) – румынский сливовый самогон.

17

Александр Вертинский, «В степи молдаванской».

18

В. Высоцкий, «Скалолазка».

19

Там же.

20

В кинофильме «Место встречи изменить нельзя» герой С. Садальского восклицает: «Нет у вас методов против Кости Сапрыкина!»

21

Песенка царевны из мультфильма «Летучий корабль».

22

Путти (от итал. putti, младенцы) – часто встречающиеся изображения мальчиков в искусстве итальянского Возрождения.

Content

Михаил Жебрак
Москва. Загадки музеев

К Читателю

Свидетель преступления – веревка

Старые друзья и их новые машины

На казенных чаях

Ах, боже мой, он карбонарий

Заводская вольница

Туфли к фраку

В греческих залах

Скоростное краеведение

Орудие казни

Я покажу тебе музей

Древний слепок священного града

Чрево Иерусалима

Найди то, не знаю что

На десерт что-нибудь поострее

Стеклянный зоосад

На воздусях

Италия за каждым поворотом

Реконкиста по-итальянски

Обретение дома

Примечания